Йован Киш знает, что такое сень смерти. Очень хорошо знает. Хотя сам он любит солнечный свет.

— Йован, — говорит ему Дьявол.

У Дьявола острый подбородок, и нос, и пальцы. Даже глаза у него колючие. Йован Киш ухмыляется.

— Друг ты мой закадычный, — говорит Дьявол.

На лице Киша вовсе не ухмылка, а волчий оскал. Товарищи некогда называли его Волк-одиночка.

Резким, внезапным взмахом Киш выбрасывает правую руку вперед. Острие ножа впивается Дьяволу в поддых.

Оглушительный звон разбитого стекла — словно камнем запустили в витрину.

Йован Киш просыпается. Он. лежит, не шевелясь. Вглядывается в полумрак. Настороженно прислушивается. Все тело его покрыто липким потом.

Он включает ночник. Настенные часы показывают полчетвертого. За окном занимается июньский рассвет. Время от времени налетает ветер. Волны с тихим плеском ударяются о борт лодки.

Йован Киш закуривает сигарету и гасит лампу. Кругом тишина и серый полумрак. Во рту горечь от сигареты. Киш мнет ее в пепельнице. Поворачивается лицом к стене и натягивает ворсистый плед до самого подбородка.

Он забывается крепким сном без сновидений. В семь часов его поднимает звон будильника. Сквозь щели занавески пробивается солнце. Одурманенный сильным снотворным, Киш чувствует себя вялым. Как каждое утро.

К десяти часам он добирается до югославо-венгерской пограничной станции. Нещадно палит солнце. Дунай стремительно мчит свои воды.

В ста метрах от плавучей пристани Йован Киш тянет на себя рычаги скорости. Вздыбленный нос «Ласточки» послушно погружается в воду. Киш облачен в застиранные джинсы, голубую полосатую майку и спортивные тапочки.

Когда белый корпус моторки оказывается вровень с пристанью, Киш убирает скорость и поворачивает руль вправо.

Встречное течение гасит ход моторки. Нос ее прижимается к понтону.

Несущий службу пограничник уже наготове. Он следил за приближающейся лодкой в бинокль и издали определил, что это «Ласточка».

— Эгей, капитан! — приветствует Киша сержант Булатович. Свой бинокль и автомат он оставил на выкрашенной в белый цвет скамейке.

Булатович хватает лодку за причальный канат. Йован Киш бросает конец. Сержант захлестывает его вокруг тумбы на понтоне.

— Эгей! — отзывается на приветствие Йован Киш и проходит на корму в рулевой отсек. Поворачивает ключ зажигания. Негромкий рокот обоих моторов «вольво» смолкает. Воцаряется тишина. Лишь плещут волны, разбиваясь о понтон.

— Давненько вы в наши края не заглядывали.

— В других местах тоже воды хватает, — усмехается Йован Киш.

Загорелое, обветренное лицо, ястребиный профиль. Безукоризненный ряд зубов. Жесткие, черные, с едва наметившейся проседью волосы. Глаза — невероятной голубизны, будто фарфоровые. Эти голубые фарфоровые глаза придают лицу необычное выражение.

В Йоване Кише сто девяносто сантиметров роста и восемьдесят семь килограммов веса. Сложен он на редкость пропорционально. Ни за что не скажешь, что ему пятьдесят один год.

— Это верно, — отвечает Булатович. — Воды и в других местах хватает. Только вода не та.

Сержант родом из ближнего села на берегу Дуная. Речник, как и его отец и дед, как добрая половина односельчан. Девушкам в корчме у пристани он кружит головы разговорами, будто собирается перейти на морскую службу/Сдаст экзамен в мореходку и станет разгуливать в белом кителе с золотыми позументами. Булатович — кавторанг на капитанском мостике, все шторма и бури ему нипочем, а в южных приморских гаванях его поджидают пышнотелые красотки.

Сам-то Булатович знает, что уйдет на пенсию рулевым баржи, но его это ничуть не огорчает. Он любит Дунай. Со временем будет у него свой дом с садом, жена, двое детишек — мальчик и девочка. Мальчика он воспитает настоящим моряком.

Сержант — парень крепкий, мускулистый. Гимнастерка туго охватывает его плечи. Но рядом с Йованом Кишем он кажется хлюпиком.

— На отдых собрались? — спрашивает Булатович.

— Ага.

Йован Киш угощает сержанта сигаретами «Мальборо», и Булатович шарит по карманам в поисках спичек. Киш подносит ему свою газовую зажигалку. Царит полный штиль. Язычок пламени даже не вздрагивает. Мутно-бурая вода плещет под настилом понтона. Припекает солнце.

— Возьмите себе, — Киш протягивает сержанту пачку сигарет.

— Да что вы! — смущенно отказывается тот.

— Я ведь тоже когда-то был солдатом, знаю, почем фунт лиха. Можете мне верить.

Такие речи Булатовичу по душе.

— Спасибо. Так я позову товарища капитана.

С приглашением он опоздал. Капитан Трокан, прихрамывая, спускается от погранзаставы к понтону. Погранзастава — двухэтажное здание из красного кирпича. Капитан Трокан хромает с 1943 года, когда ему автоматной очередью в четырех местах перебило кость левой голени. Вместе со своим взводом он должен был подорвать железнодорожный мост, и партизанам пришлось вступить в перестрелку с охраной. Тем, что ему не ампутировали ногу, Трокан обязан профессору Бергу.

До войны Милован Берг больше времени проводил за границей, чем в своем фешенебельном частном санатории в Белграде. От Нью-Йорка до Токио находилось достаточно миллионеров, которые могли себе позволить роскошь послать отдельный самолет за одним из знаменитых хирургов мира.

В 1943-м профессор Берг работал в том партизанском лазарете, куда боевые товарищи принесли раненого ефрейтора Трокана. Там же профессора и прикончила пулеметная очередь, выпущенная с «мессершмитта». Профессор Берг погиб в палатке полевого госпиталя, во время очередной операции. Было это в 1944 году.

— Привет, Йован! — капитан жмет руку Киша. Йован Киш усмехается. Взгляд его фарфоровых глаз холоден.

— Зайдете? — Он делает приглашающий жест в сторону кабины.

— Я на посту, — говорит Булатович.

Йован Киш внутренне настораживается. Он чует опасность. Зрение и слух его моментально обостряются, движения становятся предельно выверенными.

Он увидел, как капитан глазами сделал знак сержанту, и знает, что обычно здесь к службе относятся без особых строгостей.

Йован Киш расслабляет мускулы.

Булатович разочарованно бредет к скамье, где он оставил свое оружие. Черт бы побрал две пары чужих, бдительных глаз наверху, на погранзаставе! Худо ли дело опрокинуть сейчас стаканчик виски со льдом и содовой.

Йован Киш достает из шкафчика два высоких бокала. Извлекает из холодильника бутылку белого кубинского рома. Добавляет к нему апельсинового сока и десять капель какой-то жидкости из небольшой восьмигранной темно-зеленой бутылки. На сосуде этом нет этикетки.

Киш кладет в бокалы кубики льда и размешивает напиток яркой ложкой с длинной ручкой. Холодильник работает на аккумуляторах.

Коктейль имеет горьковатый, слегка вяжущий-вкус. Капитану Трокану Ни разу не доводилось пробовать такого.

— Что это? — спрашивает он, и в голосе его звучит одобрение.

— Секрет фирмы. «Коктейль а-ля Киш», если угодно. Твое здоровье!

Йован Киш напряжен, как пружина. Однако лицо его остается равнодушным, голубые фарфоровые глаза застыли.

Капитана Трокана приятно пьянят уже первые два глотка. Он выпивает весь бокал до дна. В такую жарищу нет ничего лучше леденящего напитка со столь необычным букетом.

Трокан ценит хорошие напитки, как заботливо ухоженное оружие. Или как лодочный мотор, который в умелых руках всегда безотказен.

Пол в каюте «Ласточки» устлан мягким ковром ядовито-зеленого цвета. Такого же оттенка обои на потолке. Занавеска на окне темно-зеленая. Мебель — красного дерева. Изысканный интерьер ничем не напоминает грубую пластмассу, из которой изготовлен корпус лодки. Для Киша это предмет особой гордости. Обстановка делалась им на заказ, он сам трудился над ней вместе с корабельным плотником из Нови-Сада.

— На летний отдых? — спрашивает капитан Трокан. Губы, обожженные диковинным напитком, плохо повинуются ему.

Киш бдительно вслушивается не только в слова, но и в интонацию капитана.

— Ага. На отдых.

Он смешивает новую порцию коктейля. Протестующий жест Трокана вызывает у него лишь ухмылку.

— В какие края?

Голос капитана не выражает никаких особых эмоций. Да и вопросы его естественны.

— В Венгрию. А потом, пожалуй, и в Австрию. Может, поднимусь к Линцу.

Капитан Трокан знает, что «Ласточке» ничего не стоит покрыть расстояние от Будапешта до Линца. Велика важность — шестьсот километров. Полдня неспешного хода.

— Как получится. Ну и, смотря по тому, какой будет клев.

Всяк встречный-поперечный знает, что Йован Киш — заядлый рыболов, хотя и не самый удачливый.

Вот это жизнь, думает капитан. Хочешь — в Будапешт, хочешь — в Линц, как твоя душа пожелает.

При этом Трокан совершенно не испытывает зависти. Не только потому, что симпатизирует Кишу. Йован Киш заслуживает хорошей участи.

Вот бы здорово, если бы рано или поздно кто-нибудь мог сказать: капитан Трокан заслуживает хорошей участи.

— Вчера получен приказ, Йован, — наконец решившись, произносит он. — Мы должны трое суток самым тщательным образом обыскивать все моторки.

Глаза у Йована Киша голубые, как небо. И смотрят твердо, не мигая.

— Прислали двух ребят из Белграда. Большие доки по этой части.

Опасность — для Йована Киша жизненная стихия. Он жаждет этого ощущения, как наркоман — морфия. Сейчас он всем нутром чувствует опасность.

— Леший их знает, чего они ищут.

Капитан Трокан и в самом деле не знает. Киш верит ему. Осознанное чувство опасности приятно щекочет нервы.

— Должно быть, наркотики. Последнее время газеты только об этом и пишут.

Или меня, думает Иован Киш.

Он не берется ни за бокал, ни за сигареты. Любое движение рук выдает нервозность — Киш это знает. Он хорошо усвоил это правило. Такова его профессия.

Трокан, конечно, ничего не заметил бы. Ведь он солдат, и вообще далек от подозрений. Но Йован Киш не имеет права' расслабляться. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Неукоснительное выполнение этого закона вошло у него в плоть и кровь и до сих пор спасало его в любых обстоятельствах.

Ну и удача, конечна, думает он и. про себя усмехается.

— Никак не возьму в толк, почему именно эти трое суток, — говорит Трокан. — Наверное, настучал кто-нибудь.

К этому моменту Киш успевает прикинуть, кому было известно, что он в этот день пересечет границу.

Знали многие. Киш не делал из своих планов секрета. Капитан чешет в затылке.

— Ты мог бы вернуться и снова приехать завтра. Тебе ведь не к спеху. А я объясню этим парням, что ты просто наведывался в гости. Они знают, что мы с тобой добрые приятели.

Капитан Трокан выдает служебную тайну. Он не считает нужным строго придерживаться инструкций, когда дело касается Иована Киша. В конце концов Йован Киш — это не первый встречный. Так он и сказал белградским коллегам.

Теперь Йован Киш закуривает сигарету — спокойно, неторопливо.

— По мне, так пусть обыскивают.

— Ясное дело. Только уж больно они дотошные. Вчера одну моторку часа три потрошили, разве что двигатель на части не разобрали. Вряд ли тебе охота торчать тут полдня.

Киш знает: как ни прячь, все можно найти. Только и требуется, что профессиональный навык да терпение. Ну и время. И своего рода талант.

— Твое здоровье! — весело говорит он, чокаясь с капитаном. Лед в коктейле уже растаял. — Мне и правда не к спеху. А коллеги за это жалованье получают.

Он одним глотком опорожняет бокал.

— По крайней мере, у нас с тобой будет время потолковать.

Трокан рад такому повороту дела. К Кишу он относится с почтением, а служба — дело унылое и однообразное.

— Конечно, если пригласишь на чашку кофе.

Оба сыщика — люди молодые. Один — худой и высокий, как телеграфный столб. Они обосновались в кабинете капитана.

— Лодка в вашем распоряжении, — говорит Киш. — А я пока побуду у товарища капитана.

Он не оставляет им времени заговорить.

— Если что понадобится, тогда позовете.

Киш разговаривает с ними так, словно они его подчиненные.

Худющий, как палка, сыщик берет со стола сумку из черной искусственной кожи.

Просвечивающий аппарат, думает Киш.

Второй берет сумку с прочим инструментом.

Кишу любопытно, знают ли сыщики, что или кого они ищут.

Этого они не знают. Их дело — обшарить каждую моторную лодку. Самым тщательным образом. И искать не стиральный порошок.

Йован Киш тоже понимает, что они ищут не стиральный порошок. Для этого не станут отряжать из Белграда двух сыщиков.

Знает он также, что на «Ласточке» нет ни золота, ни валюты, ни наркотиков. Нет и оружия.

Во всяком случае того, что они ищут, там нет.

— Дело было в декабре сорок третьего. А может, в январе сорок четвертого, дьявол его упомнит. Холодина был страшный, сопли к щекам примерзали. Вызывает меня командир. Местные жители сообщили, что в округе околачивается четверка неизвестных. Говорили, будто от немцев сбежали и ищут партизан. Вещей у них при себе никаких, только рюкзак.

Терраса погранзаставы выходит на Дунай. Напротив зеленой стеной стоят леса. Внизу, под ними — пристань. Вдоль красной кирпичной стены змеится трещина в палец шириной. Мощные моторы буксиров непрестанно сотрясают причал.

Йован Киш и капитан Трокан успели выпить по второй чашке кофе. Варит кофе какая-то пожилая женщина. Готовит прямо в чашечках, по-турецки. Капитан Трокан родом из долины Неретвы.

Сыщики вот уже битых четыре часа потрошат «Ласточку».

Да, ребята основательные, думает Йован Киш.

— На другой день нам удалось напасть на их след. Накануне ночью выпал свежий снег, и стало видно, что все четверо обуты в башмаки на рифленой резиновой подошве. Таких отпечатков обуви мне еще не доводилось встречать. Значит, они сбежали от немцев… В этаких шикарных ботинках? Конечно, пару ботинок они могли отобрать у немцев. Но чтобы все четверо были обуты в одинаковые? Велел я ребятам рассыпаться цепочкой. Дистанция — двести метров. Двигаться — как можно быстрее и без шума. И ни в коем случае не стрелять. Если это наши — чтобы своих не поубивать. Если не наши — все равно поостеречься. Трупы нам не нужны. И без того хватает закопанных в этом растреклятом лесу — и наших, и немцев. Нам нужны живые, чтобы говорили. А мертвые — они молчат.

Йован Киш откидывается в кресле. Ему доставляет удовольствие рассказывать о прошлом. Капитан Трокан поудобнее устраивает ноющую ногу. Теперь мало с кем поговоришь о былых временах. А там его молодость. Его жизнь. Сейчас ему ясно, что в ту пору он был счастлив. Тогда он этого не понимал. Только чувствовал голод и холод и знал, что необходимо победить.

К Йовану Кишу он относится с уважением.

— Я обнаружил их в бинокль. Они шли гуськом — не спеша, как школьники на прогулке. Одеты были в рваное тряпье. Лишь ботинки на них были новые. В лохмотьях можно прошагать и сотни километров, если обувка на тебе крепкая да рюкзак набит съестным. Правда, что у них там, в рюкзаке, я не знал. Так они дотопали до Сливовой долины. Тут я прокаркал. Сперва два раза, потом еще четыре. Такой у нас был условный сигнал. Один из чужаков обернулся, а остальные спокойно шагали дальше. В тех краях полно воронья. Сливовая долина растянулась на шесть километров. По обеим сторонам ее — крутые скалы, и вдоль одной идет узкая тропа. Но там пройдешь, если только ты свой человек в здешних местах.

Пятерку ребят я послал по тропе вперед, чтобы перекрыть выход из долины, а сам с Милодаром пустился вдогонку по долине. Проделать это не составило труда. Тропу окаймлял молодой ельник, лучшего укрытия и не придумаешь.

Капитан Трокан вновь чувствует себя молодым. В такие минуты он понимает, что жизнь его была прекрасной.

— Нас разделяло метров четыреста, когда они достигли устья долины. И тут мой сержант — как его звали, из головы вылетело — вышел им навстречу. Спрашивает, кто, мол, такие. В руках у него автомат. Заряжается со ствола. Дисковый, как и у меня.

— У меня тоже когда-то был «томпсон», — вставляет слово Трокан. — Ну и ловкая, скажу я тебе, штуковина. Только уж больно капризная.

— Смотрю, один из них с распростертыми объятиями кидается к сержанту. «Браток, — кричит, — браток!» А остальные безо всякой указки рассыпаются цепью. Тут я сразу смекнул, что дело нечисто. Припустились мы с Милодаром со всех ног, благо внимание этой четверки обращено было не на нас. Ребята наши тоже высыпали из-за деревьев. Все до единого, черт бы их побрал! Еще бы: купились на слово «браток». Какой с них спрос, ведь они были партизаны, а не разведчики, у каждого в руках автомат.

Йован Киш бросает взгляд вниз — туда, где стоит у причала «Ласточка». Сыщики все еще трудятся в поте лица.

— Сержант, бедолага, тем временем выскользнул из объятий и упал на снег. «Браток» пырнул его ножом в самое сердце. Двое других нацелились в партизан из пистолетов, а четвертый торопливо развязывал рюкзак.

Да, думает Трокан, вот это была жизнь. Тогда даже солнце, и то светило по-другому.

— Двоих ребят скосило с первых же выстрелов. Они даже ничего толком не сообразили. Другие двое, к счастью, успели плюхнуться плашмя. Одной очередью я прикончил того типа, который обнимался с сержантом. Второй — порешил его дружка, что стоял слева. Когда они упали, я увидел подошвы их ботинок. Толстая рифленая резина.

Тем временем из рюкзака был вынут ручной пулемет. Небольшой, вороненой стали, что бьет трассирующими пулями. Я угодил пулеметчику в левую ногу — чуть выше колена. Он упал, сволочь, но стрельбу не прекратил. Ну, думаю, эти тоже не новички в нашем деле. А у меня стало еще одним человеком меньше: парень подскочил и рухнул навзничь, раскинув руки. Будто в кино. Четвертого Милодар ранил в ногу, а после кто-то из нас вогнал ему пулю в лоб, так что он ткнулся головой в снег.

Остался один-единственный — тот, что строчил из пулемета. Бил короткими очередями, теперь уже в нашу с Милодаром сторону. Меня так и подмывало зарыться в землю. Однако пулеметчику не повезло. Пули только порошили снег вокруг нас, да срезанная выстрелом сосновая ветка упала мне на голову. А потом вдруг затвор щелкнул вхолостую. Я только того и дожидался. Вскочил и бросился бежать к нему. Милодар — за мной. Враг уже успел вытащить увесистый пистолет — крупнокалиберным «вальтер». Надежное оружие. Я на бегу метнулся в сторону, чтобы он в меня не попал. Но у него и в мыслях не было стрелять в меня. Сунул в рот дуло «вальтера», и, прежде чем мы добежали, ему выстрелом снесло череп.

Трокан забыл про больную ногу.

Йован Киш бросает взгляд вниз, на пристань. Его голубые глаза холодны, как у мертвеца.

— Результат ничего себе: у нас четверо убитых, у них — все до одного. Можешь представить, какую взбучку устроил мне командир. У них при себе не оказалось никаких документов и вообще ничего, что могло бы навести на след.

