Вы держите в руках необычную книгу. Книгу о том, чего (слава богу!) не произошло. Но могло бы и всё ещё может случиться в любой момент. Повести Гудрун Паузеванг почти тридцать лет. Случись описанное здесь тогда, в 1987-м, — реальная трагедия буква в букву повторила бы вымышленную.

В эту пятницу с утра дул сильный ветер. Глянув в окно, Янна-Берта увидела, как блестят на солнце молодые берёзовые листочки. Тени ветвей плясали на асфальте школьного двора. Цветущие вишни осыпались метелью лепестков. Небо было ярко-синим. По нему плыли белоснежные и лёгкие, словно вата, редкие облака. Для майского утра было невероятно тепло.

Внезапно взвыла сирена. Господин Бенциг, учитель французского, прервал объяснение новой темы прямо посередине фразы и посмотрел на часы.

— Без девяти одиннадцать, — сказал он. — Странное время для учебной тревоги. И в газете об этом ничего не говорилось.

— Это атомная тревога! — крикнул Эльмар, первый ученик в классе.

— Вероятно, об этом всё же где-то сообщалось, я просто проглядел, — сказал господин Бенциг. — Продолжим.

Но едва он вернулся к прерванной мысли, как в динамике школьного радио щёлкнуло. Все уставились на маленький квадрат над дверью. Раздался голос не секретарши, а самого директора:

— Только что была объявлена атомная тревога. Занятия прекращаются немедленно. Всем учащимся срочно разойтись по домам.

Ещё несколько фраз потонули в разразившемся диком шуме. Все бросились к окнам, пытаясь что-нибудь разглядеть.

— Понимаешь, что это значит? — спросила Майке, подруга Янны-Берты.

Янна-Берта покачала головой. Она почувствовала, что у неё холодеют руки. Произошло что-то страшное. Но что? Она подумала об Ули, своём братишке.

— Идите домой, — сказал господин Бенциг.

Из коридора доносился шум: взволнованные выкрики, торопливые шаги, стук дверей.

— Что происходит?! — воскликнула Янна-Берта.

Господин Бенциг пожал плечами.

— Я знаю не больше вашего, — сказал он. — Идите же наконец! Поторопитесь! Но не теряйте головы.

— Скорее всего, это учения, максимально приближенные к реальной катастрофе, — заявил Эльмар, нарочито спокойно собирая сумку.

Но господин Бенциг нахмурился.

— Я знал бы об этом, — сказал он с сомнением.

Кто-то распахнул дверь и пулей вылетел наружу.

Остальные бросились следом. В коридоре царило чудовищное столпотворение. Несколько учеников пытались пробиться против течения. Янна-Берта узнала среди них Ингрид из параллельного класса. Ингрид жила в Рёне. Янна-Берта часто болтала с ней на переменках.

— Сейчас нет автобусов на Утриххаузен! — крикнула Ингрид. — Только через полтора часа. Я позвоню домой, чтобы меня забрали.

Перед секретариатом тоже толпились ученики. Не скоро ей удастся позвонить. Янна-Берта хотела остаться с подругой, но не смогла противостоять потоку, уносящему её к лестнице. Она вцепилась в руку Майке, пока их несло вниз, ступенька за ступенькой. Гвалт всё нарастал. Внизу, в вестибюле, кто-то выкрикнул:

— Графенрайнфельд! Тревога в Графенрайнфельде!

Янна-Берта попыталась вспомнить: Графенрайнфельд — не там ли атомная электростанция?

Вот и он, островерхий, утопающий в зелени, за группой берёзок. Солнце отражалось в окне её комнаты, цвела — в этом году пышно как никогда — герань на балконе дедушки и бабушки. Бабушкина гордость. Они, наверное, узнают всё из газет.

Ули выскочил на нижний балкон и помахал ей.

— Нас домой отправили! — крикнул он. — Вроде как воздух заразный! Очень сильно! И ещё Альмут звонила, сказала, что мы должны спуститься в подвал. Я уже начал тереть картошку!

За балконной дверью слышалась классическая музыка. Работало радио. Янна-Берта взбежала на крутой склон, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Ули поджидал её у открытой двери. Она отшвырнула школьную сумку и бросилась в гостиную.

— Они всё время передают про какое-то облако, — взволнованно сообщил Ули. — И оно вроде как заразное. Но я не очень понял — в каком смысле.

Музыка так гремела, что Янна-Берта с трудом разбирала его слова. Она метнулась в кухню и уменьшила громкость.

— Я знаю, что случилось, — сказала она.

— Такое уже однажды показывали по телеку, — вспомнил Ули. — Там что-то взорвалось, а потом…

— Звонила только Альмут? — перебила его Янна-Берта.

— Телефон ещё раз звонил, но я в это время лазил в подвал за картошкой. А когда поднялся, уже положили трубку.

— Это наверняка был папа, — вздохнула Янна-Берта. — Или мама. Ну почему ты не попытался успеть?

— Со всей картошкой?

— Осёл! — рявкнула на него Янна-Берта.

— Мы же собирались картофельные оладьи делать, — обиженно засопел Ули.

Янна-Берта быстро подошла к телефону и набрала номер Йо со швайнфуртским кодом. Но услышала лишь гудки и своё прерывистое дыхание.

Ули тоже хотелось послушать. Они чуть не столкнулись головами. Янна-Берта положила трубку, потом набрала номер Альмут.

Альмут была её любимой родственницей — мамина младшая сестра, учительница. Замужем за Райнхардом, тоже учителем. Они преподавали в Гаммельбурге, а жили в Бад-Киссингене.

Но и по этому номеру никто не отвечал. Естественно, ведь Альмут и Райнхард обычно в это время в школе.

Янне-Берте пришло в голову страшное подозрение: не находится ли Гаммельбург и Бад-Киссинген где-то южнее Фульды? Во всяком случае, она точно знала, что они всегда проезжали Фульду, когда ездили к Альмут.

Она достала с книжной полки атлас и торопливо полистала в поисках нужной страницы.

— Я пойду картошку тереть, — шмыгнул носом Ули и исчез в кухне.

Янна-Берта снова склонилась над атласом. Гаммельбург и Бад-Киссинген располагались недалеко от Графенрайнфельда. Она попыталась собраться с мыслями. Всего двадцать километров! Альмут звонила и посоветовала спуститься в подвал. Может, она сама теперь тоже в подвале? Альмут ждала ребёнка.

— Они опять что-то передают! — крикнул Ули.

Янна-Берта снова метнулась в кухню. Ули вертел ручки радио. С оглушительной громкостью на всю квартиру неслось:

— Штаб по чрезвычайным ситуациям административ ного округа Нижняя Франкония/Вюрцбург оглашает следующее распоряжение. Как уже сообщалось, в результате серьёзной аварии на атомной электростанции Графенрайнфельд произошла утечка радиоактивных веществ. По этой причине в некоторых районах, находящихся в непосредственной близости от АЭС, населению необходимо строго соблюдать меры безопасности. Жителям надлежит немедленно покинуть следующие населённые пункты…

— Что они там говорят? — спросил Ули.

