Город, в котором жил Сёмка Берестов, считался не очень большим, но и не очень-то маленьким. Главной достопримечательностью города, его украшением была река. Конечно, Сужа — это не Волга, не Обь, не Енисей. Пароходов на ней никогда не видели. Да что пароходы! Даже единственный спасательный катерок ОСВОДа и тот ходил с опаской. На носу катерка крупными буквами было написано: «Стремительный». По замыслу начальника водной станции, эта надпись должна была вселять в утопающих надежду на спасение.

Сёмка жил в многоквартирном доме на улице Малый спуск. Улица действительно служила спуском от расположенного на холмах центра города к реке. Нижний конец улицы выходил на мост. Имелся ещё и Большой спуск, хотя на самом деле он был ничуть не больше Малого.

Сёмка жил, как все мальчишки. Зимой ходил в школу, с нетерпением дожидался выходного, бегал на коньках по обледеневшей улице, весной из ивы и черёмухи вырезал свистки и являлся домой с промоченными ногами, летом купался до звона в ушах, рыбачил и бегал в лес за ягодами, осенью жёг костры, ел испечённую в золе картошку.

Одних в наказание за поступки порют ремнём, других ставят в угол, третьих доводят до беспамятства разными поучениями. Всё это вместе Сёмка предпочёл бы, чем заниматься математикой. За каждый даже самый незначительный проступок он должен был расплачиваться решёнными задачами. Мать преподавала в школе-десятилетке и в техникуме. Сёмку крайне удивляло, что ученики любили её предмет. Что касается его, то математику он ненавидел так же, как другие ребята ненавидели отцовский ремень или опостылевший угол. Мать почему-то этого не замечала. Вообще Сёмке она казалась немного не от мира сего.

Она была очень красивая женщина. Никто не давал ей больше двадцати пяти лет. Незнакомые люди считали её артисткой, им и в голову не могло прийти, что она математик. Взгляд продолговатых серых глаз был очень сосредоточен и именно поэтому казался капельку рассеянным. Математике мать посвящала почти всё свободное время. Когда она, чуть заметно щурясь, смотрела на окружающие предметы, Сёмке казалось, что она прикидывает, из чего бы стоило извлечь квадратный корень. Она носила подстриженные по-мужски волосы. Они были густые, чёрные и кудрявились крупными завитками. Один особенно непослушный завиток падал на лоб и придавал матери вид легкомысленной девчонки. Но она была ужасно строга. Самые шумные мужчины при ней становились тихими, почтительными и даже какими-то пришибленными. А Сёмке эта строгость просто портила жизнь. Сколько прекрасных солнечных дней провел он наедине с задачником! Возможно, мать хотела сделать из него великого математика. Но когда она уходила, Сёмка откладывал задачник и начинал рыться в её библиотеке. Тут имелись книги не только по математике, а и по ботанике, по географии, по литературе, по медицине, даже книга о землетрясениях. Сёмку охватывало волнение, какое бывает у путешественника, ступившего на неизведанную землю.

Однажды ему попалась книга «Герои и мученики науки». Сёмка проглотил её в один присест, и ему очень захотелось стать героем. Только он ещё не знал, какой науке себя посвятить. Дня два назад Сёмка нашёл «Анатомию», толстую книгу с цветными картинками, напечатанными на глянцевитой бумаге. Он долго рассматривал цветные иллюстрации, читал объяснения к ним. Поражённый длиною человеческих кишок, с полчаса недоверчиво ощупывал собственный живот. Как же они ухитрились поместиться в столь тесном пространстве? Особенно позабавили его латинские названия разных частей тела. В школе он изучал немецкий язык, поэтому смог без труда прочитать по-латыни. Ключица — клавикула, лоб — ос фронтале, а затылок — ос окцинитале. Значит, по-латыни подзатыльник будет «под-осэкцепетальник»?

И цветные картинки и латынь ему очень понравились, и он решил заняться медициной. Существовала ещё одна причина, побудившая его принять такое решение. Сёмка жил в квартире, состоящей из шести комнат. Шесть дверей выходили в общую кухню, напоминавшую размерами зал ожидания крупного вокзала. Жили в квартире разные люди: рабочие, служащие и даже доктор Павел Абрамович с женой. Сёмка очень уважал его, потому что вид у доктора был учёный и строгий. Проходя через кухню, доктор молча кивал головой присутствующим, тем и ограничивался его контакт с соседями. Все необходимые переговоры вела его жена, игравшая при нём в этих случаях роль министра иностранных дел. Когда однажды Сёмка заболел, доктор пришёл к нему по просьбе матери. Он молча выслушал больного, молча прописал лекарство, коротко ответил на вопросы матери и хмуро удалился. Во всём его облике, в каждом жесте было столько значительности, важности, что для Сёмки стало очевидным: доктор знает больше всех. С матерью, разговаривая с которой обычно все любезно улыбались, даже милиционеры, он держался сухо и смотрел на неё свысока. А у матери при этом был какой-то виноватый вид и заискивающий, просящий голос, словно она провинилась перед доктором. Думая о будущем, Сёмка представлял себя похожим на Павла Абрамовича — всезнающим, строгим, внушающим всем почтение.