«Если хотите получать „языков“, то давайте мне разведчиков, а не партизан», — заявил я командиру. А он бил себя по голове кулаками, топтал ногами фуражку. «Где я их тебе возьму, поганый твой бог?! — орал он. — Чтоб тебя в дышло, черта-дьявола-сифилитика! Ему людей доверили, а он их под пули подставил! Чтоб тебе, выблядку, до конца дней со своей бабкой, старой курвой, валандаться, если уж с таким пустяком справиться не можешь! Разложи ты в зад того недоумка, который тебя на свет породил!» Ругаться он был большой мастак.

Конечно, командира можно понять: он любил ребят, которые в той стычке полегли. Ведь они второй год вместе сражались бок о бок.

С пристани поднимаются к погранзаставе оба сыщика. Длинный несет футляр с просвечивающим аппаратом.

Йован Киш ухмыляется.

Он видит, что рубашки на них взмокли от пота. Жара стоит невообразимая.

— Да и откуда ему было взять разведчиков? — говорит Киш, обращаясь к капитану Трокану. — Нас и всего-то было раз-два и обчелся.

— Прошу прощения, что заставили ждать, — говорит худющий сыщик. Белым носовым платком с синей каемкой он вытирает потное лицо.

— Такая уж служба, — замечает в их оправдание Трокан.

Йован Киш хотел бы знать, позвонят ли они в Белград после его отъезда.

Он смотрит на пристань. Сержант Булатович сидит на белой скамейке. На шее у него болтается бинокль.

— Естественно, говорит Йован Киш.

Для Йована Киша смерть так же естественна, как и жизнь.

Смеркается, когда Киш приплывает в Будапешт. Пообедал он в Байе: две порции ухи по-венгерски и лапша с творогом. Он любит рыбу.

«Ласточка» плавно скользит под мостами. Кишу нравится этот город. Вена ухоженнее, элегантнее. Будапешт напоминает красивую женщину, которая в своей манере одеваться допускает небрежность. В этом секрет ее обаяния.

Лишь Белград он любит больше. В Белграде он дома.

Позади остается остров Маргит. На Римском берегу, у мотеля для водников, «Ласточка» трижды подает музыкальный сигнал: несколько тактов из увертюры к «Кармен» Визе оглашают округу.

Когда Киш причаливает, на берегу его уже поджидают комендант мотеля «Дружба» и его жена. Мотель служит будапештским местом отдыха для иностранцев, приплывающих своим ходом.

— Наконец-то к нам пожаловал добрый старый постоялец, — приветствует Киша комендант.

Весом в центнер, комендант рядом с Йованом Кишем производит впечатление гнома. Он страдает астмой, дыхание из груди его вырывается со свистом. Супруга его тянет килограммов на девяносто. Волосы она красит в черный цвет, а ногти — в красный.

— Худой грош скоро с рук не сбудешь, — усмехается Киш.

Йован Киш родом из Нови-Сада. Отец у него венгр, мать — хорватка, двоюродные братья — немцы. Киш в совершенстве владеет этими тремя языками.

Коменданту он привез в подарок бутыль домашней сливовицы. Жене его — духи в шикарном флаконе. Обоим детишкам — большущую коробку шоколада.

Такие жалкие подачки окупаются. Йован Киш это прекрасно понимает.

— Правила у вас прежние?

Киш каждый год наведывается в Будапешт.

— Все у нас по-прежнему, — отвечает комендант. — Впрочем, на вас никакие правила не распространяются. Вам, господин Киш, здесь все дозволено.

Йован Киш ухмыляется. Голубые фарфоровые глаза его безжизненны.

— Таких слов мне не говорите. А то вздумаю приударить за вашей почтенной женушкой.

Черноволосая женщина визгливо смеется. В ушах ее подрагивают золотые серьги-колечки. У коменданта от смеха колышется живот.

Оба они симпатизируют Йовану Кишу.

Киш принимает в мотеле душ. Затем у себя в каюте открывает банку консервированной ветчины. Режет кружками помидоры, огурцы, лук. Посыпает солью, заправляет уксусом и растительным маслом. Наливает себе большой стакан красного вина.

Сгущаются сумерки. На берегу загораются огоньки. Йован Киш долго наблюдает за набережной. Берет бинокль и тщательно обшаривает взглядом каждый дом. Под ивой целуется молодая пара.

Киш не обнаруживает ничего подозрительного. И все же нутром чует опасность.

Почему его обыскали на границе?

С последним стаканом вина он принимает снотворное. Вот уже двадцать лет он засыпает только со снотворным.

Киш закуривает сигарету. У противоположного берега ярко светится зеленый огонек буя, отмечающего границу судоходного фарватера.

В девять вечера Киш укладывается на двуспальной кушетке в каюте и забывается до утра, глубоким сном без сновидений.

Просыпается он оттого, что «Ласточка» пляшет на волнах. Рядом проходит большая баржа. С натугой тащит она свой груз против течения.

Уровень воды в Дунае высокий. Течение сильное. Волны играючи швыряют «Ласточку» вверх-вниз.

Йован Киш смотрит на корабельные часы. Времени — полдевятого. Он проспал почти двенадцать часов.

Киш потягивается так, что трещат суставы. Отшвыривает в сторону легкий ворсистый плед. Сбрасывает с себя шелковую пижаму. Распахивает люк на потолке. В каюту врываются солнечный свет и запахи реки.

Ртутный столбик барометра поднялся на один миллиметр. Влажность — тридцать четыре процента. Погода обещает быть безветренной и жаркой.

Йован Киш заваривает чай и пьет его без сахара, чуть забелив сливками.

Прихлебывая обжигающий напиток, он не сводит глаз с полоски берега. Прощупывает взглядом каждый дом.

Ничего подозрительного, как и с вечера.

Впрочем, на другое он и не рассчитывал.

Облачившись в тренировочный костюм и кроссовки, Киш делает трехкилометровую пробежку вдоль берега. Проверяет сердце. Биение пульса не участилось.

Киш принимает душ. Жарит себе яичницу на сале и ест ее с маринованным перцем.

Затем одалживает у коменданта его неказистую «шкоду». Ему приходится дважды обернуться до бензоколонки и обратно. Бак «Ласточки» вмещает триста литров.

Дорогой он время от времени посматривает в зеркало заднего вида. Слежки за ним не ведется — это уж точно.

По возвращении на судно он убирает постель и моет посуду. Затем минут десять изучает судоходную карту.

Киш направляет «Ласточку» в тот рукав Дуная, что примыкает к Сентэндре. Оба рычага скорости выжимает вперед до отказа. Лодка подскакивает на гребне волны. Прибор показывает четыре с половиной тысячи оборотов. Корпус лодки сотрясается от напряжения. Два таких мощных мотора — многовато для семиметрового суденышка. Но Йован Киш так и проектировал «Ласточку». Полицейским моторкам за ней не угнаться.

По дороге попадается каноэ и несколько байдарок. Рыболовов — ни единого. Стоитч начало июля. Рыболовный сезон еще не начался.

Церковные шпили Сентэндре, как пухлые указующие персты, вздымаются над невысокими домами. Городок напоминает сдобную булочку — такой же пышный и ароматный.

Йован Киш любит этот построенный на холме город. Он медленно проплывает вдоль высокого выложенного камнем берега.

По мере того как церковные шпили уходят назад, берег становится ниже. Киш всматривается в карту. Отводная дамба вдается в Дунай под прямым углом. В десяти метрах от конца ее — красный буй.

Вода стоит высоко. Дамба выступает всего лишь на метр.

Непосредственно за дамбой Йован Киш поворачивает к берегу. Эхолот показывает глубину три метра. Каменная дамба сдерживает течение Дуная. За нею вода стоит почти недвижно.

В двадцати метрах от берега глубина уменьшается до двух метров. Но «Ласточке» достаточно и одного.

Лодка ударяется днищем о камень. Киш тем временем оказывается уже на носу и спрыгивает на дамбу. Причальный конец он захлестывает вокруг квадратной тумбы, а с кормы спускает в воду пятикилограммовый якорь.

«Ласточка» мирно покачивается на воде. Киш удовлетворенно смотрит на нее.

Из ящичка, где хранятся карты, достает план Сентэндре. Несколько минут изучает его, затем складывает и прячет в карман.

От конца каменной дамбы к высокой насыпи ведет тропинка, поросшая крапивой. Она едва различима в зарослях ивняка.

Йована Киша это вполне устраивает.

Он взбирается на насыпь. Шоссе отсюда метрах в ста. Тропинка исчезает бесследно.

Йован Киш поднимает с земли сухую ветку. Усаживается на насыпи и выжидает пять минут. За это время две легковушки проносятся по направлению к Сентэндре: зеленый «вартбург» и голубая «шкода».

Киш кладет ветку в придорожную канаву. В этом месте он должен свернуть на насыпь.

Добравшись до городка, он поворачивает вправо. Взбирается на холм. Извилистая улочка ведет к главной площади. Пообок небольшой площади — выкрашенная желтой краской церковка в стиле барокко. В этом городе все маленькое и уютное, как в приморских городках Далмации.

На вывеске ресторанчика две гончие преследуют оленя. Здесь Киш сворачивает влево. Карту города он так и не вытаскивает из кармана.

Пятый дом от угла — музей. Тоже покрашенный в желтый цвет и тоже в стиле барокко. Длинное одноэтажное здание. На улицу выходит восемь окон, забранных железной решеткой в виде пузатой корзины. В конце дома высокая кирпичная стена, выкрашенная той же краской. Зеленые сводчатые ворота в стиле барокко. Справа и слева от входа плакаты в застекленной витрине объявляют о выставке: «МАЛЕНЬКИЕ СКУЛЬПТУРЫ БОЛЬШОГО МИРА».

Йован Киш не останавливается у музея. Здесь пока что много прохожих. Он неспешно проходит до конца улочки и поворачивает назад. Закуривает сигарету. С интересом осматривается по сторонам Как все туристы. Ему не хватает лишь болтающегося на шее фотоаппарата.

Он идет обратно. Поравнявшись с музеем, нажимает у.

На окраине города он выбирается на шоссе. Движение стало оживленнее.

Издалека видна одиноко стоящая на опушке леса ива. В тридцати шагах от нее в придорожной канаве ветка.

Возвратясь на каменную дамбу, он останавливает секундомер. Сорок четыре минуты пятьдесят секунд.

Жара стоит нещадная. Киш сбрасывает брюки и майку. Солнце палит кожу. Плавки у Киша — темно-синего цвета.

Карту Сентэндре он рвет на мелкие клочки и сжигает в пепельнице.

Достает судоходную карту Дуная и долго изучает ее, отгибая и загибая квадраты.

Киш поднимает якорь. Лодка медленно скользит вдоль дамбы. Минуя красный буй, выходит на судоходный фарватер. Киш отжимает рычаги скорости. Вот «Ласточка» уже поравнялась с мысом острова Сентэндре. Слева на горе возвышаются руины вышеградского замка. Широкой дугой Киш огибает круглый буй, обозначающий мель, и сворачивает в основное русло Дуная.

Берега отдаляются, водный простор становится шире. Теперь уже течение помогает моторам. За «Ласточкой» тянется ровная полоска пены.

Киш принимает на себя рычаги скорости. Волны с умеренной силой ударяют о корпус лодки.

У отметки 1 685-го речного километра черные буйки оттесняют суда к левому берегу. Йован Киш сбрасывает скорость до двух тысяч оборотов и пересекает русло.

Лодка находится в пятнадцати метрах от острова Компкётэ. Согласно карте, у его южной оконечности большая глубина. Берег вздымается из воды почти отвесно.

У мыса острова Киш поворачивает лодку и снова идет против течения. Моторы натужно пыхтят.

Киш внимательно осматривает берег. Деревья, плотные заросли кустарника, бурьян по пояс.

В бинокль он дважды прочесывает остров.

Ни души.

Течение здесь сильное.

В одном месте у берега острова над водой свисает огромная ива. Подмытые корни ее словно цепляются за Дунай. Йован Киш привязывает причальный конец к корню ивы толщиной в руку.

Он выжидает десять минут. Время от времени подносит к глазам бинокль. Метр за метром исследует остров. И противоположный берег тоже.

Нигде ни души.

Киш достает две удочки. Насаживает приманку. Удочки прикрепляет к бортовым перилам лодки.

Облачается в комбинезон и спортивные кеды. Лицо густо смазывает средством против комаров. На руки натягивает бумажные перчатки. Из ящика с инструментами берет саперную лопатку.

Крапива и сорняки доходят до пояса. Киш осторожно раздвигает кусты, чтобы ненароком не сломать ветку.

Потревоженные его появлением комары тучами вьются над головой и нещадно кусают. Не помогают ни комбинезон, ни противокомариное средство.

Йован Киш не пытается их отгонять: знает, что это бесполезно.

В пятидесяти метрах от берега стоит клен в обхват толщиной.

Йован Киш снова подносит к глазам висящий на шее бинокль и пядь за пядью прощупывает взглядом весь остров.

Нигде ни души.

Бинокль он кладет у подножия клена. Теперь, если кто-то пойдет, Киш услышит шаги. Со стороны реки его не видно.

Киш начинает копать. Работает спокойно, не спеша.

Комары впиваются в кожу. Пот струится по лицу, стекает из-под мышек, едко щиплет в паху.

За полных четыре часа Киш управляется с работой. Каждые десять минут делает короткий перерыв. Не передохнуть, а прислушаться.

Лишь комары звенят над ухом, да где-то размеренно стучит дятел.

Яма получилась правильной формы. Киш дважды вымеряет ее. Вынутую землю он складывает кучкой.

Теперь место это можно будет отыскать даже в темноте.

Пот разъедает кожу, нестерпимо зудят комариные укусы.

Киш прикидывает направление от клена до ивы на берегу.

Ориентиры эти он запоминает накрепко.

Комбинезон, спортивные туфли, лопату и перчатки он складывает в полиэтиленовый мешок. Посреди Дуная останавливает моторку. Киш опускает в воду прикрепленную к корме лесенку и погружается в волны по пояс. Ждет, пока охладится разгоряченное тело.

Минут двадцать он плавает вокруг медленно дрейфующей на воде «Ласточки».

Когда он вновь поднимается в лодку, кожа зудит уже не так сильно. Правда, комариные укусы все еще дают о себе знать. Киш не притрагивается к болезненным местам.

Рано пополудни он переодевается в неяркие голубые джинсы, темно-синюю шелковую рубашку и синие парусиновые туфли.

В переброшенную через плечо холщовую сумку Киш складывает плавки, полотенце, мыло, расческу, одеколон, пляжные сандалии, купальный халат.

Тело все еще горит.

Автобус набит битком. Киш не любит толкучку. Его раздражает запах пота.

Он забивается в угол на площадке автобуса. Здесь тоже очень душно.

Недалеко от него стоит рыжеволосая девушка. Шею ее охватывает тонкая золотая цепочка с крошечным рубином.

Девушка смотрит в окно.

Взгляд Йована Киша неотрывно прикован к затылку девушки. Глаза у него голубые, как фарфор. Он знает, что девушка чувствует его взгляд. Девушка оборачивается. В глазах ее любопытство.

Йован Киш ухмыляется. Девушка потупляет глаза, затем отвечает Кишу взглядом. Их разделяют три шага.

Йован Киш не двигается. В упор смотрит на девушку. Глаза у него — фарфоровой голубизны.

Девушка пробирается к двери. Нажимает кнопку, давая понять, что намеревается выходить.

Йован Киш не двигаясь стоит в углу площадки.

Рыжеволосая дважды оборачивается и смотрит на него. На остановке она всех пассажиров пропускает вперед. Сойдя на ступеньку, девушка оглядывается еще раз.

Йован Киш ухмыляется.

Автобус едет дальше.

Киш доволен своей шуткой.

Он выходит из автобуса у острова Маргит и пешком идет до бассейна. По обеим сторонам дороги бордюр пунцовых цветов.

Перед кассами бассейна змеится очередь в сотни людей. Солнце печет безжалостно.

Йован Киш огибает одну из очередей. Подходит к кассе как раз в тот момент, когда человек у окошечка получает билет. Следующему посетителю Киш преграждает дорогу. Он просовывает в окошко продолговатое удостоверение в черной обложке. Раскрывает его. Лежащая там стофоринтовая банкнота падает на колени кассирше.

— Кабинку, пожалуйста.

Киш с ухмылкой машет удостоверением перед удивленной кассиршей.

У стоящих в очереди не остается ни секунды времени, чтобы возмутиться.

Йован Киш расстилает свой синий купальный халат на чахлой траве. Вот уже третью неделю нет дождя. Трава.

Он кладет мешок под голову и засыпает на четверть часа. Только по ночам он не может спать без снотворного.

Когда Киш просыпается, времени ровно четыре часа.

Жара почти не спала. Из репродукторов гремит оглушительная танцевальная музыка. Пляж переполнен до отказа. В бассейне — яблоку негде упасть.

Йован Киш потягивается. Халат перебрасывает через плечо. Сует ноги в сандалии и направляется к северо-восточному концу пляжа. Идет, осторожно переступая, чтобы не задеть загорающих. Движется он мягко, как кошка.

Нужного ему человека он замечает издали. Тот устроился в самом углу у забора, на широченной желтой купальной простыне. Весь он с головы до пят блестит, густо намазанный кремом для загара.

Йован Киш останавливается. Смотрит по сторонам, долго и внимательно. Изучает каждого, кто расположился поблизости от коренастого мужчины с пролысиной.

Киш расстилает свой синий халат возле желтой простыни.

— Разрешите?

— К сожалению, я не знаю венгерского, — отвечает коренастый по-сербски.

Йован Киш ухмыляется.

— В таком случае мы с вами соотечественники. Йован Киш, из Белграда.

— Милан Давчек. Тоже из Белграда.

Несколько минут они беседуют о погоде. До чего же невероятная жара, даже к ночи не спадает. Для июня это необычно.

И надо же быть такому любопытному совпадению, чтобы два белградца встретились именно здесь, в Будапеште, на острове Маргит. На пляже бассейна «Палатинус».

Справа от них развлекается парочка: молодые люди щекочут друг друга. Девица взвизгивает. Слева похрапывает на циновке мужчина лет семидесяти. Он лежит на спине, живот его равномерно вздымается и опадает.

Милан Давчек с готовностью соглашается распить за знакомство стаканчик-другой в ресторане «Гранд-отеля» поблизости. Тем более, что выясняется: Йован Киш — заядлый рыбак. А для Давчека рыбная ловля — услада жизни.

— Я ведь с этим делом, начальник, давно завязал, — заявил Милан Давчек, когда четыре месяца назад Йован Киш подсел к нему в одном белградском кафе.

Было утро. В зале, оклеенном желтыми обоями, были заняты всего два столика.

Киш шел вслед за Давчеком от самого дома.

— Я тоже, — сказал Йован Киш. — Вам это хорошо известно.

Коренастый лысеющий Давчек считался у полиции техническим гением по части охранной сигнализации.

Посадить его удалось всего три раза.

Сейчас Давчеку было пятьдесят два года. Все в городском управлении полиции понимали, что на его счету далеко не три взлома.

К тому времени, когда Йован Киш подсел к нему за мраморный столик, Давчек уже четыре года гулял на свободе. Квалифицированный электротехник, он зарабатывал на инструментальном заводе больше, чем любой из специалистов одной с ним профессии. Работу его ценили очень высоко.

— Судя по всему, завязал, — удивлялся капитан Ловчей.

Он никак не мог поверить, что Милан Давчек ступил на стезю добродетели. Время от времени приставлял к нему агента последить.

Но тщетно.

Давчек отрабатывал на заводе свои восемь часов, ходил на футбольные матчи и в кино, пропадал на рыбалке. Каждый день по полчаса прогуливал свою мамашу. Два раза в неделю ужинал в корчме «У старого баркаса». Со знанием дела выбирал для себя рыбные блюда.

Ни с кем из преступного мира связей не поддерживал.

Йован Киш тоже не верил, будто Давчек окончательно исправился. Он знал, что при ограблении, за которое Давчек получил пять лет, пропали драгоценности на сумму десять миллионов динаров. Поймали тогда сопляка мальчишку, который стоял на стреме. Он-то и заложил Давчека. Однако добыча исчезла бесследно.