— Да помолчи ты! — снова рявкнула Янна-Берта.

Она разобрала слово «Швайнфурт». Бад-Киссинген и Гаммельбург тоже были названы. За ними и другие места. Она уменьшила громкость. К ручке прилипло несколько сырых картофельных стружек.

— Владельцев автотранспорта просим подвозить до ближайшего сборного пункта пожилых соседей, инвалидов, а также матерей с маленькими детьми, — услышала Янна-Берта.

И после паузы:

— Те, у кого нет транспортных средств, должны самым коротким путём направиться к ближайшей школе, спортзалу, общинному центру, церкви или другому пункту сбора, оставаться там и ждать отправления. Покидая квартиру, берите с собой только самое необходимое! К этому относится…

Радио «Бавария-3».

Янна-Берта попыталась найти гессенскую радиостанцию. Но едва голос диктора умолк, как через балконную дверь в комнату ворвался надсадный рёв громкоговорителя полицейской машины. Ули тут же выскочил на балкон, следом за ним — Янна-Берта. Они перегнулись через перила.

Машина ехала по Вокзальной улице, они отлично её видели.

— Внимание, внимание! Говорит полиция! Сегодня около десяти часов на атомной электростанции Графенрайнфельд под Швайнфуртом произошла ядерно-техническая авария. Мы настоятельно призываем население Шлица, а также всего округа Фогельсберг в целях защиты собственного здоровья незамедлительно укрыться в герметичных помещениях и плотно закрыть все окна и двери. Отключите вентиляционные устройства и кондиционеры. Питайтесь по возможности только имеющимися в доме консервированными продуктами — из жестяных или стеклянных банок или иных пыленепроницаемых упаковок! Срочно заприте ваших домашних животных в доме или сарае. Скармливайте домашним животным лишь заготовленный фураж, складированный в доме, сарае или хлеву. Включите радио или телевизор. Проинформируйте ваших соседей по дому. Это профилактические меры! Повода для паники нет. Не теряйте спокойствия и благоразумия. О возможных дополнительных мерах предосторожности вы будете своевременно уведомлены…

Громкоговоритель смолк.

Вокзальную улицу удалось пересечь с большим трудом. В южном направлении проезжая часть была почти пустой, зато в противоположную сторону одна за другой летели машины. Янна-Берта жестами остановила ближайшую, чтобы Ули мог спокойно перебраться на другую сторону. Водитель негодующе засигналил. Янна-Берта узнала его — он тренировал начинающих в клубе настольного тенниса. Сейчас, проезжая мимо и набирая скорость, он глянул на них волком.

Ехать вдоль колонны машин на расстоянии меньше метра было непросто. Водители и не думали, как положено, огибать велосипедистов, потому что слева мчались, сигналя, самые нетерпеливые.

Янна-Берта велела Ули ехать впереди, чтобы он всё время был перед глазами.

В Хюцдорфе, сразу за Шлицем, из боковой улочки выехали два автомобиля. За одним из них с лаем бежала собака. Машина исчезла вдали, и животное, жалобно скуля, прекратило погоню. Ули пришлось резко затормозить, чтоб не сбить собаку.

Он хотел приласкать её, но та огрызнулась, и он снова поспешил за Янной-Бертой.

— Всё равно как мы с Коко, — пробормотал Ули, и Янна-Берта заметила в его глазах слёзы.

На дороге было много знакомых ребят. Они кричали в открытые окна: «Привет, Ули! Привет, Янна-Берта!» Мимо них в полном составе проследовали семьи Хаймбахов, Эггелингов, Шмидтов, Треттнеров.

— Янна-Берта! — окликнула её госпожа Треттнер. — Где ваши родители? Нельзя же вам одним…

Янна-Берта успела разглядеть, как та пытается в чём-то убедить своего мужа.

Мимо проехали зубной врач, приветливый служащий Сбербанка, продавщица мясной лавки, всегда угощавшая ломтиком колбаски Кая и Ули, когда мама брала их с собой за покупками. Учительница Ули помахала им. Почтальон тоже проехал мимо, но не в жёлтом почтовом фургончике, а на своей личной машине. Некоторые отворачивались, узнав их, другие виновато пожимали плечами. В машинах не было ни малейшего местечка, все были забиты по самую крышу.

Перед автозаправкой очередь машин выстроилась в два ряда. Солнце сияло в безоблачном небе. Было совсем по-летнему тепло. Ули ныл, что хочет пить. Янна-Берта разрешила ему попить из канавы между деревнями Хюцдорф и Квек. Чистая там вода или нет — теперь не имело значения. Она тоже пила её. Они черпали воду горстями и сполоснули разгорячённые лица.

— Давай скорее! — торопила Янна-Берта.

— А я ещё никакого облака не вижу, — недовольно проворчал Ули, но всё же влез на велосипед и закрутил педалями.

Машина за машиной. Знакомые номера со всех окрестностей — Фульда, Фогельсбург, Бад-Нойштадт на Заале, Бад-Киссинген и, то и дело, Швайнфурт. Легковушки, грузовики, автобусы и мотоциклы. Как-то над ними пролетел полицейский вертолёт. Через закрытые окна машин доносилось невнятное бормотание радио. На верхнем багажнике одного старенького «гольфа» Янна-Берта заметила ночное туалетное кресло. Таким пользовалась бабушка Берта, когда лежала в больнице. Янна-Берта попыталась заглянуть внутрь салона, но стёкла отсвечивали, и машина ехала слишком быстро.

Квек, Римбах, Обервегфурт — деревушки среди мирного пейзажа. Долина Фульды — плоский участок дороги, ехать — одно удовольствие. Но уже сразу за Римбахом Ули начал уставать. Янне-Берте приходилось всё время поторапливать его. Было двадцать пять минут второго.

— Мне надо передохнуть, — взмолился Ули. — Хоть пять минуточек. Колени болят. И есть очень хочется.

Но Янна-Берта гнала его дальше, пока где-то между Римбахом и Обервегфуртом он не расплакался. А они не одолели ещё и полпути до Бад-Херсфельда. Оттуда Янна-Берта рассчитывала уехать поездом. Она знала, что там останавливается проходящий поезд на Гамбург. В Гамбурге жила Хельга — папина сестра.

— Ты просто слабак! — бросила в сердцах Янна-Берта. Но всё-таки дала ему пятиминутную передышку и достала хлеб с сыром. Ули бросил велосипед на траву и сам повалился рядом. Она протянула ему бутерброд с сыром и, пока он жадно глотал, стояла над ним и нервно поглядывала.

— Давай живей! — торопила она.

Волосы Ули растрепались, лицо было грязным от пота и пыли. Казалось, он вот-вот заснёт — глаза закрывались сами собой.

Янна-Берта вгляделась в небо на юге. Потом обратила внимание, что машины за её спиной едут гораздо медленнее. Ули тоже поднял голову.

