Зима в тот год долго противилась установленному богами миропорядку и отступала неохотно, огрызаясь метелями, стегая выстуженную землю ледяными кнутами свирепых ветров. Сдав неумолимо надвигающейся весне южные рубежи великой державы хатти, зима ещё цеплялась за сердце страны. На побережье Киццувадны, Арцавы и Лукки пахари моря уже без опаски поднимали паруса, вознося благодарственные молитвы Аруне[1], а в окрестностях Хаттусы пастбища, дороги и перевалы замело снегом так, что человеку местами по пояс будет.

От начала времён суета смертных в этот сезон почти сходила на нет, и тучегонитель Тешуб-Тархон редко поглядывал, что происходит внизу, под свинцовым небесным сводом. Что там интересного? Скотина мычит и мекает в тёплых хлевах, земледельцы по домам сидят. Сонное царство…

Но вот если и в этом году Громовержец отвратил свой лик от мира смертных, то это он напрасно. Ныне увидал бы нечто небывалое.

К юго-западу от Хаттусы жизнь била ключом даже зимой. Здесь раскинулся обширный воинский лагерь — кожаные шатры, деревянные и даже каменные постройки, конюшни, окружённые рвом и валом, на котором возвышался палисад. По округе ежедневно, невзирая на погоду, перемещались большие людские массы. Тысячи воинов маршировали, перестраивались по команде, совершали длительные пешие переходы, сталкивались друг с другом в бескровных сражениях.

Кратер исполнял данное Александру и Хуццие обещание и теперь нещадно гонял фалангу «мальчиков». Все хатти, от юнца-новобранца до военачальника Тиватапары получили строгий наказ наследника слушаться во всём полководца-макандуша.

Александр послал Кратера в Хаттусу с большим отрядом фессалийцев, димахов и «пеших друзей». Об этом попросил Хуцция, мечтавший получить такое же войско, как у макандуша. Александр, конечно же, согласился. Некоторые полководцы отговаривали его от этого шага. Они боялись, что собственными руками создадут против себя грозную силу. Царь отмахивался. Когда с подобными речами выступали Мелеагр и Пердикка, он ещё пытался объяснять своё решение, но Пармениону, когда тот тоже встрял с сомнениями, лишь раздражённо порекомендовал исполнять царские приказы в точности и с большим тщанием.

Убеждая друзей, Александр, подбирал слова с неудовольствием. Его выводила из себя их слепота. Они не видели, что иного выхода у нового царства попросту нет. Если отгораживаться от варваров, через десять лет и даже меньше, те попросту поглотят горстку македонян и эллинов. Выход лишь один — не жалея сил и средств, превратить варваров в македонян.

Конечно, многим это не понравилось. Кто-то, как Парменион, угрюмо подчинялся, всем своим видом демонстрируя несогласие. Но некоторые все же пытались понять.

Одним из этих, последних, оказался Кратер. Среди македонян он имел репутацию ревностного поборника старинных нравов и обычаев. Когда Александр стал рядиться в египетское платье, когда его примеру последовали Гефестион и Птолемей, Кратер недовольно фыркал, чем регулярно вызывал раздражение царя. Собственно, это стало одной из причин, по которым Александр в качестве воинского наставника хеттов избрал его. Когда отряд отправлялся на север, Птолемей даже участливо пытался приободрить Кратера, дескать, царь отходчив, пройдёт немилость. Пердикка тоже считал это назначение ссылкой, а Гефестион не скрывал злорадной ухмылки.

Ссылка? Для тех, кто остался на теплом юге, назначение Кратера представлялось именно так. Ну, что ж…

Он не роптал, не жаловался и не затаил обиды… Рассудил, что для его душевного спокойствия тоже будет куда полезнее, если он окажется лишён сомнительного «удовольствия» ежедневно лицезреть своего царя с подведёнными на египетский манер глазами и в полосатом платке на голове. А снег и стужа… Ему ли, уроженцу Орестиды, это в новинку? В отличие от большинства царских друзей, он ещё не забыл, как завывает в горах Верхней Македонии Борей, бросая в лицо обжигающие снежные заряды.

К исполнению царского приказа Кратер подошёл добросовестно, хотя первое время ему казалось, что создать фалангу варваров невозможно. Он помнил о неудаче Дария, который, дабы не зависеть от эллинских наёмников, пытался обучить персов сражаться в тесном строю, как гоплиты. Кардаков, это нелепое на эллинский взгляд воинство, македоняне разметали при Иссе. Кратер как раз и был среди тех, кто задал этим горе-гоплитам[2] хорошего пинка. Да, поначалу он отнёсся к идее царя скептически, но не стал её обсуждать. А потом… Потом был спор с Гефестионом. Насмешку сына Аминтора Кратер стерпеть не мог. Он всегда с ревностью относился к тому, что Гефестион, не выделявшийся полководческими талантами, считается «другом Александра», тогда как Кратер — всего лишь «друг царя». Он принял вызов.

«За год я сделаю из них македонян!»

Он с головой ушёл в работу, запретив себе думать о неудаче Дария. И вот, спустя несколько месяцев уже видны первые плоды трудов.

Македонянин вместе с группой хеттских военачальников обозревал маневры, стоя на вершине холма. Подле него строй «мальчиков» из-под ладони осматривал Тиватапара, ухмылявшийся уголком рта. Чуть ниже по склону, подложив под задницу щит, катая в широченных ладонях комок снега, сидел здоровяк Хамс-Хартагга, чьё имя означало — «внук медведя». Именно он командовал «мальчиками».

Кратер, не скрывая удовольствия, смотрел, как декадархи (из которых всего четверть была македонянами) по цепочке передают команду о перестроении и фаланга «мальчиков» сжимается, образуя сомкнутый оборонительный строй синасписм.

— Уже небезобразно, — пробормотал себе под нос македонянин.

Хамс услышал, оглянулся на Кратера, и заулыбался во весь рот. Все военачальники уже вполне сносно понимали и говорили по-македонски. С лёгкой руки Кратера хетты осваивали именно македонскую речь, а не «общий» язык, смесь ионийского и аттического наречий, на котором говорило все подвижное царство Александра.

— Да, вот что следовало показывать Анните, а не тот позор, как в прошлый раз, — отметил Тиватапара.

— Аннита слишком поперечный, его не переубедить, — возразил Хамс-Хартагга.

— Не надо никого переубеждать, — спокойно ответил Кратер, — я думаю, царственному наследнику в этом деле мнение застольного слуги не слишком интересно.

Анниту Кратер недолюбливал (взаимно) и, до сих пор не привыкнув к некоторым придворным титулам хеттов, не упускал случая пройтись по обязанностям «главного виночерпия».

Военачальники засмеялись.

— Однако я бы на вашем месте не слишком ликовал, — сдержанно сказал Кратер, — одно дело держать строй ровно и точно выполнять команды, когда знаешь, что идущая на тебя стена сарисс не причинит вреда и совсем другое, когда напирает враг. Там, в моём мире, сражения фаланг иной раз заканчивались ещё до столкновения. «Мальчиков» следует испытать в бою.

— Сейчас повсюду мир, даже с касками[3], - вздохнул Хамс-Хартагга.

— А я слышал от Хуцции, что они недавно нарушали границу, — возразил Тиватапара.

— Не то, — покачал головой Кратер, — гонять диких горцев фалангой — все одно, что с дубиной охотиться на комаров. Только подобным монолитом можно в полной мере испытать «мальчиков».

Хетты переглянулись. Они знали, что, вернее, кого имеет в виду Кратер. Мицри. Тиватапара побывал вместе с Аннитой у стен Мегиддо, но хатти в той битве в основном в сторонке постояли. Мало кто из рядовых воинов увидел в деле «крокодилью пасть» мицри, и среди «мальчиков», юношей моложе двадцати лет, таких не было ни одного.

— И все же, юноши, ни разу не бывавшие в бою, не могут считаться воинами, — возразил Тиватапара.

— С этим будет спорить лишь глупец, — согласился Кратер.

— Я поговорю с Хуццией. Думаю, он согласится отправить «мальчиков» на границу с касками.

— Что-то давно мы не видели царственного наследника, — заметил Хамс.

«Внука медведя» несколько расстраивало то, что его успех случился в отсутствии царевича и дождь почестей рискует пролиться мимо.

— Сегодня после полудня Большое собрание, — ответил Тиватапара, — а перед тем, я слышал, приём какого-то посла.

Он повернулся к Кратеру и спросил:

— Усамувами[4], какие ещё будут приказы?

— Хартагга, «мальчикам» отступать в лагерь, сохраняя строй — распорядился Кратер, — а твои колесницы, почтенный Тиватапара, и суту пусть подгоняют их. У них достаточно затупленных дротиков?

Воины стучали зубами на продуваемых всеми ветрами стенах и башнях Верхнего города. Зябко кутаясь в шерстяные плащи и натягивая на глаза тёплые шапки, они с завистью отзывались о своих более привилегированных собратьях, «сынах дворца», охранявших внутренние покои халентувы[5]. Те несли службу в тепле, щеголяли до блеска начищенными шлемами, украшенными высокими волосяными гребнями. Такие раньше только они и носили, но теперь наследник Хуцция задумал ввести их во всём войске. Явно в подражание пришельцам-макандуша. Однако на студёном ветру безопаснее торчать в шапке, а иначе велик риск снять потом бронзовое ведро с головы вместе с примёрзшими к нему ушами. Стражи стен доспехов не надевали. Незачем, никто столице царства не угрожал.

Тем удивительнее был вид военачальника Анниты, облачившегося в бронзовую чешую и надевшего шлем. Некоторое время назад «главный виночерпий» появился возле юго-западных ворот Хаттусы, называвшихся Львиными. Лично проверил посты, что удивило стражей не меньше, чем его облик — обычно такими делами занимались начальники рангом пониже.

— И Первый Страж сегодня какой-то дёрганный, — поделился наблюдением один из воинов, — бегает, рычит на всех.

— Может, съел чего-нибудь не то, — лениво ответил его товарищ, — или жена отказала.

— Да не, это, наверное, оттого, что сегодня съезжаются главы городов. Новый год на носу[6], - объяснил первый.

— А-а… Ну да. Чего-то они поторопились. Ещё снег кругом и ветер злющий.

— Зато год будет хлебный. Да и оттепель скоро по приметам. Не боись, ещё до праздников закапает вовсю, — успокоил товарища первый.

— Слушай, а чего он так долго препирался со свитой Хантили? Чем они ему не угодили? — поинтересовался второй.

— Ты меня спрашиваешь? Мне-то откуда знать?

Около часа назад Муваталли действительно лично вышел встречать наместника города Пурусханда. Знать хатти, высшие сановники царства собирались на панкус, Большое собрание, в преддверии празднования Нового года. Муваталли бдительно следил, чтобы вооружённая свита тех из приезжих, кто, как ему было известно, прочно держал сторону наследника и видел выгоду в дружбе с макандуша, располагалась на постой в Нижнем городе. Многих это оскорбило, но Муваталли был непреклонен и, не утруждая себя объяснениями, без колебаний раздувал неприязнь к своей персоне. Сегодня в халентуве ему были нужны только свои. Не на приёме «посла Архальбу», а позже, когда дело будет сделано. Потому он лично встречал сановников, да ещё и в обществе Анниты, который удивлял воинов своим облачением.

В халентуве увеличили число «сынов дворца». Все они были верны Первому Стражу, а мешеди, телохранителей царя и наследника, нёсших стражу снаружи дворца, Муваталли удалил, наградив их днём отдыха.

Все приготовления были сделаны, и Первый Страж в сопровождении Анниты направился в зал приёмов. Чтобы добраться до него необходимо было пройти несколько проходных комнат, в каждой из которой у дверей стояло по два стражника.

«Зимний» зал приёмов (мицри посмеялись бы, узнав, что это помещение хатти именуют «залом») в отличие от «летнего» не имел окон и освещался десятками светильников. Кроме них для обогрева зала прикатили и расставили вдоль стен несколько передвижных жаровен на колёсиках. Пахло горелым маслом, под потолком струился сизый дым.

Муваталли огляделся. В зале присутствовали несколько сановников. Хуцция стоял неподалёку от входа и о чём-то негромко беседовал с царским чашником. Царя ещё не было, как и Валлани. На приёмах и празднествах полагалось присутствовать именно ей, ибо таваннаной-царицей была именно она, а не Йайя, супруга Циданты. Так было заведено у народа хатти с давних времён — жена каждого нового царя не может считаться царицей до тех пор, пока жива предыдущая таваннана.

Муваталли знал, что царица-мать не придёт, ещё утром она сказалась больной. Царь задерживался. Аннита нервно переминался с ноги на ногу. Муваталли, вставший рядом с жаровней, обливался потом, но не двигался с места, рассеянно прислушиваясь к негромким переговорам придворных.

В глубине зала на ступенчатом возвышении стоял Железный трон. Этой реликвии было три сотни лет, её в качестве дани преподнёс древнему царю Анните (чьё имя носил нынешний «главный виночерпий») покорённый им правитель города Пурусханда[7].

Если боги благосклонны к Муваталли, то сегодня Циданта в последний раз будет попирать своей задницей священное железо. А потом… Нет, когда все закончится, Муваталли не прикоснётся к трону. Только не здесь, не в Хаттусе. Это проклятый город. Когда канесили отобрали у хаттов эту страну, великий Аннита из Куссара, положив немало сил при осаде Хаттусы, проклял каждого из будущих правителей, кто осмелится занять разрушенный им город.

«Никто из правителей Хаттусы не умрёт своей смертью!»

Через сто лет царь Куссара Лабарна, второй этого имени (от первого пошло именование царей хатти), позабыв о проклятии Анниты, перенёс столицу в Хаттусу и принял новое имя — Хаттусили, «Царь из Хаттусы». И проклятие Анниты открыло свой кровавый счёт.

Многие из царей хатти пали от кинжалов убийц. Некоторые, став жертвами переворотов, избежали казни, но были отправлены в изгнание. Сыновья свергали отцов, утомившись ждать, пока тех призовут Истустая и Паная[8]. Таким же образом Железный трон достался и Циданте — он сверг своего отца Тахурваили (который тоже захватил власть силой), подзуживаемый властолюбивой матерью, которой очень хотелось сделаться таваннаной и избавиться от ненавистной свекрови. Та никак не желала умирать…

Интриги, предательства, перевороты, убийцы, крадущиеся в ночи… Проклятие Анниты неумолимо. Вот и Муваталли собирался стать одним из его исполнителей. Значит потом и его ждёт такая же судьба?

Нет, он разорвёт эту цепь. Хаттуса больше не будет столицей. Боги благосклонны к проклятию. Им не нравится, что канесили забывают святую старину, принимая в себя чужие народы. Пора с этим заканчивать. Он изгонит макандуша, а столицу перенесёт в Куссар. Город сейчас полузаброшен, но он отстроит его заново, краше прежнего. И лишь там воссядет на Железный трон.

Валлани мечтает сделать лабарной младшего внука. Боится, что жена Хуцции её отравит. А Ксассени ещё не женат. Таваннана надеется подобрать ему такую жену, которая не посмеет лишний раз рот открыть без её, Валлани, дозволения? Муваталли злорадно усмехнулся. Змеиное гнездо…

Чашник коротко поклонился наследнику и отошёл от него, направившись к Муваталли.

— Хотел спросить у тебя, почтеннейший, все ли готово к антахшум[9]?

— С какой целью интересуешься, усамувами? — удивлённо приподнял бровь Муваталли, — до великого объезда ещё, по меньшей мере, месяц.

— О безопасности лабарны следует позаботиться заранее.

— Я забочусь о том денно и нощно. С чего вдруг ты, почтеннейший, взвалил на себя бремя проверки, добросовестно ли я исполняю свои обязанности?

— Да так… Прости меня, достойнейший Муваталли, если невольно оскорбил. На душе почему-то тревожно…

— Не беспокойся, усамувами, великий объезд пройдёт, как должно. Ни в дороге, ни во время празднеств великому лабарне ничто не угрожает. Даже макандуша, если ты о них.

— Нет, — сказал чашник, — я и не жду от них опасности. Они ведь наши друзья.

Муваталли дёрнул уголком рта. Этот сановник поддерживал Хуццию.

Наконец, в дверях появился глашатай, человек жезла, и возвестил:

— Великий лабарна, Солнце, Циданта, сын Тахурваили, второй этого имени повелитель гор и озёр от Злого моря до моря Нижнего!

В зал, шаркая мягкими полусапожками с длинными загнутыми кверху носами, тяжело опираясь на деревянную палку, вошёл Циданта. Следом за ним семенил Или-Тешуб. Муваталли нахмурился. Появление жреца не входило в его планы, тот знал о предстоящем деле и сам не жаждал присутствовать на приёме. Что заставило его рисковать жизнью?

Первый Страж отметил испуганный мечущийся взгляд Или-Тешуба и сжал зубы. Сердце, и без того колотившееся так, как если бы он долго упражнялся с оружием, заторопилось ещё сильнее. Что-то пошло не так. Зачем припёрся жрец?

Или-Тешуб нашарил взглядом Хуццию, который приблизился к отцу, дабы помочь ему и что-то прошептал на ухо царю. Тот отмахнулся, и жрец проворно подскочил к наследнику.

— Достойнейший царевич, одно важное дело требует твоего безотлагательного присутствия.

Хуцция удивился и посмотрел на отца, который с трудом (нещадно разболелась спина) взбирался по ступеням тронного возвышения.

— Иди, — сказал Циданта, со стариковским кряхтением (в ведь ему всего сорок лет) усаживаясь на трон, — глянь, что у него стряслось. Лопочет про какую-то недобрую печень. А здесь, как разумею, ничего примечательного не будет. Ну, а если за чем ничтожным зовёт, я его потом взгрею.

— Важное-важное! — заторопился Или-Тешуб.

— Что может быть важнее приёма посла? — возмутился Муваталли, — где это видано, чтобы на нём отсутствовал наследник?

Циданта раздражённо отмахнулся. К приёму посланника Архальбу, которого он ровней себе не считал, царь отнёсся пренебрежительно. У него мелькнула мысль, что так даже хорошо. Пусть презренный пират знает своё место.

Один из «сынов дворца» подал царю калмус, «палицу грома», железный жезл высотой в человеческий рост, на конце снабжённый спиральным завитком.

Недоумевающий наследник вышел вслед за жрецом. Муваталли заскрежетал зубами, тоже шагнул было к выходу, но тут человек жезла вновь возвестил:

— Посол царственного Архальбу!

Циданта презрительно усмехнулся.

В зал вошёл кудрявобородый человек в белых, расшитых золотой бахромой одеждах. Роль «посла Архальбу» играл хуррит, человек Муваталли, которым Первый Страж намеревался пожертвовать. В руках «посол» держал длинный цилиндр в четыре пальца толщиной.

«Главный виночерпий» затрясся. Муваталли затравлено огляделся. Прерывать церемонию уже было поздно. По этикету ему полагалось находиться по левую руку от царя, на нижней ступени тронного возвышения.

«Посол» торжественным голосом начал положенную речь. Муваталли не слышал ничего, кроме биения собственного перешедшего в галоп сердца. Он малыми шажками начал подниматься вверх, ближе к высокой железной спинке трона. Циданта, с усмешкой следивший за послом, не обратил на перемещение Муваталли внимания.

— Великий государь! Позволь мне передать тебе письмо царя Архальбу, властителя вод! — обратился к царю «посол».

«Властитель вод».

Циданта усмехнулся. Пират уже наполовину торчит из пасти крокодила, но все ещё тешится титулами.

— Дозволяю!

Первый Страж не отрывал взгляда от рук «посла». Вот пальцы его прикоснулись к крышке цилиндра. Боковым зрением Муваталли уловил в зале движение — это медленно пятился Аннита.

Шаг. Ещё шаг.

«Посол», продолжая щедро пересыпанную славословиями пафосную речь, начал откручивать крышку.

Ещё шаг.

Ещё оборот.

По спине Первого Стража градом катил пот. Лицо в тусклом свете ламп блестело подобно начищенной бронзовой маске.

Ещё шаг.

Ещё оборот.

Ещё шаг. Вот и трон. Только сейчас царь заметил подле себя Муваталли и недоуменно взглянул на него.

— Ты чего…

Ещё оборот.

— А-а-а! — заорал, не выдержав, Аннита и повалился на колени, закрываясь рукой от неведомого.

Муваталли молнией метнулся за массивную спинку трона и в это мгновение Громовержец Тешуб-Тархон явил ничтожным смертным свою ярость…

Или-Тешуб был так напуган, что у него заплетался язык, и он толком не мог объяснить, зачем вытащил Хуццию из тронного зала. Из его бессвязных бормотаний царевич понял, что жреца до смерти перепугала печень жертвенного барана, предвещающая что-то страшное царю. Это было как-то связано с послом Угарита, именно поэтому Или-Тешуб стремился предотвратить приём. Царь не стал его слушать, и теперь жрец трясся ещё сильнее.

Конечно, печень тут была не при чём, просто жрец совершенно лишился покоя и сна. В последние дни его не покидали нехорошие предчувствия.

Хатти считали, что несправедливое причинение зла другому человеку возмущает основы мироздания и неминуемо обрушит на голову преступника гнев богов, о чём их даже специально просить не надо. Цари, свергая предшественников (в соответствии с проклятием Анниты), всякий раз прилагали немало усилий на то, чтобы в глазах подданных и, что ещё важнее, богов, это деяние выглядело справедливым возмездием, но не корыстным властолюбивым злоумышлением.