Йован Киш знал также, что три недели назад у Давчека умерла мать. Лысый взломщик в матери души не чаял. Каждый день покупал ей в кондитерской пирожные. Старуха обожала сладости и была не в меру толста.

Все это, разумеется, знала и полиция. Только не сумела прийти к выводу, какой сделал Йован Киш.

— Кругленькая сумма дожидается вас в Австрии, — сказал Киш, когда они сидели в кафе.

Давчек и глазом не моргнул, лакомясь рисовым пудингом со взбитыми сливками. Он тоже любил сладкое.

— Не пойму, о чем это вы толкуете, начальник.

Киш должным образом оценил такую невозмутимость.

— Я мог бы сказать: в Италии. Но я говорю: дожидается в Австрии.

Милан Давчек не удостоил его ответом.

— Я раздобуду вам паспорт.

Давчек вскинул на него глаза. Лицо его было спокойно.

— Если подать прошение, вероятно, я получу паспорт.

— Вероятно. Ну, а если нет?

Давчек снова погрузил ложку в рисовый пудинг.

— Завязал я, начальник.

Йован Киш взял у него ложечку. Зажал между большим и указательным пальцами и стиснул. Стальная ложка со звоном переломилась.

— Когда попадешь в Австрию, тогда и завяжешь.

Доля Давчека составляла два миллиона. Плюс проценты. Знал Киш и название банка. Информация у него была точная.

У Милана Давчека была одна слабость: юные мальчики.

Такая страсть стоит денег. И траты эти с годами растут.

Разумеется, полиции об этом тоже было известно. Однако гомосексуализм не карается законом. И Давчек тратил не больше, чем зарабатывал.

Правда, сам Давчек понимал, что скоро его заработка не будет хватать на мальчиков.

— И какова цена?

— Небольшая помощь. По пути. В Венгрии.

— Сейф?

— Это уж не твоя забота. Дело — абсолютный верняк, а провернуть его для тебя пара пустяков.

— Каждому кажется, будто его дело — абсолютный верняк, — возразил Давчек.

Йован Киш согласно кивнул.

— Только на сей раз парадом командую я.

Милан Давчек встал. Подошел к столику с приборами. Взял себе ложечку. Снова сел за столик и принялся доканчивать пудинг.

— Я хочу покоя.

Йован Киш охотно поверил.

— Если мы поладим, покой тебе обеспечен.

— Заметано, — кивнув, сказал Милан Давчек.

Он не выказал ни тени удивления. А между тем про банковский счет в Вене, кроме него, знали только двое. И еще этот, что сидел рядом с ним. Майор уголовной полиции. Бывший.

Милан Давчек немало повидал за свою жизнь. Он привык ничему не удивляться. И держать язык за зубами. Это умение было неотъемлемой частью его профессии.

— Все в порядке? — интересуется Давчек, когда они уже сидят на террасе ресторана «Гранд-отель».

Даже лысина у него вспотела. Клетчатым носовым платком он вытирает лицо.

Жара по-прежнему не спадает.

Йован Киш утвердительно кивает. Рассказывать Давчеку о досмотре на границе он считает излишним.

Киш заказывает кампари. С лимоном, содовой и со льдом. Давчек берет лимонад. Он не пьет алкогольные напитки.

— А у вас?

Давчек кивает. Печать в его паспорте пограничники шлепнули механически, как и всем прочим пассажирам.

По дороге с пляжа до «Гранд-отеля» Киш несколько раз оборачивается. Слежки за ними нет.

Народу на террасе полно. Столики затенены пестрыми тентами. Иован Киш внимательно изучает соседей.

Ему не хочется переходить на шепот.

Если кто-нибудь прислушается к их беседе, он услышит следующее:

— У меня имеются запасные удочки. Охотно одолжу их вам.

— Вы очень любезны.

— Я всегда прихватываю с собой про запас. Лодка большая, места хватает.

— Правда, я ехал сюда не на рыбалку, а просто отдохнуть. Но посидеть с удочкой… такое удовольствие ни на что не променяешь.

— Однако не хочу обнадеживать. В этих местах клев неважный.

— Как-то раз у Земуна я поймал шестнадцатикилограммовую щуку. Даже фотография была в газете для рыболовов.

— Так я заеду за вами в гостиницу?

— Спасибо.

— Можем осмотреть музей в Сентэндре. Знаете, это небольшой городок в двадцати километрах от Будапешта. В газетах пишут, выставка интересная.

— Я не очень-то разбираюсь в искусстве. Там что, картины?

— Мелкая пластика. «Маленькие скульптуры большого мира» — так называется выставка. Свезли отовсюду: из Египта, Мексики, Индии… Если верить газетам, каждая статуэтка не больше двух вершков.

— Что ж, можно взглянуть.

— За городом, вверх по течению, есть каменная дамба. Пожалуй, на закате что-нибудь да и попадется на крючок.

— А я люблю рыбачить в Грочке. Рыбаки говорят, там живет старый сом. Килограммов сорок, не меньше. Я за ним два года охочусь.

— Стоит разок попробовать закинуть удочки на пару.

В одиннадцать часов Йован Киш и Милан Давчек подходят к музею. За дверями небольшой вестибюль. В дальнем углу за обшарпанным столом — седенькая служительница. На столе разложены каталоги, цветные открытки с изображением художественных достопримечательностей городка.

— По два форинта с человека, — женщина протягивает входные билеты.

На плечи ее наброшена ручной вязки шаль. Несмотря на палящий полуденный зной, в музее царит приятная прохлада.

— Сначала пройдите налево. Там выставлено собрание индийской пластики.

В зале налево в стеклянных витринах красуются золоченые статуэтки Будды, Вишну, Кришны. В двух других залах египетские скульптурки из терракоты. Скульптурные изображения животных — реликвии цивилизации инков. Малайская резьба по слоновой кости. Изъеденные древоточцем средневековые распятия. Японские фигурки из полудрагоценных камней.

Ориентироваться в здании легко. Слева от вестибюля находится один зал, справа — два другие. Окна выходят на улицу. Двустворчатая дверь за спиной служительницы наверняка ведет во двор. Йован Киш знает, что квартира администратора расположена в глубине двора.

Вся эта выставленная дребедень не для Милана Давчека. Он изучает стены, систему электропроводки, выключатели.

Над дверями укреплены маленькие коробочки. Должно быть, самая примитивная конструкция.

Двенадцать лет назад Давчек размонтировал охранную сигнализацию в одном из загребских банков. Он провозился с ней шесть часов. А между тем у него была схема подключения. Чертеж тот до сих пор стоит у него перед глазами.

Полиции так и не удалось собрать против него улики. Лишь профессиональный почерк указывал на Давчека.

Милан Давчек чувствует себя оскорбленным. С такой ерундовой работой справится любой электромонтер. Это не его, Давчека, профессиональный уровень.

В углу дальнего зала горбится пожилой мужчина — в пиджаке, при галстуке. Пышные усы его с сильной проседью. Похоже, что он дремлет.

Йован Киш знает эту породу музейных смотрителей. Пенсионеры устраиваются на подобные должности ради приработка.

— Простите, где тут уборная?

Старик вовсе не дремлет. Просто голова у него свешена на грудь.

— Здесь, к сожалению, нет. На площади есть общественный туалет.

Йован Киш хотел попасть во двор, чтобы осмотреться. Ну да неважно. Наводчик вполне надежный.

Он еще раз осматривает витрины. Статуэтки прикрыты пластинами из плексиглаза, привинченными к деревянным столам.

Ему еще ни разу не приходилось иметь дело, с музеями.

Эти баснословной ценности безделушки заслуживали бы более тщательной охраны.

Осведомитель дал точную наводку. Не работа, а детская забава.

Киш оглядывается по сторонам.

Давчека уже и след простыл.

Конечно, есть некоторый риск в том, что они появились в музее на пару. Но Давчек не знает венгерского. Мужчину, говорящего по-сербски, легче запомнить.

— Всего наилучшего, — раскланивается он с седоволосой служительницей.

— До свидания, — кивает та.

Женщина даже глаз не поднимает от книги. «Война и мир» Толстого. От сцены, где описывается ранение Болконского, невозможно оторваться.

Книга взята в местной библиотеке.

— Детская забава, — говорит Давчек.

За «Ласточкой» тянется узкая полоска пены. Йован Киш не отвечает. Он наслаждается быстрой ездой и негромким равномерным урчанием моторов.

— Тебе надо выспаться. Можешь спать днем?

— Спать я всегда могу.

— Со снотворным?

— Отродясь не глотал никаких таблеток.

Слева «Ласточку» обходит болгарский буксир. Он толкает впереди себя четыре баржи, груженные дровами. Поравнявшись с капитанским мостиком, Киш делает приветственный жест рукой. Рулевой машет в ответ.

Где-то этот буксир будет завтра, думает Киш.

Теперь он спокоен. Как всегда в предвкушении опасности.

— Зря заносишься. Двадцать лет назад я тоже не знал, что такое снотворное. А теперь принимаю каждый вечер.

Лицо Давчека блестит от крема для загара. У негр очень чувствительная кожа.

— Со мной это исключено. Стоит мне ткнуться головой в подушку, и я готов.

Киш высаживает Давчека на берег. Затем выпивает три стакана красного вина. Жадно опрокидывает их один за другим. Ему необходимо выспаться.

Сейчас Киш предельно собран. Он любит это ощущение обостренной опасности.

Терпкое вино дурманит голову. Киш не закусывает.

Выпивает еще стакан. Дунай с монотонной стремительностью мчит свои воды, Киш откидывается на сиденье и смотрит на воду. Он выбросил из головы все мысли. Мускулы его расслаблены.

Таким вот и был прежний Йован Киш. Молодой. Тот, кого товарищи звали Волк-одиночка.

Он спит до шести вечера. Просыпается раньше, чем звонит будильник. Чувство времени не подводит его даже во сне.

Киш варит себе кофе. Двойную порцию. Распечатывает пачку «Мальборо». Прихлебывает горячий кофе. Глубоко затягивается сигаретой.

Приближается байдарка. Ребята усиленно работают веслами. Тренер на моторке надрывно выкрикивает команды.

После дневного зноя воздух приятно свежит. Киш ест сыр и салями, ломоть за ломтем отрезает хлеба. Он проголодался. Крошки бросает в воду.

Йован Киш достает рюкзаки. Из-под досок днища извлекает два легких алюминиевых ящика. Ящики выстланы толстым сукном.

Затем он вынимает из шкафа нейлоновый мешок. В другом мешке — приготовленные для Давчека комбинезон, спортивные туфли, перчатки. Все снаряжение новенькое, с иголочки.

В комбинезон Йована Киша вшиты два кожаных чехла. На бедре справа и под мышкой слева. Он рассовывает по чехлам ножи. Их остается про запас еще шесть. Лезвие у каждого ножа особой формы.

Любым из этих ножей Йован Киш с десяти метров может попасть в середину игральной карты. Десять попаданий из десяти.

Он очень долго отрабатывал бросок, чтобы добиться такой точности.

Капитана Кула с парашютом сбросили в партизанский лагерь. Тогда минул уже третий месяц, как Иован Киш ушел в горы. Даже настоящего обмундирования у него не было. Только убогое ружьишко. Ну и пилотка со звездочкой.

Четыре месяца назад он узнал, что все его родные расстреляны в Нови-Саде. Отец, мать, младшая сестра. Их выстроили на самом берегу Дуная, чтобы тела потом падали в ледяную воду. Но прежде их заставили раздеться. В пятнадцатиградусный мороз. Йована Киша бросало в озноб, когда он думал об убитых родственниках.

Отец его был человек покладистый. А мать гордячка. Стоило детям чуть провиниться, и она по три дня не разговаривала с ними. И чтобы выпросить прощение, надо было поцеловать ей руку.

Йован Киш думал, что уж мать-то не дрожала; когда их расстреливали.

Разве что от холода.

Киш учился тогда на первом курсе белградского университета. Изучал право. Мертвых он увидел впервые, когда немцы бомбили Белград. Соседний дом накрыло прямым попаданием. Йован Киш откопал из-под развалин шестилетнюю девочку. Левая рука у нее была оторвана напрочь. У одной погибшей старухи не было головы. Тела покойников складывали в ряд вдоль мостовой.

Тридцать два трупа. Из всего дома никого не осталось в живых.

У Йована Киша было одно желание: убивать. Во сне его преследовали широко открытые голубые глаза погибшей сестренки. Товарищи трясли его за плечи, чтобы разбудить, — так страшно он кричал. Разбуженный, он лежал в темноте, дрожал от холода и видел перед собою глаза сестры.

Его одолевала потребность убивать.

Впоследствии он отправил на тот свет немало людей. Тогда ему уже перестала сниться сестра. Изредка он видел во сне застывшее лицо матери, красивое даже в смерти. Понапрасну Киш окликал мать во сне, она не отзывалась. В такие ночи он плавал в поту. Но кричать он перестал.

Роту выстроили на поляне. Капитана Кула сопровождали командир и переводчик. Волосы у капитана были светлые, а голова маленькая, птичья.

Он был легче Киша килограммов на десять. Но их первое единоборство длилось минуты две. Йован Киш не успел опомниться, как удар ребром ладони сразил его.

На мгновение в глазах у него потемнело.

Капитан Кул был одет в форму британской армии. На видавшем виды мундире — ленточки наград. Поговаривали, что до этого он орудовал в пустыне. Как зародился этот слух, не знал никто. Капитан Кул никогда не рассказывал о себе.

Он отобрал из их роты пять человек. Из других рот он тоже отбирал людей. Прищурясь, долго вглядывался в человека. Затем шел дальше. Или делал знак избраннику выйти из строя.

Йовану Кишу долгие месяцы не представлялось возможности убивать. Они тренировались по четырнадцать часов в сутки. Капитан Кул обучал их распознаванию следов, шифрованию, умению маскироваться, подрывному делу, приемам рукопашного боя.

Первым делом он выбивал из них чувство страха.

— Солдату бояться можно, — говаривал капитан Кул. — Это не мешает ему быть хорошим солдатом. Но если трусит разведчик, ему конец.

— Двое с пистолетом против тебя одного — это ерунда. При достаточной сноровке даже троим или четверым с тобой не справиться. Никогда не забывай: перед тобой солдаты. Они только а умеют, что нажимать на спусковой крючок.

Пистолет он киао что не ставил. Так, забава. Годится разве что припугнуть. Или стрелять в упор.

То ли дело винтовка или карабин с оптическим прицелом! Из такого оружия можно за пятьсот метров прострелить плечо.

Тот, у кого прострелено плечо, не сможет обороняться.

В ту пору на весь партизанский отряд не было ни одного карабина с оптическим прицелом.

С автоматом надо держать ухо востро, учил капитан Кул. Из автомата в вас может влепить заряд даже самый бездарный вояка. Ну, разумеется, на небольшом расстоянии. Ваша задача — провоцировать его, заставить расстрелять всю обойму. Тогда он на тридцать секунд окажется беззащитным. А за это время разведчик управится с ним даже голыми руками.

— Но то разведчик, — подчеркивал капитан Кул. — Не вам чета.

Он усадил на поляне троих бойцов. У каждого — кобура у пояса. К тому времени Йован Киш тоже обзавелся обмундированием по всей форме.

Парни заметили Кула, когда он был от них в четырех шагах. Первого он сразил ударом по затылку. Молодой македонец свалился, как подкошенный. Глаза его невидяще уставились в небо. Йован Киш выхватил было пистолет, но получил удар по руке. Рукой он больше не владел: точно на ней повис тяжелый мешок с песком. У третьего Кул вышиб из рук пистолет, ударив бойца головой в поддых.

— Быть разведчиком — это профессия, господа, — поучал капитан Кул. — Это ремесло. Ему надо учиться. А для этого необходимо все время упражняться. Постоянно. Как в скрипичном искусстве. Если скрипач перестает упражняться, ему конец.

После того на поляне уселся сам капитан Кул. Оружия у него не было. Он сидел и покуривал.

Йован Киш подкрался к нему сзади на расстояние прыжка. И тут с головы у него слетела пилотка со звездочкой.

Киш не видел, откуда у капитана появился нож. Да и движение, каким тот метнул его, было почти неуловимым.

— Конечно, при других обстоятельствах нож пойдет ниже, — сказал капитан Кул.

Он безоговорочно высказывался за нож.

— Оружие бесшумное. С десяти метров попадание гарантировано. Целить нужно в поддых. Чтобы нож не скользнул по ребру. Ну и еще одно немаловажное преимущество, — добавил капитан.

— Если в случае провала найдут пистолет, считай тебе крышка. Ну а если найдут нож… Господи, тут всегда можно выкрутиться. Мало ли для чего человеку нужен нож!

Боеприпасов к нему не требуется. И упражняться в метании можно где угодно.

Впрочем, у капитана тоже был пистолет. Длинноствольный «кольт». Но он никогда им не пользовался.

На первую операцию он взял с собой четверых из них. Шестьдесят километров они отшагали за полтора дня. По горным тропам, напрямую. И скрытно, стараясь не оставлять следов.

Склад с боеприпасами был обнесен колючей проволокой. У ограды нес вахту часовой с автоматом.

Капитан сделал Кишу знак глазами.

В руках у него был автоматический пистолет.

Йован Киш за пять минут подобрался к часовому. Полз на животе, чуть двигая локтями и коленями.

Он ощутил обостренное чувство опасности — с тех самых пор развилась в нем неистребимая тяга к этому чувству. Словно бы и не по земле он тогда полз, а пробирался сквозь Опасность.

Когда часовой отвернулся, он ударил его по затылку. Тем самым движением, которое они отрабатывали сотни раз. Немец упал; Киш наступил ему на горло. Под толстой подошвой башмака хрустнула гортань.

Йован Киш не раздумывал. Он работал, профессионально делал свое дело. Вонзил нож в сердце и почувствовал, как тело конвульсивно дрогнуло у него под ногой.

Капитана Кула прикончила ручная граната, когда он вместе со своей группой напал на штаб немецкой дивизии. Из развороченного живота вывалились кишки.

Партизаны принесли его тело в лагерь.

Похоронили его, как других. Без гроба. Зарыли в каменистую землю.

После победы останки капитана Кула выкопали и отправили на родину. В Англию.

Йован Киш ни разу не был в Англии. Могилы капитана Кула не видел. Он даже не знал его подлинного имени.

В планшете капитана Кула кашли завещание. Свой «кольт» он оставил Йовану Кишу. К нему было четырнадцать патронов.

Из этого длинноствольного «кольта» Киш убил четырех немцев. Но вообще он предпочитал действовать руками. Или ножом.

К музею они подходят после полуночи.

Небо заволокло тучами.

Погода подходящая, думает Киш.

В темноте у него обостряется слух.

Где-то поблизости, в одном из домов бьют часы.

Когда они карабкаются на холм, Давчек с хрипом втягивает воздух в легкие.

Навстречу ни единого человека. Света в окнах не видно. Городок погрузился в сон.

Киш и Давчек оба в серых комбинезонах, в темно-синих спортивных туфлях.

Подойдя к музею, они надевают черные нитяные перчатки. На голову натягивают черный чулок, а поверх туфель — нейлоновые мешочки. У щиколоток их стягивают резинками.

С замком входной двери Давчек справляется за двадцать секунд. Петли ходят без скрипа.

Молодцы хозяева, думает Киш.

Давчек закрывает за ними дверь.

Вдоль стены они пробираются к квартире администратора. Киш нажимает на ручку двери. Дверь открывается. Бесшумно.

Ах, молодцы хозяева, думает Киш.

Йован Киш включает фонарик. Справа от прихожей, должно быть, находится кухня. Рядом с кухней — ванная. Следующая дверь ведет в столовую. Или в спальню.

Киш не знает, сколько комнат в квартире.

Пол скрипит у него под ногами, но он не обращает внимания. Он входит в комнату. Стол, четыре стула, буфет. В дальней стене еще одна дверь.

Значит, спальня там.