О своём решении Сёмка рассказал закадычному другу Витьке Терехову, и тот согласился помочь в медицинских занятиях. Вообще-то Витька мечтал стать лётчиком и, кроме того, питал склонность к технике. Он любил мастерить. В сарае у него валялись недоделанные рулевики собственной конструкции, фанерный щит, электрический моторчик, модели самолётов и множество других вещей. Вчера, пользуясь тем, что отец, машинист паровоза, уехал на неделю в командировку, Витька разобрал радиоприёмник. Правда, он опять собрал его, но приёмник почему-то онемел, словно камень. Главная беда заключалась в том, что всё это происходило на глазах шестилетнего братишки Юрика, человека ехидного и злопамятного. Витька, конечно, взял с него обещание молчать, взамен посулив множество разных благ, вроде хлеба с вареньем, модели самолета, цветных стёклышек, но кто его знает, разве можно на него надеяться? Словом, капризы техники могли обернуться хорошей поркой, и Витька разочаровался в ней. То ли дело медицина!..

Сёмка проснулся в шестом часу и сразу вспомнил, что на сегодня назначена пробная операция. Он высунулся из окна и голым животом почувствовал приятное тепло нагретого подоконника. Весь мир был залит ярким утренним светом. В свеже-голубом, не успевшем пропылиться июньском небе носились стрижи. Со стороны речной поймы ветер доносил тонкий запах влаги и полевых цветов. Большая часть двора ещё лежала в тени. Кое-где солнечные лучи успели порвать её синее покрывало, и угловатые, геометрических форм прорехи с каждой минутой увеличивались в размерах.

Сёмка начал одеваться, изо всех сил стараясь не шуметь. Мать, измученная всякими занятиями, экзаменами, заседаниями, спала в соседней комнате. Она строго-настрого наказывала не тревожить её по утрам. Сёмка не думал её тревожить. Наоборот, ему очень нравилось, когда мать спала. Можно было, минуя всякие нравоучения, беспрепятственно ускользнуть на улицу.

Он тихонько сел к столу, в два глотка выпил молоко, булку сунул в карман (на улице она вкуснее), осторожно встал. С грохотом упала табуретка. Сёмка замер на месте. Вот всегда так. Обращался с ней бережно, словно она из стекла, а поди ж ты — упала.

Послышался скрип кровати, шаги. В комнату вошла мать в халате и в тапочках на босу ногу.

— Что ты опять натворил? — спросила она, окинув Сёмку ледяным взглядом.

— Табуретка вот… Я осторожно, а она…

В Сёмкином голосе слышалось возмущение буйным поведением табуретки.

— Всегда у тебя кто-то виноват, — продолжала мать. — Ты просто неуклюжий тюлень. В твоих движениях нет никакой координации… Что с тобой? Может быть, болен? Тогда давай поставим градусник.

Сёмке стало тоскливо.

— Здоровый я! — воскликнул он со всей искренностью и даже для убедительности руку приложил к груди.

Взгляд матери потеплел. Уж очень несчастный вид был у Сёмки.

— Завтракал?

— Ага. Можно я пойду гулять?

Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Ну беги.

Сёмка ринулся из комнаты. Однако в дверях его настиг вопрос:

— Умывался?

— А я… э…

— Марш умываться! С мылом!

Пока Сёмка плескался под умывальником, обильно намыливая лицо и руки, чтобы уж исключить всякие придирки, он размышлял о том, как много, в сущности, приходится делать бесполезных вещей. Например, зачем умываться, если всё равно сегодня десять раз искупаешься. Мать внимательно осмотрела его посвежевшую физиономию.

— Ну вот, теперь молодец.

Сёмка зарделся от похвалы, ибо хвалили его редко. Желая оставить о себе приятное впечатление, он спокойно, как и полагается воспитанному мальчику, вышел из комнаты, так же спокойно проследовал через кухню и, только очутившись на лестнице, дал себе волю. На несколько секунд лестничная клетка наполнилась раскатистым грохотом, словно водосточная труба, в которую бросили булыжник. Внизу грохот завершился хлестким ударом, подобным винтовочному выстрелу. Это за Сёмкой захлопнулась дверь подъезда. Затем наступила тишина.