«Это он причинил мне обиду».

«Он первый начал враждовать со мной».

«Он сам виноват».

«А я не виноват, я только защищался».

Когда же переворот заканчивался успешно, у захватившего Железный трон заговорщика появлялся ещё один весомый аргумент в пользу своей невиновности:

«Если бы я был не прав, разве боги позволили бы мне совершить это деяние?»

Вся жизнь хатти была пропитана верой в то, что насилие должно быть справедливым, иначе неотвратимо возмездие.

Или-Тешуб мучительно размышлял, на чьей стороне боги в этот раз. Действительно ли прав Муваталли? Чем оскорбил его Циданта? Жрец лихорадочно припоминал все слышанные в последнее время разговоры Первого Стража и царя и не находил в них ничего, что можно было бы назвать признаком опалы, притеснения и унижения по отношении к Муваталли.

Жрецу Первый Страж открылся вынужденно и очень неохотно. Старик в прошлом был знатным интриганом. В своё время он немало поспособствовал тому, что восшествие на престол Циданты было обставлено в самом лучшем виде, а это было очень непросто провернуть. Отцеубийство, как-никак… Однако, когда все уладилось, зажив в достатке, почёте и спокойствии, Или-Тешуб стал ленив и трусоват. Ныне он мечтал лишь о том, чтобы завтрашний день неизменно походил на вчерашний. Ни в какие авантюры его больше не тянуло. Муваталли об этом знал, он уже несколько месяцев обхаживал жреца, описывая бедствия в которые Циданта непременно ввергнет царство, если останется на Железном троне. Старик на эти разговоры не поддавался, поглядывая на Первого Стража с опасливым недоумением.

Циданта оскорбляет Громовержца, якшаясь с пришельцами? Если бы это было так, Тешуб-Тархон уже испепелил бы нечестивца.

Нежелание жреца становиться союзником, остужало пламя в груди Муваталли. Просто так убить царя он не мог. И дело тут не в том, что, дескать, Первый Страж — истинный сын народа хатти, для которого неприемлемо неправедное насилие. Плевал он на эти отговорки для простолюдинов. И на гнев богов тоже плевал, ибо слишком хорошо знал, как оный «гнев» иной раз устраивается. Вот неминуемый раскол среди высокородных — это да, веская причина придержать коней. Жрец требовался Первому Стражу для того, чтобы подтвердить — царь свергнут по воле Громовержца. На случай, если у кого-то останутся сомнения.

В конце концов, удача улыбнулась Муваталли. К его радости оказалось, что не он один мечтает убрать Циданту, обставив убийство, как небесную кару. О том, как действует переданный ассирийцем футляр с убивающим письмом, Муваталли не слишком задумывался. Что там заключено, истинный Гнев Тешуба (что маловероятно, это Первый Страж прекрасно осознавал) или чёрное колдовство мицри (в коем они, как все говорят, большие доки), его не интересовало. Лишь бы все исполнилось, как задумано.

Жрецу он детали раскрывать не стал. Поначалу зашёл издалека:

— Заплыл ты жиром, почтенный Или-Тешуб. Все мысли у тебя, как бы брюхо набить. Как ты можешь служить Громовержцу, ума не приложу. Он уж и не смотрит на тебя, хватает ему других слуг, гораздо вернее и усерднее. Все ждёшь, что Тешуб испепелит нечестивца? Ну так, мнится мне, скоро дождёшься. Сон я видел, явился мне предок мой Телепину, увенчанный дубовым венком[10] и сказал, что несправедливо отнял у его наследников Железный трон Тахурваили. Обманул он народ. Кровь на нём и его потомках, что ведут неправедную жизнь и толкают царство в бездну. «Велик гнев отца моего и желает он наказать нечестивцев», — так говорил Телепину. И добавил, что скоро получу я оружие богов для праведного возмездия.

Про «предка своего Телепину» Муваталли сильно погорячился. Он действительно был родичем этого царя, но очень дальним. Седьмая вода на киселе. Жрец его словам подивился. За подобными речами Первый Страж никогда прежде замечен не был и в богопочитании рвением не отличался. Впрочем, покачав головой и недоуменно проводив Муваталли взглядом, жрец выбросил его пространные слова из головы. Но ненадолго. На следующий день Первый Страж снова встретился с ним.

— Помнишь, что я тебе вчера сказал?

— Как не забыть, — усмехнулся Или-Тешуб, — я полдня размышлял, сколько ты выпил вина, что молнии Тешуба в своих руках углядел.

— Скоро многие углядят, — ответил Муваталли, — а для нечестивца это зрелище и вовсе последним в жизни станет. А тебя, почтеннейший, хочу предупредить — не ходи завтра на приём угаритского посла. Дольше проживёшь.

— Это почему? — насторожился жрец.

— Сон видел, — отвернув взгляд в сторону, сказал Муваталли.

Больше Или-Тешуб от него ничего не добился, но перепугался не на шутку. Припомнил речи про «оружие богов».

Муваталли намекал, что получит или уже получил некую силу от Громовержца, но как такое могло случиться без ведома Или-Тешуба, верховного жреца? А вдруг Тешуб-Тархон действительно отвратил свой грозный лик от верного слуги, как считает Муваталли? Вдруг гнев его падёт не только на царя-грешника, который допустил строительство в подвластных Громовержцу землях храма пришельца Дзавасы? Хуцция утверждает, что Дзаваса — всего лишь одно из имён Громовержца. Многих вполне удовлетворило такое объяснение. Даже Или-Тешуба. Пришельцы поклоняются богу грозы, как и хатти. А что зовут другим именем, ну так и язык у них другой.

А вдруг прав Муваталли и не тот это бог. Вдруг истинный Громовержец и на своего верховного жреца разгневался за то, что тот не борется против храмов самозванца?

Всю ночь жрец усиленно молился. Он совсем потерял разум от страха неведомого. Наутро первым делом побежал к алтарю и повелел привести для заклания самого лучшего барана. Руки дрожали, баран, предчувствуя недоброе, испуганно блеял. Хлынувшая кровь показалась жрецу необычно чёрной, а в печени мерещились знаки, один зловещее другого.

И тут Или-Тешуба посетила мысль, которую он немедленно посчитал знаком, посланным Громовержцем. Что, если Муваталли лжёт и страшное оружие получено им вовсе не у Тешуба? А у богов чужеземных?

Жрец имел глаз и ушей не меньше, чем у Первого Стража, потому знал, что тот ездил в Кархемыш, который теперь под властью Крокодила. Не значило ли, что боги мицри вручили Муваталли своё оружие, а вовсе не Громовержец?

Если это так, то о каком возмездии грешнику может идти речь? Нет, убийство царя будет неправым, и возмездие падёт на головы злодеев, в том числе и на его, Или-Тешуба голову.

Тогда он побежал, чтобы предотвратить приём посла, на котором, как теперь Или-Тешуб догадался, Муваталли собрался совершить задуманное. Придумал благовидный предлог, но царь от него отмахнулся, послал вместо себя Хуццию. Теперь мысли жреца путались. С одной стороны, хорошо, что наследник избежит того… Ну, того, что бы там не произошло. С другой, царь все ещё в опасности.

Они почти уже вышли из дворца, направляясь к храму Громовержца, когда за их спинами что-то громыхнуло. Или-Тешуб втянул голову в плечи. Хуцция недоуменно повернулся.

— Что это?

Или-Тешуб повалился на колени.

— Слава богам! Ты спасся, великий лабарна! Боги предвещали беду, они предупреждали твоего отца, но он не стал слушать…

— Какую беду? — Хуцция отшагнул от ползущего к нему на коленях с воздетыми руками жреца, — о чём ты говоришь?

— Это гром Тешуба! Боги предупреждали, нельзя было принимать угаритянина! Знаки на жертвенной печени… Я пытался сказать…

И тут до Хуцции дошло, как жрец именовал его.

«Лабарна».

До сей минуты он надеялся услышать в свой адрес это титулование лишь в будущем, причём весьма отдалённом, ибо отец был ещё не стар, а периодические боли в спине по мнению придворных лекарей не предвещали скорое свидание Циданты с Истустаей. Старший сын царя носил титул тукханти — наследника.

— Как ты назвал меня?

— Великий лабарна, Солнце… — всхлипнул жрец.

— Что ты несёшь?! Что с моим отцом? Что с лабарной?

— Я не знаю… Первый Страж, он… Он замыслил зло… Я пытался предупредить…

Хуцция встряхнуть жреца.

— Что тебе известно?!

Заплетающимся языком Или-Тешуб путанно рассказал о своих подозрениях и зловеще-туманных речах Муваталли.

Хуцция ощутил слабость в ногах, покачнулся и оперся о стену. Мысли его понеслись бешеным галопом. За мгновение из глубин памяти один за другим выныривали косые взгляды и недовольные вздохи Муваталли.

— Он… Он оскорбил богов… — прочитал жрец, — не ходи туда, тукханти, он убьёт тебя!

Хуцция дураком не был и задавил первый безумный порыв броситься в тронный зал. Нет, даже если Или-Тешуб спятил, после таких слов идти туда следовало лишь в сопровождении верных и хорошо вооружённых людей. Хуцция бросился к ближайшему выходу. Его сторожила пара «сынов дворца».

— Вы двое! Приказываю оставить пост и следовать за мной! — обратился к ним наследник.

Те озадаченно переглянулись.

— Мы не можем, тукханти.

Хуцция скрипнул зубами. Конечно, не могут. Лишь три человека могли им приказывать — собственный сотник, лабарна и Первый Страж.

— Отворить! — холодея от нехорошего предчувствия, велел царевич.

Подчинились. Ещё не знают, что творится? Похоже на то. Действительно, со стороны Муваталли неразумно было бы посвящать в заговор многих.

Снаружи двери должны были сторожить мешеди, но там снова обнаружились «сыны дворца». А вот это уже недвусмысленно указывало на то, что здесь творится нечто совсем скверное.

Впрочем, эти тоже его не задержали. Под изумлёнными взглядами «сынов дворца» Хуцция, сломя голову, бросился в Нижний Город.

Муваталли сидел на полу, зажимал руками уши, раскачивался из стороны в сторону и негромко стонал. Что происходило по ту сторону Железного трона он не видел, к тому же зал заволокло вонючим дымом.

Цилиндр мицри и верно хранил в себе Тешубовы молнии. Полыхнуло и громыхнуло так, как не во всякую весеннюю грозу услышишь. В ушах звенело. Когда к нему подскочили «сыны дворца», вбежавшие в зал сразу после огненной вспышки и грохота, Муваталли, сидя на заднице, попятился по-крабьи. Принял вздрагивающие двоящиеся фигуры за призрачных посланников Истустаи, явившихся за душами покойников. Он видел, что они что-то кричат ему, но не слышал слов.

Телохранители помогли Муваталли подняться. Опираясь на них, он обошёл трон и увидел, что натворила в зале заключённая в письменном футляре сила.

На полу в лужах крови лежало несколько до неузнаваемости изувеченных тел. Возле пары царедворцев, стоявших дальше всех от трона и отделавшихся лёгкими ранами, хлопотали «сыны дворца».

Муваталли увидел Анниту. Когда «посол Угарита» начал открывать футляр, «главный виночерпий» стоял у нижней ступени тронного возвышения, а теперь он лежал шагах в десяти от него. Над ним склонился один из царских телохранителей.

Муваталли обернулся к человеку, все ещё занимавшему Железный трон. Циданта был мёртв. Его пышные одежды потемнели от крови. Её было так много, будто тело царя исполосовал когтями медведь. Правая рука оторвана у самого плеча, в страшной ране виднелся обломок кости. Осколки бронзового цилиндра снесли половину царского черепа вместе с золотым венцом и вонзились в спинку трона. Муваталли, как зачарованный, смотрел на мёртвого царя, не слыша и не видя ничего вокруг. Первого Стража качало и мутило. Небо и земля норовили поменяться местами.

Он с трудом удержал внутри недавнюю трапезу. Едва не оперся о подлокотник трона, но вовремя спохватился. Нет, он не прикоснётся к нему, хватит уже проклятию Анниты истреблять царей.

Его мутный взгляд выхватил под ногами тускло блеснувший предмет. Первый Страж нагнулся и подобрал его. Пальцы сомкнулись на тяжёлом липком золотом обруче, погнувшемся при падении.

Пока нагибался, кровь ударила в голову, и она закружилась ещё сильнее. Муваталли с усилием и стоном разогнулся. Посмотрел на Циданту. На миг показалось, что единственное уцелевшее глазное яблоко царя движется, будто следит за ним, в безмолвном осуждении:

«За что ты убил меня?»

Муваталли махнул перед лицом ладонью, отгоняя наваждение, повернулся и, покачиваясь, сошёл вниз, к Анните, опустился перед ним на колени.

«Главный виночерпий» был ещё жив. Он хрипел. В ушах Муватлли ещё звенело, но понемногу слух восстанавливался. Он склонился к самому лицу военачальника. Губы Анниты дрогнули.

— Ты невредим… Значит и правда… сам Тешуб… избрал тебя… Я не верил… и поплатился…

— Ты тоже выживешь, мой друг.

Муваталли уже понял, что «виночерпий» не жилец и хотел утешить раненого. Броня Анниты, способная выдержать удар копья, не спасла его. Это впечатлило Первого Стража не меньше, чем осколки, торчащие из Железного Трона.

— Нет… — Аннита захрипел, изо рта пошла кровь, — скажи… он тоже… уцелел?

Муваталли понял, что «виночерпий» говорит о Хуццие, но рядом с ним было уже трое «сынов дворца» и он ответил уклончиво:

— Нет. Нечестивец мёртв.

Аннита чуть прикрыл веки.

— Тешуб… поистине… всемогущ… Прости мне… мое… маловерие…

Голова «виночерпия» бессильно склонилась на бок.

— Что здесь произошло? — осмелился задать вопрос один вбежавших придворных, — кто убил лабарну?

— Тешуб! — торжественно объявил Муваталли.

Ответом ему была тишина. Придворные молчали, поражённые этим заявлением.

— Это правда, — спустя минуту прохрипел один из раненых, — я видел… Громовержец поразил лабарну молнией…

— Но как? — пролепетал кто-то из вошедших, — здесь даже окон нет…

Муваталли и еще несколько человек вслед за ним подняли глаза к потолку, под которым располагался ряд вентиляционных отдушин.

— Для бога нет преград.

— Я видел шар, — всхлипнул еще один уцелевший, — огненный шар… Теперь не вижу… Боги, я ничего не вижу…

Стоя на коленях, он отчаянно тёр глаза.

— Тешуб поразил не только лабарну, но и всех нечестивых изменников вместе с ним! Всех, кто продал царство пришельцам и поклонился Дзавасу! — грозно сказал Муваталли и добавил, — тем же, кто непричастен к грехам Циданты, бог сохранил жизнь!

— Как ты уцелел, Первый Страж? Ты же ближе всех стоял к лабарне? — раздался ещё один робкий голос.

— Бог шепнул мне, что собирается излить свой гнев и велел укрыться за троном. Меня спас Железный трон!

Вот здесь по мысли Муваталли должен был выступить Или-Тешуб и развить мысль об избранности Первого Стража Громовержцем. Но проклятый старик предал, и теперь цареубийце приходилось импровизировать за двоих.

— Отступник и предатель Хуцция, ослепивший своего царственного отца, обманом и хитростью избежал Гнева! Велико его коварство и изворотливость. Многие ли из вас смогли заметить, как губит он царство? Немало честнейших людей уже погибло из-за него. Посмотрите на несчастного Анниту! Он ни в чём не виновен перед Тешубом, проклятый Хуцция вместо себя подставил его под удар молний, прибегнув к колдовству макандуша! Но, избегнув молний, он не скроется от справедливого суда! Исполним же волю бога!

Увиденное настолько впечатлило придворных, что они будто во сне внимали словам Муваталли, даже не пытаясь подвергнуть их осмыслению. А тот, уже совершенно пришедший в себя, летел, как на крыльях. И без Или-Тешуба среди царедворцев нашлось немало его сторонников, которые, не будучи посвящены в заговор, быстро сориентировались и уловили, откуда подул ветер.

Тешуб высказал свою волю, он сам указал, кто достоин носить царский венец. Хуцция и его сторонники виновны в измене и бедах, свалившихся на царство с приходом макандуша (перечисление бед последовало). Они должны быть схвачены.

Быстро выяснили, что Хуцции во дворце нет. Узнали от стражей, что он бежал в Нижний город. Муваталли стиснул зубы — они с Аннитой сами позаботились, чтобы как раз сейчас в Нижнем городе было полно сторонников низложенного наследника, съехавшихся на новогодний панкус. Но ничего. Главное, что Верхний город в руках «сынов дворца», а они верны Первому Стражу.

В полдень соберётся панкус, Большое собрание. На нём «внезапно выздоровевшая» Валлани провозгласит новым лабарной своего младшего внука, который сейчас в столице отсутствовал. Только Первый Страж и сама царица-мать знали, что не так давно Ксассени тайно выехал к мицри. Дружить против макандуша.

Муваталли рассчитывал, что у таваннаны терпения не хватит немного подождать. Старуха может безо всякой посторонней помощи в любой момент отправиться к богам, ей надо спешить устроить судьбу Ксассени. И так уже давно ждёт. Когда-то она славилась хладнокровием и расчётливостью, но то было давно. Все проходит.

Муваталли имел немало сторонников, которые непременно блеснут красноречием, расписывая его чудесное спасение, недвусмысленно указывающее на особую милость Громовержца. Иным для этого даже намёка не потребуется, сами догадаются. Валлани, конечно, быстро оправится от предательства Первого Стража, она и не такие удары в жизни перенесла. Таваннана будет бороться. Ну что ж, пусть побарахтается. Тем временем надо добраться до беглого Хуцции. Смерть наследника только слепому не укажет на старуху, которая в глупости своей будет отстаивать Ксассени, позабыв пролить слезу по сыну и старшему внуку. А Первый Страж предусмотрительно взывал к суду над Хуццией, а не убийству. Так что даже из этой, на первый взгляд изрядно усложнившейся ситуации Муваталли сумеет извлечь пользу. Ему не привыкать. А потом…

Потом всё просто. Все высокородные главы городов, дальние и ближние родичи лабарны сейчас в столице. Когда Муваталли разоблачит злодейское убийство наследника, соберётся тулия, суд, полномочный выносить смертные приговоры преступным царям и царицам…

И вот он Железный трон, только руку протяни. Но нет, он даже не притронется к проклятому железу. И так даже лучше, людям понравится скромность их будущего лабарны, Солнца… В отличие от Валлани, у него достаточно времени, может и подождать.

Дела, однако, пошли совсем не так, как рассчитывал Муваталли, вовсю грезивший приставкой к имени: «Называемый первым». Уже без окончания «Страж».

Дворец, а следом за ним и весь Верхний город гудели, как потревоженный пчелиный рой. Весть о случившемся распространялась со скоростью лесного пожара, на ходу обрастая подробностями, одна невероятнее другой.

Здесь, в Верхнем городе находился гостевой двор, в настоящее время превращённый Кратером в македонскую ставку. Здесь жили слуги, повара, писцы, грамматики[11], ведавшие снабжением отряда Кратера, и прочий невоенный люд. Один из них держал почтовых голубей для связи с Эвменом. Кардиец никогда не забывал, что одно из важнейших занятий посла, даже в дружественной державе — разведка.

Торопливо написав донесение начальству, грамматик укрепил свёрнутый в трубочку клочок тончайшего папируса в лёгком стержне из гусиного пера на лапке голубя.

Расстояние от Хаттусы до Александрии по прямой — тысяча восемьсот стадий. Предельное для голубя, обучаемого первый год. А более опытных голубей, по понятным причинам у грамматика не было, поэтому он очень волновался, доберётся ли его питомец домой. Он накормил и напоил птицу перед дорогой, выждал томительный час, следуя наставлениям опытных голубятников, а потом выпустил вестника.

Сделав несколько кругов над городом, поприветствовав приближающееся к зениту солнце, голубь стрелой помчался на юг.

К вечеру в Александрии уже знали о гибели Циданты. Новость привела царя и его приближенных в смятение. Грамматику не были известны подробности смерти царя и судьба Хуцции. Он сам понимал, что поторопился с донесением, не выяснив деталей случившегося, но и промедлить боялся: город заполонили люди Муваталли, которые ещё вчера лицемерно улыбались македонянам, а теперь не скрывали своей враждебности.

Ничего не зная о происходящем в Хаттусе, Александр и Эвмен могли лишь надеяться, что Кратер в наступившем хаосе не пропадёт.

Богато украшенная колесница подкатила к подножию широкой лестницы, ведущей к главным вратам Цитадели. Крепостная стена с двадцатью башнями заключала в себя царский дворец и возвышалась в западной части Хаттусы на рубеже между Верхним и Нижним городом. Цитадель имела несколько ворот. Хуцция покинул её через малые юго-западные, а высокородные вельможи съезжались на Большое собрание, прибывая к главным, южным.

На площадке колеснице санги Шунашшуры, наместника области Тагерамма, граничившей с Киццувадной, помимо него стояли ещё два человека, как будто санга шёл в бой[12]. Собственно, предстоящее Шунашшуре иначе и назвать было трудно. Нынешний панкус грозил окончиться самым настоящим сражением.