Узкий луч фонарика выхватывает из темноты коричневую двуспальную кровать. Киш слышит позади взволнованное сопение Давчека.

С левой стороны в постели спит седовласая служительница, у которой они покупали входные билеты. Лицо ее безмятежно.

Йован Киш направляет луч фонарика в сторону окна. Жалюзи опущены.

Он включает электрический свет.

Администратор, подслеповато моргая, садится в постели. Сонно трет глаза. На нем белая ночная рубашка.

Женщина не встает. Она натягивает одеяло до самого подбородка.

— Молчать! — цыкает Йован Киш. — Будете. вести себя тихо, никакого вреда вам не причиним.

Он достает из кармана комбинезона капроновый шнур и связывает женщину, стараясь не слишком сильно затягивать узел. Рот женщины он залепляет лейкопластырем.

Давчек тем временем становится рядом с администратором. Киш знает, что на него нельзя рассчитывать. Работа не по его профилю.

У старика рот, как у сома. Усы провисли книзу. Редкие волосы взъерошены со сна.

Киш приставляет ему к горлу нож.

— Где находится охранная сигнализация?

Старик молча моргает. Киш нажимает на нож. Глаза администратора округляются от ужаса.

— Где сигнализация?

Старик взвизгивает и в страхе сдергивает с Йована Киша черный чулок.

Киш ударяет администратора по горлу. Ребром ладони.

Старик хрипит и плашмя валится в постель.

Йован Киш хватает его за горло. Обеими руками. Сдавливает шею. Вполсилы. Минуту спустя ослабляет хватку. Старик со свистом втягивает воздух.

Киш слышит пыхтение Давчека.

— Где сигнализация?

— В прихожей, — сипит старик. Голос у него пропал.

Щит сигнализации Милан Давчек обнаруживает у двери. Отверткой вывинчивает шурупы, удерживающие крышку. Минуты две изучает устройство.

Такой простой схемы он сроду не встречал.

Это обстоятельство заставляет его нервничать.

Работает он очень осторожно.

Впрочем, он всегда работает осторожно.

Киш тем временем связывает администратора. Точно так же, как его жену. Залепляет ему пластырем рот.

Черный чулок он больше не натягивает на голову. Теперь уже бесполезно.

За два часа они извлекают из витрин все статуэтки. Киш бережно обертывает каждую из них ватой и укладывает в алюминиевый ящик. Ящики запихивают в рюкзаки.

— Жди у входной двери, — он протягивает свой рюкзак Давчеку.

Лысый весь взмок. Йована Киша передергивает от запаха пота.

Он хватает Давчека за плечо. Сдавливает так, что суставы хрустят. И с силой толкает к выходу.

Лысый, зажав в руках оба рюкзака, спотыкается. Йован Киш снова хватает его за плечо. Но на сей раз просто чтобы тот не упал.

Милан Давчек выходит.

Согласно инструкции, полицейскому разрешается убивать лишь в случае крайней необходимости.

Йован Киш усвоил в горах другое правило.

Там убивать было нужно, как только представлялась такая возможность.

Йован Киш убил немало людей. Целил из автомата в живот. Левой рукой придерживал диск, чтобы ствол не подбрасывало при стрельбе.

Нож — другое дело. Тогда он кончиками пальцев чувствовал конвульсии. Слышал предсмертный хрип.

Жандармы, должно быть, не слышали предсмертного хрипа его сестренки. Говорят, они были пьяны. Расстреляв обойму, всякий раз отхлебывали из бутылки.

Йован Киш никогда не убивал спьяну.

Вдоль берега Дуная выстроилась цепь вооруженных жандармов. Перед ними — раздетые донага жертвы.

Йован Киш всегда убивал только вооруженных людей. Тех, кто мог бы убить его самого.

Стопроцентная гарантия, говорил капитан Кул. Всегда старайтесь действовать наверняка.

— Хотя, конечно, сто процентов удачи — всего лишь идеал, — добавлял он.

С тех пор как кончилась война, Йован Киш порешил одного грабителя-убийцу — тот первым выстрелил в него, но попал в ватный подплечник пиджака.

Ну, и еще двоих.

Если бы существовала стопроцентная гарантия, то не существовало бы опасности.

Йован Киш выключил в спальне электричество. При свете фонарика он видит старческое лицо администратора. На губах у него сбился пластырь: он явно пытался кричать.

Киш набрасывает одеяло на голову старика. Накрывает с головой и женщину. Ему легче будет, если они не увидят. Киш знает это. Знает очень хорошо.

Сердце женщины бешено колотится. Одеяло на груди судорожно вздымается и опадает. Йован Киш ударяет ножом.

Тело женщины выгибается дугой. Затем обмякает.

Йован Киш вытаскивает у нее, из груди нож. Обходит двуспальную кровать. Сдергивает с головы администратора одеяло. Ребром ладони рубит по сонной артерии.

Он знает, что старик сейчас ничего не чувствует.

Не чувствует, как нож входит под ребра.

Киш сдергивает одеяло с лица женщины.

Глаза ее остекленели.

Она так и не узнает, что сталось с Болконским. Киш огибает постель.

Старик лежит, уставясь взглядом в потолок. Морщины на его лице словно бы разгладились.

Йован Киш знает, что глаза старика уже слепы.

За свою жизнь он перевидал немало мертвецов.

Данило Вуичич прятался вместе с ним за скалой. Они замерли, ничком уткнувшись в землю. Их хлестали очереди двух вражеских автоматов.

Пули пестрили скалу мелкими выбоинами.

Естественным желанием было втиснуться, зарыться в землю.

Дзынь — дробью осколков отозвалась на выстрелы скала.

Похоже, опять пронесло, подумал Киш.

Поднять голову он не решался. Осторожно повернулся лицом в ту сторону, где укрылся Вуичич.

Данило Вуичич неподвижным взглядом уставился в небо. Погода стояла ветреная. Тучи гнались по небу друг за дружкой.

Но Данило туч уже не видел.

Ничего он больше не видел.

В лоб ему впился осколок камня. Край осколка торчал наружу.

Иован Киш тщательно вытирает нож об одеяло. Затем прячет нож в карман на кожаной подкладке.

С отцом он ни разу не встречался во сне. Отец преподавал географию в гимназии. Фамилия у него была венгерская, но сам он считал себя сербом. По законам географии, родина человека там, где он живет.

Иован Киш всегда следил за глазами противника, которого убивал. Он знал, в какой момент застывает взгляд.

Пускать в дело автомат он не любил. Тогда не видишь глаз жертвы.

Йован Киш шесть раз был ранен. И всякий раз пуля задевала его по касательной. Но боль была нестерпимой.

Киш берет свой рюкзак у Давчека. Он чувствует, как лысый взломщик весь обливается потом.

Киш головой делает ему знак в сторону двери. Давчек не двигается с места.

Облака на небе рассеялись без следа. Светит луна. Лицо Милана Давчека покрыто крупными каплями пота. Глаза испуганные.

— Что вы с ними сделали?

Йован Киш молча указывает на входную дверь. Давчек открывает дверь. Теперь руки его не дрожат.

За сорок четыре минуты они добираются до берега Дуная. Киш высчитал время по секундомеру.

Городок спит крепким сном. Дует слабый ветерок. Северо-западный.

— Надо запаять ящики! — говорит Киш.

К тому времени они уже успевают выбраться на речной простор.

Давчек подключает паяльник к аккумулятору. Йован Киш видит, как пальцы' его ходят ходуном.

— Поторапливайся.

Паяльник негромко потрескивает.

— Готово?

— Вы не имеете права впутывать меня в такое дело. Пот с Давчека льет в три ручья.

Он срывает провода с аккумулятора и бросает в воду.

Йован Киш резко дергает на себя рычаги скорости. Нос лодки задирается кверху. Давчек, не удержавшись, падает ничком.

Киш поворачивается на вертящемся сиденье у штурвала.

В ноздри шибает резкий запах пота.

Киша с души воротит.

Фарфорово-голубые глаза его холодны.

— Тридцать лет я занимаюсь этим ремеслом, — хрипит Давчек. — Но крови не нюхал. Ясно?

Йован Киш закуривает сигарету. Глубоко затягивается. Ему хорошо видно искаженное страхом лицо Давчека.

— Знаешь, скольких людей я отправил на тот свет? Лысый не отвечает. Пот с него катится градом. Йован Киш ухмыляется.

— Сам сбился со счета.

Он переводит вперед рычаги скорости. Медленно, постепенно, как и положено по правилам.

— Вот что я тебе скажу…

Йован Киш встревожен. Но голос его звучит спокойно.

— По-моему, тебе нет смысла увеличивать число безвестных покойников.

Когда в Белграде после войны открывали памятник Неизвестному солдату, Йован Киш стоял в почетном карауле. Сверкающие сапоги, новехонькая, с иголочки, форма. Левая рука опущена на диск автомата, правая — на приклад.

Не шелохнувшись, замер он у сине-желтого языка пламени.

Многие тысячи людей проходили мимо него. Советский буксир тащит за собой шесть барж. Его прожектор ярко высвечивает «Ласточку». Йован Киш отвечает музыкальной фразой из «Кар-Букс» и отзывается ревом сирены. Горы гвоздик, роз, хризантем. Киш. не шелохнувшись, стоял в почетном карауле. Оба ящика как раз помещаются в вырытой яме Йован Киш вымерял точно.

Рукой в перчатке Киш поправляет холмик. Словно на могиле своих боевых товарищей.

Следы свежевыкопанной земли легко различимы. Но маловероятно, чтобы кто-нибудь забрел сюда ненароком.

Комары ночью не докучают.

Прежде чем сесть в лодку, они раздеваются. Йован Киш складывает в нейлоновый мешок комбинезоны, обувь, перчатки, чулки. Нож бросает в воду. Мешок пропарывает в нескольких местах. Перед тем как завязать его, сует внутрь отработанный генератор. Теперь мешок пойдет ко дну.

На середине реки он швыряет мешок в воду. Тот моментально уходит вглубь.

Волосок, отпечаток обуви, комок земли — все может навести на след. Это вещественные доказательства.

Стопроцентная гарантия, говаривал капитан Кул.

Если бы существовала стопроцентная гарантия, капитан остался бы в живых.

Йован Киш прекрасно понимает это. И все же требует с самого себя стопроцентной гарантии.

Чуть светает, когда Йован Киш направляет «Ласточку» к берегу.

Он не включает бортовые огни, не пользуется прожектором. Приглядываясь к контурам деревьев, он словно бы ощупью подбирается к берегу. Когда Киш был здесь в первый раз, он в точности запомнил это место.

Киш бросает якорь. В бинокль долго изучает берег, после чего ложится в каюте рядом с плавающим в поту Давчеком. Запах пота вызывает в нем отвращение.

Во время войны они зачастую не мылись неделями.

Нечем было мыться.

А как-то раз он целую ночь просидел, зарывшись в навозной куче.

Он знает, что Давчек не спит на другом краю широкой постели. Знает, что тому не терпится поговорить с ним. Но Йовану Кишу не хочется говорить с Давчеком.

— Начальник. — окликает его Милан Давчек. Киш не отзывается.

— Я же знаю, что вы не спите.

— Чего тебе?

— Смываемся сегодня?

— Смоешься, когда я скажу.

— Какого черта тянуть? Пока тут очухаются, мы уже будем в Австрии.

Йован Киш планировал именно так. К утру добраться до австрийской границы. Расследование к тому времени только-только начнется.

Но он убил двоих.

Это не входило в его планы.

— Спи давай. Самому Кишу не до сна.

— Скажите хотя бы, чего мы ждем.

Йован Киш закуривает сигарету. Пепельница желтой меди стоит на полочке у него над головой.

— Ты ведь не собираешься возвращаться. — Это не вопрос — утверждение.

— А я намерен вернуться домой.

Йован Киш глубоко затягивается. Огонек сигареты высвечивает лоснящееся от пота лицо Давчека.

— Полиция первым делом заинтересуется теми, кто махнул через границу сразу после убийства.

Сейчас бы не помешало опрокинуть стаканчик. Но ему не хочется выходить из каюты.

— Я не желаю оказаться в этом списке. И вообще не желаю фигурировать в каком бы то ни было списке.

Киш вынужден говорить. Необходимо успокоить Давчека.

— Через два дня мы снова отправимся на рыбную ловлю. Затем порыбачим еще разок. Мы нигде не наследили. Ты и сам это знаешь. А через неделю смоемся. Тогда я не попаду ни в какой полицейский список.

Сигарета догорает до самых ногтей. Ночной сумрак за окном редеет. Йован Киш нервничает. Если бы они управились часом раньше, у него сейчас вовсе не было бы забот с Давчеком.

— Я лично смываюсь, — заявляет Давчек.

Кишу хотелось бы закурить еще одну сигарету. Но он не закуривает. Лежит, не двигаясь.

— Твоя воля. Но и я волен позвонить в Управление полиции Белграда. По коду. И назвать им номер счета в одном венском банке.

Давчек садится в постели. Пот с него льет градом.

Каждый человек перед казнью потел. Одни кричали. Другие принимали смерть молча. Но каждый обливался потом.

— Я ведь тоже могу назвать им одно интересное имечко.

Йован Киш улавливает в голосе Давчека упрямство. И бьет не задумываясь. Из лежачего положения, назад, метя Давчеку в шею.

Давчек валится на постель. В глазах у него темно.

— Возможен и такой вариант: однажды на рассвете тебя найдут в каком-нибудь закоулке Вены, — слышит он голос Йована Киша. — С перерезанной глоткой.

Милан Давчек вырос в преступном мире. Отец его был знаменитым белградским карманником. Вся жизнь его прошла среди уголовников. Он не знал, что такое страх. А сейчас он боится.

— Внимательно присмотрись к окрестностям, — говорит Йован Киш.

Он выходит из спального отсека. Наливает себе стаканчик белого рома. Занимается рассвет.

«Ласточка» стоит в десятке метров от берега. Киш не случайно выбрал это место. С берега нельзя подобраться из-за густых камышей, а суда по ночам не ходят через этот узкий рукав Дуная.

Конечно, это не алиби. Но зато нельзя и опровергнуть, что они были здесь.

Если вообще полиция нападет на их след.

Йован Киш уверен, что это невозможно.

Хотя он прекрасно знает, что невозможного не существует.

— Ночь мы провели здесь. Ловили рыбу. Клева не было, и на рассвете мы пару часиков покемарили.

Давчек внимательно осматривается вокруг, стараясь запечатлеть в памяти все детали. Ему страшно.

Профессией Йована Киша долгое время была охота на людей.

За ним тоже охотились.

Но вот уже несколько лет охота идет только за ним.

Киш чувствует, что стареет.

И все же необходимо вернуться домой. Без чувства опасности ему жизнь — не жизнь.

Йован Киш не может допустить, чтобы существовал хоть один человек, способный доказать, что стариков в музее убил он.

Иован Киш не намерен подыхать на виселице. Или в тюрьме.

Умирать в постели он тоже не хочет. На жесткой казенной койке. В белых больничных стенах.

Семья. Жена, дети… Тогда он согласился бы умереть дома. Если бы был близкий человек, проводивший его до порога смерти.

Все чаще он думает о смерти.

Прежде, когда он изо дня в день смотрел смерти в лицо, такие мысли его не занимали.

По этому признаку он и определяет, что стал стареть. Нет, он сам решит, когда и как ему умирать.

Закрывая глаза Данило Вуичичу он осознал, что смерть бывает хорошая и плохая.

Осколок камня впивается в лоб. Одна секунда — и конец.

Смерть на виселице — тоже какие-то секунды. Данило умер хорошей смертью.

Во второй половине дня Йован Киш отсыпается.

В шесть часов открывает глаза. Голова тупая, одурелая. Киш наливает себе стаканчик рома. Снова ложится в постель, выкуривает сигарету.

Бреется, принимает в мотеле душ. Вызывает по телефону такси.

Жена коменданта варит Кишу кофе. Мочки ее ушей оттягивают крупные золотые кольца серег. Киш целует ей руку.

Такси приезжает в восемь часов.

— Куда-нибудь в приличное место, — говорит Йован Киш. — Поразвлечься.

— Вас понял.

Шофер не гонит машину. Ведет спокойно, ровно. Дорогу окаймляют ряды тополей.

— Бар открыт до двух ночи. Программа — что надо. Киш откидывается на сиденье. Он чувствует себя усталым.

— Есть там у меня одна знакомая девочка, — продолжает таксист. — Можно сказать, первый класс. Если желаете, познакомлю.

Киш не отвечает.

В баре работает воздушный кондиционер и царит полумрак. Метрдотель провожает Йована Киша к столику в углу. Разумеется, в обмен на сотенную бумажку, сунутую ему в карман.

Отсюда виден весь зал. И танцевальная площадка, и эстрада.

Киш заказывает кампари со льдом и содовой.

Программа еще не началась. Оркестр под сурдинку ведет мелодию. Ударник, исполняя соло, подбрасывает вверх барабанные палочки.

Его награждают аплодисментами.

Глаза Иована Киша быстро привыкают к полумраку.

За соседним столиком сидит толстобрюхий господин средних лет в безукоризненно сшитом костюме с белым платочком в нагрудном кармашке. Справа от него стареющая дама с ниткой жемчуга на шее. Через проход — двое парней в джинсах. Они по-немецки обсуждают между собой предстоящую на завтра экскурсию в Хортобадь.

Позади них — в одиночестве за круглым столиком — платиновая блондинка. Наманикюренными пальцами она держит длинный мундштук слоновой кости.

Бар пока что заполнен не весь.

Метрдотель подводит к столику по соседству с Кишем молодую пару. На девушке белое платье с глубоким вырезом. Юбка едва прикрывает бедра. На юноше белая рубашка и белые брюки.

Йован Киш усмехается.

На нем тоже белая рубашка и белые брюки.

Остановившись перед девушкой, он сдержанно кланяется.

Развлекаться так развлекаться.

Девушка в белом платье улыбается ему. Перед тем как встать из-за столика, она делает глоток из своего бокала. Юноша в белом тоже улыбается.

— Вы красавица, — говорит Йован Киш. Музыка медленная, тягучая. Киша клонит в сон.

— А вы любезны. Или учтивы.

— Решайте же: любезен я или учтив?

— Пока еще не знаю.

— Жаль.

Сейчас следовало бы крутануть девицу. Или прижать ее к себе.

Йован Киш вяло держит ее в объятиях.

— Жаль, — повторяет он. — Я думал, что я вам любезен.

— Ведь это не одно и то же: любезны вы мне или любезны со мной.

Усталость как рукой сняло.

— Вам придется обучить меня подобным тонкостям. Я не до такой степени владею вашим языком. Ведь я не венгр.

Девушка удивлена. У нее карие глаза и темные волосы.

— Я — югослав. Точнее: отчасти хорват, отчасти венгр, а отчасти шваб.

— Ну а я отчасти венгерка, отчасти еврейка, а отчасти австрийка.

Оба смеются.

Йован Киш рад, что ой способен смеяться.

Ударник опять подбрасывает вверх палочки. Судя по всему, он гордится этим своим умением. Вот он ударяет пр тарелкам, и оркестр взрывается рок-н-роллом.

Йован Киш останавливается.

— Ну, для этого я слишком стар. Девушка в белом смеется.

— Стар? Да вы могли бы пройтись в рок-н-ролле вокруг всего экватора.

— Возможно. Но я не хочу.

— Так бы и сказали.

Киш провожает девушку к столику.

— Мой старший брат, — говорит девушка в белом? — Йован Киш кланяется. Сухо, сдержанно, как метрдотель.

— Вы что, сговорились одинаково вырядиться? — смеется девушка.

— Присаживайтесь, если желаете, — улыбается юноша.

— Если желаю? Так ставить вопрос оскорбительно по отношению к твоей сестре, — говорит Йован Киш.

— Все же вы скорее любезны, а не просто вежливы, — отзывается девушка.

Оркестр грохочет во всю мощь.

— Кстати, вовсе не факт, что Йоцо мой старший брат. Возможно, он младше меня. Доктор утверждает, будто он родился на двадцать минут раньше. А мама запамятовала.