— Пробка, — сказал он.

— Поехали, — скомандовала Янна-Берта. — Теперь мы быстрее. Пусть посмотрят, как мы будем обгонять их на двух колёсах.

Ули пришёл в восторг от этой мысли, вскочил в седло и с новыми силами нажал на педали. Янна-Берта с трудом поспевала за ним. Он гордо поглядывал на лица за стёклами автомобилей. Колонна всё замедляла ход, пока наконец не поползла с пешеходной скоростью. Какая-то мамаша переругивалась с мальчиком, ровесником Ули: он приоткрыл дверцу и писал прямо на ходу. Один водитель грозил другому, обогнавшему его и пытавшемуся тут же втиснуться прямо перед его машиной. Какая-то женщина опустила боковое стекло и, тыча пальцем в южную сторону, кричала:

— Вон оно! Оно идёт!

Она уверяла, что чувствует какой-то странный запах. Груднички орали во весь голос, матери прижимали к себе детей. В одной из машин молились.

Когда Янна-Берта и Ули добрались до въезда в деревню Обервегфурт, колонна пришла в движение — машины сворачивали направо и устремлялись по мосту через Фульду на другую сторону долины, чтобы там снова повернуть на север. Янна-Берта отлично знала все уголки долины. Она занималась в кружке следопытов в Бад-Херсфельде. Вот уже два года по пятницам во второй половине дня она путешествовала по этим дорогам на автобусе, а если было не слишком жарко — на велосипеде.

— Мы тоже через мост поедем? — крикнул Ули.

Янна-Берта ответила отрицательно. Дорога по противоположному склону, шедшая на север, была слишком узкой. Там машины оттеснят их в кювет.

На шоссе уже обе полосы были забиты еле ползущим транспортом. Встречных машин не наблюдалось. Да и кому нужно на юг, прямо под облако?

Они нагнали туалетное кресло. Теперь оно стояло на обочине. Старая женщина в цветастом халате сидела на нём, другая, помоложе, склонилась над ней, прикрывая от посторонних взглядов. Ведра под креслом не было. Старушка стонала.

Оцепенев от ужаса, Янна-Берта стояла на железнодорожной насыпи. Пыльная завеса осела, и там внизу лежал Ули. Неподалёку валялся его плюшевый мишка, а рядом — велосипед. Только вилка была погнута. Заднее колесо ещё крутилось. Голова Ули, скрытая капюшоном, лежала как-то неестественно плоско в луже крови, расползающейся прямо на глазах. Янна-Берта швырнула свой велосипед, бросилась вниз с откоса и присела возле Ули. Она погладила его руку, ещё совсем тёплую. Она не обернулась на вереницу машин, едущих от деревни. Здесь лежал Ули. Никто не имел права здесь проехать. Она осталась сидеть на корточках посреди дороги.

Передний автомобиль остановился. Из него выскочили бородатый мужчина и женщина с рыжими волосами. Им яростно сигналили сзади. Всё громче и громче. Рыжеволосая подняла Янну-Берту с земли.

— Вы, наверное, тоже хотели попасть на бадхерсфельдский вокзал? — спросила она.

— Садись, — сказал бородатый. — Мы возьмём тебя с собой. Дети потеснятся.

— Вместе с Ули, — проговорила Янна-Берта.

— Ули? — переспросила женщина. — Ты думаешь…

Янна-Берта вскинула голову и бросила на женщину дикий взгляд.

— Он мой брат! — крикнула она.

— Ты ему уже ничем не поможешь, — сказал мужчина. Какофония автомобильных сигналов нарастала. Кто-то выкрикнул:

— Освобождай проезд, не то мы вам поможем!

— Он должен с нами, — шептала Янна-Берта. — Он должен с нами…

— У них вот-вот сдадут нервы! — крикнул бородатый. Он отбросил велосипед Ули, поднял мальчика, сделал несколько шагов по рапсовому полю и опустил на землю. Когда он вернулся, вся его рубашка была в крови.

— Нет! — закричала Янна-Берта. — Нет!

Она хотела броситься к рапсовому полю, но женщина крепко держала её. Янна-Берта вырывалась, беспорядочно колотя руками, пока бородатый не влепил ей звонкую пощёчину. Тогда она сникла и позволила отнести себя в машину.

На заднем сиденье жались друг к другу три маленькие девочки.

— Живо! — скомандовала рыжеволосая. — Они сейчас набросятся на нас!

Они с мужем вскочили в машину, хлопнули дверцами и рванули с места, следом — остальные автомобили.

Вся остановка заняла не более трёх минут. Оба молчали. Дети тоже притихли. Янна-Берта ничего не воспринимала.

Лишь когда машина остановилась на травянистом берегу Фульды и женщина высадила маленьких девочек, Янна-Берта подняла голову и огляделась. Неподалёку стояли дома. Должно быть, Бад-Херсфельд. Слышались раскаты грома.

— Давай с нами, — предложила рыжеволосая. — Одна ты здесь пропадёшь.

Она протянула руку, и Янна-Берта сделала то, что от неё хотели. Она слышала всё, что говорили, словно сквозь толстую стену. Бородатый вытащил из багажника набитый рюкзак и одним движением закинул за спину. Среднюю девочку, лет пяти, он посадил себе на плечи. Рыжеволосая подхватила самую младшую, с пустышкой во рту, и усадила в кенгурушку. Старшую, примерно того же возраста, что и Ули, она взяла за руку. Мужчина запер машину, и они быстрым шагом двинулись к центру города. Янна-Берта оглянулась — между деревьями виднелись стены замка Айхоф. Пейзаж сиял пятнами разбросанных повсюду рапсовых полей.

— Держись за Сюзанну, — бросила ей женщина, — а то потеряешься.

Янна-Берта дала руку старшей девочке. Она брела как во сне, шаг за шагом. Перед ними лежал Бад-Херсфельд.

— Теперь тебе придётся пробежаться, — сказал бородатый Сюзанне. — Если мы не поспешим на вокзал, облако догонит нас.

— Но ведь мы можем укрыться, когда пойдёт дождь, — возразила девочка, запыхавшись.

Женщина выразительно взглянула на мужа и сказала:

— Ты права, Сюзанна. Но если мы промокнем, то схватим насморк.

Мужчина покачал головой, на мгновение показалось, что он хочет возразить жене, но он лишь повторил:

— Давай, Сюзанна, пробежимся немножко!

Сюзанна расплакалась, и малышка на отцовских плечах разревелась за компанию.

Они припустили бегом.

— Ты в Бад-Херсфельде ориентируешься? — спросила женщина.

Янна-Берта кивнула.

— Она тут ориентируется! — крикнула рыжеволосая мужу, который отставал на несколько шагов. — Слава богу!

И, обернувшись к Янне-Берте, приказала:

— К вокзалу, слышишь? Кратчайшим путём! Они сперва эвакуируют местных жителей, но скажем просто, что мы местные. В такой суматохе проверить это невозможно, а с четырьмя детьми не может быть много вопросов. У кого сегодня вообще четверо детей?