Задняя стена дома выходила к сараям. За сараями простирался широкий пустырь, заросший репейником и бузиной. В центре пустыря стоял развесистый, в три-четыре обхвата, вяз. Он возвышался над всеми окрестными домами и деревьями. Пустырь отделял Малый спуск от Большого и являлся как бы общим тылом двух параллельных улиц. За сараями с незапамятных времён лежало толстое бревно. Оно служило мальчишкам чем-то вроде сборного пункта. К этому бревну и стремился Сёмка.

Витька уже поджидал его. Между друзьями существовало соревнование, кто раньше проснётся. Таким способом они стремились растянуть и без того длинный летний день до возможных пределов. Занять место на бревне вместе с восходом солнца считалось величайшей доблестью.

Они были ровесниками, оба учились в пятом классе и сидели за одной партой. У Сёмки — круглое лицо, русые волнистые, как у матери, волосы и широко расставленные бирюзовые глаза. В чертах его лица чувствовалась мягкость, мечтательность. Сёмка носил голубую майку, ещё довольно свежую, и чёрные трусики. Тело его покрывал ровный коричневый загар.

У Витьки было продолговатое, покрытое веснушками и красное от загара лицо с коричневыми хитроватыми глазами и большим облупленным носом. С недавнего времени Витька надевал белую рубашку, потому что от солнца кожа с него поползла клочьями. Рубашка была уже заштопана в трёх местах и по цвету сравнялась с серыми штанами на помочах.

Рос он, как говорится, не по дням, а по часам. Руки с красными большими ладонями вечно в ссадинах, чуть ли не по локти высовывались из рукавов. Длинный рост доставлял ему множество неприятностей. Во-первых, на него сыпались обидные прозвища вроде «цапли», «глисты», а то и похуже. Во-вторых, если шалости других ребят воспринимались взрослыми как что-то обычное («известно, мальчишки»), то Витьку за каждый пустячный проступок принимались стыдить, попрекать вроде того: «Жених, а ума не нажил», «Вымахал с коломенскую версту, а всё как дитя малое».

Витька носил лётный кожаный шлем. Летом в нём потела голова, но Витька терпел. Ему казалось, что в шлеме он похож на Чкалова. Шлем, кроме того, предохранял его от клички «рыжий», скрывая щетинистые, цвета красной меди волосы.

Сегодня солнце припекало с утра, поэтому Витька сдвинул шлем на затылок. Вместо приветствия друзья обменялись парой тумаков, схватились бороться, поваляли друг друга сначала в пыли, затем в сырой от росы траве и, размявшись таким образом, отправились на пойму. Они задумали оперировать лягушку.

Через полчаса ребята уже плескались в одном из многочисленных пойменных озёр. Поймать лягушку голыми руками оказалось не так-то просто. В конце концов это им удалось.

Витька настойчиво предлагал вырезать аппендикс.

Он уверял, что лягушке это пойдёт только на пользу. Недавно такую же операцию произвели у его отца, и ничего, здоров. Сёмка согласился: почему бы и в самом деле не помочь бедному земноводному? Пусть это будет наградой лягушке за все перенесённые муки.

Друзья разожгли на берегу костёр, в консервной банке вскипятили инструменты — Витькин ножик с железной ручкой. Витька распластал лупоглазую пациентку на траве.

Лягушка тонко пискнула, отчаянно задрыгала лапками, как будто догадываясь, что её ожидает. У Сёмки вдруг пропала охота делать операцию.

— Витьк, может, ты?

Во всяком деле, требующем умелых рук, сноровки, Витька почитал себя непререкаемым авторитетом. Он решительно взял ножик и, громко шмыгнув носом, сказал:

— Уметь надо, понял? Держи крепче. Аппендицит, он всегда в правом боку…

Операция заняла не больше минуты. Лягушка испустила дух.

— Сердце слабое, — деловито сказал Витька.

Сёмку такой исход огорчил. Тогда он предложил оживить лягушку.

Витька недоверчиво засмеялся.

— Брось трепаться! Это если бы шок… А она же поправдашнему умерла…

— Ну и что? Человека, ясно, нельзя оживить, а лягушку можно. Это научный факт. Я где-то читал.

Витька немного подумал и решительно сказал:

— Тогда пошли оживлять. Только ей надо брюхо зашить.