Йован Киш заказывает себе еще кампари. Близнецы пьют вино.

На эстраду выбегают шесть танцовщиц. Оркестр исполняет туш. Девицам удается почти синхронно задирать ноги.

Снова туш. Фокусник во фраке связывает узлом пестрые шелковые платки. Рывок, и платки разлетаются в разные стороны. Фокусник извлекает из цилиндра белого кролика и усаживает его на плечо, как попугая.

Туш.

Черный пудель вращает носом мяч в горошек. Мария тоже танцевала в трико с блестками. В сорок третьем, в одном из белградских увеселительных заведений.

Йован Киш ни разу не видел, как Мария танцует. Они познакомились в лесу. В командирской землянке.

Три дня она была его возлюбленной. Деревья кружились, как пьяные. От страсти плавились кости. Небо даже среди белого дня казалось усеянным звездами.

Затем Мария вернулась в Белград. В бар, где танцевала по вечерам.

Через две недели ее арестовало гестапо. И с тех пор она сгинула.

Все это Йован Киш узнал лишь после войны.

Киш опрокидывает пятый бокал кампари. Теперь он не чувствует усталости.

— Не желают ли друзья покататься на лодке?

Он уже перешел с ними на «ты», даже с девушкой. Счет оплачивает Киш, такси — юноша в белом.

— Ах, какое чудо! — восхищается девушка. — Это и вправду твоя?

Киш открывает дверь каюты. Включает свет. Смешивает коктейль.

— Такой лодки я еще не видывал, — вторит юноша. Близнецы удобно расположились на кормовом сиденье. В бокалах у них позвякивают кубики льда.

Киш медленно выбирается задним ходом от причала. Затем резко дает газ. «Ласточка» всем корпусом подскакивает.

Девушка в белом заливается смехом.

Лодка скользит под мостом Маргит. Справа — подсвеченная Будайская крепость. Слева — на куполе Парламента — рдеет звезда. Впереди сверкающая гирлянда Цепного моста.

Девушка стоит позади Киша, держась за его плечи.

— Ты ведь волшебник, я угадала?

Киш бросает взгляд на освещенную приборную доску.

— Да, конечно.

Он целует девушке руку.

Седовласая женщина под его рукой билась в конвульсиях.

Он не желает отгонять воспоминания. Если жить, так уж жить с воспоминаниями.

— Конечно же, я — волшебник, — кивает головой Йован Киш.

Майор Сабадош откидывается на спинку кресла за столом директора музея.

Жара стоит невероятная.

Рубашка у майора на спине вся пропиталась потом.

Врач и эксперты-техники уже закончили свою работу. Тела увезли.

Майор Сабадош не надеется найти отпечатки пальцев. Собака не взяла след. Жертвы были связаны рукой профессионала. Обоих прикончили одним-единственным, точным ударом ножа. Охранная сигнализация размонтирована.

Здесь поработали профессионалы. А профессионалы следов не оставляют.

— Знать бы только, почему их убили?

Старший лейтенант Гали не отвечает на вопрос. Он тоже не знает.

Майор Сабадош всегда докапывается до необъяснимого. То, что не поддается объяснению, означает ошибку в расчетах преступника.

Совершено ограбление музея. Администратор и его жена связаны. Рты залеплены пластырем.

До сих пор все понятно.

Но почему они были убиты?

Это не понятно.

Сабадош интуитивно чувствует: вся надежда на то, что преступники совершили ошибку.

— Возможно, жертвы увидели что-то, чего не должны были видеть, — рискует высказать предположение старший лейтенант Гали.

Старшему лейтенанту тридцать один год. Он настолько смуглый, что многие принимают его за цыгана. Хотя он не цыган. Отец у него — философ.

Майор Сабадош качает головой.

Нет, здесь работали так, что старики ничего не могли увидеть.

Сабадошу пятьдесят четыре года. Он даже при желании не сумел бы перечесть все случаи грабежей и убийств, расследованные им за долгую жизнь.

По всей вероятности, преступник действовал не в одиночку. Даже более чем вероятно, что он был не один.

В таких случаях начинайте расследование «от печки», поучал их старший группы. Если понадобится, проделайте это пять или десять раз. Сабадош тогда был новичком.

Майор Сабадош весит шестьдесят один килограмм. Его тонких светлых волос пока еще не коснулась седина. За день он выкуривает до полусотни сигарет. Иной раз даже больше.

Фактор времени. За то время, пока они заново проделают рутинное расследование, глядишь, что-нибудь еще произойдет.

Однако майор Сабадош на сей раз не верит в спасительный фактор времени. Сам не знает почему, но не верит.

— Кто там, в коридоре?

— Директор музея и эксперт, приглашенный из Будапешта. И музейный смотритель. Этот утверждает, будто заметил нечто подозрительное.

— Сколько ему лет?

— Под семьдесят.

Майор вытирает потный лоб.

Когда на улице машиной сбивает человека, десяток очевидцев по-своему излагают происшествие, и все говорят вразнобой.

А тут семидесятилетний старик, который, видите ли, что-то заметил.

— Начнем с музейных работников.

Директор музея — сухощавый молодой человек. Носит очки в четыре диоптрии, поэтому движения его неуверенны.

Шесть лет назад он окончил университет.

Директор просит извинить, что говорит сбивчиво и что голос у него срывается. Это он обнаружил трупы.

Столичный эксперт, несмотря на жару, в пиджаке и при галстуке. Этот не видел трупы убитых.

Майор Сабадош задает вопрос относительно ценности похищенных статуэток.

Директор в отчаянии разводит руками. Он не искусствовед, а археолог. Оценить стоимость похищенного не.

Эксперт поправляет галстук. Ощущая лежащее на нем бремя ответственности, откашливается, прежде чем заговорить.

— Я принимал участие в подборе экспонатов выставки. Поэтому материал мне более-менее знаком. Разумеется, необходимо проконсультироваться с коллегами. Сам-то я специалист по египетской терракоте.

— Тогда скажите о том, в чем сведущи.

— Полагаю, не будет большой ошибки прибегнуть к обобщениям. И, разумеется, я должен буду проверить свои утверждения.

Он снова откашливается.

— Характерная особенность выставки заключается в том, что ни один из экспонатов не представляет собой уникальной ценности. К примеру, терракотовых скульптурок существует великое множество. Отдельные экземпляры нелегко отличить друг от друга. Это ведь не «Мона Лиза» или полотно Рембрандта. Пользуясь современной терминологией, их можно назвать произведениями декоративно-прикладного искусства. Хотя в сущности это не так. Думаю, сказанное можно отнести также к индийскому, бирманскому и мексиканскому разделам. Конечно, категорически утверждать я не берусь.

— Иными словами, сбыть эти предметы значительно проще, чем всемирно известное произведение живописи.

— Предположительно так.

Сержант передает майору Сабадошу отпечатанное на машинке донесение.

С рассвета нынешнего дня более шестисот иностранных граждан покинули, пределы Венгрии. Подробный список прилагается.

Майор Сабадош знает, что похищенные экспонаты весят по меньшей мере сорок килограммов. Почти исключено, чтобы их попытались вывезти из страны самолетом или поездом. Даже на машине и то слишком рискованно.

— И все же, какова, по вашему мнению, хотя бы приблизительная стоимость похищенного?

Сабадош намеренно адресует свой вопрос к обоим, хотя и знает, что директор здесь некомпетентен Ему жаль молодого человека. Он хорошо помнит, каково это впервые в жизни увидеть убитого.

Столичный эксперт поправляет галстук.

— С моей стороны было бы безответственно называть какую-то конкретную цифру. Я ведь говорил, что моя специальность — египетская терракота.

— А прочие скульптуры?

Эксперт привычно откашливается. Его иногда приглашают читать лекции в университет.

— Видите ли, эти предметы имеют скорее духовную ценность. На аукционы они попадают редко и являются собственностью музеев или известных частных коллекций.

Рубашку на майоре Сабадоше хоть выжимай. История становится все более запутанной.

Как ему хотелось бы сейчас иметь дело не со специалистом! Хотя сам он тоже специалист. И ему нужна помощь именно специалиста.

— Назовите примерную сумму.

— Аукционные каталоги мы, как правило, получаем… Итак, двадцать одна египетская статуэтка. Что вам сказать? Даже если я и назову сумму оценки, я ведь все равно не могу поручиться за точность.

Да ты не ручайся, только назови, твердит про себя майор Сабадош.

— Ну хотя бы приблизительно.

— Пожалуй, четыре миллиона. Но никакой ответственности за свои слова я не несу.

— А остальные скульптуры?

— Для этого требуется мнение специалистов. Я не вправе высказываться от имени коллег.

— Восемь музеев доверили нам свои экспонаты! — горестно качает головой директор. — Такого мне не простят.

Майор Сабадош не спрашивает, кто именно — не простит.

Директор проклинает тот миг, когда он соблазнился этой идеей. Никому невдомек, что он позаимствовал ее из одного английского журнала. «МАЛЕНЬКИЕ СКУЛЬПТУРЫ БОЛЬШОГО МИРА».

Зной терзает нещадно.

— Прошу учесть, — говорит Сабадош. — Здесь вам не аукцион и не оценочная комиссия. Совершены грабеж и убийство. Необходимо хотя бы ориентировочно знать стоимость похищенного.

Эксперт сознает, что он тут первостепенное лицо.

— Но только подчеркиваю еще раз: юридической силы моя оценка не имеет.

Он выдерживает паузу.

Майор Сабадош ждет.

Эксперт словно бы и не страдает от жары.

— Пожалуй, миллионов тридцать… Майор Сабадош вздыхает.

— Подчеркиваю, это, так сказать, цена по каталогу. А уж как они идут на черном рынке, понятия не имею.

— Двое убитых, — стонет директор, стискивая пальцы. — Вы можете это понять, товарищ майор?

Директор точно так же обливается потом, как и Сабадош.

— Музейный смотритель дожидается, — напоминает старший лейтенант Гали.

Директор и эксперт уже ушли.

— Давайте его сюда.

Низенький, коренастый человечек лет семидесяти. Зачесанные набок редеюшие волосы его тронуты сединой. Густые усы.

На вид он вполне спокоен.

— Имеете что-то сообщить? — интересуется майор Сабадош.

— Разве вы не занесете мои показания в протокол?

— Не сейчас. Пока что у нас предварительная беседа.

— Это неправильно, — говорит служитель. — Я требую занести в протокол мое сообщение.

— Как вам угодно.

Майор Сабадош устал. Как видно, жара доконает его.

— Накануне совершения убийства в музее побывали два субъекта, привлекшие мое внимание необычным поведением. По-моему, их с полным основанием можно подозревать в содеянном преступлении.

Майор Сабадош откидывается на спинку неудобного директорского кресла. За свою практику он довольно часто сталкивался со свидетелями, которым казалось, будто ключ к разгадке преступления у них в руках.

Впрочем, некоторым так казалось не зря. Но это бывало слишком редко.

— Как подрабатывающий пенсионер я нахожусь на службе с десяти утра до двух часов пополудни. С двух часов и до шести вечера на посту коллега Гёце. Тоже подрабатывающий пенсионер. Разрешите закурить? — перебивает себя смотритель.

Сабадош рассеянно кивает. Что-то в словах свидетеля заставило его насторожиться.

— Оба подозреваемых лица вошли в музей ровно в одиннадцать часов.

Майор обращает внимание на официально-протокольный язык старика.

— Один вызывает подозрение тем, что на витрины даже не глянул. Зато доскональнейшим образом изучал стены, двери, окна.

Майор Сабадош ждет продолжения.

— Видите ли, суть изобразительного искусства составляют форма и цвет. Так вот второй подозрительный субъект заявился в музей в солнцезащитных очках. Темные стекла в пол-лица.

Чувствуется, что смотритель в особенности возмущен этими очками.

— Могли бы вы описать их внешность?

— Разумеется. Один из них коренастый, с наметившейся лысиной, лет пятидесяти с небольшим. Одет был в белую нейлоновую рубашку, бежевые брюки из камвольной ткани и коричневые сандалии. В верхней челюсти слева золотая коронка.

Майор Сабадош забыл про усталость.

— Тот, что в темных очках, — высокого роста, этак под метр девяносто, с тренированной, спортивной фигурой, волосы темные с легкой проседью, характерный орлиный нос. Одет в джинсовые брюки, голубую водолазку и кроссовки.

Майор Сабадош набирает номер главного управления полиции.

— Срочно, дежурной машиной, шлите рисовальщика!

— Выходит, вы все подметили? — адресуется он к свидетелю.

— Рад стараться. Это мой долг.

Майор Сабадош кивает. Чувство долга — великая сила.

— За это я получаю жалованье, — добавляет смотритель.

Оказывается, все дело в жалованье, думает Сабадош.

— Ну и надо же как-то убить время.

— Где вы работали, прежде чем выйти на пенсию?

— Охранником территории на газовом заводе.

— А до того?

— Шофером, там же. До сорок шестого — старший инспектор в главном управлении полиции.

Усатый смотритель держится по-прежнему спокойно.

— В мою компетенцию входили только уголовные дела. К политике я не. имел никакого отношения. В свое время прошел проверку на благонадежность.

Жара терзает невыносимо.

Майор Сабадош считает момент неподходящим для классового анализа хода истории.

— Давно вы работаете в музее?

— Восемь лет. Как вышел на пенсию. Но до сих пор здесь никаких нарушений не наблюдалось.

Майор Сабадош дважды попадал в полицейскую централку. В ту пору он был еще учеником наборщика. Его так зверски избили, что он долгое время заикался.

И все же сейчас он не жалеет, что судьба свела его с бывшим детективом.

Йован Киш велел Давчеку каждый день с четырех до пяти: ждать его на пляже «Палатинус». В случае плохой погоды — в ресторане «Гранд-отеля».

В первый день Киш не появляется на острове Маргит.

Он знает, что Давчек в любой момент может махнуть за границу. Ведь паспорт у него в кармане.

Но знает также, что Давчек его боится.

Хуже нет ждать. Киш нервничает, однако держит себя в руках.

С утра устраивает получасовую пробежку, принимает душ и мчится на «Ласточке» прочь из города. Насаживает приманку на удочки, подолгу плавает, часами валяется на солнце.

Когда он возвращается в мотель, нервозность его лишь возрастает.

Киш покупает газеты. Об ограблении музея и убийстве — ни строчки.

Йовану Кишу вдруг представляется, что трупы до сих пор никто не обнаружил: они так и лежат на коричневой двуспальной кровати.

На второй день, чтобы занять себя, он проветривает матрацы и постельное белье. Тщательно протирает моторы. Медные части надраивает тряпкой, смоченной в машинном масле. Затем в течение полутора часов изучает карту Дуная.

Смеркается. Киш наливает в стакан двойную порцию рома. Смешивает коктейль. Откидывается на спинку сиденья, обтянутого зеленой искусственной кожей.

Возле самого причала проплывает байдарка. Двое парней сидят на веслах, девушка у руля. На носу лодки в нейлоновом мешке — их одежда.

Посередине Дуная пыхтя тащится советский буксир. Он толкает перед собой четыре баржи. Волны раскачивают «Ласточку».

Девушка в белом появляется на помосте после семи.

Киш обещал ей позвонить, но звонить не стал.

К ее приходу Йован Киш уже допил коктейль. Нервное напряжение отпускает. Но Киш понимает, что это всего лишь действие спиртного.

— Привет, — говорит девушка.

— Привет, — отзывается Киш.

Вдоль берега аккуратной шеренгой выстроились тополя.

— Может, я некстати?

Девушка застывает на помосте. Киш и не думает подняться ей навстречу.

— Я изо всех сил стараюсь напиться.

— В одиночку?

Прежде чем отчалить, Киш смешивает еще один коктейль.

Он так резко выжимает рычаги газа, что «Ласточка» круто задирает нос.

Девушка смеется, держа в руке стакан.

Киш разворачивается на месте и мчит навстречу поднятым «Ласточкой» волнам.

Лодка взлетает на гребень волны, затем проваливается вниз. Вновь взбирается кверху и снова падает вниз.

Напиток выплескивается на платье девушки.

Она — как и в прошлый раз — в белом платье.

В детстве Йован Киш мечтал иметь хоть самую плохонькую, но собственную лодку. А потом разразилась война.

Киш смешивает еще один коктейль.

Ночное небо усеяно звездами. Светлым пятном виднеется платье девушки. Луна еще только восходит на небосклоне.

— Так и не удалось установить, кто убил моего отца. Девушка вздрагивает всем телом, хотя ночь стоит теплая.

— Я просил поручить расследование мне. В те годы я был старшим лейтенантом полиции, но специализировался по уголовным делам. Отказали мне в просьбе.

Киш чувствует, как спиртное ударило в голову. Иначе зачем бы ему говорить о прошлом?

Во мраке угадывается дыхание большой реки.

— Выпьешь еще? Девушка смеется.

— Так и опьянеть недолго. Йован Киш усмехается.

— Сегодняшний вечер тем и хорош, что можно напиться.

— Ну, тогда налей.

Кубики льда позвякивают в стаканах.

— Не дали мне отыскать убийц моего отца! — Йован Киш с размаху швыряет в воду стакан.

Этой девушке ни разу в жизни не доводилось видеть убитых.

— Немцы схватили Стояна в декабре. Я ничего не мог поделать, меня прижали к земле очередями из двух пулеметов.

Свист пуль вокруг. Запах прелой листвы, куда он зарылся лицом.

— Нас было двое против целого взвода. Мы угодили в засаду.

Откуда этой девчонке знать, что такое взвод!

— На труп Стояна наткнулся один старый крестьянин. На груди была вырезана пятиконечная звезда. Зубы выбиты. Мошонка раздавлена.

— Перестань, — умоляет девушка.

— Через три дня мы схватили двух фрицев. Один из них скулил, что он, мол, социал-демократ.

Откуда этой девчонке знать, кто такие социал-демократы!

— Я выколол ему глаза. Ножом.

— Замолчи!

Девушка в белом склоняется над перилами. Ее сотрясает приступ рвоты.

Йован Киш глушит моторы. Смачивает водой полотенце и вытирает девушке лицо.

Смешивает очередной коктейль.

Он уже протрезвел.

Девушка с отвращением отталкивает стакан. Киш ударяет ее по щекам. Расслабленной ладонью, чтобы не было больно.

— Пей. Вот увидишь, полегчает.

Девушка пьет. Взгляд у нее невидящий, остекленелый. Йован Киш легко поднимает девушку и несет в каюту.

Расстегивает молнию на спине. Стаскивает с нее мятое белое платье.

Девушка засыпает. Киш укрывает ее пледом.

Он сбрасывает с себя одежду. Ночь стоит теплая. Киш ставит лодку на якорь и головой вниз прыгает в воду. Течение здесь стремительнее, и его далеко относит. Лишь с трудом ему удается добраться до «Ласточки».

Он растирает тело полотенцем. Принимает снотворное. И ложится в постель рядом с девушкой.

Девушка кажется бесплотной.

Киш мгновенно проваливается в сон.

— Один из преступников — Милан Давчек, — докладывает старший лейтенант Гали. — Пятьдесят два года, югославский подданный, проживает в Белграде. Здесь остановился в гостинице «Мир».

— Вы уверены, что это он?

— Уверен. Портье опознал его по рисованному портрету. А потом мы показали портрет смотрителю музея. Тот клянется-божится, что это он.

— С Белградом связались?

— Я продиктовал установочные данные. Белградские коллеги обещали ответить в течение часа.

В комнате душно. Даже вентилятор не помогает. Обстановка стандартная: письменный стол, диван и кресла для посетителей, несгораемый шкаф для документов. На стене картина маслом: вид Балатона. Майор Сабадош большой любитель живописи.

— Какой образ жизни ведет этот Давчек?

— Не отличается от большинства туристов. Прогуливается по городу, щелкает фотоаппаратом, валяется на пляже.

— Сколько людей его пасут?

— Трое. С машиной.

— Удвойте «эскорт».

Из Белграда звонят через двадцать минут.