— Четверо? — переспросил бородатый.

— Ты что, не соображаешь? — рассердилась женщина. — Она наша старшая дочь!

— Ну конечно! — ответил мужчина.

— Если тебя спросят, — обратилась женщина к Янне-Берте, — мы Краннеры из Бад-Херсфельда. Просто вспомни про «кран». И зови нас «мама» и «папа».

— Нет! — воспротивилась Янна-Берта.

— Ну это же не всерьёз, — бросила женщина, тяжело дыша, но не сбавляя ход. — Только чтобы побыстрее выехать. Это для твоей же пользы. Мы не собираемся отбирать тебя у твоих родителей.

Янна-Берта покачала головой.

— Ну ладно, — нетерпеливо сказала рыжеволосая. — Тогда называй его Берт, а меня Марианна. А это Сюзанна, Нина и Анника.

Голос доносился до Янны-Берты откуда-то издалека. Она рассеянно кивнула.

— А ты? — спросила женщина. — Как тебя зовут?

— Ули… — пробормотала Янна-Берта.

— Ули? Ульрика? Стало быть, Ульрика Краннер, по крайней мере пока мы не сядем в поезд, — постановила Марианна Краннер.

Янна-Берта обернулась. Чёрная туча угрожающе вздымалась на юге, краем подбираясь к самому солнцу. Грозовой фронт широко раскинулся над сочной зеленью майского пейзажа. Гулко перекатывался гром.

— Хватит всё время оглядываться! — прикрикнул на неё Берт Краннер. — Детей пугаешь.

Янна-Берта послушно стала смотреть вперёд. Эти окраинные районы были ей незнакомы. Но тут она увидела возвышающуюся над городом башню бывшего монастыря. Два года назад, когда Янна-Берта занималась в кружке следопытов, она всегда ориентировалась на эту башню, чтобы отыскать место сбора. Словно в трансе девочка шла к башне мимо рядов коттеджей и садов с беседками, через ухоженные кварталы, не воспринимая происходящего вокруг.

Лишь оказавшись в центре города, она ощутила царившее здесь лихорадочное напряжение. Со всех сторон слышались нетерпеливые автомобильные сигналы, вой пожарных и полицейских сирен нарастал и снова тонул в общем гаме. Из общего гула голосов вырывались отдельные окрики и вопли. По улицам грохотала военная техника.

Инстинктивно Янна-Берта побежала на юг. В ту сторону не двигался никто, зато навстречу попадалось бессчётное количество искажённых страхом лиц. В воздухе кружили клочки бумаги, деревья стонали, сгибаясь под грозовым шквалом. Ветер трепал длинные светлые волосы Янны-Берты.

Она не могла вспомнить, кто нашёл её у дороги и доставил в это здание. Даже место, где её подобрали, не осталось в памяти. Перед глазами всплывала лишь тёмная глубина липовой аллеи, которая внезапно оборвалась. Она узнала, что лежит в школьном классе, в Херлесхаузене. Ещё несколько дней назад тут шли занятия. На доске учительской рукой были выведены фамилии учеников. Сверху кто-то размашисто нарисовал большую рожицу Она улыбалась от уха до уха и показывала бесформенный язык.

Светлое, приветливое помещение. На стеллаже у стены выставлены результаты последних уроков труда: отшлифованные камешки, какие можно найти в горных ручьях. Из них мастерили весёлых человечков и забавных животных, раскрашенных цветными красками. Тут были персонажи комиксов, герои легенд и любимых сказок. В четвёртом классе начальной школы, в канун Рождества, Янна-Берта тоже делала такие фигурки из камешков. Отличные рождественские подарки: тролль для бабушки Берты и гринписовец для Йо.

Теперь комнатные растения на подоконниках зачахли. Мебель вынесли. Остался лишь учительский шкаф рядом с доской и забытая в углу стойка для географических карт.

Вместо столов и стульев впритык были составлены девятнадцать кроватей. Первые два дня матрасы лежали прямо на полу. Из разговоров взрослых Янна-Берта поняла, что это школьное здание переоборудовали в один из временных госпиталей, которые поспешно разворачивались после катастрофы вдоль зоны эвакуации. Она лежала в школьном классе вместе с двадцатью пятью другими больными или ранеными детьми, свезёнными со всей округи. Не у каждого здесь была своя кровать. Братья, сёстры и самые младшие лежали по двое. Кровать Янны-Берты стояла у окна.

После визита министра Янна-Берта снова начала есть. Она никак не могла наесться досыта. И у неё снова появилась надежда. Каждый раз, когда открывалась дверь, она с ожиданием смотрела туда. Почему, собственно, родители, Кай и Йо должны были погибнуть?

Не исключено, что им удалось вовремя выбраться. Может, успели на последний поезд или автобус, который сумел выехать из города по какой-нибудь не очень забитой улице. И в один прекрасный день смеющаяся мама с Каем на руках покажется на пороге их палаты! Папа с широко распахнутыми руками в проёме двери!

Она снова начала говорить. Больше всего с Айше. Ей она назвала своё имя, рассказала об Ули и о том, что Альмут ждала ребёнка. В свою очередь Айше поделилась тем, что у неё есть немецкий друг, пятнадцати лет, но её родители запретили с ним встречаться.

— Его зовут Рюдигер, — сказала она. — И я с ним всё равно встречаюсь!

Но она часто с нежностью говорила о своих родителях, братьях и сёстрах. При этом на глазах у неё выступали слёзы.

Через два дня после визита министра во двор въехали два грузовика, их разгрузили. Свежие простыни постелили, а горы грязного белья увезли. Янна-Берта и Айше получили новые ночные рубашки. Медсёстры принесли мешки и коробки и выложили их содержимое в учительский шкаф и на полки стеллажа. Ребята подобрали выброшенные взрослыми фигурки из камешков и играли с ними.

Прибыл и новый персонал: медсестра, санитар и двое парней, отбывающих альтернативную службу[2]. Одному из них поручили оба детских отделения. Он был из Кёльна и представился как Тюннес[3], ему нравилось, когда его так называли. Тюннес оказался разговорчивым и сообщил им кучу новостей.

— Восемнадцать тысяч погибших, — говорил он, кормя ребёнка. — И каждый день их число растёт. Позавчера по всей стране объявили чрезвычайное положение.

Не только дети слушали его, но и многие взрослые пациенты подбирались к двери и приникали к ней снаружи.

— Всю территорию очистили до Кобурга, Байройта и Эрлангена, — рассказывал он. — Сейчас эвакуируют Вюрцбург и вокруг него, потому что ветер задул с севера.

Даже в ГДР — от Зуля до Зоннеберга — всех вывезли. И эта зараза продолжает излучать! Они туда посылают одну команду специалистов за другой, и всё псу под хвост. Пардон, но так оно и есть!

Он хотел вынести судно, но ребята его не отпускали.