Он взял заранее припасённую иголку с ниткой, несколькими стежками заштопал рану, после чего шансы лягушки на воскрешение значительно сократились. Пациентку поместили в банку с водой. Дорогой Сёмка объяснил, что лягушечьи нервы чувствительны к электротоку. Если подвести к ним провода, то мертвая лягушка начнет дергаться, как живая.

— А где возьмём ток? — поинтересовался Витька.

— У нас на кухне.

Ребята взбежали на третий этаж. Сёмка заглянул в кухню. Она была пуста. Весь левый угол занимала огромная плита. На плите монотонно гудели два примуса с кастрюлями. Белая, небольших размеров кастрюля — это докторская. В ней специально для доктора его жена Мария Петровна варила суп с клёцками.

Вода в кастрюлях ещё не начинала закипать. Значит, хозяйки выйдут не скоро — время есть.

По стене к самой плите спускался провод. Раньше он заканчивался штепселем, но не так давно штепсель понадобился кому-то из жильцов для личных нужд, и теперь вместо него торчали концы провода, прикрытые бахромой хлопчатобумажной изоляции. Этот свободный проводник электротока ребята и решили использовать для опыта. Витька взял инициативу в свои руки. Он вынул лягушку из банки за задние лапы и, следуя Сёмкиным указаниям, начал подносить к проводу. Сёмка стоял рядом. Вытянув шею и затаив дыхание, он старался не пропустить ни одного движения. Он сознавал, что присутствует при опыте, который мог стать научной сенсацией для мальчишек всего квартала.

Лапы коснулись бахромы. И тут произошло нечто буквально потрясающее. Ярко вспыхнуло голубое пламя, раздался сухой треск — Витьку отбросило от плиты. Лягушка, описав в воздухе кривую, с глухим всплеском шлепнулась в докторскую кастрюлю. Зловеще зашипели упавшие на плиту капли бульона. Запахло жженой резиной.

В этот момент на кухню в длинном ворсистом халате и с папироской в зубах стремительно вышла докторша Мария Петровна. Она заглянула в кастрюлю, и воздух в кухне задрожал от её яростного вопля.

Первым оценил обстановку Витька и бросился к выходу. Но именно это его и погубило. Мария Петровна с необычным для её комплекции проворством настигла беглеца. Захлопали двери: это жильцы спешили принять участие в скандале.

Придя в себя, Сёмка стремглав подбежал к плите с намерением уничтожить следы научного опыта. Лягушка плавала в бульоне и шевелилась, как живая. Сёмка, обжигаясь, поймал её за лапу. В этот момент жёсткие, костистые пальцы ухватили его за ухо. Лягушка выскользнула из Сёмкиных рук и бултыхнулась обратно в кастрюлю. Сёмка почувствовал полнейшее равнодушие к своей судьбе. Теперь ничего исправить нельзя. Он скосил глаза, увидел перед собой пышущую гневом физиономию доктора.

— Хулиган! Мерзавец! Негодный, испорченный мальчишка без чести и совести! — шипел доктор, брызгая слюной.

В это время в другом конце кухни жильцы плотным кольцом обступили Витьку. Крепко держа его за воротник, Мария Петровна допрашивала, кто и с какой целью бросил в бульон лягушку. Она грозила судом, штрафом, исключением из школы и другими ужасными карами, причём не забыла обозвать Витьку глупым верзилой, оболтусом и в заключение — кретином. Витька самозабвенно твердил: «Я больше не буду!», по опыту зная, что раскаяние — наивернейший способ вызвать сочувствие.

Ребята понимали: спасти их может только чудо. И чудо произошло!

Стукнула дверь, и в кухне появился высокий молодой моряк с чемоданом. У него было открытое загорелое лицо, показавшееся Сёмке очень знакомым. В кухне наступила тишина.

— Простите, — сказал моряк, — здесь, кажется, происходит общее собрание.

Жильцы засмеялись. Докторша начала торопливо поправлять растрепавшуюся причёску. Костистые пальцы доктора перестали сжимать Сёмкино ухо.

Воспользовавшись этим, ребята шмыгнули из кухни мимо моряка. Через несколько минут они сидели на своём бревне. Сёмка потирал пылающее ухо. Он чувствовал себя не только не героем, но даже не мучеником науки. Он был просто обиженным человеком.

После некоторого раздумья Витька спросил, что такое кретин. Сёмка растолковал, как умел. Тогда Витька в сердцах плюнул и сказал: — А ну её, эту медицину!.. Сами они кретины.

Сёмка потрогал ухо и полностью с ним согласился.