— Я говорю по поручению подполковника Вукетича, — раздается в трубке венгерская речь. — Милан Давчек трижды судим за кражу со взломом. Но за последние годы компрометирующих данных на него не имеем.

— Профессионал?

— Да. Он всегда попадал под подозрение в крупных делах. Даже когда его участие оставалось не доказанным. Он — специалист по особо сложным системам охранной сигнализации.

Для того чтобы проникнуть в музей в Сентэндре, не нужно быть техническим гением.

— Давчек никогда не участвовал в преступлениях с применением насилия.

В музее Сентэндре убиты двое. Рецидивист, которому уже за пятьдесят, не меняет своих привычек. Напротив, он привержен им больше, чем человек любой другой профессии.

Ведь преступления — это и есть его профессия.

Майора Сабадоша не смущает, что многие детали не вписываются в общую картину. Со временем все станет на свои места. Если бы не смотритель музея, они до сих пор блуждали бы в потемках.

— А второй?

— По имеющемуся описанию нам не удалось установить его личность. Мы продолжаем поиски.

Это не совсем правда.

Подполковник Вукетич знает человека, который соответствует описанию. Очень хорошо знает. Ведь Йован Киш был его подчиненным.

Подполковник знает также, что Киш пересек венгерскую границу. Он сам дал указание обыскать лодку Киша.

Вукетич вот уже четыре года как установил слежку за Йованом Кишем. И без всякого результата.

Он полагает, венгров об этом пока что не стоит информировать.

— Придайте группе наблюдения не две, а три машины, — говорит майор Сабадош старшему лейтенанту Гали. — И среди задействованных агентов должны быть женщины.

Через два дня Йован Киш снова отправляется на пляж.

Жара не спадает. Пляж переполнен до отказа. Меж деревьев подрагивает разогретый воздух.

Киш приветствует Давчека как старого знакомого. Расстилает рядом с ним свой синий купальный халат. Лицо Давчека лоснится от крема для загара. Он очень взвинчен.

— Я на пределе. Надо смываться, пока не поздно…

— Тихо! — одергивает его Киш.

Давчек не решается высказать свои подозрения: ему кажется, что за ним следят.

Минут двадцать они лежат молча. Давчек обливается потом.

Затем Киш приглашает Давчека выпить с ним за компанию.

Они идут к «Гранд-отелю» по асфальтированной, окаймленной кустами дорожке. Киш замечает увязавшегося за ними молодого человека. Джинсы, голубая майка, в руке — свернутая трубочкой газета.

Отойдя от пляжа метров двести, Йован Киш внезапно останавливается.

— Взгляните, какой великолепный платан!

Давчек не может взять в толк, с чего это Киш вдруг заинтересовался платаном.

— В Нови-Саде к Дунаю вела платановая аллея. В войну топить было нечем, и все платаны повырубили.

Киш видит, что молодой человек тоже останавливается. Похлопывает по ноге свернутой газетой, с безразличным видом осматривается по сторонам.

Не ахти какой находчивый, думает Киш.

— Все-то у вас война на уме, — буркает Давчек. Йован Киш согласно кивает.

Что правда, то правда. Он сжился с воспоминаниями о войне.

У очередного перекрестка молодой человек сворачивает. Из-за кустов появляется средних лет женщина в темных очках.

Пройдя еще двести метров, Киш снова останавливается. Роется в своей холщовой, сумке, отыскивая сигареты. Проходит довольно много времени, прежде чем ему удается их выудить.

Женщина в темных очках тоже останавливается и принимается что-то искать в сумочке.

Эта будет половчее, думает Киш.

Теперь уже нет сомнений: за ними установлена слежка.

Все мускулы его напряжены.

У «Гранд-отеля» женщина в темных очках испаряется. Зато появляется какой-то новый тип: приземистый, с наметившимся брюшком. На шее у него болтается фотоаппарат.

Киш выбирает столик с таким расчетом, чтобы мужчина с фотоаппаратом не мог присоседиться.

Он теряется в догадках, пытаясь сообразить, где была допущена ошибка.

За ним самим слежки не было — в этом он уверен.

Значит, выследили Давчека.

Кто-то дал описание их внешности. Причем предельно точное. Благодаря этому и засекли остановившегося в гостинице Давчека.

Где же они засветились? И когда?

Киш мучительно размышляет.

Вряд ли это результат обычного рутинного прочесывания. Правда, на Давчеке висят прошлые судимости, но это еще не резон для плотной «опеки». И почему именно сейчас возник этот интерес к Давчеку?

А ведь Киш для того и убил двоих, чтобы никто не смог дать описание их внешности. Он вне себя от бешенства. Лицо его окаменело. Фарфорово-голубые глаза холодны, как неживые. Уж ему-то доподлинно известно, что убийцу разыскивают совсем не так, как взломщика.

Сказать о слежке Давчеку — значит перепугать его насмерть. Если не сказать, то лысый чего доброго наделает глупостей.

Пожалуй, лучше будет его припугнуть.

— В нас вцепился «клещ», — небрежно роняет Киш. Разговор у них идет о том, где и в какую пору года лучше клюет сазан…

Глаза Давчека расширяются от страха.

— За тобой увязался «хвост».

— Так я и знал, — говорит Давчек и еще сильнее обливается потом.

Йован Киш готов прихлопнуть его на месте. «Знал» и не счел нужным предупредить!

— Я выхожу из игры, — заявляет Давчек. — Сил моих больше нет.

— Кто мешает, — говорит Йован Киш. — Выходи. Отправляйся в Вену. Посмотрим, далеко ли уедешь.

Давчек судорожно хватает ртом воздух.

— Что же нам делать?

В голосе его подобострастные нотки.

— Пей-ка ты свой кофе, а я пока подумаю.

Коренастый тип с фотоаппаратом пристраивается метрах в десяти от их столика. Ему не расслышать, о чем они говорят.

— Сейчас отправляйся к себе в гостиницу, заплати по счету, возьми такси и поезжай на Восточный вокзал. «Клещей» даже и не пытайся стряхнуть. Вещи свои сдай в камеру хранения. Купи билет на завтра, на венский экспресс. А затем правь ко мне, на «Ласточку».

— Но ведь они дадут знать пограничникам.

— И пусть их. Ты отправишься не в Вену. И не поездом.

Киш закуривает.

— Ночью мы на «Ласточке» тихо-мирно отчалим в Югославию. А там разживемся новыми документами.

Милан Давчек восхищенно смотрит на Киша. Лицо Йована Киша неподвижно застыло. Он затягивается сигаретой.

— Личность второго преступника установлена, — сообщает майор Сабадош через переводчика.

Он звонит в белградскую полицию подполковнику Вукетичу.

— Йован Киш, пятидесяти одного года, гражданин Югославии, житель Белграда. Прибыл в Будапешт на собственной моторной лодке. Там же и ночует.

Вукетич долго молчит. Он никак не может решить, не допустил ли он ошибку, скрыв при первом телефонном разговоре с, венграми свои подозрения относительно Киша.

— Передайте товарищу майору, мы немедленно выезжаем машиной. Просим встретить нас у погранично-пропускного пункта.

Переводчик передает его слова.

— Что они сейчас делают? — спрашивает Вукетич.

— Давчек расплатился за номер в гостинице, сдал чемоданы в привокзальную камеру хранения и купил билет на венский экспресс. Затем отправился в мотель к Кишу. Полчаса назад они вместе с Кишем отплыли на его лодке.

Вукетич готов взвыть не своим голосом. Теперь он понимает, что допустил промах.

— Задержите их! Под любым предлогом!

— Невозможно. Их лодка быстроходнее наших полицейских моторок. Они скрылись.

— Киш прикончит его, — говорит подполковник Вукетич.

Сабадош молчит. Ему хорошо знакомо чувство собственного бессилия.

Вукетич открывает сейф. Достает две коробки патронов. Рассовывает их по карманам.

— Вы тоже прихватите с собой оружие. И патронов с запасом. Да поторапливайтесь! — кричит он капитану Стоичу.

Капитан удивлен. Ему никогда не доводилось видеть, чтобы подполковник Вукетич терял самообладание. Майор Сабадош тоже выбит из равновесия.

— Выходит, преследовать их невозможно? — адресуется он к старшему лейтенанту, сидящему в углу кабинета.

Старший лейтенант отряжен сюда речной полицией.

— Разве что быстроходным катером, на каких проводят спортивные соревнования. Днем можно на вертолете А ночью только с помощью службы наблюдения.

— Каким образом?

— Вдоль обоих берегов через каждые пять километров расставляются посты. Дозорный прислушивается к звуку моторов. Тогда с относительной точностью можно определить, на каком участке остановилось интересующее нас судно, и по служебной радиосвязи сообщить полицейским моторкам.

— Ну а если они не остановятся? Старший лейтенант пожимает плечами.

— Организуйте посты наблюдения, — приказывает Сабадош старшему лейтенанту Гали.

— У нас нет нужного количества людей.

— Утром я договорюсь с руководством… А если задействовать радар? — спрашивает он речника-полицейского.

— Если они будут держаться под прикрытием берега, то никакой радар не достанет.

К утру подоспеют югославы, думает майор Сабадош. Киш прикончит его, сказал подполковник Вукетич. Избавится от единственного свидетеля. Сабадош понимает, что надеяться можно лишь на счастливый случай.

Но в счастливый случай он не верит.

И предпринять что-либо ночью не в его силах.

В чем майор Сабадош отдает себе полный отчет.

До момента совершения преступления слежки за ними не было. Йован Киш даже мысли свои формулирует так, словно составляет протокол допроса.

Ведь он очень долго был офицером полиции.

Их засекли либо во время «ознакомительного визита» в музей, либо той самой ночью.

Киш прокручивает в памяти ленту событий и изучает каждый кадр.

Ночью им никто не попадался навстречу. Может, их заметили из окна какого-нибудь дома?

Совершенно исключено. Если бы их заприметили ночью, то не сумели бы описать их внешность настолько точно, что Давчека выявили в течение одного дня.

Ну а когда они ходили осматривать музей? На улицах было полно народу.

Нет, тогда за ними слежки не велось.

В музее было всего несколько человек.

Йован Киш напряженно вспоминает.

Хорошо бы сейчас пропустить стаканчик! Но Киш не позволяет себе таких вольностей.

Американцы, супружеская пара. Тощий молодой человек, норовивший каждый экспонат непременно отыскать в каталоге. Женщина с двумя непоседливыми ребятишками. Еще одна супружеская пара, оба средних лет. Муж с энтузиазмом давал пояснения. Явно из породы всезнаек.

Значит, кто-то другой?

Киш усиленно размышляет.

Билеты им продала жена администратора. Но ее уже нет в живых.

Музейный смотритель? Неприметный старикашка. К тому же он, похоже, дремал. По сути, не все ли равно, кто? Йовану Кишу хотелось бы дознаться. Но как тут дознаешься? Вероятнее всего, смотритель.

В былые времена ему достаточно было малейшего подозрения, чтобы отправить к праотцам.

Стопроцентная гарантия безопасности…

Что может знать о них полиция?

Ничего определенного. Иначе бы их уже взяли.

Двое убитых. В таких случаях ни в одной стране мира полиция не церемонится.

Описанием внешних примет полиция располагает. Теперь и он, Киш, там известен.

Зато доказательств у них нет. Ящики им не найти. А если даже и найдут, — отпечатков пальцев там не обнаружат. И следов обуви тоже.

Подозрение еще не есть доказательство.

Даже самое обоснованное подозрение.

Имеется лишь одно-единственное доказательство: Милан Давчек.

Давчек подъезжает к мотелю после наступления темноты. На берегу не видно ни души.

Впрочем, это ровным счетом ничего не значит. Наблюдение могут вести из любого дома поблизости.

— Следили за тобой?

— По-моему, да. «Хвосты» сменялись трижды. Лихо за них взялись, думает Киш.

Такой переполох его не удивляет. Сейчас его волнует не полиция.

Киш запускает моторы. Отвязывает причальный канат.

И тотчас же вслед за ними устремляются две моторки без бортовых огней.

Йован Киш усмехается.

Он тоже не зажигает бортовые, огни.

За какие-то двадцать минут он отрывается от преследователей. Даже тарахтения моторов не слышно.

Милан Давчек обливается потом.

Йован Киш не видит его, но чувствует. Сам он не отходит от руля. Гонит лодку на полной скорости.

Но вот он замедляет ход, и наступает тишина. Слышен лишь плеск воды.

— Хочешь выпить?

У Милана Давчека во рту пересохло. Язык как терка.

Он стократ проклинает тот день, когда Йован Киш подсел к нему в белградском кафе.

— Только не спиртное.

— Подержи руль.

Йован Киш встает с сиденья.

— Выдерживай направление на зеленую вспышку. И хватит праздновать труса. К утру будем дома.

Давчек облегченно вздыхает.

Протиснувшись, опускается на сиденье. Берется за рулевое колесо.

Согнутой рукой Йован Киш обхватывает его сзади за шею. Запястьем упирается Давчеку в горло и надавливает.

Другой рукой ударяет ножом. Тело Давчека сотрясают конвульсии. Он обмякает.

Голова его падает на рулевое колесо.

Йован Киш стопорит моторы.

Нож пока что оставляет торчать из груди Давчека…

Из аптечного шкафчика достает тампон.

Осторожно вытаскивает нож из груди Давчека. И прижимает к ране тампон. Зубами отрывает лейкопластырь.

Киш не хочет, чтобы на лодке оставались следы крови.

Он догола раздевает Давчека.

Лодка послушно дрейфует по течению.

Киш тоже сбрасывает с себя одежду и обувь.

Извлекает очередной целлофановый мешок. Сложив одежду, плотно завязывает его, затем прокалывает в нескольких местах. Грузилом служит шестикилограммовая свинцовая труба.

Вытаскивает из моторного отделения якорь весом в четверть центнера.

Толстым капроновым шнуром привязывает якорь к голому телу Милана Давчека.

Вновь запускает моторы.

На середине Дуная сбрасывает в воду мешок с одеждой. Течение здесь стремительное.

Киш сгребает в охапку тело Милана Давчека вместе с якорем. Рывок дается ему с натугой.

А ведь прежде он играючи поднимал сто килограммов.

Годы дают себя знать.

Он переваливает свой необычный груз через борт. Тело Давчека с шумным всплеском падает в воду. Тяжелый якорь тянет его ко дну. Йован Киш провожает его взглядом.

Получилось не так, как было задумано.

Еще затемно Киш возвращается а мотель. Бортовые огни лодки включены.

Он не оглядывается по сторонам, и без того зная, что за ним следят.

Теперь он смешивает себе коктейль. Запить снотворное.

Раздевается донага и ложится в постель. Ночь стоит теплая. Значит, день снова обещает быть жарким.

Майор Сабадош самолично выезжает на границу встретить подполковника Вукетича. Таким образом удастся выиграть три часа.

Вукетич — мускулистый, двухметровый гигант, на редкость проворный. Череп у него гладкий, точно биллиардный шар.

— Йован Киш — сложная личность. Вукетич закуривает толстую кубинскую сигару.

— Он воевал в партизанах. Был профессиональным разведчиком. Аттестация в его послужном списке отличная. Единственная оговорка, что он излишне рискует. При опасности хладнокровен. В ближнем бою обезвредил более сотни немцев. Всю семью Киша истребили в Нови-Саде.

После победы поступил работать в полицию. И здесь действовал в точности так, как указано в характеристике. Только ведь уголовная полиция — это не партизанская разведка, а карманники — не чета эсэсовцам.

Схватить вооруженного убийцу — это было ему по душе. Но работал он не в группе расследования убийств.

Все свободное время Киш проводил в спортивных залах. Тренировки в плавании, дзюдо, в тяжелой атлетике, в стрельбе. На спор мог выступить один против четверых. И одолеть его не удавалось.

Первый сердечный приступ случился с ним у меня в кабинете. На утренней летучке. Я думал, он умрет прямо на месте. Лицо посерело, пот с него лил градом. От нестерпимой боли он в кровь искусал себе губы. Год спустя с ним случился второй инфаркт. Пришлось его демобилизовать.

Вукетич вновь зажигает сигару.

— Примерно год о нем не было ни слуху ни духу. Лишь изредка мы встречались на тренировках. Затем в связи с ограблением банка в Загребе всплыл некий субъект по кличке Инспектор. Сведения о нем дал один из наших осведомителей. Судя по описанию, это был Йован Киш.

Мы установили за ним наблюдение, однако не добились никаких результатов.

Тогда же он выиграл главный приз в лотерее и на эти деньги приобрел моторную лодку. Затем последовали ограбления банка в Нови-Саде и ювелирного магазина в Загребе. И никаких улик против Йована Киша. Всякий раз дело ограничивалось подозрениями. На очереди было похищение с требованием выкупа.

Вукетич давит остаток сигары в пепельнице. Табачный лист хрустит под пальцами.

— Похитили итальянского фабриканта, который вместе с семьей проводил летний отпуск в Задаре. Ночью позвонили в гостиницу жене фабриканта. Выкуп — пятьсот тысяч долларов. Больше не было сказано ни слова.

На следующий день женщина эта получила письмо. В конверте была прядь волос ее мужа. Волосы у него были черные, курчавые и жесткие, как проволока. С другими не спутаешь. С очередным телефонным звонком последовал ультиматум, чтобы женщина с деньгами выехала на Муртер и остановилась в гостинице «Звезда». Разговор был настолько коротким, что мы не успели засечь абонента.

Ночью женщине позвонили в номер и велели на гостиничной моторке немедля отправляться на один из безлюдных Корнетских островов. Если хоть кто-то увяжется за ней следом, муж ее будет убит.

Подполковник Вукетич вздыхает.

— Знаете, что собой представляют Корнаты? Это даже не группа островов, а скорее целый лабиринт больших и малых бухт.

Мы следовали за моторкой на отдалении двадцати километров. В группе преследования были также четыре вертолета. В указанной бухте подали сигнал карманным фонариком. Водителя лодки, когда тот спрыгнул на берег, оглушили ударом. У женщины отобрали деньги, а затем прижали к лицу смоченную хлороформом вату.

Когда мы туда прибыли, она спала. Ее муж — тоже. Он был связан и находился под действием наркотика. Фабрикант ничего не помнил. Сознавал только, что его время от времени кормили. Ну и смутно припоминал гул мотора, шум моря и колыхание волн. Глаза его были заклеены лейкопластырем.

Вукетич закуривает очередную сигару.

— Знаете, что общего у Загреба, Нови-Сада и Задара? Майор Сабадош молча ждет.

— Все они расположены у воды. На берегу Савы, Дуная и Адриатики.

В двух случаях нам удалось установить, что во время преступления Йован Киш со своей лодкой находился в плавании. Во время похищения фабриканта — тоже. Лодку свою он поездом отправил в Дубровник.

— Сентэндре ведь тоже находится на берегу Дуная, — говорит майор Сабадош.

Вукетич кивает. Он успел изучить карту. В столичном управлении полиции их поджидает старший лейтенант Гали.

— Йован Киш возвратился в мотель в три часа ночи. Вернулся один. С тех пор не выходил.

— А Давчек?

— Исчез. В гостиницу он не вернулся. Вещи свои из камеры хранения не брал. За вэнским экспрессом установлена слежка.

— Пустой номер, — говорит подполковник Вукетич. Переводчик переводит его слова.

Майор Сабадош видит, как побледнел подполковник Вукетич. Ему не видно, что у него самого тоже в лице ни кровинки.

Он не спрашивает, почему наблюдение за венским экспрессом «пустой номер».

— Что вы намерены предпринять? — спрашивает подполковник Вукетич.

— А вы что посоветовали бы?

У Сабадоша и в мыслях нет спихнуть ответственность на другого. Престо он проникся доверием к этому спокойному гиганту.

— Милан Давчек исчез. В последний раз его видели в обществе Йована Киша. Надо доставить Киша в полицию и допросить.

Он вытирает потный лоб. Жара невыносимая.