— Рассказывай дальше, Тюннес! — кричали они.

— Первые дни пол-Европы просидело в подвале, — сказал он, качнув судном. — Даже французы. У нас в Кёльне вообще все улицы как вымерли. Лишь те, кто с голоду доходил, повылезали из щелей. Учреждения, фабрики, магазины, школы — все позакрывались. Никто ничего объяснить не мог. Старики, которые всегда знали, что и почему, тут как воды в рот набрали. Моя сестра чуть ли не двинулась рассудком: у неё двое детей, трёх и пяти лет, а тут днями торчи в подвале! Под конец она их лупила почём зря. Но после того как разрешили выбраться, лучше не стало. Как можно отпустить детей на улицу, когда там всё заражено и облучено? Теперь надо бы во всей Центральной Европе верхний слой земли снять. По-хорошему. А питаться чем? Они там передрались из-за просроченных консервов, а когда поступило свежее мясо из Аргентины, очередь растянулась на целый квартал. «Со всех концов немецкой земли свежее мясо мы вам привезли!» Можете эту рекламу забыть навсегда. Моя семья теперь снимает обувь перед входом в дом, а вот что станет с нашим садом, никто себе не представляет. Когда идёт дождь, мать принимается плакать. А отец уже на второй день убил обеих собак, к которым был так привязан. Им-то без улицы нельзя. Да и кто хранит в доме тонны собачьей еды! Сперва отец хотел, чтоб их усыпили. Но ни один ветеринар не желал выбираться из дома, и отец тоже не хотел рисковать. Тогда он взял топор и зарубил их. Мать так рыдала, когда услыхала их визг! Потом вся прачечная была полна кровищи.

Флориан расплакался.

— Ну а как сейчас? — спросила мама Лары. — Ситуация слегка нормализовалась?

— Нормализовалась… — повторил Тюннес. — Что значит нормализовалась? Больше ничего нормального здесь не будет, если вы понимаете, что я имею в виду. Мой отец, например, — он лишился работы. Международные перевозки — это уже в прошлом. Ни одна страна не пускает наши грузовики через границу. Кстати, и на аэродромах затишье. Сюда никто больше не хочет. Многие хотят вырваться отсюда. Но никто не хочет их принимать. Так-то, господа. Именно так. Всё. Конец. Аминь.

Теперь в госпитале появились два телевизора. Один привезла новая медсестра, он стоял в комнате персонала. Другой прислали после посещения министра — его решили передавать по эстафете из палаты в палату. Все, кто мог держаться на ногах, набивались в то помещение, где стоял телевизор. Врачи и сёстры были этим недовольны. В конце концов новая медсестра стала ставить его на весь день в коридоре, а Тюннес после первых выходных привёз свой старый чёрно-белый.

— Это вам, — сказал он, освободил полку и поставил на неё телевизор.

Отныне все ребята ложились так, чтобы экран не отсвечивал. Но тех весёлых детских передач, к которым они привыкли, не показывали. Передавали в основном новости, репортажи из пострадавших районов, запросы о розыске пропавших без вести, беседы экспертов — и каждый час шла информация о погоде, о направлении ветра и последних замерах уровня радиации, сопровождавшаяся классической музыкой.

Затаив дыхание, следила Янна-Берта за репортажем о расселении миллионов эвакуированных и беженцев из регионов катастрофы. Бездомных распределяли по всей ещё годной для проживания территории страны. Тут не обходилось без жёстких мер: всё жильё было взято на учёт и заселялось принудительно. Айше рассмеялась, когда показали рассвирепевшую домовладелицу, которая не хотела пускать в свой особняк людей из зоны бедствия, да ещё с тремя детьми. Однако пришлось!

Когда начались новости, большинство ребят отвернулись. Тюннес хотел было выключить телевизор, но Янна-Берта и Айше попросили, чтоб им разрешили посмотреть эту передачу.

Они увидели грандиозные демонстрации, участники которых требовали отключения всех европейских атомных электростанций и отставки немецкого правительства. На одной из демонстраций шесть человек погибло. Гнев был направлен в первую очередь против министра внутренних дел.

— Он держится за своё кресло, — сказал Тюннес, проходя мимо. — При том что во время ознакомительной поездки его дважды чуть не прибили.

ГДР в очередной раз выразила протест и потребовала компенсации за нанесённый ущерб, в Чехословакии[4] перед немецким посольством собралась возмущённая толпа, австрийцы уже давно устраивали демонстрации на баварской границе, через которую их не пропускали.

Потом сообщили о международной акции по сбору средств в пользу пострадавших, которая стала самой крупной со времён Второй мировой войны. Айше зевнула. Янне-Берте вспомнилось, как однажды во время школьного праздника она обходила всех, позвякивая железной кружкой и собирая пожертвования для голодающих в Африке. Она тоже почувствовала себя утомлённой. Столько нового, невероятного узнать за день! Но когда в конце передачи стали зачитывать запросы о пропавших без вести, обе девочки встрепенулись: родители искали своих детей, дети — родителей. На экране появились фотографии неустановленных умерших, речь шла о поисковой картотеке и списке погибших. Диктор зачитывал имена и адреса.

— Картотеки, — объяснил Тюннес, — составлены сотрудниками Красного Креста. Если вы напишете мне имена ваших родных, я наведу о них справки, идёт?

Девочки были от него в восторге.

— Он почти как Рюдигер, — высказалась Айше.

Янна-Берта вспомнила своих одноклассников. Вполне симпатичные парни, но никого, о ком стоило бы говорить с придыханием. Даже об Эльмаре, который всё умел и всё знал. Она представляла себе будущего друга таким, как Райнхард, муж Альмут. Только моложе.

Они ещё долго шептались с Айше, даже после того как свет в палате погасили. Обе не могли уснуть. Янна-Берта вспоминала снимки умерших. Если папа с мамой, и Кай, и Йо действительно умерли, значит, они тоже так выглядят?

Восемнадцать тысяч мёртвых, сотни тысяч больных лучевой болезнью; заражённые местности, целые округа, которые на долгие годы стали непригодными для проживания; запретные зоны, обнесённые заборами и колючей проволокой. Янна-Берта тщетно пыталась представить себе всё это.

Четыре дня спустя Янна-Берта в полусне почувствовала, что кто-то склонился над ней.

— Янна-Берта! — тихо позвал женский голос, и прохладная рука дотронулась до её руки.

Янна-Берта вздрогнула и открыла глаза. Но тех, кого ждала, она не увидела — это оказалась Хельга. Хельга из Гамбурга. Папина сестра.

— Вот ты где, значит, — сказала Хельга. — Почему ты так поздно попала в разыскную картотеку? Я уж думала, ты вместе с родителями…

— С какой стати? — огрызнулась Янна-Берта. — Что с ними?

Хельга озадаченно посмотрела на неё:

— А ты не знаешь?..

Янна-Берта покачала головой. Её лицо исказилось гримасой, глаза наполнились слезами. Ещё не желая верить, она упрямо выдавила:

— А тебе откуда известно? Их ведь в списке нет…

Хельга взяла её за руки и горестно кивнула.