Моряк, так кстати появившийся на кухне, оказался братом матери, Сёмкиным дядей. Его звали Василий Алексеевич Гуров. Восемь лет назад, в 1931 году, он ушёл на флот, и с тех пор от него получали только письма. Сёмка помнил дядю весёлым парнишкой в красной футболке. Тогда он был не Василием Алексеевичем, а просто Васей. Вася работал на заводе, а жил у сестры, в одной комнате с Сёмкой. По утрам они вместе делали гимнастику и вместе завтракали. Если Сёмка капризничал и не хотел есть, Вася спрашивал:

— Ну, Семён Иваныч, скоро мировую-то буржуазию пойдём крушить?

— Погоди, немножко вот подрасту, — отвечал Сёмка.

— А что нужно делать, чтобы быстрее подрасти?

— Гулять надо побольше, — пробовал схитрить Сёмка.

— Нет, шалишь, брат! Нужно каши с молоком больше есть. Так что ешь покуда кашу, а мировая буржуазия от нас не уйдёт.

И Сёмка старательно ел кашу.

Дядя исчезал на целый день. Появлялся он к вечеру, но ненадолго. Перекусит, захватит под мышку пачку книг — и в рабфак, учиться.

Тогда было тревожное, будоражливое время. Смешалось старое и новое. По улицам ездили извозчики в пролётках с откидным верхом, и, когда навстречу попадался автомобиль, лошади шарахались с мостовой. На церковных папертях ещё толпились нищие, а неподалёку розовые выгоревшие полотнища кратко и дерзко призывали выполнить первую пятилетку за четыре года, крепить смычку города и деревни.

Дядя за полночь зачитывался книжкой с длинным и непонятным названием «Обществоведение». Иногда он вдруг вскакивал, вздыбливал пятернёй тёмные волосы и начинал ругаться:

— Вот сволочи! Пшеницу сжигать, а? Когда у рабочих хлеба ни крошки! Ну-у, гады, ну, паразиты, ещё встретимся на узенькой дорожке…

Сёмка просыпался. Тогда дядя подсаживался к нему, возбуждённо перелистывая книгу. Звонко хлопал тыльной стороной ладони по раскрытой странице, на которой был изображен пузатый буржуй с жабьим лицом и толстенной сигарой. Он сидит на исписанном нулями мешке.

— Видел буржуйскую образину?! — гремел дядя, размахивая руками, как на митинге. — Видел живоглота, с-су-кинова сына?! Хлеб сжигает, а? Чтобы трудящимся не достался! Рабочий класс хочет голодом заморить! А мы с тобой дрыхнем тут, как заядлые оппортунисты!..

На голос прибегала мать, ругала брата за «нарушение режима» и решительно гасила свет. Вася, укладываясь в кровать, ворчал:

— Тут, понимаешь, сердце жжёт, а она — режим…

Иногда дядя исчезал недели на две, а то и на месяц. Мать объясняла: «Уехал с агитбригадой по колхозам». Обычно из таких поездок Вася возвращался бодрый, шумный. Лицо обветренное. По квартире распространялся запах земли и конского помёта.

Но однажды он приехал весь какой-то тёмный, напряжённый. У него была перевязана рука и подпалены спереди волосы.

— Вчерашней ночью школу подожгли в Ликине, — рассказывал он матери. Голос звучал глухо, слышалась в нём сдержанная ярость. — Один кулацкий выкормыш… нашего Никонова ножом саданул… Не знаю, выживет ли? В больнице теперь.

Он привлёк к себе Сёмку. Пахло от него гарью и чуть-чуть больницей.

— Видел, брат, какие дела пошли? Драться надо, брат. Учись драться!

Осенью Вася ушёл на флот. Вскоре прислал фото, где был снят в бескозырке, с ленточками, спущенными на грудь. Писал редко. Через два года сообщил, что стал курсантом военно-морского училища в Ленинграде. Однажды пришло письмо с красивой заграничной маркой из далекого южноамериканского города Буэнос-Айреса.

«Помнишь, Сёмка, — писал дядя, — буржуев, нарисованных в «Обществоведении»? На самом деле они не такие толстые. Обыкновенные люди, даже приветливо улыбаются. Но, по существу, гады. А улыбаются исключительно для дипломатии. Так что учись драться».

В прошлом, 1938 году дядя окончил училище и стал лейтенантом флота.