— Киш вам подробно расскажет, где, когда и почему он высадил Давчека на берег. Свидетелей у него не будет. Но и у вас не будет свидетелей против него.

Какое-то время оба молчат.

— Дайте мне карту Дуная, — наконец нарушает молчание подполковник.

Старший лейтенант Гали тотчас выполняет его просьбу. С момента обнаружения убийства карта Дуная постоянно находится на столе Сабадоша.

Подполковник Вукетич долго изучает карту, затем складывает ее по сгибам.

— Чтобы отыскать статуэтки, вам придется обшарить береговой участок на протяжении двухсот километров.

Метр за метром. Конечно, при условии, если они пока что еще в стране. Найдется у вас достаточное число людей для такой операции?

Вопрос представляется риторическим.

Оба знают, что для этого понадобилась бы целая армия.

— И даже если вы найдете статуэтки, вы всего лишь вернете похищенное. Готов поспорить на что угодно — на них не будет ни малейшего следа, ведущего к Кишу.

— Обнаружить, какие-либо следы в его лодке тоже не реально?

Подполковник Вукетич кладет в пепельницу потухшую сигару.

— Я раз десять обыскивал моторку Киша. Попытайте счастья, обыщите, пока он будет у вас на допросе. Рано или поздно и он может допустить промах.

Эти слова по долгу службы произносит полицейский офицер, а не Вукетич. Вукетич не верит, что Йован Киш допустит промах.

— Вы будете присутствовать на допросе? Вукетич отрицательно качает головой.

— Нет, я возвращусь в Белград. Надо посоветоваться с руководством.

— О чем именно?

Подполковник Вукетич пожимает плечами.

— Там видно будет.

Йован Киш просыпается в тот момент, когда двое сыщиков вступают на причал.

Киш следит за ними через щелку в зашторенном окне. Снова ложится в постель. Он ждал их.

Знал, что за ним придут.

Старший лейтенант Гали пребывает в некоторой растерянности, не зная, как предупредить о своем приходе. Наконец шагает на палубу и стучит в дверь каюты.

— Кто там? — раздается через какое-то время сонный голос Йована Киша.

Старший лейтенант толкает дверь в каюту. Дверь не заперта.

Йован Киш садится в постели.

— Что вам здесь нужно?

Старший лейтенант Гали вытаскивает удостоверение.

— Полиция. Вы Йован Киш? — Обождите немного.

Киш сбрасывает с себя мягкий плед. Как был, обнаженный, выходит в передний отсек. Словно бы и не было здесь двух чужаков.

Открывает шкаф. Достает купальный халат. Набрасывает его на себя.

Теперь можно изучить удостоверение старшего лейтенанта Гали.

— Я Йован Киш. Что вам угодно?

— Прошу следовать за нами в главное управление полиции.

— По какой причине?

— На эту тему мы побеседуем в управлении.

Йован Киш усмехается. Старший лейтенант Гали поражен голубизной его глаз.

— Вам наверняка известно, что я — подданный Югославии. Я имею право связаться с посольством.

— Разумеется. Но, по-моему, не стоит из-за обычного допроса излишне усложнять положение.

— А вот это уж предоставьте решать мне, — голос Йована Киша звучит резко. — Пока я не узнаю, по какому делу намерены меня допросить, я не могу судить, стоит мне связываться с посольством или нет.

Старший лейтенант Гали в нерешительности.

— Связаться с посольством вы можете и из управления гюлиции.

Йован Киш заранее продумал этот разговор от начала до конца. Он парирует тотчас.

— При условии, если я поеду с вами. Старший лейтенант Гали молчит.

— Обождите на палубе, пока я оденусь, — говорит Йован Киш.

Дальнейшие препирательства он считает излишними, однако такое вступление, с его точки зрения, было необходимо.

— Вы допрашиваетесь по делу об исчезновении Милана Давчека, — говорит майор Сабадош.

Окно в кабинете третьего этажа забрано прочной решеткой. Снизу, с улицы, доносится шум уличного движения.

Фарфорово-голубые глаза Йована Киша встречаются с карими глазами майора Сабадоша.

— Прошу сообщить, когда и где вы впервые увиделись с Миланом Давчеком.

— Примерно дней пять назад. На пляже «Палатинус».

— Если можно, пожалуйста, поподробнее.

Йован Киш морщит лоб. Делает вид, будто припоминает.

Он оценивающе оглядел кабинет. Здесь его бить не станут.

Трудно сказать, боится ли он, что его будут бить. Ведь он столько лет провоевал и отслужил, не давая никому возможности и пальцем тронуть его.

— Сегодня у нас вторник? Тогда, значит, в четверг. В прошлый четверг, после обеда.

— Прежде вы не были знакомы?

— Нет.

— Точно?

— Совершенно точно.

Это первая ложь Йована Киша. Ему приходилось допрашивать сотни и сотни людей. Не так-то легко определить, когда человек врет. Если, конечно, у тебя нет доказательств.

Йован Киш ухмыляется.

У этого следователя нет доказательств.

— Каким образом вы познакомились?

— Я спросил, свободно ли место рядом с ним. Естественно, по-венгерски. Давчек ответил по-сербски. Оказалось, мы оба из Белграда.

Я пригласил его в «Гранд-отель» распить по стаканчику. В разговоре выяснилось, что. Давчек — страстный рыболов. Я предложил ему свои запасные удочки. Мы условились следующим вечером отправиться вместе на рыбалку.

— Почему только на следующий вечер?

— На тот день у Давчека был билет на концерт рок-музыки.

— Давчек любил рок-музыку?

От внимания Йована Киша не укрывается прошедшее время — «любил».

— Понятия не имею. Я не настолько близко его знаю.

Сам он говорит о Давчеке в настоящем времени.

— И до вечера следующего дня вы не встречались?

— Нет.

— Точно?

— Совершенно точно.

Сейчас Киш солгал второй раз. И отметил про себя, что оба раза его переспросили.

— Что было потом?

— Рыбалка оказалась неудачная.

— Где вы рыбачили?

— В разных местах. У острова против Сентэндре. И на другом берегу.

— В каком из рукавов?

— В ближайшем к Сентэндре.

— И возле самого города тоже?

Йован Киш делает паузу, словно пытается вспомнить.

— Да. И там тоже.

— На берег вы сходили?

— Нет.

— Вы знаете город?

— Бывал там пару раз.

— За последние дни тоже?

— Нет.

Йовану Кишу любопытно, переспросит ли следователь и на сей раз: «Точно?»

Но майор Сабадош на сей раз не переспрашивает.

Сценарий допроса у него в голове. Он знает, что иной раз следует прибегнуть к экспромту.

— Когда вы встретились снова?

— Вчера.

— В какое время?

— Во второй половине дня.

— Вы условились о встрече?

Киш словно бы обдумывает ответ. Он ведь тоже заранее наметил сценарий своих показаний.

— Нет. Но Давчек упоминал, что каждый день после обеда бывает на пляже «Палатинус». Я подумал, может, у него не пропала охота порыбачить еще разок.

— Вы предпочитаете рыбачить по ночам? — Когда как.

Йован Киш вновь ухмыляется.

— Правда, бывали случаи, когда и по ночам клев был хороший.

— Вчера вы с Давчеком опять выезжали к Сентэндре?

— Нет. Мы были у Надьтетеня.

— А почему вы шли с потушенными огнями? Йован Киш знает, что за ним следили, и не хочет казаться наивным.

— Выходит, вы следили за Давчеком.

Майор Сабадош пожимает плечами и закуривает очередную сигарету.

— Можно и так сказать. Но вы не ответили на мой вопрос.

— Предохранитель полетел. Я лишь позже заметил, что огни не горят, и сразу сменил предохранитель. Кстати, — добавляет Йован Киш, — сгоревший предохранитель остался на моторке. По-моему, лежит на столе.

Майор Сабадош чувствует, что в эту игру ему Киша не переиграть. Во всяком случае, не с такими козырями.

Сабадош ни разу в жизни не ударил допрашиваемого. Сейчас он, пожалуй, пошел бы на это, если бы верил в действенность подобного метода.

Но он не верит, что из этого человека можно выбить показания.

— И на сей раз вы снова ничего не поймали?

Йован Киш достает из кармана рубашки сигареты. Не спрашивает, можно ли закурить. Ведь он не обвиняемый.

Он глубоко затягивается сигаретой. Откидывается на спинку стула.

— Может, скажете наконец, куда вы гнете?

Оба пристально смотрят в глаза друг другу. Йован Киш и майор Сабадош.

— Полагаю, вас интересует вовсе не мой улов.

Майор Сабадош понимает, что этого человека не застанешь врасплох.

Он решает приоткрыть карты. Конечно, в пределах возможного.

— Милан Давчек пропал.

Фарфорово-голубые глаза Йована Киша неподвижны.

— С чего вы взяли? Еще на рассвете он был со мной.

— У нас есть основания предполагать. Равно как и то, что вы были последним, кто его видел.

Сабадош тоже закуривает сигарету.

— Именно поэтому мне хотелось бы знать, где и когда вы видели его в последний раз.

— Я высадил его на берег у шлюза Квашшаи. Под утро, часов около трех.

— Почему вы не довезли его до мотеля? Йован Киш делает паузу. Затем ухмыляется.

— Давчек заявил, что терпеть не может баб. Потом взял меня за руку. А я этого на дух не переношу. Вот и высадил его у первых же мостков. Пусть топает на своих двоих, педераст поганый!

Майор Сабадош приглядывается к Кишу. Изучающе смотрит ему в глаза. Наконец решает все же попробовать.

— Что вы скажете, если я вам сообщу: у нас есть свидетели, готовые подтвердить, что в пятницу утром вас с Давчеком видели в музее Сентэндре?

Взгляд фарфорово-голубых глаз Йована Киша неподвижен.

— Я скажу, что ваши свидетели ошибаются. Майор Сабадош пока не сдается.

— Вас трудно с кем-либо спутать, господин Киш.

— Трудно, но можно. Если судить по вашим вопросам.

Сабадош понимает, что ему не взять верх.

— И вам, разумеется, неизвестно, что музей в Сентэндре ограблен?

Майор ждет. Всегда есть надежда на чудо.

— При этом были убиты два человека.

— Боже мой! — говорит Йован Киш. Он сроду не верил в Бога.

И майор понимает, что надеяться на чудо не стоит.

— Преступление совершено той самой ночью, когда вы с Миланом Давчеком ловили рыбу невдалеке от Сентэндре.

Йован Киш облегченно вздыхает.

— Тогда это не может быть Давчек. Он всю ночь никуда не отлучался.

Не подкопаешься, думает Сабадош, и чувствует, как к голове приливает кровь.

— Возможно, убийца вовсе не Давчек. Во всяком случае я вынужден вас просить не уезжать из Будапешта. Даже на моторке.

Майор более не в силах владеть собой.

— И, если угодно, можете связаться с посольством и выразить официальный протест.

Подполковник Вукетич сидит у начальника. Кабинет размерами напоминает просторный зал.

Вукетич пьет коньяк. Он докладывал сорок минут. Рассказал все, что он знает или предполагает о Йоване Кише.

Теперь он чувствует страшную усталость. И не только потому, что двое суток не спал. Коньяк сейчас очень кстати.

Шеф открывает стоящий на столе серебряный ящичек с толстыми сигарами. Тщательно выбирает себе по вкусу. Ящичек он оставляет открытым. В этом кабинете все большое. Должно быть, поэтому Вукетичу так уютно здесь. Огромному телу его покойно в огромном кресле. Вукетич пока что не закуривает.

— Что ты предлагаешь?

— Ничего я не предлагаю.

Вукетич все же берет из ящичка сигару.

— Я знаю только, что Йован Киш снова будет убивать. Шеф закуривает сигару. Вукетичу огня он не дает. Для раскуривания сигары требуется целая спичка.

— Какие планы у венгров?

— Они ничего не могут поделать. Как бы ни были они уверены в своих подозрениях, улик-то ведь никаких.

Подполковник Вукетич тоже закуривает сигару.

— Против Йована Киша есть одна-единственная улика: он сам.

Вукетич вдыхает сигарный дым, наслаждаясь ароматом табака.

— Йована Киша ничем не заставишь признаться.

— Точно?

Шеф тоже немало повидал в жизни.

— Точно.

— Как же теперь быть? Вукетич наливает себе коньяку.

— Можно извлечь из архива его прежние дела. Последнее из них полуторагодовалой давности. Но расследование ведь уже тогда зашло в тупик.

Он делает глоток.

— Можно установить за Кишем наблюдение. Для этого понадобится не меньше десятка человек, да и то их придется чередовать.

Он допивает остатки коньяка.

— Но если Киш захочет, он все равно избавится от слежки.

Шеф задумчиво тянет сигару. В кабинете царит полумрак. Лишь на письменном столе горит лампа.

— А ты не переоцениваешь его способности?

— Нет, — качает головой подполковник Вукетич. — Не переоцениваю.

Шеф недвижно сидит в кресле, продолжая курить.

— Можно подождать, пока обнаружатся статуэтки. Но они не всплывут. А если все же это случится, они не выведут нас на Киша.

— Ты уверен, что это его рук дело?

— Абсолютно.

— Как ты думаешь, что его толкает на преступление? Вукетич выпил уже четыре рюмки коньяку. Над этим вопросом — почему Киш идет на преступления — он задумывался сотни раз.

— Не знаю.

— Что ты предлагаешь?

— Нашими обычными методами мы ничего не добьемся. А Киш продолжит свое черное дело. Но теперь он не остановится и перед убийством. Будет убивать всякий раз, когда сочтет, что так вернее обрубить концы.

Шеф встает из-за стола. Подходит к широкому окну.

Ярко освещенная улица пустынна. Нигде ни души. Шеф оборачивается к Вукетичу.

— Помнишь, что я тебе сказал во время октябрьского отступления?

Во время войны Вукетич служил под его началом — командиром батальона. Подполковник молчит.

— Бывают ситуации, когда возможен только один приказ. Любое другое решение означает безответственность.

Вукетич поднимается с кресла. Сигару оставляет в пепельнице.

Чудовищной тяжестью наваливается усталость.

Во время октябрьского отступления он получил приказ действовать по собственному усмотрению.

Всю дорогу от Белграда до Будапешта он проспал в машине.

— У меня к вам просьба такого рода… — говорит он майору Сабадошу. — Как только я подъеду к мотелю, отзовите своих людей из группы наблюдения.

Вукетич закуривает сигару. Майор попыхивает сигаретой.

— Предупредите пограничников, что я и мой коллега сегодня ночью пересечем границу на моторке Йована Киша.

— А Йован Киш?

Подполковник Вукетич не отвечает. Затем, после долгого молчания, роняет.

— У вас больше не будет забот с ним.

Глаза майора Сабадоша воспалены с недосыпа.

— Я обязан доложить руководству.

— Разумеется.

«Ласточку» между тем подвергли обыску. Никаких улик не обнаружено.

Ножи забрали в лабораторию. Следов крови нет ни на одном из них. Ножи могли послужить орудием убийства, хотя размеры их и не вполне совпадают с характером ранений на жертвах.

Майор Сабадош знает, что он в любой момент может арестовать Йована Киша.

Только ни один суд его не осудит.

Ведь улик никаких.

Возвратясь из управления полиции, Йован Киш в каюте сбрасывает с себя одежду и надевает плавки. Минут двадцать он плавает.

Он знает, что здесь купаться запрещено.

Его это не волнует.

Вода приятно холодит тело.

Не вытираясь, Киш прямо мокрым укладывается на крыше каюты.

День опять жаркий.

На берегу стоят белые «Жигули» с распахнутыми настежь дверцами. Внутри машины трое мужчин.

Киш не обращает на них внимания.

Он снова и снова прокручивает в памяти события, вынуждая себя припомнить все до мельчайших подробностей.

Горшки с геранью в окне одного из домов. Смеющаяся девушка у здания церкви. Продавец мороженого. Олеандр в зеленой кадке. Значит, все-таки музейный смотритель. Следователь упомянул свидетелей во множественном числе.

Блеф чистой воды.

Будь у них два свидетеля, ему бы устроили очную ставку.

Если его сведут на очной ставке с этим смотрителем, он будет все начисто отрицать.

Что еще известно полиции? Что той роковой ночью он был вместе с Давчеком. И что они были вместе перед тем, как Давчек исчез.

Это уже больше чем подозрение.

Но еще не улика.

Алиби у него нет.

Единственный человек, кто мог бы подтвердить или опровергнуть его алиби, теперь уже больше ничего не скажет.

В музее они следов не оставили — это точно, а ящики полиции не найти.

Ну а если даже найдут?

Нож, одежда, паяльный инструмент покоятся на дне Дуная.

Ящики не дадут показаний. Статуэтки тоже. Солнце палит нещадно. Купальные трусы быстро сохнут на теле.

По лесенке он спускается в воду. Долго плавает. Затем снова ложится на крышу кабины.

Белые «Жигули» по-прежнему торчат на берегу.

Если его арестуют, он откажется давать показания. Не проговорится. Не запутается в противоречиях.

Йован Киш уверен в себе.

А улик у полиции нет.

Дома, на родине, за него, конечно, возьмутся.

До сих пор две недели были рекордным сроком, когда он находился под круглосуточным наблюдением. На сей раз он попадет под колпак месяца на два. А то и на полгода.

Абсурд.

Йован Киш знает, какой аппарат потребовался бы для этого.

Но даже если Они не слезут с него в течение года, он преспокойно проживет этот год на, свою пенсию. Сберкнижка оформлена на его имя.

Он будет много плавать. Всерьез займется дзюдо. Станет ходить на футбольные матчи.

Ну а подходящая девица всегда подвернется.

Потом, когда все утихнет, он встретится кое с кем. Кое-кто съездит в Австрию, кое с кем потолкует в Вене. Кое-кто уладит дело так, чтобы ящики были вывезены из Венгрии. Кое-кто реализует статуэтки.

Опасности тут никакой.

Если контрабандист или продавец статуэток завалится, он и понятия не будет иметь, что проживает в Белграде некий полицейский офицер в отставке по имени Йован Киш.

Конечно, все это лишь теория. Йован Киш знает, что в любой момент можно сломать себе шею из-за какого-нибудь пустяка.

Кто способен был предугадать бдительного музейного смотрителя?

Йована Киша душит ярость.

Все надо предугадывать.

Риск всегда остается. Иначе все это дело вообще не стоило бы затевать. Но ошибок допускать нельзя. Смотритель — это ошибка.

Киш плохо спит. Ему снится сон. Проснувшись, он не может вспомнить, что это был за сон. Нервы дают себя знать.

Он открывает моторный отсек. Тщательно прочищает моторы. Проверяет контакты. Надраивает свечи. Заливает аккумуляторы дистиллированной водой.

Во всех этих действиях нет никакой необходимости, но надо же как-то убить время.

Киш не любит ждать. А между тем в жизни ему приходилось очень много ждать.

Белые «Жигули» по-прежнему маячат на берегу. Сыщики даже не скрывают, что следят за ним.

Йован Киш ухмыляется всякий раз, когда запускает моторы.

Пусть ребятки понервничают.

Он не знает, что на другом берегу позади поставленных на якорь барж затаились две полицейские моторки. Что из одного из домов на берегу за ним следят в бинокль сквозь неплотно закрытые, жалюзи. На острове против Сентэндре поджидает вертолет. По обоим берегам Дуная подстерегают две машины с вооруженными сыщиками. И каждый агент снабжен ультракоротковолновой рацией.

Всего этого Йован Киш не знает. Но даже знай он, это не взволновало бы его.

Сейчас он вынужден ждать.

Это единственное, что ему остается.

Девушка в белом платье появляется на причале после обеда.

Йован Киш лежит на крыше каюты. Читает книгу Чичестера о том, как тот в одиночку на «Джипси Мотон» обогнул земной шар.

Киш уже в третий раз перечитывает эту книгу. Безумец этот Чичестер. Отважиться на кругосветное путешествие в корыте.

Но безумец симпатичный.

Девушка машет ему с причала. Она и на сей раз в белом платье.

Йован Киш отвечает ей приветственным жестом.