— Но они — есть, — сказала она. — Они в списке погибших, если ты это имеешь в виду.

— Кай тоже? — спросила Янна-Берта бесцветным голосом.

— Да.

— И Йо?

— Йо тоже.

Тут Янна-Берта закричала. Она кричала громко и пронзительно. Дети в палате испуганно уставились на неё, а несколько малышей присоединились к ней. В палату влетел Тюннес, за ним медсестра. Они оттеснили Хельгу в сторону и склонились над Янной-Бертой. Она набросилась на них с кулаками.

— Обманщики! — кричала она.

Потом сорвала шапку и швырнула её Тюннесу в лицо. Он крепко держал Янну-Берту, пока сестра не сделала ей укол. Истеричные выкрики оборвались. Веки сомкнулись. Она ещё некоторое время постанывала, потом умолкла.

— Я ж хотел как лучше, — сказал Тюннес. — В твоём состоянии…

Он положил шапку на одеяло. Она её смахнула.

Тюннес беспомощно пожал плечами. Но тут его позвали из коридора, и он с облегчением исчез. Хельга снова села на краешек кровати. Но Янна-Берта не открывала глаз. Вскоре она заснула.

Первые дни в Гамбурге Янна-Берта удивлялась, насколько обычно протекала жизнь вдали от Графенрайнфельда.

У Хельги, если не замечать траурной одежды, подавленного настроения, обоих Фримелей и ежевечернего отключения электричества, всё было как во времена прежних посещений. Янна-Берта получила отдельную комнату, достаточно белья и добротную тёмную одежду. Даже проигрыватель, не из дешёвых, поставила Хельга в её комнату, а к нему набор пластинок: классическая музыка от Баха до Орфа.

В гамбургских школах возобновились занятия, прерванные на три недели из-за аварии на АЭС. Хельга, преподавательница математики и химии, уходила утром и в полдень возвращалась домой. После обеда она часами сидела за письменным столом, готовилась к завтрашнему дню, писала письма или проверяла тетрадки. Много времени у неё уходило на поиск продуктов. Когда Янна-Берта попросила взять её с собой, та отказала: выведывать, выискивать, носиться туда-сюда и таскать тяжести — это ей пока ещё не по силам. Первым делом надо как следует отдохнуть.

Как-то в дождливую субботу в дверь позвонила Альмут — бледная, исхудавшая, с кругами под глазами. Янна-Берта бросилась ей на шею.

— Почему ты раньше не звонила? — всхлипывала она.

— После всего, что произошло, непросто было напомнить о себе по телефону, — сказала Альмут. — Для меня, во всяком случае. Когда ты ещё значилась в центральной картотеке по адресу Херлесхаузена, я туда съездила. Но тебя уже не застала. Там я и узнала, что Хельга тебя забрала.

Альмут хотела поздороваться с Хельгой, но той не было дома, а Фримели сидели у телевизора. Янна-Берта помогла Альмут снять дождевик и потащила её к себе в комнату.

— В списке погибших я обнаружила имя Ули, — сказала Альмут. — Это правда?

Янна-Берта кивнула.

— Расскажи мне про него.

Запинаясь, Янна-Берта стала рассказывать. Скупыми словами, по две-три фразы.

Альмут молчала.

— Он ещё не похоронен, — добавила Янна-Берта. — Это не даёт мне покоя. Будто его ночью в холодной комнате не укрыли.

Альмут подсела к Янне-Берте на кровать. Янна-Берта придвинулась к ней и обняла.

— У тебя ещё волосы остались, — сказала она и пропустила прядь тёмных волос Альмут сквозь пальцы.

— Да, да, волосы, — рассеянно произнесла та.

После чего обе долго сидели молча.

— А что… Что с ребёнком? — спросила Янна-Берта после паузы.

Альмут подняла руку, потом уронила.

— Ты его?.. — прошептала Янна-Берта.

Альмут кивнула. Она притянула Янну-Берту к себе и расплакалась.

— Из-за этого я тоже не могла к тебе раньше приехать, — сказала она. — Во всех клиниках ужасная давка. Надо записываться за несколько недель. Это омерзительно!

— Вообще никакого другого выхода не было?

— Нет, — ответила Альмут. — Нам всем это в категорической форме советовали. Всем беременным из Швайнфуртского округа, у кого не прошла треть срока. Мы долго думали. Но меня после бегства дни напролёт рвало и замучил понос, да ещё с кровью. Он меня едва не убил. С Райнхардом то же. Мы слишком поздно смогли выехать. Сперва должны были позаботиться об учениках.

Теперь уже плакала и Янна-Берта.

— Хуже всего, что нам никто не может сказать, будем ли мы когда-нибудь иметь детей. Нормальных детей… — У неё вырвался короткий смешок. — Не с глазом на лбу и не о двух головах.

Она упала боком на кровать, закрыла лицо руками и снова заплакала. Янна-Берта погладила её по голове. Какие мягкие у неё волосы, какие приятные на ощупь!

— Поревели и хватит, — сказала Альмут, снова села и высморкалась. — Тебе от Райнхарда самый сердечный привет. Со следующей недели он снова преподаёт. В Висбадене-Фрауенштайне. Вчера ему об этом сообщили. Он и не надеялся, что так быстро вернётся к занятиям. А вот у меня, видимо, все ещё очень нескоро устроится.

Она рассказала, что её привёз сюда один знакомый, которому она частично оплатила бензин. Времени у неё осталось до воскресного утра, потом знакомый уезжает обратно.

— Разве у вас больше нет машины?

— Мы лишились её по дороге. В пробке. Трое мужчин, чей автомобиль заглох, распахнули дверцу и силой вытащили Райнхарда из машины. Что мне оставалось делать? Я тоже вылезла. Прежде чем уехать, они швырнули Райнхарду в окно ключи от их собственной машины. Да ещё с ухмылочками сказали: может, мол, у вас и заведётся! Конечно, она не завелась. Пришлось идти пешком, пока нас наконец не подобрали.

Янна-Берта задумалась. Потом спросила:

— А почему ты хотела, чтобы мы остались в погребе?

— Вы были значительно дальше от реактора, чем мы, — сказала Альмут. — Я и представить себе не могла, что вас тоже будут эвакуировать. А вы одни, без взрослых, на парализованных дорогах… Мне казалось, это слишком опасно для вас. И ещё я надеялась, что вашим родителям всё же удастся вовремя выбраться. Тогда они наверняка смогли бы взять вас с собой. Если бы я только знала…

Голос её прервался.

— Сразу после тебя позвонила мама, — сказала Янна-Берта. — Она велела нам бежать. Если б мы остались в подвале, может, Ули был бы ещё жив.

— А может, и нет, — вздохнула Альмут. — Какой смысл об этом рассуждать.

— Последнее, что я услышала от мамы: «Бога ради!»