Сёмка очень обрадовался его приезду. Во-первых, это был настоящий морской волк, во-вторых, Сёмка скучал по мужскому обществу, и, в-третьих, дядя очень кстати появился именно сегодня. Соседи успели в самых ярких красках расписать матери происшествие на кухне. Поэтому Сёмку ожидали дома крупные неприятности. Появление дяди как-то само собой рассеяло нависшую над ним угрозу возмездия. Это обстоятельство возвеличило дядю в Сёмкиных глазах. А когда Василий Алексеевич открыл чемодан и вынул из него настоящий морской бинокль в кожаном чехле с ремешком, чтобы вешать на шею, Сёмка прямо-таки ошалел от счастья. Бинокль был здорово потёрт. Чёрная краска во многих местах облезла, обнажив тусклую медяшку. Но это придавало ему особую прелесть. Сразу видно — не игрушка.

В одном месте Сёмка заметил вмятину.

— Дядя Вась, смотри, бинокль-то, наверное, ударился обо что-нибудь.

— Правильно, ударился. О ступеньку трапа. Во время шторма меня с ног сбило.

Глаза у Сёмки воспламенились.

— Расскажи, дядя Вась! А? Ну расскажи!

— Чего ж тут рассказывать! Дело обычное.

Дело обычное! Рядом сидел человек, для которого ветры, волны, бури были делом обычным.

Сёмка осторожно, даже благоговейно, погладил вмятину. Это похоже было на сказку, на книжную выдумку. Но самое замечательное, самое необыкновенное, самое волнующее то, что всё это не выдумка, а действительность. Вот он, человек, пришедший из той большой жизни, полной опасностей и приключений, из жизни, в которой действуют смелые и сильные духом.

Мать позвала их к столу. Стемнело, и в комнате зажглось электричество. Было уютно и как-то особенно тепло сидеть рядом с дядей Васей, большим, добрым человеком, пахнувшим табаком и кожей и ещё чем-то неуловимо свежим — наверное, морем.

Сёмка и за столом не расстался с биноклем — повесил на шею. Мать усмотрела было в этом нарушение порядка, но дядя Вася добродушно прогудел:

— Оставь его, Шура.

Он обнял Сёмку, потрепал по плечу большой горячей ладонью. За восемь лет дядя порядочно изменился. Раздался в плечах. Движения стали уверенны, а в голосе появилась добродушная мужская снисходительность. Резче обозначились черты лица, и две глубокие морщины пролегли от крыльев крупного хрящеватого носа до уголков губ. Но в манере разговаривать осталась прежняя непосредственность, а в смешливых серых глазах так и прыгали озорные бесенята. Сёмка чувствовал себя с дядей Васей легко и разговаривал свободно, почти как со сверстником. Когда он рассказал о своём увлечении медициной и об увенчавших это увлечение событиях сегодняшнего дня, дядя хохотал как сумасшедший, несколько раз доставал платок, чтобы вытереть глаза, и всё приговаривал:

— Ох вы, черти ж полосатые!

Матери не очень понравился его добродушный смех.

— Ох, Вася, Вася, напрасно! Этот разбойник невесть что о себе вообразит, с ним сладу не будет. За подобные выходки нужно строго наказывать. Уж поверь, если бы не ты, у твоего племянника сейчас была бы, наверное, совсем не такая довольная физиономия.

Дядя преувеличенно громко вздохнул.

— Шура, но я же смеялся в порядке критики.

Мать вышла в кухню, а когда вернулась с кастрюлей в руках, дядя, как будто стоя на мостике эсминца, крикнул по-командирски зычно:

— Эй, сигнальщик!

— Есть сигнальщик! — весело отозвался Сёмка.

— Что у нас справа по носу?!

Сёмка навёл на кастрюлю бинокль.

— Компот, товарищ лейтенант!

— Взять на абордаж!

— Есть!

Сёмка понимал, что дядя специально для его удовольствия употребляет морские термины, и млел от сознания того факта, что им занимается большой, серьёзный человек. А мать ну ничегошеньки не понимала.

Пока они «брали компот на абордаж», она стояла у стола и, улыбаясь, говорила:

— Вася, Вася!.. Как был ты в детском доме сорванцом мальчишкой, таким, видно, и до седых волос останешься. Ведь тебе всё-таки двадцать семь лет. Скоро, наверное, свою семью заведёшь. Пора бы уж быть серьёзней.

Дядя подмигнул Сёмке и заговорщически шепнул:

— А Васька слушает да ест.

Оба рассмеялись. Мать только покачала головой.

— Ох, чувствую: испортишь ты мне сына!

Потом все трое сидели на диване, рассматривали семейный альбом в твёрдой зелёной обложке, на которой были вытиснены какие-то райские кущи. Сёмка забрался на диван с ногами, прижался к тёплому дядиному плечу. Приятно было ощущать на щеке прикосновение гладкой шелковистой материи командирского кителя.