Спутником наместника, помимо возницы, был Кантуцили, «смотритель золотых колесниц», главный царский конюший, ведавший всеми делами колесничего войска. Он был напряжён и поминутно озирался по сторонам, сжимая борт колесницы так, что костяшки пальцев побелели. Шунашшура, напротив, выглядел спокойно, хотя от смерти его отделяла лишь дворцовая лестница и, возможно, несколько неверных слов.

— Ты уверен в своём человеке? — обратился санга к спутнику.

— Уверен. Надёжный человек. Думаю, тукханти уже у Кратера.

— Хорошо, сейчас езжай к Химуили. Я постараюсь потянуть тут время.

Шунашшура степенно сошёл на землю и преисполненным достоинства жестом перекинул через левую руку отделанный бахромой плащ. Наместника сопровождало четверо воинов, одетых в тёплые, белые с синим узором по подолу рубахи, достававшие до середины икр. Воины были вооружены копьями и продолговатыми, снабжёнными вырезами по бокам, щитами. Доспехов они не надели.

Санга начал неспешно подниматься по лестнице, воины следовали за ним. У самых ворот дорогу им преградили «сыны дворца».

— Прости господин, твоя свита не сможет войти.

— Это ещё почему? — сдвинул брови Шунашшура.

— Лабарна ввёл новые правила. Теперь на панкус никто не будет допущен с оружием.

— Это возмутительно! — вспыхнул наместник.

— Прости господин, — почтительно склонился «сын дворца», — мы исполняем приказ.

— Какая муха укусила Циданту? — деланно воскликнул наместник.

Когда Хуцция рассказал ему о случившемся, он не сразу поверил. Ведь наследник не был свидетелем убийства и сам мучился неопределённостью, раз за разом задавая себе вопрос, не сошёл ли он с ума, поверив на слово жрецу. Однако, поразмыслив и припомнив, как странно вели себя утром Муваталли с Аннитой, Шунашшура решил, что что-то здесь действительно нечисто. Теперь, глядя на поведение «сынов дворца» еще более уверился в том, что Или-Тешуб не соврал, и случилось страшное.

«Смотритель колесниц» ещё не уехал. Шунашшура вернулся к нему.

— Кантуцили, даже если боги нам помогут, эти мерзавцы запрутся в Цитадели. Мы потеряем время, верные войска Анниты подойдут к городу и дойдёт до большой крови.

— Не беспокойся, усамувами, мы всё сделаем быстро и без шума. Разве ты забыл, что брат моей жены — помощник кравчего[13]?

— «Сыны дворца» не пропустят внутрь и самого кравчего, не говоря уж о его помощниках, — покачал головой наместник.

— Если только кое-кто из них не должен помощнику кравчего услугу.

— Вот как? Этот «кое-кто» твоему шурину в кости проигрался?

— Нет, просто любитель марнувы[14], - усмехнулся Кантуцили, — и на службе отринуть свои постыдные привычки не может.

— Смотри, не подведи меня, на тебя вся надежда.

Приказав своим воинам остаться, Шунашшура снова поднялся к воротам и прошёл внутрь Цитадели.

«Смотритель золотых колесниц» поехал в западную часть города. На полпути к нему подбежал человек.

— Господин! У Верхних врат идёт бой!

— Химуили там?

— Да, господин!

— А что у Нижних врат?

— Они наши! Макандуша прибыли!

— Уже? — поразился Кантуцили.

Он не ожидал такой прыти от Кратера. С тех пор, как колесница Хуцции умчалась в лагерь македонян, прошло менее часа. Так быстро сориентироваться, так стремительно достичь города… Они на крыльях что ли летят?

Но его сомнения развеялись тотчас же. По брусчатке, отбивая частую дробь, зацокали конские копыта, и из-за поворота в тесную улочку влетели всадники. Их было около двадцати. Одни пронеслись вперёд, другие подъехали к колеснице Кантуцили и угрожающе направили острия копий ему в грудь.

— Отпустите его, это свой! — услышал Кантуцили голос Тиватапары.

Следом за всадниками, которые всё прибывали, из-за поворота показалась колесница, на которой стоял сам военачальник. Один из макандуша что-то спросил у него, Тиватапара ответил ему на языке пришельцев. Тот кивнул.

— Тидей, возьми тридцать человек и гони к Верхним воротам! — закричал Теримах, гиппархия которого первой ворвалась в Хаттусу, — Медведь, мы с тобой за Тиватапарой! И разверните эту колымагу!

Двое димахов спешились и, взяв под уздцы лошадей Кантуцили, повели их за собой, разворачивая колесницу, ибо она мешала проехать Тиватапаре.

Кантуцили с удивлением рассматривал макандуша. Все воины были одеты в льняные панцири (у многих с железными пластинками) поверх шерстяных рубах. Бронзовые шлемы, у некоторых с волосяными гребнями, на ногах сандалии с высокой шнуровкой, за спины закинуты большие круглые щиты[15], в руках копья.

Димахи, растянувшиеся по улицам Хаттусы в узкую ленту, всё прибывали. Они ворвались в город через Нижние ворота, которые открыли для них сохранившие верность наследнику мешеди, во главе со своим начальником Химуили. Сам Химуили сейчас дрался с «сынами дворца» у Верхних ворот. Кантуцили ещё не знал, что к городу уже движется фаланга «мальчиков». Впрочем, ей ещё топать и топать. Дабы не терять времени, Кратер выслал вперёд обе данные ему гиппархии димахов. Чтобы те не заблудились в незнакомом городе, Хуцция отправил с ними Тиватапару.

Два десятка «сынов дворца» воины Тидея стоптали конями, даже не вспотев. И мешеди, стараниями Первого Стража оставшиеся было в меньшинстве, сразу стали одолевать. Ещё не вся гиппархия Теримаха въехала в город, а двое ворот уже были в руках македонян.

— Теперь к Цитадели? — повернулся Теримах к Тиватапаре.

— Если закроют ворота, её с наскока не взять, — возразил свежеиспечённый «главный виночерпий» лабарны Хуцции, — сначала надо очистить от людей Муваталли Верхний город.

— Выходит, Цидатель мы оставим заговорщикам? — нахмурился Теримах.

— «Сынов дворца» всего три сотни и Муваталли явно распылил их силы, раз они даже тут, в «Нижнем городе» торчали. Когда подойдут «мальчики» мы в любом случае выкурим Первого Стража из дворца. Обычно городской гарнизон состоит из пятидесяти колесниц и трёхсот суту, но боюсь, что Аннита нагнал сюда верных ему войск. Сколько их мне неизвестно, но они явно все собрались в Верхнем городе.

— Как нам прорваться туда?

— На следующем перекрёстке выйдем на широкую улицу, ведущую к Львиным воротам. Захватим их, вся западная часть города будет наша. Оттуда пойдём дальше.

— Понял, — кивнул Теримах, — вперёд!

Пройдя внутрь Цитадели, Шунашшура приветствовал других участников панкуса, которые уже ожидали выхода царя, собравшись перед колоннадой дворца.

Некогда царь Телепину, пытаясь бороться с проклятием Анниты, наделил Большое собрание полномочиями разбирать споры царя с его родичами. Так записали его слова:

«Кровь великого рода стала обычной, и Истапария, царица, умерла, а затем случилось, что умер Аммуна, сын царя. И люди богов объявляли: Вот-де кровь стала обычной в Хаттусе. И я, Телепину, созвал в Хаттусе собрание. Отныне никто в Хаттусе не должен делать зла сыну царского рода и вонзать в него кинжал».

Не помогло. Хотя сам Телепину умер в своей постели от старости, после него царские родичи продолжили вдохновенно резать друг друга, а панкус, хотя и собирался регулярно, но по большей части для участия в празднествах.

Праздник вуруллия, Новый год, начнётся завтра перед восходом солнца. Царь и царица поедут за город к месту упокоения предыдущих царей. Здесь будут принесены жертвы, проведено «кормление богов», произнесены молитвы о дожде и защите страны.

«Пусть процветает. Пусть покоится».

Потом будет пир, много музыки и танцев, без которых немыслим ни один праздник хатти.

Всё это завтра. А сегодня царю предстояло «умереть» и «воскреснуть». Перед подданными должен появиться «новый» правитель, годы которого боги «пересчитали и обновили». А всё зло следует удалить из державы к соседям. Муваталли не случайно решил устроить переворот именно в этот день.

Шунашшура поискал глазами своих сторонников. Так и есть, их в панкусе меньше трети. Многие отсутствуют, особенно те, кто должен был приехать из южных городов. Путь дальний, а зима в этом году сурова. Неужели боги действительно на стороне заговорщиков?

Главы южных городов оценили выгоды от соседства с макандуша, они, конечно же, поддержали бы Хуццию.

То, что собрание было неполно, никого не смущало. Такое случалось и прежде. Бывало, что на это сетовали при засухах. Дескать, не исполнены должным образом ритуалы на празднике дождей. Однако заставить всех участников панкуса регулярно приезжать в столицу, цари не могли. Слишком велика держава, а власть царя не безгранична. Это, кстати, весьма нравилось эллинам в войске Александра. Да и он сам как-то обмолвился, что Аристотель, вероятно, остался бы доволен государственным устройством этих варваров.

Учитель Аристотеля, Платон, осуждал монархию и демократию. О последней говорил:

«Смешна толпа в своём мнении, будто она достаточно распознает, что гармонично и ритмично и что нет».

Монархию он не отделял от тирании.

Аристотель соглашался с ним в том, что демократия — строй неправильный, хотя и сносный в сравнении с тиранией и олигархией. Но монархию он ставил выше.

Александр подумывал о том, что государственное правление у хеттов имеет форму более близкую к «власти лучших», нежели к единовластию. Царь у них — не самодержец, хотя, как рассказали Александру, со времён Телепину лабарна имеет почти всю возможную власть, не может лишь судить и казнить наиболее высокородных.

Александру, по понятным причинам, такая форма власти претила, хотя немало македонян подметили, что она весьма похожа на ту, которой обладали македонские цари до Филиппа и от которой ещё сохранялись некоторые традиции, вроде главенства собрания войска. Им нравилось это, а эллины и вовсе нарекли политию хеттов мудрейшей среди варварских государств. Вопрос оставался лишь в том, не перейдена ли зыбкая грань, отделяющая «власть немногих» от «власти лучших».

Анхнофрет рассказывала Александру, что и в Та-Кем то же самое. В её словах царь улавливал нотки ревности. Ему было известно, как египтяне относятся к другим народам и он только посмеивался их стремлению подчеркнуть собственную исключительность. Из разговоров с Итту-Белом и другими финикийцами Александр знал, что за тысячу лет Египет видел и избиение «лучших людей» с последующей деспотией.

Шунашшуре, однако, сейчас было не до философских рассуждений о политии. Если он оплошает, государство затрещит по швам, а сторонников так мало. Он не знал, что далеко не все отсутствующие проигнорировали панкус. Не появились они по вине Муваталли, который поручил «золотому оруженосцу»[16] Тануве расставить на южных дорогах посты и разворачивать подъезжающих аристократов под благовидным предлогом.

— Под каким? — спросил Танува.

— Не знаю, сам придумай, что-нибудь. Скажи, что мор в столице.

— Так ведь потом вскроется… — пробормотал военачальник.

Муваталли только отмахнулся. У него от многочисленных забот и сомнений разболелась голова.

Высокородные ждали недолго. Из-за колонн появился человек жезла. Не тот, который объявлял о прибытии «посла» Угарита. Он не пережил приёма и теперь Первым Стражем был назначен новый.

— Великая таваннана! — объявил глашатай.

Вперёд вышли люди аланцу[17] с музыкальными инструментами, а следом за ними Валлани. Она была одна, чему гости удивились.

С появлением таваннаны хлопальщики ударили в ладоши и воскликнули:

— Аха!

Перед членами собрания провели человека, одетого в царские одежды. Один из жрецов (но, к удивлению многих, не Или-Тешуб) помазал ему лоб маслом.

Валлани торжественным голосом начала речь:

— Смотри! Это лабарна! Имя царствования я на него возложила, в одежды царствования облачила!

Гости зароптали. Этот ритуал, «замену царя» должен был проводить сам Циданта. Где же он?

Валлани, как ни в чём не бывало, продолжала:

— И отметьте его укороченными годами, укороченными днями!

Человек в царских одеждах стоял спокойно, на лице его не отражалось никаких эмоций.

— Отведите его в земли нечестивцев макандуша! — сказала Валлани.

— Что это? — ропот знати усилился, — что происходит?

Творилось нечто из ряда вон выходящее. В ритуале «замены царя» прежде использовался пленник, которого сразу после церемонии отвозили в страну, из которой он был взят в плен, чтобы на неё обратился уговор с богами об «укороченных днях». В древности пленника убивали, теперь настали более человеколюбивые времена. Но сама идея сохранялась — лже-царь должен отправиться в земли врагов и там «умереть», привлекая бедствия на их головы. Ранее такими землями избирались горы касков или иных зловредных племён, но теперь Валлани указала на царство Александра, Алекшандуша из Аххиявы.

— Разве Алекшандуш не союзник нам? — громко спросил Шунашшура, — почему мы желаем бедствий ему? И где Циданта?

— Стал богом! — позвучал голос Муваталли.

Все обернулись к нему. Первый Страж стоял на ступенях халентувы чуть в стороне от царицы-матери, доселе не привлекая к себе внимания.

Эти слова дались ему с большим трудом. «Стал богом» — так сообщалось о смерти царя, однако следование традиции могло помешать Муваталли гнуть линию о божьей каре, павшей на голову нечестивого царя. И всё же он не стал ломать традицию.

— Лабарна, Солнце, стал богом сегодня утром!

По толпе промчался слитный вздох.

— Как это случилось? — Шунашшура постарался придать своему голосу нотки безмерного удивления.

— Лабарну поразил молнией Бог Грозы!

Панкус взорвался. Все присутствующие заговорили разом, пытаясь перекричать друг друга. Муваталли, повысив голос, как только мог, кратко рассказал о случившемся.

— Да ты дурным вином опился, Муваталли! — воскликнул наместник города Каниша, стоявший подле Шунашшуры.

Несколько человек согласно закивали.

— Я не лгу! — крикнул Первый Страж, — вот свидетели!

Он вытолкнул в круг двух уцелевших. Они подтвердили его слова.

Церемония пришла в полное расстройство. По знаку Валлани удалились музыканты и служители.

— Недостаточно слов! — крикнул Шунашшура, — надобно устроить тщательное дознание!

— Кого во лжи хочешь уличить, скудоумный? — выкрикнул сотник «сынов дворца», один из самых преданных людей Муваталли, — сам Громовержец укрыл Первого Стража Железным троном, а лабарне череп снёс! Иди, посмотри на трупы! Никакое оружие смертных не способно оставить такие раны!

Валлани уже знала, что «Тешуб укрыл Муваталли» и этот неожиданный поворот её весьма беспокоил, потому она решила поторопить события и перешла от слов к делу.

— Ныне вам, Большое собрание, следует провозгласить, кто воссядет на Железный трон! — объявила таваннана.

— Что же тут решать? — крикнул Шунашшура, — ведь сказано же в законе Телепину: «Царём пусть становится только первый сын из сыновей царя. Если первого из сыновей царя нет, то пусть будет царём тот, кто второй по месту сын. Когда же наследника из сыновей царя нет, то той, которая первая дочь, пусть ей возьмут мужа, и он пусть будет царём».

— Верно-верно! — поддержал его наместник Каниша.

— Я не слышал, Муваталли, говорил ли ты, что наследник мёртв? — спросил Шунашшура.

Муваталли скрипнул зубами. До сих пор его люди, несмотря на то, что он нещадно подгонял их, не смогли найти Хуццию. Зато принесли весть о неповиновении начальника мешеди. Первый Страж чувствовал, как у него земля под ногами начинает ходить ходуном.

— Хуцции нигде нет. Он пропал, и найти его не могут.

— Но разве это означает, что он мёртв?

— Хуцция не годится в цари, — к удивлению многих присутствующих встряла в спор таваннана, — не за свою вину пострадал сын мой, а за вину внука. Разве не отдал половину власти Циданта старшему моему внуку? Разве Циданта преклонялся перед макандуша и приносил жертвы их богу? Горько говорить мне такое, но погубит державу Хуцция. Иному следует сидеть на Железном троне.

— Это кому же? — с вызовом поинтересовался Шунашшура, уже зная, какой будет ответ.

— Ксассени! Ксассени достоин! — закричали те высокородные, что держали сторону таваннаны.

«Ишь, как стройно запели! Долго ты их упражняла в этом, старуха?» — усмехнулся санга.

Лицо Муваталли не выражало никаких эмоций. Он уже продумал свою линию поведения в изменившихся условиях. Он ни одного худого слова не скажет о Хуцции. Не будет призывать ни к суду, ни к беззаконному убийству. Ни в коем случае. Пусть закон преступит таваннана, пусть сама себе выроет яму.

Сторонники царицы, которые думали, что их поддерживает и Первый Страж, горячо принялись продвигать Ксассени. Их противники, которых перед халентувой оказалось меньшинство, пытались отстоять закон, но их перекричали.

— Ты хочешь преступить закон Телепину, таваннана? — спросил Шунашшура, улучив момент, когда шум немного стих.

— А часто ли этот закон соблюдался после Телепину? — парировала царица-мать.

— Да-да, верно! — подхватили её сторонники, — нехорошо, когда на Железный трон воссядет недостойный царь.

— Закон преступали не раз, следовательно, богам он неугоден. Нужен другой!

— И что же вы сделаете с Хуццией, когда он найдётся? — спросил наместник Каниша.

— Сказано было Телепину: «Никого из рода не убивай — это не к добру», — напомнил кто-то.

— Верно говоришь! — подхватили его слова несколько человек.

— Верно!

Сторонники Хуцции беспомощно переглядывались и помалкивали. Поддержав сей клич, они признали бы, что наследник трона не достоин, но и возразить, по понятным причинам не могли. В результате из нескольких десятков глоток звучал только один голос. Голос сторонников таваннаны.

— Да, почтенные, вспомним закон великого лабарны: «И доставили мятежников, и панкус назначил их смерти. Но сказал я, царь — зачем им умирать, пусть скроют лицо. И я, царь, отделил их и сделал людьми плуга и забрал с правого бедра их оружие и дал им ярмо».

— Верно, верно! Правильно! Пусть Хуцция скроет лицо!

Муваталли помалкивал, скрестив руки на груди. Такого поворота он не учёл и теперь клял свою забывчивость. Законники… Живой Хуцция с кучей сторонников при шаткой власти и наличии конкурента его не устраивал. Что же скажет таваннана?

— Истинно так говорил благородный Телепину. Призывал он не проливать кровь, а щадить врагов своих! — изрекла Валлани, — неужели вы, Большое собрание, могли думать, что внука своего, кровь от крови моей, предам я казни? Хуцция удалится в поля, молить бога о прощении.

Муваталли скрипнул зубами. После этих слов обвинить бабку в кровожадности будет невозможно. Переоценил он неприязнь Валлани к старшему внуку, а может старуха, которая далеко не выжила из ума, просто всё просчитала лучше первого Стража. Что же делать?

Те члены панкуса, что изначально противились власти Хуцции, заметно воодушевились (как же, не надо брать грех на душу) и ещё громче и смелее превозносили Ксассени, его почитание старины и всевозможные достоинства.

Голос Шунашшуры и его товарищей потонул в возбуждённых криках их противников.

Муваталли отступил в тень. На скулах его играли желваки, но он убеждал себя, что это далеко не конец.

К Первому Стражу через толпу протолкался один из «сынов дворца».

— Усамувами, они заполонили улицы!

— Кто? Мешеди?

— Макандуша!

Глаза Муваталли стали похожи на два блюдца.

— Что?! Откуда они здесь… — он осёкся, поняв, что проиграл. Хуцция добрался до Кратера.

— А где Танува?

— Его людей нет в городе.

Отряд Танувы, которого Муваталли прочил на место «главного виночерпия», как раз в это самое время разоружали «мальчики».

Больше Муваталли ничего спросить не успел. Откуда-то из-за колонн раздались крики, лязг железа и треск щитов. Под ноги собравшимся кубарем выкатились двое «сынов дворца», а следом на площадь перед халентувой ворвались воины в шлемах с гребнями, вооружённые копьями и большими круглыми щитами.

— Которые тут заговорщики? — рявкнул Теримах, — кончился ваш заговор!

Эллинской речи никто из присутствующих не знал, но для того, чтобы понять, что произошло, слова и не требовались.

Теримах думал, что ворота Цитадели придётся ломать тараном и в городе присматривал подходящее бревно, но удалось обойтись без этого. Шурин Кантуцили, помощник кравчего, уговорил двух «сынов дворца», выпустить его в город через потайной вход. Чем он их купил, Теримах не знал, его это не особенно интересовало. Но когда «сыны дворца» двери открыли, то закрыть их им уже не дали. Мешеди ждали этого момента в засаде, спрятавшись в тени возле стен Цитадели. Они ворвались внутрь, а следом подоспели димахи. Драка в результате вышла скоротечной и бескровной.

Муваталли хотел было призвать «сынов дворца» к отпору, но исполнить его приказ уже никто бы и не смог. Да ему и рта открыть не дали. К Первому Стражу подскочил какой-то чужеземец, здоровенный, как медведь, и щитом прижал к колонне так, что Муваталли даже вздохнуть не мог.

Димахи Рыжего мигом окружили кольцом щитов всю хеттскую знать, а следом на площадь вступил Хуцция.

Валлани, лицо которой стало белее снега, схватилась за сердце и обмякла, подхваченная руками слуг.