Потом Янна-Берта побежала в кухню, пожарила для Альмут глазунью и сварила кофе, в своём усердии заляпав всю плиту. Она накрыла ей прямо на письменном столе, сдвинув в сторону свои учебники и тетради. Альмут страшно проголодалась. Всю дорогу от Висбадена до Гамбурга она ничего не ела. Янна-Берта сидела рядом с ней на кровати, подтянув колени к подбородку.

— Если б ты в таком виде попалась на глаза бабушке Берте, — заметила Альмут с полным ртом, — она немедленно связала бы тебе шапочку. Во-первых, чтоб ничего не было видно, а во-вторых, чтобы тебе было тепло.

— Если б она меня такой увидела, — сказала Янна-Берта, — для неё это было бы всё равно что я разгуливаю перед ней голой.

Альмут невольно рассмеялась. Янна-Берта тоже.

— Есть и свои преимущества — сказала Альмут. — Сразу видно, что ты хибакуся. А мне всякий раз приходится об этом докладывать.

Такой Янну-Берту до сих пор никто не видел. Как хорошо, что Альмут была здесь! Последние дни Янна-Берта была едва ли не молчаливей, чем Хельга. А тут она заговорила, слова извергались из неё водопадом. Во всех подробностях описала она свои скитания, начиная от вокзала в Бад-Херсфельде и кончая госпиталем в Херлесхаузене. Рассказала о Хельге и Эльмаре. Альмут слушала её не прерывая и лишь иногда кивала. Обе были так поглощены разговором, что забыли не только о времени, но и где находятся.

В дверь постучали. Это пришла Хельга. Она поздоровалась с Альмут в своей сдержанной манере и спросила, не известны ли той подробности смерти родителей Янны-Берты и Кая. Но Альмут знала не больше её самой.

— Можешь тут переночевать, — предложила Хельга, прежде чем закрыть за собой дверь.

Теперь почти каждый день Янна-Берта, проводила с Эльмаром. Вообще-то она его недолюбливала. Ещё в прежние времена старалась пореже с ним пересекаться, хотя порой и восхищалась им. Сейчас общаться с Эльмаром стало ещё труднее. Он произносил бесконечные монологи и видел всё исключительно в мрачном свете. Если его кто-нибудь раздражал, он становился агрессивным. Но раз уж ей не хотелось общаться с Хельгой и Фримелями — кто же ещё оставался?

Чаще всего они встречались перед школьным зданием, так как он жил в противоположной от неё стороне. Почти всегда он приходил раньше, чем она. В хорошую погоду они забредали в ближайший парк. Зелёные островки Гамбурга отдалённо напоминали ей Шлиц.

— Зелень, — презрительно хмыкал Эльмар. — Где ты нашла зелень в этой бетонной пустыне?

— С кем ты разговариваешь, когда бываешь дома? — спросила она его однажды.

— Ты имеешь в виду моих родственников? Ни с кем. Отец не в себе — погружён в свои раздумья, а остальных ничего не интересует. Во всяком случае, то, что для меня важно.

Янна-Берта кивнула.

Однажды Эльмар встретил её выкриком:

— Янна-Берта, мы станем нищими!

— Кто «мы», — спросила она в недоумении. — Ты и твои родители?

— Я обо всех нас говорю, — сказал он резко. — Графенрайнфельд нас разорит. Бесчисленные бездомные, безработные и больные! Которые ничего не дают. Только сами нуждаются. И сельское хозяйство в любом случае рухнуло. Транспорт наполовину парализован. Промышленность разваливается…

— Ты где-нибудь видишь следы нищеты? — удивилась Янна-Берта. — Лично я — нет.

Эльмар с возмущением уставился на неё.

— Если ты откроешь глаза, то увидишь её повсюду! Продажи, распродажи! Разве ты не замечаешь повсюду щитов с объявлениями «Продаётся»? А множество газетных объявлений «Скидки в силу особых обстоятельств»? Ты слепая? И газет не читаешь?

Янна-Берта защищалась. В Гамбурге ей всё было внове. Вот в родном Шлице она бы на такие вывески обратила внимание. А что касается газет, страницы с объявлениями она вообще никогда не читала.

— А надо бы! — воскликнул Эльмар. — Люди распродают свою жизнь! Люди ничего не могут получить за то, что имеют, — не важно, фабрика это или шуба. Супермаркеты, магазины, жилые дома — всё идёт за бесценок. Одна принудительная распродажа за другой!

О подобных вещах Янна-Берта ничего не знала. Эльмар возмущался, что она даже теленовости не смотрит. Янна-Берта лишь вздыхала. Фримели почти всегда сидели у телевизора, а встречаться с ними лишний раз не хотелось.

— Кто не получает информацию, того вытесняют, — заключил Эльмар.

— Тогда откуда бы у меня взялось время с тобой разгуливать? — огрызнулась она.

Подвальная квартира, прежде служившая хозяйке как гостевая, действительно оказалась тесной. Альмут с Райнхардом ночевали в маленькой спальне, отец Райнхарда — в гостиной на диване. Куда же пристроить Янну-Берту?

Не придумали ничего лучшего, чем положить матрас в передней. Но лишнего матраса как раз и не нашлось.

Тогда Райнхард улёгся в первую ночь на диван к своему отцу, а Янна-Берта устроилась рядом с Альмут. Обе долго не спали, хотя Янна-Берта после долгой дороги смертельно устала. Она рассказала Альмут о школе, и о Хельге, и о парике. После некоторых колебаний — и о смерти Эльмара.

— Хорошо, что ты приехала, — сказала Альмут. — Мне надо было сразу забрать тебя с собой. Наша здешняя жизнь — сплошное временное положение. Но, возможно, это именно то, что тебе сейчас нужно.

— Мне не нужна упорядоченная жизнь, — прошептала Янна-Берта. — Ничего из того, что было в Гамбурге.

— Ну, поглядим, как ты с нами уживёшься, — улыбнулась Альмут. — Сами мы пытаемся не действовать друг другу на нервы. Можем предложить тебе лишь слабое утешение, что и мы порой отчаиваемся и не знаем, как быть дальше. И что ты здесь всегда, когда захочешь, можешь говорить слово «дерьмо».

Она заснула с чувством защищённости, спала без сновидений и даже не проснулась, когда Альмут посреди ночи металась в кошмарном сне и заехала ей ногой по лодыжке.

Лето выдалось напряжённым. Райнхард нашёл жильё попросторнее, довольно-таки ветхий летний домик среди виноградников Висбаден-Фрауенштайна.

Квартировавшие там беженцы, опасаясь предстоящей зимы, нашли себе другое пристанище. Ведь в доме не было ни печки, ни отопления, один лишь камин.

— Мы просто оставим открытыми двери между комнатами, — сказал Райнхард.

Папс состроил скептическую гримасу.

— Как меняются времена, — заметил он. — Прежде власти не разрешили бы проживать в таких условиях постоянно.

— Ах, Папс, — сказала Альмут, — ты прав. В январе у нас там с носа будут свисать сосульки. Но зато летом! Какое лето для детей!