Дядя раскрыл первую страницу. С пожелтевшей фотографии на Сёмку смотрели два солдата в фуражках с овальными кокардами. Один сидел, поставив между ног шашку и опершись на нее руками. Другой стоял чуть позади. У обоих щеголеватые усы, отчего лица кажутся очень красивыми. У одного на груди крест на полосатой ленточке.

— Твой дед, — указывая на него, сказал дядя. — Работал на здешней ткацкой фабрике. Лихой был драгун, георгиевский кавалер. Погиб в Румынии в семнадцатом году. Жаль, не сохранилось фото бабушки. Она тоже была ткачихой. Умерла через пять лет после смерти отца. От голода. Мы ведь с твоей мамой в детском доме воспитывались. Вот, смотри, сколько огольцов!

Сёмка не раз видел этот снимок. Перед фасадом двухэтажного деревянного здания лежа, сидя, и стоя расположилось, человек пятьдесят постриженных наголо мальчишек и девчонок с короткими волосами. На всех одинаковые рубашки и платьица. Лица худые, тёмные, с выступающими скулами. Некоторые смотрят исподлобья, озлобленно, другие нахально, у третьих глаза серьёзные и печальные. Но Сёмку больше всего каждый раз поражает то, что ни на одном из этих детских лиц нет улыбки. Сёмка вспомнил лица своих друзей, одноклассников. Они улыбались, смеялись, хохотали. Другими их невозможно было представить. Даже в самые неприятные минуты (вроде сегодняшней истории с лягушкой) друзья находили повод для веселья. А эти? Что с ними такое стряслось?

Были в альбоме и другие фотографии. Мать, ещё очень молодая, рядом с высоким красивым человеком которому она по плечо. Сёмка знает: это отец. О нём мать никогда ничего не говорит. Поэтому Сёмка никогда не спрашивает.

Дядя торопливо перевернул страницу. Он сказал только:

— Всё держишь?

— Держу.

Голос у матери был до странности незнакомый, какой-то глухой. Сёмка хотел заглянуть ей в лицо, но она отвернулась. Тут на глаза дяде попалось фото, где он в бескозырке с ленточками, выправленными на груди.

— Это ещё что за салага? Неужели я?

Дядя грустно улыбнулся.

— Ленточки через плечо — это чтобы морская душа была видна. Прямо не верится.

Он перевернул страницу, но фотографий больше не было. Дядя объявил, что дальше место оставлено для будущего знаменитого хирурга товарища Берестова.

Сёмка вымученно улыбнулся, потрогал уши и досадливо шевельнул плечами.

— Не буду я хирургом!

Дядя удивленно поднял брови.

— Значит, лягушка пострадала зря? Кем же ты будешь?

— Моряком, — выпалил Сёмка.

Дядя, хитро щурясь, взглянул на стенные ходики. Бесенята, казалось, вот-вот выскочат из его глаз и пойдут кувыркаться по комнате.

— А дисциплину знаешь?

— Знаю.

— Посмотрим. Краснофлотец Берестов, кру-у-гом! Сёмка сделал чёткий поворот.

— Спа-ать, шагом арш!

— Дядя Вася… — взмолился юный моряк.

— На флоте дважды приказание не повторяют. Сёмка вздохнул и с удручённым видом отправился в другую комнату. Нехотя разделся, лёг в постель. Бинокль положил под подушку. Ему не спалось. Сквозь неплотно прикрытую дверь он слышал разговор. Мать рассказывала дяде Васе о своей работе, о каких-то расхождениях с директором школы по педагогическим вопросам. Словом, ничего интересного.

Сёмка размечтался. Вот он стоит на капитанском мостике. На берегу толпятся ребята с улицы Малый спуск. Они рассуждают о том, какую надо иметь смелость и какой ум, чтобы управлять огромным судном. У ребят явно нет денег на билет. Но Сёмка помнит старых друзей и бросает через плечо: «Ладно, заходите, только без шуму». Среди ребят находится и Ледька Быстров, гроза и наказание всех окрестных мальчишек. При встречах с ним Сёмка испытывал ужас. Не раз и не два обрушивались на него большие красные Ледькины кулаки, причём Сёмка даже не успевал оказать сопротивление. И вот Ледька не решается взойти на борт. Он ожидает мести. Но Сёмка полон снисхождения и великодушия, радушно приглашает Ледьку: «Заходи! Я на тебя не сержусь».

Вдруг на берегу появляется доктор Павел Абрамович, спешит, размахивая билетом. Сёмка немедленно приказывает убрать сходни. Доктор умоляет взять его на борт, но Сёмка спокойно командует: «Полный вперёд!»