Один из сыщиков, сидящих в белых «Жигулях», подносит ко рту микрофон передатчика.

Киш не видит оснований щадить девушку. Зла ей не причинят, разве что повыспрашивают о нем.

— Если я сама не приду, ты даже не сделаешь попытки встретиться.

— Как знать, — говорит Йован Киш.

— Ты всегда такой противный?

— Всегда.

— Наговариваешь на себя.

— Возможно.

Киш смешивает коктейль. Протягивает стакан девушке. Та протестующе трясет головой.

— Не хочу опять напиваться.

— Ты и не напьешься.

Девушка чувствует, что голос у него какой-то странный. Ею овладевает растерянность.

— И кататься мы сегодня не поедем.

— У тебя другие планы?

Киш отрицательно качает головой.

— Тогда в чем дело?

— Вон те господа запретили мне отлучаться.

Он делает кивок в сторону белых «Жигулей». Девушка провожает взглядом это его движение.

— Кто они?

— Полицейские.

Девушка в белом молчит. Она чувствует, как ее бросает в жар.

— Что им от тебя нужно?

— Сущую ерунду.

Глаза Иована Киша отливают фарфоровой голубизной.

— По их мнению, я ограбил музей.

Он закуривает сигарету и предлагает девушке закурить.

— И убил троих человек. Зрачки девушки расширяются.

— Спятил ты, что ли? Йован Киш качает головой.

— Ты — убил?!

— Я за свою жизнь убивал немало.

— Опять начинаешь?

Голос девушки срывается на крик. Йован Киш пожимает плечами.

— Тебе лучше уйти. Девушка молчит.

— И без того тебя теперь будут трясти на допросе.

— Плевать!

— Станут допытываться, откуда ты меня знаешь, давно ли и насколько хорошо.

— Я вообще тебя не знаю.

О борт монотонно бьет волна.

— Жаль, что я не знаю тебя, — говорит девушка в белом.

— Меня никто не знает. А кто знал, все мертвы.

— Опять ты о смерти! — Лицо девушки искажает страдальческая гримаса. — Всегда она с тобой.

Йован Киш ухмыляется.

— Пожалуй, я и есть смерть во плоти.

— Сумасшедший ты!

— Не думаю, — говорит Йован Киш.

Налетает ветер, морща поверхность воды. Прибрежные деревья гнутся под его порывами.

С утра барометр упал на четыре деления.

Йован Киш заходит в каюту. Облачается в купальный халат.

Девушка недвижно застыла на кормовом сиденье. Йован Киш пристально смотрит на нее.

— Я все думала, смогла бы я жить с тобой? — говорит девушка.

— Тебе лучше уйти.

— Что с тобой будет?

— Ничего.

— Арестуют тебя?

Йован Киш пожимает плечами. Он и правда не знает.

— Позвонишь мне?

— Быть может.

— До сих пор ни разу не звонил.

Йован Киш смотрит на воду. Под ветром поверхность ее идет рябью.

— Обещай, что позвонишь.

Девушка и сама понимает, что сморозила глупость.

— Ничего не обещай. Лучше поцелуй меня.

— За нами следят.

— Пойдем в каюту, — в голосе девушки звучит отчаянная решимость. — Я хочу быть с тобой.

— Терпеть не могу, когда за мной подсматривают, — говорит Йован Киш.

— Плевать я на них хотела!

— Я тоже. Но неприятно, когда подсматривают. Девушка чуть не плачет.

— Мне кажется, я тебя люблю.

— Чепуха! — Йован Киш намеренно груб. — Тебя будут допрашивать.

— Ну и пусть!

— Заберут в полицию.

— Ну и пусть! — она опять срывается на крик.

— А теперь ступай, — бросает Йован Киш.

— Что мне им сказать? — спрашивает девушка.

— Правду.

Йован Киш не провожает девушку. Смотрит, как фигурка в белом удаляется вдоль причала. Многие ушли из его жизни.

Выйдя на берег, девушка машет ему на прощанье. Йован Киш поднимает руку в ответном жесте. Ветер проносится вдоль набережной. Из «Жигулей» вылезает сыщик. Подходит к девушке в белом.

Я никогда ее больше не увижу, думает Йован Киш.

Он просыпается от грохота шагов по причалу. Смотрит на часы. Полпервого ночи.

Киш слегка отодвигает занавеску.

Вдоль причала шагают двое мужчин. Различимы лишь контуры фигур.

Вплавь еще можно улизнуть. Но что он будет делать — мокрый с головы до пят, в одной пижаме, без денег и документов?

И почему он должен бежать?

Йован Киш снова ложится в постель.

Под рукой — рядом, на полочке, — нож.

Дверь каюты с треском распахивается.

У Йована Киша вырывается ругательство.

Эти не дают себе труда стучать в дверь.

Резкий свет ударяет в глаза.

Киш вынужден зажмуриться.

— Выходи! — командует кто-то по-сербски. Йован Киш. узнает этот голос.

— Руки на затылок! Ладони разжать!

Кишу ясно, что он имеет дело с подполковником Вукетичем.

Ясно также, что игра приняла новый оборот. Он вылезает из-под пледа. Поднимает руки. Выходит в передний отсек. Каждый мускул его напряжен.

В тесной каюте Вукетичу трудно будет применить оружие.

И лодку качает на волнах.

Подполковник тотчас пятится к выходу. Йован Киш видит в руках у него пистолет.

Должно быть, «беретта». Но в точности не разглядеть. Резкий свет слепит глаза.

— Выходи! — повторяет Вукетич.

Киш выходит из каюты. На затылок его обрушивается удар дубинкой.

Заметив мелькнувшую тень, он вздергивает кверху руки.

Ему удается отчасти самортизировать удар. Но в голове все кружится.

На запястье защелкивается наручник. Кто-то резко дергает его за руку, и Киша обжигает боль. Наручник щелкает, приковывая его к стальным перилам возле рулевого сиденья.

— Обыщи его, — слышит он голос Вукетича. Голова все еще тупая после удара.

Кто-то рывком втаскивает его на рулевое сиденье. Чьи-то руки тщательно прощупывают каждую складку пижамы.

— Ничего нет.

Судя по голосу, человек молодой.

— Скажи водителю, что мы его отпускаем. Это Вукетич.

Кишу становится легче. Туман в голове проясняется. Только ноет от удара затылок и болит рука, которой он перехватил дубинку.

— Положи руку на руль, — говорит Вукетич. — И смотри сюда, на свет.

Йован Киш медленно поворачивает голову к свету. Веки его полуопущены, словно он еще не окончательно пришел в себя.

Можно не опасаться человека, движения которого столь медленны и неуверенны.

Подполковник усаживается на сиденье рядом с ним. В левой руке у него карманный фонарик, в правой пистолет.

— Все, отыгрался, — говорит Вукетич. — На этом точка.

Йован Киш считает иначе.

Фонарик направлен ему в глаза, оставляя в тени руку.

На лице его тупое выражение. Достаточно он в своей жизни насмотрелся на людей, оглушенных резиновой дубинкой по затылку.

За кожаной обшивкой штурвала спрятано лезвие — в палец шириной.

Голова Киша безвольно падает на грудь. Он поднимает ее медленно, с трудом. Фарфорово-голубые глаза его тусклы. Мизинцем и безымянным пальцем он осторожно, сантиметр за сантиметром, вытаскивает лезвие.

Шаги на помосте затихли.

Киш валится головой вперед.

И вонзает лезвие в плечо Вукетичу.

Подполковник не успевает вскрикнуть. Пистолет выпадает у него из руки.

Йован Киш бьет его в сердце. Вукетич заваливается грудью вперед.

Киш запускает руку к нему в левый карман: там спрятан ключ от наручников.

На берегу слышится гул включенного автомобильного мотора.

Йован Киш достает из бокового ящичка возле руля нож. Откидывает на спинку сиденья грузное тело Вукети-ча. Луч фонарика направляет на причал.

Левую руку он сует в раскрытый наручник. Правую кладет на штурвальное колесо. Тремя пальцами сжимает нож.

Напарник Вукетича спокойным шагом возвращается на причал. Он не торопится. Свою задачу он выполнил. Так ему кажется.

Когда полицейский попадает в полосу света, Киш видит в руке у него пистолет.

Йован Киш замахивается правой рукой.

Тысячи раз он отрабатывал это движение.

Острие ножа вонзается в поддых — туда, где ему не скользнуть по кости.

Офицер, схватившись за живот, падает на колени.

В то же мгновение Киш оказывается возле него. Валит жертву ударом ноги в голову и наступает на горло.

Он видит, как сыщик судорожно хватает руками нож, и всей тяжестью надавливает ему на горло. Хрустит переломанная гортань.

Киш вытаскивает из поверженного тела нож и вонзает его в сердце жертвы.

Стопроцентной гарантии ради.

Йован Киш оглядывается по сторонам. На берегу тускло светятся огни фонарей. Белых «Жигулей» и след простыл. Ночь выдалась теплая.

Киш обыскивает карманы убитого. Труп сталкивает в Дунай.

Включает моторы.

Поднимает пистолет, выпавший из мертвой руки Вукетича. Вытаскивает из внутреннего кармана пиджака бумажник. Из правого наружного кармана извлекает запасную обойму и патроны.

Йован Киш бросает взгляд на приборную шкалу. Стрелки отмечают, что моторы прогрелись.

Он отвязывает причальный канат. Бортовые огни не включает.

Выбравшись на середину Дуная, он глушит моторы.

Долго выжидает, напряженно прислушиваясь.

Тишина царит абсолютная.

Ни малейших признаков слежки.

Киш сгребает в охапку тяжеленное тело Вукетича и с натугой взваливает его на бортовое ограждение.

Голова Вукетича клонится к плечу. Киш бросает взгляд на его лицо. Таким оно было и при жизни.

Он переваливает тело за борт.

Включает бортовые огни. Дает газ. «Ласточка» режет темную толщу воды.

Ночь стоит безлунная. Небо усеяно звездами.

«Ласточка» летит, рассекая корпусом воду. Нельзя было поступить иначе, и нечего теперь об этом думать.

Вукетичу досталось поделом.

Его, Киша, смерть они, наверное, списали бы на «попытку к бегству».

А может, даже такой мотивировкой не стали бы себя утруждать.

Рано или поздно прибило бы к берегу вздутое тело. В затылке или во лбу у трупа — пистолетная пуля. Следствие через какое-то время зайдет в тупик. Как все просто!

Искать Йована Киша никто не станет. Некому.

Возможно, его собирались прикончить здесь, в Венгрии. Возможно, дома, на родине.

Теперь их мертвые тела уносит темной водой.

Врач велел ему беречься. Предписал покой, размеренный образ жизни.

Йован Киш тогда ухмыльнулся.

Он не стал говорить доктору, что смерть его не волнует. Врачи полагают, будто все люди боятся смерти.

Для Йована Киша невыносимее жизнь.

Со смертью он сталкивался много раз. И вот теперь она проникла к нему в грудь и стиснула сердце.

Левая рука его омертвела.

Киш видел смерть. Она была белой. Не в пример черным дулам винтовок.

Киш равнодушно взирал на нее. Не кланялся смерти.

Он не знал, что лицо его посерело. Пот лил с него градом.

Это случилось на летучке в понедельник. За столом их сидело шестеро.

— Что с тобой? — спросил Вукетич.

Ничего, хотел сказать Киш, но из груди его вырвался стон.

— Выкарабкался. — сказал врач, вытаскивая из вены иглу.

Он думал, что Киш не слышит.

Йована Киша не интересовало мнение врача. Максимум, что тот может сделать, — чуть продлить ему жизнь.

Изменить его жизнь — убогую, скучную, постылую — ни один врач не в силах.

«Ласточка» летит вдоль судоходного фарватера, меж красных и зеленых огоньков буев.

В десяти километрах от погранзаставы он выключит огни.

Правда, гул моторов пограничники все равно услышат.

Начнут палить ракетами.

Киш ухмыляется. Сколько раз доводилось ему видеть белые снопы ракетных вспышек! Они всегда служили предвестниками каких-то событий.

Пока на венгерской заставе очухаются и пошлют вдогонку катер, его и след простынет.

Тогда венгры известят югославских пограничников.

Йован Киш знает, что в распоряжении капитана Трока-на две моторки, но по ночам дежурит лишь один экипаж. И моторке той не угнаться за «Ласточкой».

Пограничники попытаются преградить ему путь. Но еще не родился стрелок, способный из лодки на полном ходу поразить цель в другой стремительно мчащейся моторке.

Значит, начнут стрелять из автоматов наугад.

Йован Киш проверяет показания приборной шкалы. Аккумуляторы заряжены. Разогрев моторов нормальный. Глубина пять метров. Количество оборотов — четыре тысячи.

Измеритель горючего показывает, что бензина хватит только до границы.

У Йована Киша вырывается ругательство. Как он мог упустить это из виду!

Он достает карту. Раскладывает ее на выдвижном столике у приборной доски. Включает подсветку над столиком.

На всем протяжении Дуная до границы — ни одной бензоколонки.

А бензин нужен во что бы то ни стало. Иначе ему не добраться домой.

Домой?

Ведь придется покинуть все: квартиру, Дунай, Саву, Адриатику. И «Ласточку». Лодку ему жаль больше всего. Он не может простить Вукетичу, что тот так грубо взломал дверь каюты.

Однако сейчас не время гадать, что его ждет дома. Нужно думать, как прорваться через границу.

Киш не жалел, когда после второго инфаркта его отправили на пенсию. Осточертело ему возиться с мелкими жуликами, аферистами, карманниками.

Тогда еще он не представлял себе, что значит быть пенсионером.

Киш долго изучает карту. Все бензоколонки находятся в стороне от Дуная.

Он всегда учитывал, что рано или поздно окажется в проигрыше. Но по сути никогда не верил в это.

Его не интересовало, какой его ждет конец. Он намеренно гонялся за опасностью. А ставкой в игре была его ЖИЗНЬ.

Йован Киш знал, что живым его не возьмут. Он понял это еще в горах. Когда был партизанским разведчиком.

Живите, как все здоровые люди, сказал ему врач, полковник медицинской службы. Только осторожнее, с оглядкой.

Два инфаркта — не шутка.

По утрам он спускался в сквер. Сидел на скамейке. Как другие пенсионеры. Служебный пистолет ему разрешили оставить. По крайней мере, будет возможность покончить с собой.

Невыносимое существование.

Целый год он разрабатывал план ограбления банка в Загребе. Жизнь его вновь обрела смысл. Когда ему приходилось встречаться с бывшими коллегами в зале для тренировок, они видели, что Киш снова ухмыляется. И радовались этому.

Старый Волк-одиночка.

Вверх по Дунаю натужно пыхтит баржа. Йован Киш направляет на нее рефлектор.

Йован Киш знает, что в пятьдесят лет трудно начинать жизнь заново.

Неважно. Есть у него банковский счет в Милане. Есть несколько человек, на которых он может положиться. И два запаянных ящика на острове против Сентэндре.

Таких капиталов, чтобы хватило до конца жизни, у него нет.

Ну а если бы и были? Не желает он вновь очутиться на положении пенсионера.

Все, что угодно, только не это.

И тут ему вспоминается мертвый рукав Дуная под Байей; рукав подходит прямо к селу. А в селе есть бензоколонка.

Это единственное, что его в данный момент волнует.

Йован Киш не включает прожектор. В темноте он ориентируется лучше, чем при слепящем свете. Мертвый рукав он находит без труда. Вдоль берега выстроились рыбацкие хижины. Узкий серп луны отражается в воде. Возле хижин развешаны для просушки сети. Эхолот показывает глубину в два метра.

Мертвый рукав пяти метров шириной. Слева, на крутом берегу, к воде спускаются ивы. Справа — болотистые кочки и камыш. Там мельче.

Через десять минут «Ласточка» добирается до опор взорванного во время войны моста.

Лодка идет как бы ощупью.

Эхолот показывает полтора метра.

Киш нажимает кнопку. Лопасти гребного винта поднимаются.

Мотор хрипит.

В бинокль вырисовываются контуры лодок, уткнувшихся носом в берег.

Йован Киш направляет «Ласточку» к лодочному причалу.

Эхолот фиксирует всего один метр. Йован Киш резко поворачивает руль влево и стопорит моторы.

Под днищем «Ласточки» скрежещет речная галька.

Киш перебегает на нос лодки и спрыгивает в воду. По колено в воде, по каменистому дну он выбирается на сушу. Захлестывает причальный канат вокруг ствола ивы.

Пистолет Вукетича он засовывает в задний карман джинсов. В боковой карман, специально обшитый кожей, прячет нож. Из ящика с инструментами достает молоток и лом.

Киш прихватывает с собой две канистры. Сорока литров хватит с лихвой, да и тащить нетяжело.

Собаки встречают Йована Киша лаем. Маленькие улочки без единого фонаря.

Бензоколонка находится на главной площади. Пыльные трубки неонового освещения не в силах разогнать мрак, царящий на площади.

Киш ставит канистры на асфальт. Поддевает ломом крышку колонки. Наваливается на него всей тяжестью тела.

Просовывает в замок металлическую пластину. Через тридцать секунд язычок замка щелкает.

Йован Киш открывает одну из канистр. Прилаживает к ее горлышку кран резинового шланга. Нажимает кнопку подачи.

Его не раз преследовали, много раз преследовал он сам.

Теперь он только преследуемый. Стоит ли сейчас над этим задумываться? У него еще будет время.

Одна канистра наполнена доверху. Йован Киш переставляет шланг в другую. Гулко ударяет тугая струя.

Киша настораживает легкий шум.

Чьи-то осторожные шаги по асфальту.

Киш, не выпрямляясь, выглядывает из-за колонки.

У здания бензоколонки стоит полицейский. В руках у него пистолет.

Йован Киш уменьшает подачу бензина. Ему не хочется, чтобы канистра была слишком тяжелой.

Полицейский, крадучись, выходит из-за здания бензоколонки.

Киш выжидает.

— Руки вверх! — кричит полицейский. Он стоит шагах в пяти.

Йован Киш ухмыляется.

Этот сопляк только еще проходит азы, а у него. Киша, за плечами университеты.

Полицейский Имре Вереш в марте этого года был произведен! в младшие сержанты.

— Руки вверх! И не шевелиться, иначе стреляю! Йован Киш вновь ухмыляется. Либо ему поднимать руки, либо замереть, не шевелясь. Он медленно выпрямляется.

Левую руку поднимает над головой. Правой сжимает ручку канистры.

Полицейский в трех метрах от него. Пистолет он выставил перед собой.

Киш видит, как дрожит дуло пистолета.

— Очень прошу вас, — говорит Йован Киш. В жизни он ничего не просил. Ни у кого.

Киш бросает канистру в полицейского. Ему нужна лишь доля секунды, пока полицейский отскочит в сторону.

Пистолет есть и у него самого, да и нож тоже. Но ни то ни другое оружие ему не потребуется.

Младший сержант Имре Вереш настолько напуган летящим в него темным предметом, что даже не пытается отскочить в сторону. Со страху он нажимает на спусковой курок.

Канистра бьет его в грудь.

Полицейский падает навзничь и, защищая лицо, выбрасывает вперед руки.

В селе тишина. Даже собаки брехать перестали.

Вор лежит, уткнувшись в землю ничком. Руки раскинуты в стороны.

Младший сержант в ужасе. Пистолет его прыгает в трясущихся руках. Он с трудом переворачивает на спину безвольное тело.

Во лбу у Йована Киша маленькая дырочка. В самой середине, между глаз. Как на мишени — попадание в десятку. Оттуда сочится кровь.

К горлу младшего сержанта подступает тошнота. Он не целил в голову. Он вообще никуда не целился. Полицейский осторожно хлопает лежащего мужчину по щекам.

Голова Йована Киша перекатывается на сторону, глухо ударяясь об асфальт. У полицейского в лице ни кровинки. Из-за канистры бензина он убил человека.

Йован Киш лежит, уставя фарфоровые глаза в пустоту.

Смерть снизошла к нему.