— Да здравствует лабарна, Солнце, Хуцция, сын Циданты, второй этого имени! — заорал Шунашшура, — и да продлит Громовержец годы славного Алекшандуша из Аххиявы и его храбрых воинов!

«Где ж ты такие луки видел?»

И ладно бы резчик всю жизнь сиднем просидел в мастерской. Далёкий от воинских занятий, ни разу не озаботился узнать, как же на самом деле изгибаются керы, рога лука. Так ведь нет. Мастер состоит при войске, больше трёх лет уже в походе.

«Ты слишком придирчив, Эвмен», — сказал бы Александр, — «художник должен иметь право на условность».

Это после того, как высоко ценимый им Апеллес изобразил победителя при Гранике с молнией в руках, Александр стал столь благосклонен к условностям в живописи. А между тем и Апеллес, оставшийся там, и его друг Лисипп, ваятель воинов, не забывали о необходимости достоверного изображения рукотворных предметов. Лисипп отличался в этом деле особенной дотошностью и тщательно воспроизводил мельчайшие детали век и ногтей модели. Показать ему эту работу, уж он немало извергнет громов и молний в адрес горе-резчика.

Но ведь это мелочь, не стоящая внимания. Подумаешь, керы резчик изобразил прямыми с крутым загибом на самых кончиках рогов. Ну и что? Мастер всего лишь следовал афинскому канону. Так вазописцы рисовали луки Артемиды и Аполлона ещё двести лет назад.

Однако, почему-то именно эта ничтожная деталь, никак не связанная с заботами, мыслями и тревогами последних дней накрыла всегда невозмутимого Эвмена волной необъяснимого раздражения.

Это всё из-за болезни и упадка сил. Отрава выходит медленно, правая рука будто чужая.

Ему словно не стрела в плечо угодила, а небо на голову рухнуло. За эти пять дней важнейших событий, из тех, что переворачивают мир вверх тормашками, произошло столько, что разум уже отказывается воспринимать новости, приходящие одна безумнее другой. Разум, ища спасения от забот, цепляется за несущественное. Надо бы отдохнуть, но кто же ему даст? Он и сам не позволит себе такую роскошь. И так слишком долго провалялся в постели. Непростительно долго.

Эвмен посмотрел на клепсидру, стоящую в углу. Недовольно поморщился. Он готов был поклясться, что стрелка, соединённая с поплавком, час назад находилась в том же положении, что и сейчас. Верно, нерадивый раб не подлил вовремя воды и вся она вытекла. Или он зря досадует на раба и времени прошло совсем немного? Ему кажется, что мысли несутся быстрее Пегаса, а на самом деле они ползут с черепашьей скоростью.

Архиграмматик рассеяно взглянул на резной гребень, который держал в руке, поглаживая большим пальцем искусно вырезанные волнистые зубцы. Эту стленгиду Александр заказал в подарок Анфее. Хотел подгадать к наступлению месяца оленьей охоты, элафеболиону[19], посвящённому Артемиде. По желанию царя мастер вырезал из слоновой кости гребень для волос, украшенный изображением Артемиды, готовящейся натянуть лук. Богиня, разумеется, обладала узнаваемыми чертами лица Анхнофрет. Она была одета в лёгкий хитон, не скрывавший весьма соблазнительных форм.

Царь рисковал — девственная дочь Латоны могла обидеться, что её изобразили едва не голой, словно развратную нимфу. Иероним, племянник архиграмматика, вчера заявил, что верно так оно и случилось — Артемида разгневалась на царя. Надо бы принести жертву, задобрить мстительную богиню. В этом он был не одинок. Правда «друзья», ещё не видевшие стленгиду, подозревали, что на Александра обозлился Аполлон. Нашли и причину — бог, видать, оскорбился, что на посвящённые ему Игры допустили варваров. По новой поползли пересуды о том, что слишком уж царь жалует египтян.

— Вот, говорят, сколько наших от их рук погибло, а царь их простил. Так они, вместо благодарности решили его извести, — рассказывал Иероним.

— И кто так говорит? — усталым слабым голосом, прикрыв налившиеся свинцом веки, спросил Эвмен.

— Ну… Мелеагр говорит. Пердикка. Гефестион. Да многие.

— И они же считают, что на царя рассердился Аполлон?

— Ну да, — Иеронима было трудно смутить, — одно ведь другому не мешает.

Да, не мешает. Помог же Аполлон Парису убить Ахилла.

Эвмен устало потёр виски пальцами. Выслушав рассказ Иеронима о том, как проходит дознание, он потом долго не мог избавиться от возникшего перед глазами образа, в котором призрачная рука направляла стрелу критянина.

Бред… Это всё бред, вызванный действием яда. Почему самая нелепая дикая мысль всегда так навязчива? Зудит, как комар над ухом, не давая сосредоточиться. Пошла прочь, зараза!

Царские телохранители, чувствуя за собой вину, готовы землю носом рыть, чтобы покарать тех, кто подослал убийц. Вот только тут образовалась сложность. Искать-то они никого не собирались. Потому как виновный для них очевиден. Гефестион через час после покушения спросил Александра:

— Вязать катаскопа?

— Не трогать! — отрезал царь.

Он, конечно, догадался, кого имеет в виду друг. Меджеди. В списке подозреваемых он числился первым.

— Ни в коем случае никого из свиты Анфеи не притеснять. Но следить тщательно.

— Следить… — пробурчал Гефестион, — это скорее они за нами следят. В нашем же городе. Ты слишком много позволяешь ей, Александр…

Он не договорил. Царь снова вспыхнул:

— А может всё дело в том, что это вы слишком разленились за месяцы без дела?

— Ну, у меня-то дело есть, — возразил Гефестион.

Царь поручил ему вести дознание. Сейчас он доверял только двоим — ближайшему другу, многократно подтвердившему свою безграничную преданность, и Эвмену. Но Эвмен лежал в постели без сил, хотя царский врач Филипп уверял, что жизнь кардийца вне опасности.

Итак, Гефестион в сложном положении. Он уверен в виновности Меджеди, но не смеет его тронуть и пальцем. Более того, Александр дал понять, что не только Меджеди, но и вообще египтян подозревать не намерен. Гефестион знал (да уже половина «друзей» знала, Леоннат не умел держать язык за зубами), почему царь выгораживает их, и это его особенно раздражало.

Иероним слышал, как Гефестион грозился всыпать палок царским юношам, шептавшимся по углам.

— И о чём они говорили? — спросил Эвмен, догадываясь, каким будет ответ.

— Ведьма. Околдовала царя.

Да, что-то подобное он и ожидал услышать. Царь правильно сделал, что настрого запретил трогать египтян. Так недалеко до погромов и… войны.

Гефестиону не позавидуешь. Но у него же в руках неудачливый убийца. Пойманный на месте преступления критянин-стрелок. Но и здесь возникла сложность. Критянин молчал. То есть, не совсем молчал, его же мало на ремни не порезали. Он истошно орал, призывал своих богов, обещал всевозможные кары на головы мучителей, но так и не сказал, кто стоял за ним.

Самый первый допрос пойманного стрелка провёл сам Эвмен в присутствии царя сразу после покушения. Провёл, превозмогая боль. Чувствовал, как накатывает дурнота. Едва держась на ногах, он не смог придумать, как разговорить критянина. После допроса стало совсем худо, начался жар и он слёг в постель.

Гефестион приступил к делу без изысков и разговоров. Однако, испробовав на критянине богатый арсенал пыточных средств, тоже ничего не добился. В замешательстве пришёл к кардийцу посоветоваться.

— Впервые встречаю такую стойкость. Он словно одурманен чем-то. Если бы не орал, я бы решил, что он боли не чувствует. Но ведь чувствует! Как такое можно терпеть и молчать?

— Если и правда ничего не знает? — предположил Эвмен, — если знал заказчика тот, кого убила Анхнофрет?

— Чушь, — фыркнул Гефестион, — тогда он врал бы что угодно, лишь бы мы прекратили пытку, но не молчал. А он только бранится.

— Уверен? Что только бранится?

Гефестион допрашивал критянина через переводчика, коим выступил ахеец Этеокл. Сын Аминтора сразу понял, что имеет в виду Эвмен.

— Нет, не уверен. Думаешь, ахеец в сговоре?

— Не знаю. Но, пожалуй, смогу тебе помочь. Есть у меня один парень в помощниках, который поднаторел в языке здешних критян. Он ездил с Филотой в Арголиду. В битве на Родосе участвовал, пострадал там, чудом жив остался. Теперь держу при себе, в грамматеоне. Заметил за ним одно качество полезное, он с людьми говорить умеет.

— Да ты что, — усмехнулся Гефестион, — а мы, значит, не умеем.

— Нет, — улыбнулся Эвмен, — так как он, ты говорить не умеешь. Знаешь ведь, мы жалобщиков и просителей просеиваем, не всех к царю пускаем. Я раньше сам с каждым беседовал, теперь у меня этим Гнатон занимается.

— Гнатон? — удивлённо переспросил Гефестион, — кто ж его так назвал? Неужели отец с матерью?

— Нет, он сирота. У дядьки с детства приживался. Лишний рот, сам понимаешь[20]. Обидное прозвище крепче имени приклеилось. Так вот, он так с людьми говорит и слушает, что они перед ним всю душу без принуждения раскрывают. Понимаешь?

— Вроде понимаю, куда клонишь. Давай попробуем, пришли мне своего хлебоеда. Хотя сомневаюсь, что выгорит у него, критянин крепким орешком оказался. Смерти и боли не боится.

— Должно найтись что-то, чего боится, — уверенно заявил Эвмен, — у каждого человека есть свой страх.

Так они и проступили. Гнатон, помощник кардийца, потребовал разговора с критянином наедине. Гефестион разрешил. Дознаватель вошёл в допросную, когда солнце только-только поднялось над крышами, а вышел, когда оно уже достигло зенита.

— Ну что? — нетерпеливо затребовал отчёта Гефестион.

— Пока молчит, — ответил Гнатон, — но есть одна мысль… Возможно, получится развязать ему язык. Я должен посоветоваться с господином архиграмматиком.

— Ну, советуйся, — не скрывая разочарования, протянул Гефестион.

Эвмен внимательно выслушал помощника и с предложением его согласился. Вызвал Иеронима. Когда тот вошёл, распорядился:

— Пригласи Анхнофрет, скажи, мне нужна её помощь.

Оставшись один, тяжело поднялся с постели (ноги ещё плохо держали, но и валяться дальше уже не было никакой мочи), прошёлся по комнате, постоял у окна. Сел за стол, взял в руки стленгиду. Мастер принёс её в приёмный покой царя как раз в день покушения. Про подарок забыли.

«А ведь они, болтуны досужие, как в воду глядели. Ведьма… Как же я сам-то не догадался…»

Эвмену на мгновение показалось, что Артемида повернула к нему лицо и недобро усмехнулась. Кардиец вздрогнул.

«Привидится же…»

Он устало провёл ладонью по лицу, стирая липкий пот. К северу от Киликийских Врат ещё лежал снег, а здесь, на побережье, солнце жарило по-летнему. Ставни окна широко распахнуты, но ни малейшего движения воздуха не ощущается. Зато мух, очнувшихся от спячки, налетело видимо-невидимо. Облепили стены, вьются вокруг, противно зудят на десятки голосов. То и дело Эвмен ощущал раздражающие невесомые прикосновения к коже и волосам, от которых его передёргивало.

Похоже, болезнь ещё не отступила. Не рановато ли поднялся с постели?

Нет. Хватит валяться. Дел по горло. И не только с этим дознанием. Есть ещё над чем голову поломать.

Эвмен неловко взмахнул ладонью, отгоняя очередную назойливую муху. Потянулся к стоящему возле стола сундуку, откинул крышку и достал цилиндрический футляр для свитков. Папирус никак не хотел вытряхиваться, а вытаскивать его одной рукой, да ещё левой, неудобно. Правая рука кардийца была туго притянута к телу.

Этот папирус — декриптия письма Аристомена. Эвмен надеялся, что лазутчик, получив возможность писать всё, что считает нужным без иносказательностей (каковые он вынужденно использовал, опасаясь, что египтяне разгадают его тайнопись с сигмой), расстарается на обстоятельный доклад о жизни дворца, о людях, его населяющих. Кардиец ожидал даже большего, твёрдо веря в удачливость Аристомена.

Однако послание вышло кратким. Когда Эвмен ещё до декриптии разглядывал узелки, то явственно ощутил, как дрожали пальцы лазутчика.

Письмо начиналось словами, от которых архиграмматика при первом прочтении бросило в пот:

Эвмен ни мгновения не раздумывал над тем, кого лазутчик назвал «они».

Письмо проделало долгий путь. По словам человека, его доставившего, сначала с торговым караваном хабиру оно из Уасита, Стовратных Фив, добралось в Тир. Оттуда морем в Арвад. Там задержалось дней на десять. Узнав об этом, Эвмен скрипнул зубами с досады, но тут ничего нельзя было поделать: в скорости доставки сообщений македоняне пока что безнадёжно проигрывали египтянам. Всецело зависели от купцов, которых надо было ещё заинтересовать.

Из Арвада письмо прибыло в Саламин и только потом в Александрию. Аристомен указал дату составления письма. Выходило, что оно пробыло в пути больше месяца. И даже без задержки время путешествия вышло бы немногим меньше.

Письмо прибыло на следующий день после покушения на Александра. Опоздало. Усилия Аристомена по спасению царя оказались тщетны.

Что ж, хоть и так, пользу они принесут в другом. Требуется ведь ещё установить виновного.

Любой увидел бы в этих словах доказательство вины египтян. Даже самому Александру их хватило бы, чтобы вновь начать подозревать Анхнофрет, а если не её, то уж приставленных к посланнице Хранителей точно. Однако далее в письме говорилось нечто такое, что заставило кардийца придержать обвинение.

Архиграмматик приподнял бровь. Даже так?

И вот тут начинались странности. Посланник Ашшура действительно приезжал ко двору Александра, но это было ещё в конце осени. Из Александрии он отбыл к хеттам. Назад не возвращался. Никаких других послов, тем более из Ашшура, с тех пор не прибывало. Какие-либо другие письма, в основном разнообразные прошения и жалобы, царь лично не принимает, все они проходят через царский грамматеон. И никто из подчинённых кардийца, разбирая эти письма, не умер.

А может, пока не умер? Вдруг там медленно действующий яд?

Кто знает, сколько ломал бы голову архиграмматик над этой загадкой, если бы не вести с севера.

Накануне покушения на царя в Александрии стало известно о смерти Циданты. Уже эта новость сама по себе принесла немало тревожных мыслей Александру и ближайшим друзьям, а прилетевшие ей вслед заставили забеспокоиться всерьёз. К счастью, мучиться неизвестностью пришлось не очень долго.

В Хаттусе произошёл переворот. Вернее, попытка переворота. Заговорщики убили царя, пытались убить наследника, но, благодаря решительным и стремительным действиям Кратера потерпели поражение. Железный трон занял Хуцция. Муваталли, главный злоумышленник — в темнице. Замешанная в заговоре царица-мать заперта в своих покоях. Порядок восстановлен. Всё произошло очень быстро и не привело к расползанию заразы мятежа по всей весьма обширной державе хатти.

Два покушения на царей с разницей в день, одно успешное. И это предупреждение Аристомена. Н-да…

Хуцция, тщательно соблюдая традиционное хеттское чистоплюйство (как выражался Кратер), устранился от дознания. Во-первых, заговорщиком оказался Первый Страж, под началом которого как раз и состояли дознаватели. Во-вторых, Хуцция решил продемонстрировать, что на руках его нет крови Муваталли и, тем более, родной бабки. Пусть грязную работу сделают макандуша.

Так даже лучше. Кратер, не испытывая ни малейших душевных метаний, взялся за дело. Правда, пока у бывшего Первого Стража достаёт сил молчать. Под пыткой орёт и бранится, совсем как здешний критянин, но ничего ценного не говорит. Что ж, это дело времени, только бы люди Кратера не перестарались. Таксиарх (коего «друзья» уже между собой звали на персидский манер сатрапом) регулярно слал донесения, выпустив уже почти всех голубей. Видя такое дело, Эвмен сразу распорядился отослать в Хаттусу ещё десятка два обученных птиц. Но прибудут они не скоро. В Каппадокии ещё властвует зима, в этом году особенно злая. Дороги замело.

Эвмену самому очень хотелось выехать на север, но царь не отпустил. Везти же сюда пленника решили повременить до таяния снегов.

Голубь, который прилетел сегодня, привёз ещё один кусочек мозаики, складывавшейся в голове Эвмена. Муваталли молчит, пятый день уже молчит. Но не молчат другие. Кое-кто из его ближних проговорился, что не так давно Первый Страж ездил в Каркемиш. К сожалению, пока не удалось выяснить, зачем. Но именно после этой поездки Муваталли, по словам некоторых придворных, стал очень раздражительным и дёрганым, словно шило в заднице ему покоя не давало. Кроме того, вернулся он за пару дней до того, как Громовержец кинул в Циданту молнию.

Насчёт молнии, кстати, тоже хватало вопросов. В «гнев Тешуба» Эвмен собирался поверить в самом крайнем случае. Уж точно не раньше, чем в «месть Артемиды». В том мире, может и поверил бы, но здесь, после увиденного в Тире…

Что же, и тут египетский след?

А вдруг…

Ведь Аристомен не написал, какого царя хотят убить «они».

Когда Эвмена посетила эта мысль, он, наплевав на головокружение, вскочил и долго мерял комнату шагами, пока не свалился без сил.

«Возможно, отравленная верительная грамота посла».

Цитанту не отравили. Но ведь Аристомен написал — «возможно». Ему не удалось выяснить точно.

Золотой футляр…

А может, там и не грамота была? И уж, конечно, не отравленная. Вдруг это та самая начинка, не иначе из глубин Тартара добытая жрецами зверобогов, что жгла македонские корабли на Родосе?

Вчера, ещё когда лежал в постели, Эвмен пригласил Неарха, дал прочитать донесения Кратера, а потом задал вопрос, что критянин обо всём этом думает. При этом свою версию не высказал.

Неарх задумался и молчал долго. Эвмен терпеливо ждал.

— Я совещался с Харием, — наконец произнёс критянин, тщательно взвешивая каждое слово, — он думает, что в основе этой огненной заразы лежит нафта. Она хорошо горит, правда не даёт никаких разрушительных вспышек. Поэтому Харий предполагает, что египтяне что-то ещё подмешивают туда.

— Соображаешь! — восхитился Эвмен такому сходству мыслей.

— Что толку? — покачал головой Неарх, — всё равно так не удалось узнать, что они туда добавляют. Харию пришло в голову попробовать серу, но нужного результата не получилось. Нафта, что с серой, что без серы просто горит. Хорошо горит, да. Но и только.

— Харий — механик, — почесал бороду Эвмен, — полагаю, тут нужен знаток природы веществ.

— Вот был бы среди нас Аристотель, возможно, он сумел бы раскрыть эту тайну.

Неарх, как и некоторые другие ученики великого стагирита[21] по сию пору пребывал в убеждённости, что учитель всезнающ, а потому всемогущ.

— Я расспрашивал Филиппа, — сказал Эвмен, имея в виду царского врача, — он всё время толчёт какие-то порошки. Подумал, может он что-то сможет придумать.

— Рассчитывал, что он даст тебе какую-нибудь тайную миэгму[22], ворованную у египетских жрецов, чтоб одновременно помогала от поноса и порождала неугасимый огонь?

Эвмен усмехнулся.

— Надеялся, да.

— И как?

— Никак. Он сказал, что знает, как приготовить зелье, которым можно опоить фалангу, и она любого врага обратит в бегство, поражая громом и зловонием. Только наступать надо задом-наперёд, пятясь раком.

Неарх не улыбнулся.

К сожалению, больше ничего о содержимом таинственного золотого футляра узнать не удалось, но всё же разговор с Неархом утвердил кардийца в мысли, что тут обошлось без божественного вмешательства.

А вот египтянам смерть Циданты весьма выгодна. Если бы не Кратер, она создала бы Александру немалую головную боль.

Раздался негромкий стук в дверь. Эвмен поднял голову. На пороге фронтистериона[23], «комнаты для размышлений», служившей одновременно спальней, стоял Иероним.

— Она здесь, — сказал племянник.

— Пусть войдёт. Позови Гнатона.

Анхнофрет не заставила себя долго ждать.

— Радуйся, Хранитель трона.

— Радуйся и ты, достойнейшая. Напрасно ты меня так величаешь. Хранителями трона справедливее звать соматофилаков царя. А я лишь скромный грамматик, следую за царём со стилом и табличкой.

— Архиграмматик, — с улыбкой поправила его Анхнофрет, — разве мои слова обидны для тебя? Я знаю, что у вас всё иначе, нежели у нас. Не обижайся, но, думаю, ты носишь маску, как принято в вашем театре. Как твоё здоровье?

— Благодаря тебе, иду на поправку.

— Отрадно слышать.

Эвмен кивнул.

— С твоего позволения, сразу перейду к делу.

В этом время на пороге без стука появился Гнатон. Анхнофрет повернула голову и плавно шагнула в сторону, пропуская его.

— Познакомься с одним из моих помощников. Его зовут Гнатон.

Анхнофрет взглянула на вошедшего чуть искоса. Эвмен давно внимательно наблюдал за ней и знал, что такой взгляд означал удивление.

На лице самого Гнатона не дрогнул ни единый мускул, однако он зачем-то сунул ладони за пазуху и сцепил их на груди.