— Вас ещё ждут сюрпризы, — мрачно заметил Папс.

Первого октября, в четверг, в Центре хибакуся группа помощников, занимавшихся последними приготовлениями к открытию, столпилась перед стоявшим в холле телевизором. Программа состояла в основном из сообщений о возвращающихся.

Трогательные сцены из Фульды, из Шлюхтерна, из маленьких местечек в Рёне, из Кобурга и Бамберга. Хозяева отпирали свои дома, женщины с пристрастием осматривали кухни, маленькие девочки с радостными воплями кидались к куклам. Вперемежку мелькали другие кадры: заросший сорняками сад и даже крольчатник с останками погибших животных. Но сразу же вслед за этим показывали мирный и невредимый силуэт деревни на реке Майн.

Янна-Берта стояла на цыпочках, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Вдруг и Шлиц покажут? На экране появилась пожилая женщина из Зиннской долины. Показали, как она подбежала к фахверковому домику. Дрожащими руками открыла садовые ворота. Крупным планом — её лицо. По щекам катятся слёзы. Репортёр спрашивает, что она сейчас чувствует.

— Теперь опять всё будет хорошо, — всхлипывает она.

Тут Янна-Берта засмеялась так громко и пронзительно, что на неё стали удивлённо оглядываться.

Моросил дождь. Над Рейнской долиной стелился туман. Но Янне-Берте не пришлось долго ждать у въезда на автобан. Уже вторая притормозившая машина ехала в сторону Касселя. За рулём сидела женщина. Едва взглянув на Янну-Берту, она принялась рассказывать печальную историю своей сестры, жившей в Бад-Нойштадте, на реке Заале, и всё потерявшей.

— Всё! — восклицала женщина.

— Но ведь она сама жива, — заметила Янна-Берта.

Женщина совсем не слушала и продолжала рассказывать дальше. Янне-Берте даже не требовалось отвечать. Она задремала.

Её подвезли до съезда на Восточный Гиссен. Там Янна-Берта нарвала большой букет на поле подсолнухов, и её подхватил бородатый студент на древнем «фиате». Студент направлялся в Берлин.

Услышав, что она собирается попасть в бывшую запретную зону № 3, студент сделал озабоченное лицо.

— Я должна там кое-что сделать, — сказала она и попросила высадить её под Бад-Херсфельдом.

— Подумай ещё раз, — посоветовал он. — Так ли важно то, что ты хочешь сделать.

Но она была полна решимости. Вылезая из машины, Янна-Берта выронила из сумки сапёрную лопатку. Студент уставился сначала на лопатку, потом на неё.

— Хочешь что-то раскопать? — спросил он.

— Хочу кого-то похоронить, — ответила она.

— Все, кто умер, уже похоронены, — сказал он. — Даже трупы животных. Для этой цели посылали спецподразделения.

— Не думаю, — ответила Янна-Берта, — чтобы они искали в рапсовых полях.

— Кто это?

— Мой младший брат.

— Залезай обратно, — сказал студент. — Я тебя туда отвезу.

Он ехал с закрытыми окнами. Оба всю дорогу молчали. Недалеко от Асбаха она попросила остановить, поблагодарила, протянула ему подсолнух из своего букета и вышла из машины. Он развернулся и уехал. На широкой федеральной трассе транспорта почти не было.

Она не пошла кружным путём через деревню, а зашагала по полю напрямик. Между вымахавшими в человеческий рост сорняками кое-где пробивались чахлые картофельные кусты. Приблизившись к железнодорожной насыпи, она остановилась. Долго вглядывалась в сторону деревушки. Весь пологий ландшафт отливал мягким охристым цветом. Некоторые деревья уже сбросили листву.

Глубоко вдохнув, она полезла по насыпи вверх. Там, рядом с рельсами, все ещё лежал её велосипед, проржавевший, со школьной сумкой, пристёгнутой к багажнику. Дальше, до самого горизонта, тянулось, как ни в чём не бывало, неубранное рапсовое поле.

Янна-Берта медленно спустилась с насыпи прямо к велосипеду Ули, валявшемуся на откосе. Пластиковый пакет был разорван в клочья. Возможно, животные хотели добраться до еды. На поросшей чертополохом щебневой дорожке она обнаружила покрытого пылью и сплющенного шинами плюшевого мишку. Его густо-коричневый мех поблёк от дождя и солнца.

Янна-Берта вслушивалась, вытянув шею. Но не уловила ни малейшего шевеленья. Не скрипнула дверь, отделявшая лестничный пролёт от квартиры, не послышался перестук маминых каблуков или топот детских ножек. И пахло отнюдь не папиным трубочным табаком, а застоявшимся воздухом. Снаружи пробивался запах прелой листвы. Янна-Берта села на лестницу и обхватила голову руками.

Но нет, звуки всё-таки были! Кто-то, шаркая, медленно спускался по лестнице с верхнего этажа, оттуда, где квартира дедушки с бабушкой. Шаги деда Ханса-Георга — их ни с чем не спутаешь! Теперь слышно было даже его покашливание.

— Есть там кто? — крикнул он сверху.

Она вскочила, вытащила из джутовой сумки белую пушистую шапку и надела её на голову.

— Это я, — сказала она.

Дед наклонился над перилами. Она узнала его крупное, худое, чисто выбритое лицо с мешками под глазами и седой прядью, которая всё время падала ему на лоб. Видел он уже не очень хорошо. И узнал не сразу. Но когда сообразил, пришёл в неописуемый восторг.

— Боже милостивый! Янна-Берта, ты ли это? — воскликнул он.

Потом спустился на две ступени, повернулся и крикнул:

— Берта, скорее сюда, Янна приехала!

Не успел он спуститься к Янне-Берте, как наверху распахнулась дверь, послышались шаги. И появилась бабушка Берта — сперва её рука на перилах, потом наклонившаяся через них голова. И вот она уже спешит по ступенькам вниз.

— Ах, Янночка, Янночка, — восклицала она, — ты уже приехала! Вот так сюрприз!

Книга написана в годы разделения Германии на Федеративную Республику Германия (ФРГ) и Германскую Демократическую Республику (ГДР). Берлин был столицей ГДР, но в нём был выделен сектор, принадлежавший ФРГ. — Примеч. ред.

Т. е. гражданскую службу, альтернативную воинской. — Примеч. пер.

Тюннес — имя одного из персонажей кёльнского кукольного театра XVIII–XIX вв. (Тюннес и Шёль), героев многочисленных историй и анекдотов, отождествляемых с типичными жителями Кёльна. — Примеч. ред.

До 1992 года Чехия и Словакия были единым государством — Чехословакией, или Чехословацкой Социалистической Республикой (ЧССР). — Примеч. ред.

Лилофея — героиня народной песни. — Примеч. пер.

Озеро в центре Гамбурга. — Примеч. пер.

Обряд введения подростков в церковное сообщество. — Примеч. пер.