— Радуйся почтеннейший, — слегка наклонила голову посланница.

— Живи вечно, достойнейшая, — продемонстрировал знакомство с вежливостью ремту помощник архиграмматика.

— Я пригласит тебя, Анхнофрет (из всех эллинов и македонян Эвмен был единственным, кто не переиначивал её имя), чтобы обсудить, как бы нам разговорить этого критянина.

— Он всё ещё молчит?

Вопрос прозвучал, как утверждение. Эвмен не счёл нужным отвечать.

— В тот день из-за суматохи и своего состояния я не задал тебе один важный вопрос. Возможно, ты уже отвечала на него другим, но я всё же спрошу. Скажи, что привело тебя тогда в Новые Амиклы?

Анхнофрет вздохнула. Этот вопрос уже задавал Александр. Она ответила ему, что привело наитие, предчувствие. Царя ответ удовлетворил. Она знала, что Эвмену потребуется нечто большее. Сказать правду? Все эти дни она только над этим и думала. Сказать правду и тем самым раскрыть глаза македонян на кое-какую деятельность Меджеди прямо у них под носом или промолчать?

В начале осени, после суда войска, оправдавшего Филоту, Ранефер прислал ей секретное письмо, в котором призывал удвоить бдительность. Он ожидал, что наверняка найдутся недовольные таким исходом суда. Что они предпримут? Вдруг попытаются убить царя? Она не поверила тогда, а за месяцы спокойствия и вовсе расслабилась. К тому же в этом письме Ипи отменял приказ своей сестры, избавляя Анхнофрет от мучительного бремени и это было для неё, как глоток свежего воздуха. Как видно, не одному Дамоклу безрадостно пировать, чувствуя меч над своей шеей. Иной раз и меч не способен в такой ситуации сохранять природную твёрдость и холодность.

Критянин-стрелок беседовал с неким эллином, а тот ранее общался с Клитом Чёрным. Потяни за эту нить, такой клубок размотается… Кто знает, тут может царство затрещать по швам.

«Полуправда. Полуправда может быть хуже лжи…»

Пусть так.

Анхнофрет снова вздохнула.

— Этого критянина видел кое-кто из моих людей. Ночью, накануне покушения критянин встретился у восточных ворот с неизвестным эллином. Эллин уехал на восток, а критянин пошёл на север, в Новые Амиклы. У меня… появилось нехорошее предчувствие.

— Вы следили за критянином? — прищурился Гнатон, — зачем?

— Мы следим за всеми критянами, прибывающими в Александрию, — спокойно ответила Анхнофрет.

— Даже так? — удивился Эвмен.

— Ранеферу стало известно, что Дом Секиры проклял Александра. Теперь царь для них — порена.

— Кто? — переспросил Эвмен.

— Посвящённый богу, — мрачно сказал Гнатон.

— Это такое проклятие? — удивился Эвмен.

— Порена — человек, коего жрецы приносят в жертву Потедайону, Посейдону, и съедают его плоть. Интересно, как они собирались съесть царя?

Эвмена передёрнуло.

— Какое… варварство…

— Ранефер предупредил меня, — сказала Анхнофрет, — поэтому мои люди стараются следить за всеми приезжающими критянами. А этот появился на агоре с луком ремту.

— Но ведь Александр невиновен в разорении острова Тера, — пробормотал потрясённый Эвмен.

— Для Дома Секиры это не имеет значение. Полагаю, Филота для них тоже порена, но Александр главнее.

Эвмен долго молчал, переваривая услышанное. Потом спросил:

— Ты упомянула эллина. Эллин действует совместно с критским жрецом-убийцей?

— Почему бы и нет? Разве царём все довольны?

— Ну да…

— Что тебе о нём известно, достойнейшая? — спросил Гнатон.

— О нём ничего, — покачала головой Анхнофрет.

Кардиец и его помощник переглянулись.

— Если этот критянин действительно жрец, исполняющий волю Дома Секиры, то заставить его говорить будет очень непросто, — сказала Анхнофрет.

— Мы уже заметили, — буркнул Эвмен.

— Но есть одна мысль, — встрял Гнатон, — мы надеемся на твою помощь, достойнейшая.

— Какой помощи вы хотите? Я сделаю всё, что в моих силах. Этот ритуал противен Маат и должен быть искоренён.

Эвмен усмехнулся. Убийство вражеского царя — богопротивный ритуал? Ну-ну… Или всё же пожирание человеческой плоти?

Архиграмматик взглянул на подчинённого. Тот ждал чего-то, пристально глядя начальнику прямо в глаза.

— Расскажи ей.

Гнатон кивнул и повернулся к Анхнофрет.

— Вчера я сказал критянину, что если он продолжит молчать, я отдам его ведьме ремту. Когда он сдохнет, его душа не найдёт выхода из Лабиринта и не предстанет перед Владычицей зверей. Не видать ему второго рождения. Будет вечно служить ведьме. Он изо всех сил старался сохранять хладнокровие, но мне показалось, будто в его глазах отразился страх. Но он ещё не верит. Я должен доказать ему, что не лгу.

— Ты хочешь, чтобы я предстала перед ним в образе ведьмы? — спросила Анхнофрет.

— Да.

Посланница раздумывала недолго.

— Хорошо. Давайте попробуем. Когда?

— Сейчас, — резко ответил Эвмен.

Они отсутствовали долго. Архиграмматик уже готов был лезть на стенку. Вновь и вновь он вызывал в памяти слова Анхнофрет. В Александрии уже сейчас поселилось множество критян. Что же, любой из них мог… Царь так часто прогуливается по своему городу, практически без охраны…

Если кто-нибудь из особенно ретивых, вроде Клита, о том прознает, не избежать бойни. Царь, конечно, голову за это оторвёт, но ведь дураков при дворе хватает. Крепки задним умом, сначала наломают дров…

Боги, что за напасть… Не египтяне, так критяне. Надо действовать очень осторожно.

Он так погрузился в тяжёлые думы, что не услышал, как скрипнула дверь. В комнате возник Гнатон. Словно не замечая хозяина покоев, не спрашивая дозволения, сел на ложе. Сгорбился и привычным своим жестом сунул руки за пазуху. Он был бледен.

Эвмен подсел к нему, потряс за плечи.

— Говори! Не томи!

— Она так смотрела на него… — пробормотал Гнатон. Он выглядел неестественно рассеянным, каким-то потерянным, — будто и правда…

— Ну же? Удалось? Он заговорил?

Гнатон поднял на архиграмматика мутный взгляд, словно только что увидел его в комнате.

— Она так смотрела… Я видел, его затрясло от одного её взгляда…

— Гнатон!

Дознаватель поморщился и потряс головой.

— Он назвал одно имя. Больше ничего не знает. Только имя. При этом извивался, как уж на сковороде. Корёжило его — будь здоров. Уверен, он не врёт, что больше ничего не знает.

— Имя!

— Какой-то Эвтипп.

— Кто это?

— Не знаю, — медленно проговорил Гнатон, — пока не знаю. Но буду знать.

Воплощать в жизнь громкие заявления непросто. Легко сказать: «Буду знать», а как ты это узнаешь? У египтян повсюду глаза и уши, кругом тайные осведомители, от рыбацких лачуг, до царских покоев. А уж на бесчисленных рынках по всему побережью их кишмя кишит. Некоторые даже друг на друга стучат.

Нечто очень похожее имелось у персов. Эвмен ещё совсем юнцом, при жизни Филиппа соприкоснулся (лишь мельком) с огромной организацией, созданной Ахеменидами ради безопасности хшатры[24], и был немало впечатлён, осознав её размеры. Благодаря осведомителям и отлаженной службе гонцов (а так же великолепной Царской дороге) сообщение о каком-либо событии в западных сатрапиях в считанные дни достигало ушей хазарапатиши, «тысячника», одного из ближайших к царю царей вельмож.

С воцарением Александра, прочно утвердившись в грамматеоне, Эвмен приступил к созданию подобной сети. Потом всё пришлось начинать сначала.

Того, кто ныне стоит в лодке и держит этот огромный невод, фенех называют «Рыболовом Баала», однако не он сплёл сеть. Он лишь расширил созданное отцом, дедом и прадедом. У Эвмена не было такого количества предшественников. Не было их и в том, другом мире, но там обрывки персидской сети присоединялись к македонской по мере победного продвижения Александра на восток. Теперь такое невозможно.

Мало людей. Нет, вообще-то по первой же просьбе царь и Гефестион отрядят хоть тысячу, но толку-то с такой толпы? Что сейчас делать Гнатону? Опрашивать кучу народу, кто слышал имя «Эвтипп». Много он опросит? По всему выходило, что придётся воспользоваться услугами египтян.

Гефестион был против, но Эвмен не видел в том никакой опасности. Он уже утвердился в мысли, что египтяне не причастны. А что-то знать могут.

— Если знают и молчат — это уже сродни соучастию, — возражал Гефестион.

— Может быть, — ответил кардиец, просто чтобы отвязаться.

Дабы разрешить спор, они доложили царю о достигнутых к сему моменту результатах. Александр встал на сторону Эвмена. Гнатон с тремя помощниками из наиболее толковых вольноотпущенников, служивших в грамматеоне, отправился к Кену, асфетайры[25] которого сейчас, в мирное время, составляли гарнизон Александрии и сторожили все городские ворота. Кардиец нанёс визит в резиденцию посланницы.

Встретил его Меджеди. В глазах Хранителя, обрамлённых зелёными знаками Уаджат, читалась усталость и мизантропия. Для разведчика он казался неестественно расслабленным, но эта стать сытого и сонного леопарда не могла обмануть опытного панкратиаста Эвмена.

Они обменялись весьма церемонными приветствиями (с Анхнофрет кардиец общался проще). Меджеди пригласил Эвмена в покои, служившие приёмной отсутствующей в данный момент посланницы, предложил гостю вина и кресло. Заняв своё, сказал:

— Я ждал другого.

— Кого другого? — поинтересовался Эвмен.

— Ну, кто там у вас сейчас всех хватает и руки выкручивает? — с усмешкой поинтересовался Меджеди, отпив из чаши.

— Считаешь, есть за что? — спокойно спросил Эвмен.

— Было бы за что, давно бы удавили, — хмыкнул египтянин.

— Как знать, — улыбнулся эллин.

Меджеди скривил губы. Очевидно, эта гримаса должна была означать удивление.

— Ты полон загадок, достойнейший. Вот сижу сейчас и думаю, что ты этим хотел сказать.

Эвмен не ответил, снова улыбнулся. Отпил вина и, согнав улыбку с лица, заметил:

— Напрасно ты оскорбляешь царя подобным недоверием. И я, и он обязаны вам жизнью.

— Я видел много разливов, — прищурился Меджеди, — видел, как моих братьев нечестивые царьки предавали смерти, нередко весьма скверной. Некоторые из этих мерзавцев были многим обязаны Священной Земле, получили свои троны из рук Величайшего, однако предавали не задумываясь, лишь вообразив, что руки Хранителей усохли и укоротились.

Он поднял чашу к губам и добавил:

— Большая ошибка так думать. Сейчас этих царьков гоняет Апоп. По иронии Шаи одного из них син настиг прямо в нужнике.

— Син? — Эвмен поморщился, вспоминая египетские слова, — это, кажется, означает — «сделать мокрым»?

— Да, — усмехнулся Меджеди, — но ещё смысл — «уничтожить». Так говорят.

— Тебя и Анхнофрет защищает священное звание посла. Даже если бы мы в чём-то подозревали вас, не тронули бы. Напрасно ты оскорбляешь царя подобным недоверием, — с нажимом повторил Эвмен.

Меджеди помолчал немного.

— Полгода назад, на Алаши, довелось мне пить с одним из ваших… Запамятовал имя. Зачем-то мы испортили доброе финиковое вино, плеснув в него воды. Он рассказал мне, что у вас, у македонян, в ходу обычай. Если посол чем-то вам не угодил, вы бросаете его в темницу, а то и предаёте смерти.

Эвмен нахмурился.

«Запамятовал имя? Врёшь. Всё ты помнишь. Говорить только не хочешь».

— Так, бывало, поступали эллины. Посол не имеет адейи, неприкосновенности. Ею обладает керукс[26] враждебного государства, приносящий некое сообщение противнику. Но так у эллинов. У македонян иначе.

— Ты ведь эллин, достойнейший?

«Но каков старый пень!» — восхитился Эвмен, — «палец в рот не клади».

— Ты весьма недурно разобрался в наших делах и языке, почтенный Меджеди, — отметил архиграмматик, — раз способен различать эллинов и македонян.

— О, ты преувеличиваешь мои способности, достойнейший Эвмен. Не думаю, что способен. Просто я любопытен. Скучно мне, видишь ли. Воевать с вами Величайший вроде раздумал. Анхнофрет тоже не до меня. Слоняюсь без дела по торговым рядам и веду праздные беседы со встречными. Да, я изучаю ваши языки и обычаи, но они столь схожи, что немудрено ошибиться. Иной раз собеседник толкует о сухом тростнике, а мне слышится в его речи дыхание смерти[27].

Эвмену стоило большого труда сохранить невозмутимость. Меджеди смотрел на него, прищурив правый глаз.

«Так, вот сразу две новости для тебя, господин архиграмматик. Сейчас они могли бы прочитать послания Аристомена на македонском, но уже поняли, что теперь он применяет другую тайнопись. Поэтому так легко сознаются, что прежняя ими вскрыта. Впрочем, её прочитал бы и ребёнок. Интересно, письма с сигмой они смогли прочитать?»

— Однако полагаю, почтеннейший, эллина от критянина ты легко отличишь даже в темноте? — с улыбкой поинтересовался Эвмен.

— Как знать, — ответил Меджеди, — я слышал, Знаменосца Неарха многие называют критянином, однако я, пожалуй, не решился бы утверждать, что вы с ним принадлежите к разным народам.

Эвмен раздражённо скрипнул зубами и тут же мысленно выругал себя за несдержанность.

— Я имел в виду, конечно же, хорошо знакомых тебе подданных Дома Секиры, а не уроженцев Крита, прошедших сквозь время с нашим войском.

— Ах, этих… — протянул Меджеди, — этих, разумеется, отличу. Думаю, и в темноте тоже.

— Анхнофрет рассказала, что вы следили за критянами, опасаясь за жизнь нашего царя. Признаться, такая забота весьма тронула меня… — при этих словах кардийца улыбка исчезла с лица Меджеди. Эвмен продолжал, — но появилось много вопросов без ответов. Не будешь ли ты любезен, почтенный, разъяснить мне кое-что?

— Если это будет в моих силах. Владычица Истин не одарила меня всеведением.

— Однако, как мне кажется, в нашем деле ты осведомлён о происходящем более меня.

— Как знать… Но говори, я слушаю.

Эвмен поморщился — в груди неприятно закололо. Несколько раз глубоко вздохнул.

— Меня расстраивает то, что вы, действуя нам во благо, избегаете откровенности, стремитесь всё сделать сами, да ещё и скрыть свою помощь. Будь ты на моём месте, разве не счёл бы подобное поведение подозрительным?

— Вне всякого сомнения, — ответил Хранитель.

— Так не лучше ли будет, если тень подозрения исчезнет с Дома Маат, рассеянная лучами Истины?

Меджеди чуть прикрыл глаза. Проговорил негромко:

— Абсолютной Истиной владеет лишь Прекраснейшая. Нам, смертным, её познать не дано. Смертные, сколь бы ни были мудры, способны одно и то же воспринимать по-разному. Я вижу по твоим глазам, достойнейший — ты уже о многом догадался сам.

— Уходишь от ответа? В этом деле, замалчивая то, что тебе известно, ты не на нашем пути ямы засыпаешь, ты роешь их себе. Ночью накануне покушения ты и Анхнофрет уже знали, что некий критянин-жрец встретился с неким эллином по имени Эвтипп, после чего поехал в Новые Амиклы. Анхнофрет сочла это достаточным для «плохого предчувствия». Я верю ей. Однако у меня, почтенный Меджеди, сейчас то же самое плохое предчувствие. Предчувствие того, что мне сказали полуправду, а другую половину пытаются скрыть. И мне очень хочется знать, почему?

— Имя эллина я услышал от Анхнофрет незадолго до нашего разговора.

— Допустим. Но ты всё ещё не ответил на главный вопрос. Почему полуправда?

— Как я уже сказал, Истина смертных может быть разной. Если то, что хорошо и правильно в нашем понимании, вы таковым не сочтёте, отношения между нашими царствами могут ещё более ухудшиться. Ранефер все свои силы прилагает, чтобы этого избежать.

— Его усилия достойны всяческого прославления. Однако не стоит додумывать, что у нас на уме и как мы поведём себя, узнав правду.

Меджеди хмыкнул.

— Тут ты не прав. Разве ты сможешь познать сложность узла, пока не распутаешь его? Когда я изучал ваш язык, меня весьма заинтересовало одно слово — «аналисис». Столько в нём смыслов — расчленение, освобождение, избавление. Даже отступление и смерть.

— Это софистика, почтенный Меджеди, — перебил египтянина Эвмен, — софистика и очередная попытка уклониться от ответа.

— Ты уже сам знаешь ответ. Я сказал достаточно.

— Но не назвал имя. Имя того, кто стоит за Эвтиппом. Я уже понял, что ты не доверяешь мне, Гефестиону и самому Александру. Не надеешься на наше благоразумие.

— Я уверен в твоём благоразумии, — возразил Меджеди.

— Тогда назови имя. Ты убедил себя, что узнав его, царь не поверит и начнёт выдумывать несуществующие козни египтян. Труды Ранефера пойдут прахом. Я клянусь, что сделаю всё, дабы этого избежать. Имя, Меджеди?

Хранитель некоторое время молчал. Хмурился, явно взвешивая все за и против. Наконец, он принял решение.

— Клит, которого ещё называют Чёрным.

Эвмен подался вперёд.

— Кто?

— Клит Чёрный, — повторил Меджеди, — прежде чем покинуть город, Эвтипп встречался с ним.

— Откуда ты знаешь? Ведь вы следили за критянином, а не за Эвтиппом.

— Мы следили и за Клитом тоже, — ответил Меджеди.

Эвмен вскочил, едва не уронив кресло. В последний момент подхватил плетёный из тростника обод спинки и сжал так, что плетёнка издала жалобный хруст. Египтянина кардиец едва не зарубил взглядом, но тот сохранил невозмутимость.

— Почему? — спросил, остывая, Эвмен.

— Анхнофрет как-то увидела его в царской конюшне, он разговаривал с незнакомцем. Обликом тот был похож на хуррита. Это её насторожило.

— Что тут такого? — недоумённо повысил голос Эвмен.

— Аналисис, достойнейший. Раздели всё, что тебе известно о Клите на части. Взвесь каждую отдельно, а затем сопоставь. Освободи свой разум от всего лишнего. Кто громче всех кричал, что на царя покушались египтяне? Как Клит относится к чужакам? Видел ли кто-нибудь его хотя бы раз в обществе чужаков? Кто из друзей царя наиболее…

— Достаточно! — отрезал Эвмен.

Он снова сел в кресло и устало откинулся на спинку.

— Всё это слова. Признаю, они звучат убедительно. Для меня. Для Александра они будут звучать иначе. У тебя есть доказательства участия Клита в этом деле?

— Нет.

Эвмен кивнул, мол: «Так я и знал». Оба долго молчали, потом архиграмматик сказал:

— Спасибо за урок. Ты увидишь, я — хороший ученик. Должен признать — ты прав. Царь не поверит. Ты имел все основания сомневаться в этом. Посему пока не следует ничего говорить царю об участии Клита. И резких телодвижений предпринимать не будем. Надо найти этого Эвтиппа.

— Да, — согласно кивнул Меджеди.

— И напоследок. Я верю, что Ранефер искренне заинтересован в том, чтобы между нами сохранился мир. Значит, мы сидим в одной лодке. А следовательно — никаких больше недомолвок по этому делу, никаких игр за моей спиной. Мне понадобится твоя помощь.

К вечеру явился Гнатон.

— Есть улов? — прямо на пороге вцепился в него Эвмен.

— Полная корзина! — расплылся в улыбке помощник.

— Жарь!

— В горле пересохло, весь день языком чесал, — Гнатон прошёл к столу, налил себе вина и залпом выпил, — в общем, я довольно быстро его вычислил. Наш критский любитель египетских луков и отравленных стрел ещё кое о чём раскололся. У Эвтиппа длинные волосы спереди зачёсаны на лоб.

— Клеймёный раб! — воскликнул Эвмен, хлопнув ладонью о стол.

— Ага. Беглый клеймёный раб, скрывающий клеймо или шрам от срезанного клейма.

— Какой наблюдательный критянин нам попался, — с улыбкой проговорил Эвмен.

— Не совсем. Он сначала утверждал, что особых примет не заметил. Это я напрямую задал вопрос про волосы. Так, кольнуло что-то, вот и спросил.

— Молодец! От скромности не умрёшь. Что ещё узнал?

— Дальше — проще. На восточных воротах стража видела такого человека. Он вошёл в город незадолго до заката и уехал за полночь. Верхом на осле.

— Эх, надо бы запирать ворота на ночь, — посетовал Эвмен.

— Какой смысл? Можно и по реке уйти и морем.

— Ладно, дальше что?

— В описи въезжающих никакого Эвтиппа нет. Назвался, конечно же, другим именем. Покинув город, поехал по дороге в Лавазантию.

— Эх… — снова огорчился Эвмен, — время потеряли… Если бы сразу, могли бы перехватить.

— Да, — кивнул Гнатон, — если он так на осле и ехал, то добрался до города как раз сегодня или ещё вчера.

— Ничего, мы всё равно его найдём с такой-то приметой.

— Если он не лежит где-то в кустах с перерезанным горлом, — возразил Гнатон.

— Да, это было бы неприятно и весьма осложнило бы задачу. Но нам ничего другого не остаётся, надо искать. У меня для тебя тоже есть важная новость.

Когда Эвмен рассказал помощнику о своей встрече с Меджеди, Гнатон присвистнул.

— Никому ни слова, — предупредил архиграмматик, — даже если Гефестион к тебе с раскалёнными клещами подступится.

— Это и ежу понятно, — кивнул Гнатон.

Эвмен сел в кресло, глазами пригласил присесть помощника. Гнатон занял соседнее.

Архиграмматик долго молчал. За окном шумел город. Гнатону вспомнилась Пелла, где по ночам были слышны всплески капель в клепсидре. Здесь не так. Новый город Александра с самого своего рождения даже ночью не смыкает глаз.

— Он уехал в Лавазантию… — задумчиво проговорил Эвмен, — и в деле замешан Клит… Скверно, очень скверно… Был бы кто другой… Но Лавазантия…

— Полагаю, мы думаем об одном и том же человеке? — осторожно напомнил о себе Гнатон.

Эвмен поднял на него глаза. При тусклом свете масляной лампы, зажжённой с наступлением сумерек, Гнатон рассматривал свою ладонь. Тыльная сторона её была изуродована ожогом. Такое же «украшение» имелось и на второй руке. На людях Гнатон всегда старался скрыть ладони от досужего взгляда и уже выработал удивившую Анхнофрет привычку прятать руки за пазуху хитона. Ожогами его «наградил» египетский неугасимый огонь. Случилось это при Камире, где помощник архиграмматика оказался в числе отряжённых с Филотой служителей царского грамматеона.

Прежде Гнатон был писцом, помощником Диодота из Эретрии, который заведовал дворцовыми дневниками. Едва ли не единственный свободный среди царских рабов и вольноотпущеников. Именно Диодот его приметил в Македонии и привлёк на службу в грамматеон. За большой каллиграфический талант, особенно удивительный тем, что Гнатон специально чистописанию никогда не учился. По злой иронии судьбы выдающийся каллиграф теперь вообще едва мог писать, от былой чуткости пальцев не осталось и следа. К счастью, боги одарили его не одним талантом.

— Об одном и том же? — рассеяно переспросил Эвмен, — да… Думаю, да.

Он сгрёб со стола палочку для письма, повертел пальцами.

— Мне ехать? — спросил Гнатон.

— Да, — кивнул Эвмен, — возьмёшь с собой Филонида. Если что-то нароешь, без промедления пошлёшь его ко мне. Я не могу поехать, тут много дел.

Гнатон кивнул.

Филонид, сын Зота, критянин, был царским скороходом, знаменитым тем, что как-то пробежал за день тысячу триста стадий[28].

Гнатон встал и шагнул к выходу.

— Стой, — сказал Эвмен, — если подтвердится, никому ни слова. Даже Филониду. Скажешь ему, чтобы передал мне: «Всё подтвердилось». Если выяснится иное, тогда распишешь подробно.

Гнатон кивнул.

— Да, ещё кое-что. Тебе может помочь Антигона. Это рабыня, захваченная в Дамаске. Обратись к ней.

— Она в его свите? — спросил Гнатон.

— Его любовница. Может знать многое, если не всё. Он перед ней любит спьяну похваляться своими подвигами.

— Хорошо, — ответил Гнатон и вышел.

Он уехал в ночь. Когда стихли перестук копыт и недовольное ворчание Филонида, Эвмен, ещё слабый и вымотанный за день, собрался было ложиться спать, но его побеспокоили.

Вошёл Иероним и сообщил, что какой-то финикиец добивается встречи с царём.

— Ну, пригласи его, — устало вздохнул архиграмматик.

Вошедший финикиец выглядел, как… финикиец. Ничего особо примечательного в его облике не было. Одет неброско, но и небедно. Он низко поклонился, едва не коснувшись лбом пола, и замер в таком положении.

— Поднимись, уважаемый, — попросил Эвмен.

Финикиец не разгибаясь, извернулся, взглянул на архиграмматика и вновь уткнулся глазами в пол.

— Здравствуй тысячу лет, великий царь Александр!

Эвмен и Иероним переглянулись. Финикиец говорил на своём родном языке. Эвмен его активно изучал и разобрал приветствие. Даже смог ответить.

— Ты ошибся, уважаемый, я не царь.

Финикиец снова извернулся и посмотрел на Эвмена чуть испуганно, частично разогнулся и попятился. Посмотрел на Иеронима.

— Он главный над писцы, — подсказал ему Иероним на финикийском, — большой человек. Царь слушать он.

Финикиец что-то залепетал, из чего Эвмен и его племянник не поняли уже ни слова.

— Зови переводчика, — велел Эвмен Иерониму.

Однако услуги переводчика не слишком ускорили переговоры. Финикиец непременно хотел говорить с царём и ни с кем иным. Эвмен, со всей возможной вежливостью добивался, чтобы тот назвал цель визита. Гость долго отнекивался, используя до того витиеватые выражения, что у кардийца заболела голова. Неизвестно, сколько это бы ещё продолжалось (Эвмен уже собирался выпроводить посетителя восвояси), если бы из уст финикийца не прозвучало имя, заставившее архиграмматика насторожиться.

Нитбалу.

Это имя упоминалось в последнем донесении Эфраима. Упоминалось в весьма негативном ключе.

— Тебя прислал почтенный Нитбалу, уважаемый?

Финикиец кивнул.

— Пусть наш гость подождёт здесь, — обратился Эвмен к переводчику, — я лично доложу царю о его деле.

Александр, несмотря на поздний час, ещё не ложился. Он совещался в своих покоях с Гефестионом, Птолемеем, Кеном, Пердиккой и Полиперхонтом. Здесь же присутствовали землеописатели Бетон и Диогнет. На большом столе грудой были навалены папирусы — карты и периплы.

Когда Эвмен вошёл, говорил командир асфетайров:

— …в ленивых жирных котов. Мои уже обросли хозяйством, ковыряются в огородах. Как в ночной дозор выгнать, все сразу начинают ныть, как бабы. Ну да, надо же с бабы слезать, напяливать панцирь и переться куда-то на холод. Двоим уже зубы выбил.

— Не только твои ноют, — покачал головой Пердикка.

— Кен, ты думаешь, я этого не знаю? — раздражённо спросил царь, — я связан по рукам и ногам договором и не намерен его нарушать. Что ты предлагаешь? Распустить войско? Да и так уже считай, что распустил! Раз у них огороды…

— Царь Филипп войско не распускал, — вставил Гефестион.

— Филипп всё время воевал, — буркнул в седую бороду Полиперхонт, один из немногих, кому царь спускал нежелание бриться.

Александр стрельнул в его сторону косым взглядом. Эвмен знал, о чём царь подумал. Старики… Что Парменион, что этот… Всё, что не как у Филиппа им не по нраву.

— А когда не воевал, гонял фалангу в хвост и гриву на учениях, — добавил Полиперхонт.

— Кратер так и делает, — невозмутимо заметил Птолемей.

— Честь ему и хвала за это, — подхватил Александр, — а вот с вас надо бы строго спросить. Мне что, лично проверять, в каком состоянии содержат оружие ваши люди? Распустил я вас…

Гефестион фыркнул, его отношение к Кратеру было общеизвестно. Остальные потупили глаза. Никто, разумеется, не решился напомнить царю, что он сам за последнее время стал всё реже наведываться в палестру.

— Хуцция не будет возражать, если мы сходим на запад, — сказал Птолемей.

— Будут возражать египтяне, — сказал Александр, — Ранефер неоднократно намекнул, что имеет виды на Милет. Тьфу ты, Милованду.

— Но в договоре об этом ничего не сказано.

— Тем не менее, мы опять рассоримся с ними, — сказал Гефестион, искоса поглядывая на Александра.

— Как будто у нас сейчас прекрасные отношения… — буркнул Кен.

— Рассоримся, и что такого? — Птолемей тоже пристально следил за реакцией царя, — давно пора с ними немного разобраться. Надоело чувствовать себя побитой собакой. К тому же Хуцция теперь точно нас поддержит всеми силами.

Эвмен усмехнулся. После покушения на царя Лагид изо всех сил старался дистанцироваться от своей репутации египтофила.

— Не время, — сказал царь, тяжело вздохнув.

Видно было, что эти слова дались ему с большим трудом. Военачальники переглянулись. Они не могли понять настроение царя. Прежде он сам воспламенял в них жажду деятельности. Подгонял, преодолевая лень некоторых и непонимание, зачем вообще нужно тащиться на край света. Особенно много таких развелось после Исса.

Теперь царя словно подменили. Казалось, его одолела апатия. Друзья заводили в его присутствии осторожные разговоры о том, каков будет следующий поход. Покорим Лукку? Или, может, пойдём на Трою?

Александр слушал безучастно. Казалось, он потерял всякий интерес к тому, чем грезил с детства, когда огорчался, что отец успеет завоевать все страны и ему не удастся совершить ничего великого. И только два человека знали причину такого поведения царя — Гефестион и Эвмен.

Архиграмматик подошёл к Александру и, наклонившись к уху, произнёс несколько слов. Глаза Александра заметно загорелись.

Он повернулся к военачальникам.

— Все могут быть свободны. Пойдём, Эвмен.

Когда финикиец увидел царя, то согнулся в три пог бели и долго не хотел разгибаться. Александр, которому подобное раболепие льстило (хотя перед друзьями он не желал этого признавать), учтиво поднял гостя.

Финикиец заговорил. Александр внимательно выслушал. Повернулся к Иерониму.

— Сбегай-ка, позови Диогнета.

Когда Иероним вернулся с землеописателем, царь спросил:

— Тебе известен мыс, который «пурпурные» называют «Бычьим хвостом»?

— Да царь. Это мыс Дейнарет. Северо-восточная оконечность Кипра.

Александр кивнул. Повернулся к гостю.

— Через десять дней я буду там.

Солнце лениво, словно капля мёда с ложки, оторвалось от края свинцовой плиты, висевшей над неспокойным морем, и размазало по небосводу шафран, перемешанный с сажей. Туча была не так уж велика и не касалась горизонта, но половину южного небосклона скрывал пепельный плащ Громовержца. Время от времени в нём вспыхивали изломанные огненные нити.

Порывистый ветер, дувший с востока, трепал давно не стриженную, добела выгоревшую на солнце гриву Александра. Царь стоял на носу триеры. Опираясь на борт, завороженно смотрел на зримое проявление Зевсова гнева.

— Нас минует. К вечеру всё это придует в Саламин. Не хотел бы я сегодня оказаться там.

Это Эвмен. Подошёл незаметно и остановился чуть поодаль, рядом с Лисимахом. Телохранитель нервничал — качало, будь здоров, а ну как царь свалится за борт? Однако, судя по его бледному лицу, это за него следовало опасаться, а не за Александра. Царь переносил морское путешествие гораздо лучше, чем телохранитель. Всем на триере это касалось само собой разумеющимся — в самом деле, неужели царь тоже будет блевать, как какой-нибудь вчерашний пастух из Верхней Македонии, впервые увидевший море лишь при переправе в Азию?

— Тот дождик не дойдёт, — согласился другой голос, принадлежавший триерарху Протею, молочному брату царя, старшему сыну его кормилицы Ланики. И тут же возразил, — а вот этот вполне может.

Александр скосил глаза налево. На левом траверзе триеры находился Угарит. Разглядеть, конечно, невозможно, до него шестьсот стадий, но и высматривали не его. Оттуда двигалась ещё одна ливневая полоса. Поуже, чем та, что на юге.

— Но он далеко ещё, — прищурился Протей, — успеем добраться до мыса.

— Придётся вытаскивать корабли на берег, — недовольно проворчал Эвмен.

— Опасаешься засады? — спокойно поинтересовался Александр. — На берег даже лучше. Если, конечно, голубь долетел благополучно и Парменион не промедлил с исполнением приказа.

Наместнику Кипра было велено отправить на Дайнарет пару сотен всадников. На всякий случай. То, что удалось узнать от финикийцев об этом Нитбалу, не внушало к нему доверия ни на обол[30]. Неарх предлагал идти на нескольких кораблях и лучше всего взять что-нибудь не меньше гексеры. Царь возразил, что, дескать, не следует выказывать слишком много чести непонятно кому. Эвмен напомнил, что про Нитбалу «пурпурные» говорят с придыханием — важная птица. Александр на это только усмехнулся.

Пошли на двух триерах. Да и то вторую навязал Гефестион.

— Не надо, — возражал царь.

— Отвлечёт, в случае чего, — упрямо гнул свою линию Гефестион.

Александр махнул рукой.

Однако демонстративно отказался от доспехов и стоял сейчас на палубе, одетый в простой белый хитон и шафрановый гиматий с золотой бахромой по краю. Местные никак не могли понять, как можно царский плащ ткать без неё. Кое-кому из македонян поначалу не нравилось. «Отцы такого не носили». Однако за два года всё войско постепенно «оварварилось». Все, от гетайров, до последнего конюха щеголяют в пёстрых длинных рубахах и подпоясывают обёрнутые вокруг тела плащи на сирийский манер. Один Каллисфен соблюдает облик истинного эллина, не понимая, что этого уже не оценят даже те, кто всё ещё сетует вполголоса, будто царь больше любит варваров, чем своих. Просто большинство приняло новый мир, отгоревало и пытается жить дальше. Да и нельзя сказать, что македоняне и эллины совсем забыли, кто они такие. Язык, возможно главное своё достояние, они не забывали, усердно насаждая его среди варваров, а обычаи местные и принесённые причудливо переплетались.

Эвмен, которого всю дорогу грызли сомнения, не направляются ли они прямиком в западню, всё время пытался уловить в поведении царя хотя бы тень неуверенности. Тщетно. Александр — само спокойствие. На каждой из триер по двадцать эпибатов из царской агемы. Все в крашеных пурпуром шлемах, с самыми красивыми щитами. Показная роскошь. Все отличные бойцы, из лучших. Но двадцать. Александр не допускал мысли, что придётся с кем-то сражаться. И это после покушения-то?

«В здравом ли он уме?»

Промелькнула у Эвмена и такая мысль. Уж он отгонял её, как мог, а она всё лезла и лезла.

«А может, так и надо? Сильные не приходят на встречу, ощетинившись копьями и опасливо озираясь по сторонам. И всё же, вдруг…»

Не меньше смущала архиграмматика кандидатура триерарха. Протей — племянник Клита. Александр выбрал его без колебаний, но он ведь не знает… Гефестион знал, однако попытку Эвмена возразить пресёк в зародыше и незаметно скорчил архиграмматику такую рожу, что тот, как открыл рот, так и закрыл. Конечно, Протей, совсем необязательно был замешан в делах дядюшки, но кто за это мог поручиться?

Гефестион ручался. Протей был отважен, верен и царя никогда не критиковал. Как и его младший брат, Теодор, и отец, Андроник, сын Агерра. Как два других брата, погибших при штурме Милета. Что же это выходит? В семье не без урода? Н-да… Как-то до сих пор не верится.

Эвмен всю дорогу назойливо лез к Протею с разговорами. Устал выдумывать темы для бесед. Уже пару раз ловил косые взгляды воинов. А в итоге получилось так, что он, рискуя прослыть катамитом, лишь сильнее засомневался в измене Клита. Исключительной преданности семья и недаром столь возвышена и обласкана.

Второй триерарх Эвмена тоже беспокоил (совсем паранойя замучила). Им был младший брат Птолемея, молодой Менелай. Старшему он привык смотреть в рот, кто знает, какие у них в семействе настроения. Лагид, прослывший египтофилом, теперь изо всех сил пытался избавиться от этой прилипчивой личины и местами переигрывал.

Триера Менелая шла чуть впереди. До берега оставалось около полудюжины стадий, когда с неё протрубили. Торчавший тут же на носу проревс приложил ладонь козырьком к глазам, прищурился. Разглядеть голые мачты на фоне приближающегося берега было непросто, но он разглядел.

— Вон они!

— На купца не похоже, — сказал Протей, — что-то длинное и борта низкие. Триера. Две триеры.

— Гиммели, — пробормотал Эвмен, бросив быстрый взгляд на Александра.

Тот в лице не переменился.

Протей покосился на Эвмена и скривил уголок рта. И охота язык ломать? Если нечто выглядит, как кошка, и мяукает, как кошка, какой смысл выдумывать для неё иное прозвание?

— Вон ещё! У берега! — крикнул проревс.

— Где? — подался вперёд триерарх.

— Вон там.

— Одна, две, три… — начал считать мачты Протей, — пять, шесть…

Эвмен, к стыду своему, ощутил слабость в коленях.

— Может… — начал было, но прикусил язык.

Александр посмотрел на него, ничего не сказал и повернулся к триерарху.

— Давай к берегу, Протей. И вытащим корабли. В такую погоду оставаться в море — безумие.

В этот момент Эвмен заметил на вершине холма в глубине мыса раскачивающийся огонёк, будто кто-то подавал сигнал. Увидел его не только он.

— А ты боялся, — усмехнулся Александр, — царю следует оставаться царём. А на море, какой же я царь? Там цари — «пурпурные». И посмотри, кто помогает мне. Или ты слышал, чтобы сыны Ханаана поклонялись Громовержцу[31]?

Донёсшийся протяжный раскат грома заставил Эвмена улыбнуться.

— Я спросил Аристандра, чего ждать от этой встречи, — пояснил царь, — он ответил: «Будет гроза».

«Всё предусмотрел, даже это!» — восхитился архиграмматик, — «и верен себе. По-прежнему считает море лишь одной из дорог, но не полем битвы. Почти не горевал, потеряв половину флота».

После Камира царь оплакивал воинов, но о погибших кораблях даже не вспомнил. Он не считал господство на море необходимостью и прежде, когда с лёгкостью отдал его персу Автофрадату. Пусть себе господствует, когда порты по всему побережью в руках Александра. Вот и теперь то же самое. На море хозяйничают египтяне, финикийцы и критяне, а царь совсем не беспокоится на этот счёт.

К берегу первой подошла триера Менелая. Некоторое время осторожно ползла в паре стадий от прибоя, моряки высматривали удобное место для высадки. Огибать мыс не стали, подошли с северо-запада. Так скалы немного прикрывали от ветра и волна здесь не столь опасна.

Выбрав место, кормчий уверенно развернул рулевые вёсла, и бронзовый бивень триеры заскрежетал по гальке. Коснувшись брюхом дна, корабль накренился. Гребцы и матросы попрыгали в воду. Забегали, протягивая канаты, цепляя их к росшим недалеко от воды прямо на скалах невысоким киликийским соснам. Сгрузили катки, навалились на рукояти большого ворота и втащили триеру на берег. Их примеру последовали и моряки на царской триере.

Возились почти до темноты. Возле кораблей установили по большому полотняному шатру, натянув поверх кожаные пологи.

Ветер к тому времени совсем разошёлся. Шатры парусили, канаты рвались из рук, раздирая ладони в кровь. Скоро первые капли забарабанили по коже пологов. В течение всего этого времени никто македонян не беспокоил. Отряд, посланный Парменионом, тоже не обнаруживал своего присутствия.

— Ну и где же этот Нитбалу? — переживал Эвмен.

— Не я к нему напрашивался в гости, — сказал Александр, растянувшись на раскладном походном ложе, — пусть приходит.

Совсем близко ударила молния, и вслед за громовым раскатом хлынул ливень.

— Он высадился?

— Да, господин. Здесь неподалёку, за мысом.

— Что он делает?

— Разбил лагерь и ждёт, господин.

— Хорошо, — сказал Нитбалу Бен-Илирабих, разглядывая приближавшуюся тучу.

Голос его не выражал никаких чувств, как и лицо. Жизнь, прожитая среди хищников, каждый из которых только и ждал, что более сильный проявит слабость, научила его сохранять невозмутимость в любой ситуации. Даже близкие не могли определить, доволен Нитбалу или огорчён, благодушен или разгневан. Всегда одно и то же выражение лица, ровный и спокойный голос. Даже Ранефера он в этом превзошёл, тот время от времени, давал волю чувствам. Нитбалу — никогда. Лишь однажды окружающие видели его испуг — в тот день, когда македоняне появились в Цоре.

Вот и сейчас, увидев на горизонте два гиммеля, он ничем не выказал своего удивления. Нитбалу ожидал увидеть целую флотилию и теперь размышлял, почему Ишкандар решил пренебречь подобающей свитой. Любой другой купец из кинаххов[32], потирая руки, поспешил бы предположить, что царь экуэша[33] просто глупец, решивший сам себя унизить. Предвкушал бы, как поприветствует его титулом «великий царь», стоя на площадке стрелковой надстройки и глядя сверху-вниз.

Нитбалу презирал этих шакалов, бесстрашных лишь в обществе мёртвых львов. Сам он никогда не отказывал незнакомцу в уме и хитрости на основании того, что не мог разгадать его поведение и понять мотивы.

Он прибыл на встречу во главе флотилии из шести кораблей разного размера. Тем самым хотел продемонстрировать царю экуэша, что тот имеет дело с важной персоной. Ровней царям.

Ныне, после падения Угарита, взятого флотом и войском Менхеперра половину луны назад, самовластных царей на побережье Кинаххи и Яхмада не осталось. Все покорились крокодилу.

Однако под рукой Величайшего они не сделались равными друг другу. Многое было позволено Шинбаалу, царю Цора, и Зимир-Адда, правителю Цидона, второму с таким именем. А так же (что многих удивляло) — Энилу. Все трое приняли Миропорядок Маат и священные Рен. Ремту оказали им великую честь, позволив строить осадные ладьи для флота Величайшего с разрешением каждую шестую оставлять себе. Им так же продали большую часть кораблей, что в относительной целости были захвачены у экуэша. Именно эти гиммели пришельцев составляли теперь половину флота Нитбалу, ибо он, будучи первым советником молодого царя Шинбаала, распоряжался царским имуществом, как своим.

Ещё до отправки посланника к Ишкандару, дабы тот договорился о встрече с царём, Нитбалу обдумывал, какое впечатление следует произвести.

Как преподнести себя?

Учтиво склониться? Так он держал себя с юным царём Цора. Молодой Шинбаал не обладал и десятой долей могущества своего первого советника, все придворные это прекрасно понимали, однако Нитбалу при всём желании не мог позволить себе взглянуть на повелителя свысока. Ибо такое положение вещей установил Ранефер.

Нет, в отношении Ишкандара так вести себя не следует. Хотя, по слухам, царь экуэша особенно благоволит к тем купцам, что сгибаются перед ним пониже, и охотно воспринимают порядки, установленные для торговли в этом новом городе пришельцев, уже притягивающем не меньше торгового люда, чем Цор. Пусть их. Нитбалу должен говорить с царём, не унижая своего достоинства. Поэтому его свиту и составили шесть кораблей с большим отрядом воинов.

Три из них прежде принадлежали Ишкандару. Нитбалу долго размышлял, стоит ли брать их. Как отреагирует царь? Придёт в ярость, схватится за меч? Купец был наслышан, что царь весьма вспыльчив, однако Тутии, в гостях у которого Нитбалу и задумал эту встречу, рассказал, что Ишкандар уже не раз продемонстрировал способность держать себя в руках в ситуациях, когда от него ждали вспышки гнева. Царь умён и способен обуздать свои чувства.

Зачем же дразнить его? Тутии поведал так же, что Ишкандар злопамятен. Об этом рассказал ремту Аттал, правда, ему так хотелось как можно сильнее очернить своего обидчика, что он перегнул палку и в результате ему не очень-то поверили. Однако узелок на память завязали.

И всё же Нитбалу решил пройти по лезвию ножа, ибо только так можно в полной мере познать, что за человек этот царь пришельцев. Если же такая игра с огнём воспрепятствует достижению цели — что ж, здесь из любого исхода можно извлечь пользу.

Однако в игру вмешался Баал-Хаддат.

В последние десять лет, благодаря успехам ремту, неоднократно поколотивших прежде непобедимые флоты городов побережья, кинаххи заимствовали некоторые их придумки (до воцарения Менхеперра, любителя ладей, бытовал иной порядок вещей). Одной из них была стрелковая надстройка, дававшая преимущество лучникам-ремту в морском бою. Кинаххи теперь ставили такую на все свои корабли. Поставили и на захваченные ладьи экуэша, отчего у тех пострадала остойчивость. При малейшем усилении волнения моря приходилось править к спасительному берегу.

Вот и теперь некстати разыгравшаяся буря вынудила Нитбалу высадиться. Не дал Хаддат, да будет он милостив, унизить бледномордого (как шептались в Стране Пурпура) пришельца.

По всему видать — Ишкандар с места не сдвинется. Ну и кто в итоге продемонстрировал превосходство?

Что ж, всё это на пользу. И о собеседнике рассказало немало, и воля Благого Господина проявилась явственно. Не желает он унижения чужеземца.

— Ну, быть по сему, — спокойно сказал купец и повернулся к слугам, — сгружайте дары на берег и натяните навесы. Переждём ливень, не хватало ещё явиться к экуэша мокрыми курицами.

Он посмотрел на небо.

— Ишкандар намерен ждать? Пусть подождёт.

За роскошными носилками, которые покоились на плечах восьми рослых мужей, по виду совсем не финикийцев, а, скорее критян, следовали три десятка хорошо вооружённых воинов и вдвое большее число слуг, нагруженных какими-то тюками.

Купец чуть отодвинул занавеску и погладывал вперёд, стараясь, чтобы его самого не было видно. Его поверенный приветствовал вышедшего навстречу экуэша. Тот был одет, как простой моряк. Даже перевязи с мечом нет.

Ещё при встрече поверенного с царём в городе пришельцев было оговорено, что общаться будут на языке ремту. Нитбалу удивился, когда ему сказали, что Ишкандар свободно владеет этим языком. Ну что ж, так удобно всем. Он, конечно, не знал, как сильно это раздражало Александра, привыкшего к вездесущести эллинского, звучавшего даже при дворе царя царей.

— Долгой жизни и тебе, почтеннейший, — поприветствовал встречавший и слегка наклонил голову, — мы рады приветить тебя.

«Долгой жизни».

Да, похоже, два гиммеля не случайны. Подчёркнутое пренебрежение вежливостью. Они давно здесь, обменивались посольствами с ремту, не могут не знать, как следует приветствовать гостей. Значит вот так. На лице Нитбалу не дрогнул ни единый мускул.

Встречавший больше не проронил ни слова. Купец, не спешивший покидать из носилок, готов был поклясться, что тот улыбается.

Пауза затягивалась.

— О, Благой Господин, одари меня терпением, — прошептал купец, чуть скосив глаза вверх.

Он улыбнулся. Это испытание, затеянное наглецами, не разозлило его. Скорее, насмешило. Они тоже решили пройти по лезвию. Это хорошо. Он любил острые ощущения и с младых лет, несмотря на то, что унаследовал Торговый дом, входивший в ту пору в двадцатку крупнейших в Кинаххи, сам ходил в море, поролся с ветрами и волнами и неоднократно вступал в схватку с пиратами.

«Так не киснет кровь», — говорил домашним.

Нитбалу щёлкнул пальцами. Двое слуг проворно подскочили к носилкам, согнулись в три погибели. Их спины образовали ступени.

Купец сошёл на землю.

Позади встречавшего, воины экуэша, облачённые в дорогие (глаз купца намётан) доспехи, образовали коридор до самого шатра. Нитбалу пробежал глазами по фигуре невежи, скосил взгляд налево, направо и шагнул вперёд.

В этот момент из шатра вышел коренастый светловолосый человек в шафрановом плаще. Он приветливо протянул к купцу руку и улыбнулся.

— Живи вечно, достопочтенный Нитбалу, сын достойнейшего Илирабиха!

Купец тоже улыбнулся.

— Мир тебе, славный Ишкандар, — сказал он на своём родном языке и добавил уже на ремту, — так принято у нас привечать встречного, мы желаем ему мира.

И никаких титулов, никаких «великих царей». Купец пристально следил за реакцией Ишкандара. Тот не изменился в лице, продолжал улыбаться.

— В таком случае мир и тебе, почтенный Нитбалу.

Купец, неспешно, шагом исполненным достоинства, направился к царю. Руки он поднял перед собой на уровень груди, ладонями кверху, показывая свои приветливые и добрые намерения. За ним последовали двое воинов.

Эвмен (именно он был невежей, не поприветствовавшим должным образом важную особу) отметил, что один из этих воинов вооружён египетским луком и гладко выбрит. Ремту. Наёмник? Соглядатай Дома Маат? Всё в одной чаше — и не разбавленное, скорее всего.

Приблизившись так, что их разделяла двойная длина копья (более привычная для кинаххи, чем для экуэша), Нитбалу остановился и сложил ладони на солнечном сплетении.

— Прошу тебя, будь моим гостем, почтеннейший, — сказал царь, — привечаю тебя не во дворце, как следовало бы, согласно твоему достоинству. Но и этот мой скромный дом — твой дом. И всё в нём, что принадлежит мне — твоё.

Он отшагнул в сторону и жестом пригласил купца пройти внутрь.

Нитбалу высвободил правую руку и щёлкнул пальцами.

— Позволь мне, великий государь, выказать тебе глубочайшее почтение и согласно обычаю вежества поднести дары.

Подскочили слуги, развернули у ног хозяина ковёр и сложили на него пару тюков.

Александр отметил, что это даже не тюки, а скорее циновки в которые завёрнуто что-то длинное. И сделаны эти циновки не из простой мешковины. Он учтиво склонил голову, по-своему обыкновению чуть к левому плечу.

— Благодарю тебя, достойнейший. Что это?

Слуги развернули одну из циновок и на свет показались кости. Длинные кости, чуть изогнутые, вычищенные и отбеленные.

Александр, ожидавший увидеть дорогое оружие (ну а какие дары, длинномерные и завёрнутые в циновки ещё ожидать?) выглядел озадаченным.

— Это рёбра, — объяснил Нитбалу, — рёбра зверей аабу и пахема.

— Аабу? — Александр покосился на Эвмена, — это слон?

Архиграмматик еле заметно кивнул.

— А про зверя пахема я слышу впервые, — сказал царь, — что это за зверь? По виду, должен быть не меньше, чем слон.

— Это водяной бык, обитающий в тростниках Хапи, — пояснил купец, — да, он крупный. Поедает траву и имеет довольно мирный нрав, но горе обидевшему его. Рогов или клыков, как у аабу, у пахема нет, но и без них в гневе он вполне способен разрушить немалых размеров ладью.

— Речная лошадь, — шепотом подсказал Эвмен.

Царь коротко кивнул. Теперь он понял, о ком идет речь, ибо этот зверь был описан ещё Геродотом.

— Нам хорошо известны драгоценные слоновьи бивни. Ремесленники по всей Ойкумене любят их. Но я не слышал, чтобы резчики использовали и рёбра этого зверя. Прошу извинить меня, если мой вопрос оскорбит тебя, достойнейший, но скажи, зачем нужны эти кости?

— Они не для украшений, великий государь, — улыбнулся купец.

Объясниться он не спешил. Повисла пауза. Александр готов был поклясться, что, не договаривая, тот испытывает его.

— Египтяне делают из них рога для лёгких эвтитонов, царь — встрял доселе молчавший Протей, стоявший по левую руку от Александра.

Нитбалу слов его не понял, ибо сказано было по-македонски.

— Они похвалялись упругой бронзой, — сказал Александр.

— Они удлиняют концы плеч, там, где упругая бронза будет или слишком тонкой, или недостаточно гибкой. А эта кость — в самый раз. К тому же бронза дорога. Эта кость дешевле.

— И так же не боится сырости? — скептически хмыкнул царь, — да и на вид хрупка.

Протей пожал плечами.

— Вот и посмотрим, — заметил Эвмен.

Александр повернулся к гостю и спросил:

— Хааа[34]?

— Да, великий царь, — поклонился Нитбалу, — ремту делают из этой кости свои луки-хааа. Эти рёбра обработаны, выварены в вине, масле и выдержаны под гнётом. Указом ещё деда Величайшего эту кость запрещено выводить из Та-Кем. Бивни аабу можно, а рёбра нельзя. Хотя немногие понимают их ценность.

— Стало быть, ты нарушаешь запрет?

Купец, продолжавший улыбаться, не ответил. Снова поклонился.

Александр повернулся к Эвмену, спросил по-македонски:

— Слышал о таком запрете?

— Что-то слышал царь.

— Что ж, в таком случае сей дар о многом говорит, красноречивее любых слов.

— Да, царь, — задумчиво проговорил кардиец, не отрывая от купца пристального изучающего взора и добавил еле слышно, — однако и вопросов вызывает немало…

Слуги поднесли хопеши и прямые мечи-селкиты, но Александр взглянул на них лишь мельком. Ему не терпелось получить ответ на главный вопрос.

— Благодарю тебя за дары, почтеннейший сын Илирабиха, поистине они царские. Я огорчён — мне нечем достойно отдариться.

— Думаю, государь всё же имеет то, что доставило бы большую радость скромному купцу-кинаххи.

— Вот как? Что же это? Золото, оружие?

— О, это не вещественно, государь. Я говорю о том, что обезопасит мои торговые дела и принесёт выгоду.

— Так ты пригласил меня для обсуждения торговых дел? — удивился Александр, — право слово, ради этого не стоило устраивать тайную встречу! Александрия открыта для купцов всех стран. Ты хочешь просить меня о беспошлинной торговле?

— В какой-то мере, государь. В какой-то мере. И не только. И всё же мои речи не предназначены для чужих ушей, как и моя заинтересованность в некоем деле, потому я здесь. И потому ты здесь.

— В таком случае пройдём внутрь, — Александр пригласил гостя в шатёр.

За ними последовал Эвмен. Увидев такое дело, следом дёрнулся было ремту-лучник, но дорогу ему преградил хмурый и всё ещё бледный Лисимах.

Купец жестом велел телохранителям остаться снаружи, а на Эвмена посмотрел с явным неудовольствием. Александр заметил это.

— Ты можешь быть спокоен, почтеннейший. Здесь нет чужих ушей. Это Эвмен, сын Иеронима, старший над моими писцами.

Глаза купца чуть расширились. Архиграмматик сдержал улыбку. Конечно же… «Пурпурные» видят в нём персону столь же могущественную, как и Ранефер. Что ж, это заблуждение сейчас только на пользу.

Они удобно расположились в креслах. Вошёл виночерпий, разлил вино в богато украшенные чеканкой увесистые золотые чаши и удалился.

Купец заговорил. Вопреки ожиданиям царя и собственным словам, он повёл речь о делах сугубо торговых. О товарах и пошлинах, об опасностях и выгодах.

Александр учтиво поддерживал беседу. Изредка встревал кардиец. Оба не впервые имели дело с финикийцем и знали — у них попросту не принято сразу переходить к делам. Нитбалу мог бы и погоду обсуждать пару часов.

Хозяева терпеливо ждали, а Нитбалу раскладывал по полочкам первые впечатления. Размышлял, не ошибся ли.

Возможно, эта беседа обо всём и ни о чём могла бы тянуться бесконечно, если бы царь, наконец, не выдержал.

— Досадно, что ты, почтеннейший, до сих пор не побывал в Александрии. Уверяю, ты был бы принят, как подобает человеку твоего достоинства. Увидел бы собственными глазами всё то, о чём расспрашиваешь меня. Ты ведь опасаешься чего-то? Потому и затеял тайную встречу. Прости, если невольно оскорбил тебя.

Купец отклонился на спинку кресла.

— Ты проницателен, царь Ишкандар. Нет, я не оскорблён. Только глупец теряет голову от слепой обиды, причинённой незнакомым человеком. Во многом ты прав, но кое в чём ошибаешься. Я наслышан о твоём городе. Рассказчики были весьма впечатлены красотой Карт-Ишкандар. Красотой и силой, да. Весьма впечатлены. Хороший город. В хорошем месте. Будет богатым. Может быть, — купец улыбнулся и поднял взгляд верх, — всё в руках Благого Господина.

Он замолчал, неспешно отпил вина, степенно пригладил бороду и продолжил.

— Ты сказал мне, царь: Нитбалу, приходи ко мне в Карт-Ишкандар, всё увидишь своими глазами. Я встречу тебя пиром, развлеку беседой, и ты увидишь, что я твой друг.

— Так и есть, — согласился Александр.

Нитбалу покачал головой.

— А я скажу так. У царя Йаххурима был ручной лев. Он свободно ходил по дворцу, лениво возлежал возле трона Йаххурима и никого не задирал. Малолетние дети царя играли с ним, дёргали за гриву и хвост. Но кто стал бы утверждать, что этот лев не способен разорвать человека, даже вооружённого? Всем ведомо, что лев — могучий зверь. Ты, царь, спросил меня о звере пахема. Я сказал, что он способен потопить ладью. Но если бы ты увидел его мирно жующим траву, ты решил бы, что я обманщик, ибо на вид он не опаснее коровы. Да и то, у неё есть рога, а у него нет. Не раздразнив пахема, ты не узнаешь его силы. Сытый лев, живущий во дворце, может позволить дёргать себя за хвост, и даже будет урчать, как домашний кот.

Александр прищурился. Эвмен пытался разгадать его настроение, но не мог, и оттого сердце билось чаще.

— Ты совершенно прав, почтеннейший, — сказал Александр ровным голосом, — познать зверя можно лишь на охоте. Как бы предпочёл встретиться со львом?

— Я взял бы колесницу и лук со стрелами, — ответил Нитбалу.

— Так охотятся и ремту?

— Да, царь, — кивнул купец и добавил, — высокородные.

— Что ж, я уже убедился, что как стрелков их трудно превзойти, — складка меж бровей Александра разгладилась, он почти улыбался, — готов побиться об заклад, что и у тебя немало людей, хорошо знающих, как следует управляться с луком.

Царь чуть качнул головой в сторону выхода из шатра. Нитбалу прикрыл глаза, соглашаясь.

— Истинно так, великий царь. И люди умелые, и луки добрые. И стрелы на всякого зверя.

Александр, лицо которого приобрело благодушное выражение, покивал.

— А чтобы ты стал делать, достойнейший сын Илирабиха, если бы получилось так, что твои стрелы не смогли пробить шкуру льва?

— Разве такое бывает? — чуть наклонил голову вправо купец.

— Мой предок как-то встретил такого зверя, — сказал Александр, — ни стрелы, ни копья не могли его поразить.

— Что же сделал твой славный предок?

— Он задушил этого льва голыми руками. А потом содрал с него шкуру и носил её вместо брони.

Нитбалу снова провёл пальцами по бороде, отпил вина и цокнул языком, поглядывая в чашу. Что он одобряет, дар лозы или доблесть победителя льва, Эвмен не понял, однако отметил, что купец — крепкий орешек. Никаких чувств и мыслей напоказ. Иных людей архиграмматик читал, как развёрнутый свиток, а этот словно каменный истукан. Все сомнения, не преувеличил ли Эфраим опасность купца, уже улетучились.

— Поистине, твой предок был могучим воином, и боги щедро наградили его славными потомками, — купец приподнял чашу и кивнул царю.

Александр ответил тем же жестом.

Нитбалу продолжил:

— Немногие из мужей способны на такое. Очень немногие. Но ещё ценнее — взять зверя живым. Боги вознесли людей, одарив острым умом, что позволяет нам одолевать тех, кто сильнее нас. Зверинцы царей Кинаххи полны самых разных тварей, вооружённых страшными зубами и когтями. Все они попались в руки, которые вряд ли были способны повторить подвиг твоего предка, царь Ишкандар.

Эвмен чуть наклонился к царю. Тот разгадал его движение и прикрыл глаза: «Говори».

— Ты прав, достойнейший. Мало познать силу зверя, в его собственном логове, — сказал кардиец, — но стоит обратить взор и на того, кто смог его поймать.

Эвмен посмотрел на занавеску, прикрывающую вход в шатёр и отметил, что купец проследил за его взглядом.

— Полагаю, зверинцы Тутмоса не менее обширны, чем те, что принадлежат царям Кинаххи?

Нитбалу, не изменившись в лице, поставил чашу на небольшой складной столик возле кресла и сплёл на животе пальцы, на каждом из которых красовался перстень с самоцветом.

— Да, у Менхеперра знатные ловчие.

— Особенно главный из них, — сказал Александр.

— Догадываюсь, кого ты имеешь в виду, царь. И соглашусь с тобой. Сему мужу достойно зваться «Ловцом душ».

— В том истина, — кивнул Александр.

Нитбалу ничего не ответил.

Царь помолчал немного, а потом сказал:

— Мне приходилось видеть зверей, выросших в неволе и приручённых. Они были готовы загрызть даже собрата, если такой приказ отдаст хозяин. Ибо не считали уже подобного себе собратом.

— Тот ручной лев, о котором я рассказал тебе… — Нитбалу запустил ладонь в пышную бороду, достигавшую середины груди. — Когда ладьи Ранефера принесли неугасимый огонь в Град-на-острове, и воины ремту вошли во дворец, этот лев не бросился защищать от них детей Йаххурима. Ему было наплевать на этих детей. Он рычал не от ярости, что враг пришёл в его дом, а лишь выражал недовольство, что слуги не принесли вовремя мясо. Сочтёшь ли ты сие предательством?

— Сколько волка не корми… — негромко проговорил Эвмен.

— Зверь неразумен, — сказал Александр.

— Но он был вскормлен с младых лет в семье царя.

Царь покачал головой.

— Равнодушие человека я счёл бы предательством.

Эвмен видел, что Александр опасается отвечать то, что, как архиграмматику казалось, ждёт от него купец. Не хочет подыгрывать ему. Он посмотрел на Нитбалу, пытаясь понять, разгадал ли тот неискренность царя.

Купец помрачнел, снова взял в руки чашу, качнул её, глядя, как тёмно-красное вино омывает золото. И заговорил изменившимся голосом, в котором не осталось и следа от былой невозмутимости и уверенности в собственной силе и могуществе. Только какая-то застарелая тоска.

— Мы говорим с тобой на языке ремту, славный царь. Видимо, Благой Господин мало получал жертв от своих недостойных рабов, или же на небесах Ра-Мефтет, Маат, Херу и Нейти повергли старых добрых богов. Такова судьба кинаххи — тысячи лет то Аккад, то ремту меняют нам не только царей, но и богов. Три самых богатых и сильных царя нашего побережья приняли веру ремту и взяли другие имена. Я имею дело с каждым из них, а так же с Домом Маат и купцами Та-Кем.

Нитбалу поднял взгляд на Эвмена. Верно, хотел оценить, какое впечатление произвели его слова на «Хранителя Трона». Архиграмматик весь обратился во внимание и никак не отреагировал на упоминание Дома Маат. Купец вновь опустил глаза и продолжил:

— Но Нитбалу для них — нечестивец, поклоняющийся тварям Дуата. С ним можно вести дела. С ним хорошо вести дела, ибо Нитбалу, набивая свою суму, не забывает обогащать и своих «дорогих друзей», чьи глаза украшают знаки Уаджат. Но, скажем, на пиру ремту нет места Нитбалу, нечестивцу из Джахи. А вот достойнейший торговец Мутхопт — желанный гость во дворцах высокородных.

Купец усмехнулся. Криво как-то, недобро.

— Ты, славный царь, тоже зови меня так. Если хочешь.

Александр и Эвмен коротко переглянулись.

— А как бы ты хотел, чтобы я называл тебя, достойнейший сын Илирабиха? — спросил царь после короткой паузы.

Купец посмотрел на него, прищурившись и некоторое время молчал. Потом сказал:

— Ты оказал мне большую честь, великий царь. Я многое слышал о тебе и теперь гораздо яснее вижу, где в тех рассказах была правда, а где клевета.

— Не поторопился ли ты, составив своё суждение? — улыбнулся Александр.

Нитбалу тоже улыбнулся. Очень открыто и доброжелательно.

Александр посмотрел на Эвмена. Тот подался вперёд и напрягся, снова всем своим видом показывая, что хочет что-то сказать. Царь еле заметно кивнул.

— Признаться, ты удивил нас, достойнейший сын Илирабиха, — сказал Эвмен, — в голосе твоём явственно слышится грусть об утраченной свободе, однако наши добрые друзья, подданные царя Хуцции, немало удивились, увидев, сколь быстро свободолюбивая Страна Пурпура отдалась под руку Тутмоса, хотя за три дня до нашего появления числила его врагом.

— Полагаю, мои соплеменники всего лишь взвесили зло и избрали меньшее, — сказал Нитбалу.

Александр чуть скривил губы. Купец заметил это и, примирительно приподняв ладони, пояснил:

— Не гневайся, великий царь, но посуди сам — что было делать бедным кинаххам, когда они, пятясь от кровожадного крокодила, угодили в пасть льва? Крокодил к тому времени уже насытился, лев же был голоден.

— Не означает ли твой визит, почтенный Нитбалу, что крокодил снова проголодался? — спросил Александр.

Купец медленно покачал головой.

— Я хотел бы объяснить тебе кое-что, великий царь. Возможно, выслушав меня, ты будешь удовлетворён в большей степени, нежели я просто ответил бы «да» или «нет».

— Я весь внимание, почтеннейший, — кивнул Александр.

— Крокодил силён. Очень силён. И его власть весьма обременительна для нас. Дед Менхеперра грабил нашу страну. Самому Менхеперра оказалось мало грабить нас. Его побратим решил отнять у нас наши души. Он запретил нам служить нашим богам, как завещали предки. Благого Господина он повелел именовать Сети-змееборцем, а Аштарт по его воле превратилась в Хатор. Он забрал детей высокородных и воспитал в своей вере. Они вернулись к нам чужими… Теперь в Цоре правит царь, который больше ремту, чем кинаххи. Он не любит говорить на родном языке.

— И вот это вы считаете «меньшим злом»? — спросил Александр.

— Не всё так просто, великий царь. Ранефер и сестра его мудры, они понимают, что одним кнутом тяжело держать народ в узде. И поднесли нам медовую лепёшку. В Цоре, Цидоне и Гебале появились не только большие храмы Маат и Амена, но и маленькие, посвящённые Хатор и Анпу. Бог с головой шакала покровительствует врачевателям, а Хатор опекает матерей. Её жрицы весьма опытны в деле принятия родов. Поначалу женщины боялись их, но теперь страх прошёл и всё больше обращается к ним за помощью. Стало меньше женщин умирать родами, а здоровых детей больше. И высокородный и простолюдин, все хотят быть здоровыми и жить долго. Жрецы Анпу помогают всякому. Только принеси вино, плоды и мясо агнцев Дарующей и Отнимающей. Откажись от Баала, поклонись Триединому. Cбрей бороду, прими Рен. Защити себя от тварей Тьмы знаками Всевидящего Ока, подведя глаза толчёным малахитом или лазуритом. Иначе Триединый и Прекраснейшая не заметят смертных в своей обители.

Нитбалу умолчал, каково было главное требование Ранефера — прекратить приношение в жертву детей. Кто знает, как отнесётся к этому Ишкандар?

Александр слушал очень внимательно. Казалось, ударь сейчас над ухом в колокол — не заметит.

Купец продолжал свою речь:

— В Яхмаде теперь Разящую-из-за-Времён, Карающую отступников называют именем Нейти, а не Маннат. При храмах открыли суды и школы лучников, ибо Держащая Скипетр Ириса в другой руке держит лук и стрелы. Вы думали, тот лучник, что пришёл со мною — ремту? Нет. Хотя… Теперь, пожалуй, да… Он обучался в храме Нейти искусству стрельбы. Принял их веру, как и я.

— Ты не сбрил бороду, достойнейший, — сказал Александр.

— Не сбрил, — подтвердил купец.

— Почему? Ведь ты сам сказал, что ремту с презрением относятся к бородатым хананеям.

— Ремту с презрением и высокомерием относятся ко всем, кто не похож на них. Но это касается не столько внешности, сколько веры. Будь ты хоть нехси с кожей чернее сажи, если ты принял Рен — ты для них свой. Немало нехси среди высших военачальников, что основали знатные роды. Что касается меня, то я имею дело не только с ремту. Со многими людьми, говорящими на разных языках. Есть среди них и такие, кто считает, что при Мегиддо Величайшего можно было победить, но царям, заключившим союз, не достало доверия друг к другу. Каждый из них преследовал лишь свои цели. Воины Бабили всю битву простояли в стороне и ушли. У каждой глупости есть цена. Теперь они её заплатят.

Нитбалу отпил вина, покатал языком во рту, смакуя.

— Ирония судьбы — при Мегиддо Паршататарна и Иштартубал стояли против Величайшего, рядом с воинами Бабили. А теперь они идут грабить и жечь Бабили под знаменем Амена.

Александр помрачнел.

— Я встречался с Иштартубалом и он показался мне достойным мужем. Не ожидал, что он перебежчик.

— Он не перебежчик. Иштартубал — давний друг и побратим Ранефера. Его повелитель прельстился посулами царя митанни и других царей и послал своего полководца воевать с ремту, но Иштартубал немало сделал, чтобы при Мегиддо цари потерпели поражение.

Александр покачал головой. Объяснение купца не изменило его мнения. Двуличие претило царю, и даже хитростей политики отца он не одобрял.

— Ходят слухи, что Иштартубал неравнодушен к Мерит-Ра, — сказал купец.

Царь на это ничего не ответил, ему не было дела до чужих любовных интересов.

— А что царь мидян… митанни? — спросил Александр, — он покорился Тутмосу?

— На словах, конечно покорился. Что ему ещё оставалось? Опять же, ремту и перед его носом покрутили медовой лепёшкой. Дочь названа невестой наследника Аменхотпа, обещана доля в добыче, которую возьмут в Бабили.

— Они так уверены в себе?

Купец усмехнулся.

— Та-Кем, Митанни, Ашшур — кто устоит против такого союза? Бабили обречён.

— Ты сказал: «На словах покорился». А на деле?

— Откуда мне знать, царь Ишкандар? — улыбнулся купец.

— Но ты имеешь дела со многими людьми, — сказал Эвмен, — которые не бреют бороды.

— Как и с теми, что бреют.

Эвмен усмехнулся и почесал щетину.

— Я слышал, — сказал купец, — в Карт-Ишкандар построили храм Маат?

— Это правда, — ответил Александр.

— Вот видишь, Ловец душ, Рыболов Нетеру преуспевает даже тогда, когда стрелы и огонь не приносят ему победы.

Александр откинулся на спинку кресла. Лицо его скрылось в тени, однако Эвмен видел, что эти слова купца царю очень не понравились.

— А я слышал, — сказал архиграмматик, что богатейшим купцам Цора никто никогда не связывал локти за спиной. И некоторые из них входят в Дом Маат, как в свои покои.

— Всякое болтают, — усмехнулся Нитбалу, — некоторые говорят, будто Величайший заключил договор о мире с неким северным царём, да тот царь всё никак воинов своих к плугу не отпустит. Хотя, может это про царя Тунипа болтают? Весьма воинственен сей муж, пять раз меч обнажал, чтобы потом оземь бросить. На рынках чешут языками, что, дескать, нравится ему внимание ремту, да кто ж лампу возле его мыслей держал? Как и на ступенях Дома Маат.

— Не во всём следует басням досужих людей верить, — покивал Александр.

— Вот и я о том.

— Однако же остерегают нас отцы и от легковерия. Особенно в делах торговых.

Купец снова молитвенно простёр ладони перед грудью.

— Всякий, кто назвался Священным Рен, знает, что придётся ему отвечать в Чертоге Двух Истин: «Я не прибавлял к мере веса и не убавлял от неё».

— Непросто, как я гляжу, торговому люду приходится в Стране Реки, — засмеялся Эвмен.

— То правда, — вздохнул купец, — нелегко. Но барыши все затруднения окупают.

— И велики затруднения? — спросил Эвмен.

Купец прикусил губу, кивнул. Некоторое время он молчал, что-то обдумывал. И, как видно, принял некое решение.

— Я наследовал торговый дом, в ту пору входивший в двадцатку богатейших Домов Кинаххи, имел немало кораблей и воинов. Опытных воинов. Я давал им лучшее оружие и броню, не скупясь. Мне не приходилось гнуть спину перед царями Цора и Цидона. Во дворцах меня чаще желали видеть, дабы испросить золота в долг. Оказывал я и другие услуги.

Нитбалу кашлянул, отпил вина.

— Они помогали возвыситься одним и пасть другим. Но в ту пору я ещё не имел дел с Домом Маат.

Купец помолчал немного, потом продолжил:

— Однажды в Уасите я встретил знатного юношу в окружении его высокородных сверстников. Мне сказали, что это сам Верховный Хранитель. Сей титул Ранефер принял в весьма юном возрасте, после смерти отца. Тогда в Ипет-Сут принимали брата Бин-Мелека Йаххурима. Ремту откуда-то прознали, что он склоняется к дружбе с митанни. Рассказывали, что Ранефер выпил с ним из одной чаши. Спустя час брат Йаххурима скончался в судорогах, а Ранефер лишь позеленел лицом и долго блевал. Наутро, когда он ещё не оправился от яда, спутники нечестивца попытались свершить месть. Он убил троих. Три года спустя он рубил мечом золотого Баала и божий гнев не пал на голову святотатца. Тогда все кинаххи поверили, что яд, стрелы и даже гнев Благого Господина бессильны против воплощённого Нетеру.

Купец взглянул на Александра. Лицо царя окаменело, меж бровями появилась морщинка.

— Ещё тогда, при первой встрече, — продолжил Нитбалу, — я счёл полезным представиться ему и, узнав, что юноша уже женат, преподнёс украшения для его супруги. Самые дорогие, какие смог достать. Меня запомнили. Позже я не раз получал приглашения в Дом Маат. У меня просили огромные займы и не спешили отдавать. Вместо этого я получал знание — когда Та-Кем снизит поставки хлеба или уменьшит продажу золота. Я неплохо наваривался на этом знании. Ранефер убирал моих соперников. Вскоре я стократно преумножил богатства, полученные от родителя…

— Зачем ты всё это рассказываешь нам, почтенный? — спросил Александр.

— Рано или поздно, великий царь, наша встреча бы состоялась, — ответил купец, — но кто знает, какого рода слава обо мне достигла бы твоих ушей?

Александр кивнул. Видно было, что он не вполне удовлетворён ответом.

— Чего ты хочешь?

Нитбалу не отвечал долго. Александр ждал, хотя не привык, чтобы его терпение испытывали столь бесцеремонно. Но царь чувствовал, что разговор достиг черты, переступив которую, назад уже не вернуться. И потому он ждал.

— Когда два льва дерутся, — заговорил Нитбалу, — обезьяне следует сидеть на дереве. Полагаю, для льва и крокодила справедливо то же самое. И более всего обезьяну в сей момент должно беспокоить, высоко ли располагается та ветка, на которой она сидит.

— Крокодил уполз в восточные болота, — вставил Эвмен, — и чавкает там. А лев не желает прослыть шакалом.

Александр, сидевший слегка сгорбившись, распрямил спину.

Нитбалу медленно покачал головой.

— Тот человек, рассказавший мне про воинов и плуги, прежде ни разу не был уличён во лжи.

— Он мог ошибиться, — сказал Эвмен.

— Мог, — кивнул Нитбалу, — но охотничьи угодья льва не слишком богаты. Возможно, скоро из всей дичи останется лишь обезьяна. Будет ли лев с урчащим пузом столь же благороден, как теперь? Ведь обезьяна хорошо помнит, каковы его когти и клыки. Она помнит, что едва успела добежать до спасительного дерева на берегу реки, где живёт крокодил.

— Я могу принести клятву перед всеми богами, что под защитой льва обезьяне не будет хуже, нежели под властью крокодила, — сказал Александр, — и прежнего разорения более не случится. Достаточно ли тебе такой клятвы? Перед каким алтарём ты желаешь выслушать её?

— Благодарю тебя, великий царь, — склонился купец, — мне достаточно твоего слова.

— Ради этого ты проделал столь дальний путь? — спросил Эвмен.

— Не только. Я знаю, вы имеете причины не доверять мне. И сейчас мне почти нечего добавить на чашу весов, где уже лежит моё слово. Только откровенность. Возможно, ты сможешь по достоинству оценить мою откровенность великий царь, ибо то, что я хочу сказать тебе, попросить у тебя, не знает Ранефер. А если узнает — моя жизнь укоротится.

— Я слушаю тебя, — ответил Александр негромко.

— Когда я рассказал тебе о «нечестивом Нитбалу» и «достойнейшем Мутхопте», я опустил одну важную деталь. Ещё задолго до того, как я познакомился с юношей, которому судьба назначила оскорбить Баала и не поплатиться за это, я уже был принят во дворцах Та-Кем. При власти той, которую Ранефер зовёт Самозванкой и ненавидит даже после её смерти. Царь Йаххурим не устраивал никого, его жизнь в любом случае не была бы долгой. Но некоторые из возвысившихся рядом с троном Величайшей Мааткара, желали бы видеть на его месте не сына, тогда совсем малолетнего, а другого мужа. С царской кровью в жилах, но стоящего в тени. Всегда в тени. Простого купца.

— И этот купец, стократно умножив свои богатства, по-прежнему пребывает в тени, — медленно проговорил Эвмен.

Нитбалу кивнул.

— Продолжай, я слушаю тебя, — повторил царь.

— Я долго ждал. Очень долго. Но потом рухнули стены Ушу и чужое войско из ниоткуда вошло в Цор. Чужой флот появился в водах Града-на-острове. Вы знаете, что потом случилось. Знаете судьбу городов и правителей, оставшихся за вашей спиной. Недолго пустовали троны Кинаххи. Но вот сидят там сейчас не те, кто имеет на это право. Ни по крови, ни по заслугам.

— И они бреют бороды, — почти прошептал Эвмен.

Купец кивнул.

— Люди знают — Нитбалу Бен-Илирабих никогда не поступался своим достоинством. Не всё так просто в Кинаххи под лапой крокодила, великий царь. Тех, кого проклинали в спину, могут встретить пальмовой ветвью.

Он замолчал.

«Но Рен ты принял», — подумал архиграмматик, но вслух не сказал.

Александр не отвечал долго. Потом медленно, тщательно подбирая слова, заговорил:

— Я понял тебя, достойнейший сын Илирабиха. Но лев не поступится своей честью. Я не нарушу договор, на котором стоит моя печать. Я не бросаюсь своим словом, и потому можешь быть спокоен — какой бы жребий не вынули мне боги, не повторится разорение Страны Пурпура. Но договор преступить не могу. Хочешь моей помощи, Нитбалу Бен-Илирабих? Избавь меня от договора.

Купец, который во время этой речи, казалось, даже прекратил дышать, несколько ударов сердца оставался подобен статуе, а потом неторопливо, сохраняя достоинство, встал и поклонился. Глаза его превратились в узкие щёлки.

Дальнейший разговор уже не клеился. Церемонно распрощавшись, купец отбыл к своим кораблям. Вскоре, затихшая было гроза, разыгралась с новой силой и не прекращалась до самого утра. А на рассвете подул ветер с запада. Златокрылая Ирида перебросила мост меж небом и землёй и корабли Нитбалу, подняв все паруса, устремились к этому всходу в обитель богов, столь близкому, но недостижимому, как и многие устремления даже самых могущественных из смертных.

Александр стоял на камне, венчающем Дайнарет. Прямо в расцвеченных всеми цветами радуги брызгах прибоя. Царь смотрел на удалявшиеся корабли. Долго смотрел, пока не заболели глаза, измученные нестерпимым сиянием поднимающейся в небо колесницы Гелиоса, пока не истаял без следа радужный мост. Он молчал. Думал. Ему было о чём подумать.

А на корме самого большого из кораблей стоял купец и тоже задумчиво смотрел на таявший в дымке мыс «Бычий хвост». Ветер трепал одеяние Нитбалу, щедро делясь своей мощью с парусами и даря отдых гребцам.

Царь думал, не была ли эта встреча тем самым маленьким камешком, что способен сорвать в пропасть неподъёмную и, на вид пребывающую в вечном покое гору валунов. И купец размышлял о том же.

«Избавь меня от договора».

— Бойся своих желаний, — прошептал Нитбалу.

Аруна — бог моря у хеттов.

Это лишь предположение. Достоверно неизвестно, какое вооружение имели кардаки, и зачем это подразделение вообще было создано. Некоторые историки считают их пельтастами, а вовсе не гоплитами.

Каски — племена, населявшие горы северной Анатолии.

Усамувами (хетт.) — уважаемый.

Халентува — царский дворец у хеттов.

Хеттский новый год начинался в марте и отмечался праздником «вуруллия».

Об этом повествует самая древняя из хеттских надписей. Некоторые историки не доверяют ей, однако другие, например авторитетный хеттолог В. Г. Ардзинба допускают реальность существования железного трона на основании хеттских текстов, где упоминаются железные изделия весом около 45 килограммов.

Истустая и Паная — боги царства мёртвых и судьбы у хеттов.

Антахшум — один из главных праздников хеттов. Назван в честь цветущего весной растения, возможно шафрана. Празднование сводилось к объезду царём и царицей крупнейших городов (в каждом из которых совершались жертвоприношения) и занимало тридцать восемь дней.

Телепину — хеттский царь, один из предшественников Циданты II. Именовался в честь хеттского бога плодородия, сына Громовержца Тешуба (Тархона, Тару). Одним из символов бога Телепину был дуб.

В эпоху Александра «грамматиком» называли не столько писца-канцеляриста, сколько квартирмейстера, который вёл списки личного состава и заведовал снабжением армии.

Экипаж хеттских боевых колесниц состоял из трёх человек.

Кравчий — начальник над царскими стольниками, ведавший кухней «царя и бога». Участвовал в ритуалах «кормления богов», где подавал царю хлеб и напитки для жертвоприношений.

Марнува — сорт пива.

Греческая и македонская кавалерия (вероятно, кроме тарентской) до III века до н. э. не применяла щиты, но димахи, по сути — ездящая, мобильная пехота, а не всадники в привычном понимании. Спешившись, они сражались со щитом.

«Золотой оруженосец» — один из высших военачальников.

Люди аланцу — дворцовые служители, участники религиозных ритуалов. В их обязанности входили танцы, игра на музыкальных инструментах, чтение молитв и ряд других.

Анакрисис (греч.) — «дознание».

Элафеболион — март-апрель.

Гнатон (греч.) — «Объедала».

Аристотель был уроженцем города Стагира

Миэгма — лекарственная смесь, микстура.

Фронтистерион — рабочий кабинет

Хшатра (древнеперс.) — государство, империя.

Асфетайры (астетайры) — «городские гетайры». Подразделение фаланги, комплектовавшееся из жителей Верхней Македонии. В бою занимали ударный правый фланг.

Керукс — глашатай.

«Данос» означает «смерть» на древнемакедонском и «сухой» на древнегреческом.

Около 233 километров.

Сейчас это мыс св. Андрея, которым оканчивается полуостров Карпасия.

Обол — самая мелкая древнегреческая монета, 1/6 драхмы, а так же мера веса, равная 0.73 грамма.

На самом деле поклонялись, просто Александр ещё не знает многих нюансов религии финикийцев. Одной из ипостасей Баала был Хаддат — Громовержец.

Кинаххи — прозвище финикийцев, данное им первыми аккадскими завоевателями. Означает оно всё ту же пурпурную краску. Исконное самоназвание финикийцев неизвестно.

Один из вариантов произношения египетского слова JKWS, которое в речи собственно египтян в нашей версии звучит, как «акайвашта». Более позднее и распространённое восточное название греков — йона, иавану, яван, яуна в данном случае неприменимо, поскольку происходит от слова «иониец». А в середине II тысячелетия до н. э. никаких ионийцев ещё нет.

«Хааа» — метательная машина любого типа, обобщение.