Пароход выходит в открытое море, нет — в океан. Поднимается ужасная буря. Пассажиры забиваются по каютам. Только Сёмка остается на мостике. Сердце его недосягаемо для страха. Лицо, обдутое ветрами всех широт, сурово и замкнуто. Волны со зловещим шипением подбираются к нему, но всё напрасно. Ярость океана не пугает отважного мореплавателя. Он поднимает к глазам морской бинокль и видит вдали подёрнутые туманом неведомые острова. Пароход с чёрными бортами и с красной ватерлинией уверенно разрезает волны. И ведёт его капитан Семён Берестов.

Утром дядя ушёл по своим делам в комендатуру. Сёмка решил не огорчаться — в запасе имелся бинокль. На бревне за сараем уже собрались ребята. Бинокль среди этой публики, как Сёмка и рассчитывал, произвел фурор. Его крутили, вертели, хватали, вырывали друг у друга цепкие маленькие руки, в него смотрели и так и эдак. Им даже пробовали заколачивать гвозди, ибо какой-то случившийся тут знаток заявил, что морскому биноклю это нипочём. Вероятно, за всё время своего существования, при самых свирепых бурях бинокль не подвергался столь ощутительному воздействию стихийных сил. И кто знает, чем кончилось бы для него знакомство с ребятами с улицы Малый спуск, если бы за сараями вдруг не появился сам Василий Алексеевич.

Высокий, в тёмно-синем кителе с золотыми нашивками на рукавах, в фуражке с огромным, не виданным в этих сухопутных местах крабом, он произвёл потрясающее впечатление на пацанов. Он воспламенил их воображение, заставил заново пережить фильмы «Броненосец «Потёмкин», «Мы из Кронштадта», вспомнить морские рассказы и песни. Сёмке вдруг стало совестно, что он один пользуется правом родственной близости к этому человеку. Все смотрели на Сёмку с завистью, а в иных глазах было даже заискивание.

Василий Алексеевич, казалось, не замечал своей популярности, своей безграничной власти над ребятишками. Он шагнул к бревну, похлопал большой ладонью по глянцевитой, отполированной штанами поверхности. Недоверчиво улыбнулся, сказал:

— Хм, цело…

В голосе его слышалось приятное удивление.

— Ну-ка, братишка, — обратился он к одному из ребят, — привстань.

Тот, которого назвали братишкой, зарделся от удовольствия и вскочил, словно его подбросила пружина. Дядя нагнулся над бревном, что-то рассматривая среди вырезанных ножами орнаментов и надписей.

— Ага, вот и моё рукоделие…

Сёмка прочитал полустёршуюся и забитую пылью надпись: «Вася Гуров, май, 1931 год». Ребята навалились ему на спину, сдавили с боков. Каждому не терпелось прочитать, что там написано. Сзади слышался отчаянный голос Витькиного брата Юрика:

— Пустите меня! Пустите меня!

Василий Алексеевич выпрямился, привлёк к себе малыша.

— Да куда тебя пустить-то?

— Сюда.

— Зачем?

— Там интересное…

— Да полно! Интересное-то вот где.

Большим пальцем Василий Алексеевич надавил Юрику нос, пискнул по-мышиному и разжал кулак: На ладони лежала конфетка, словно она выпала у Юрика из носу. Конфетка была шоколадная. Юрик сосредоточенно поразмыслил отошёл в сторонку и большим пальцем надавил собственный нос. Посмотрел на ладонь — пусто. Убедившись, что чудес не бывает, он сунул конфетку в рот.

Василий Алексеевич в сопровождении Сёмки прошёлся по пустырю. Он жадно оглядывался кругом и улыбался, словно узнавал старых знакомых. Тихо, про себя говорил:

— Всё так же, всё по-прежнему… Только бузина здорово разрослась…

Остановился около старого вяза, дружески похлопал по стволу.

— Растёшь, брат?

Сорвал листок, понюхал, пожевал.

Отсюда была видна река и озёра на пойме. Василий Алексеевич взял у Сёмки бинокль, долго рассматривал заречные дали.

— Вода в озёрах высоко стоит. Позднее половодье было, — сказал он, возвращая бинокль. — Вот что, племянник. Поедешь рыбачить? На ночь? Сегодня?

У Сёмки аж дыхание перехватило от радости.

— Ясно, поеду! Только как мама…

— Отпустит. Со мной отпустит.

— А удочки? У меня только одна.

— Удочек не надо. Будем ловить руками. Там есть одно озеро… Из него в реку вытекает ручей. По нему речная рыба, застрявшая после половодья в озере, перебирается ночами в реку. Её и будем ловить.

— А Витьке можно?

— Вполне. Захватывай своего Витьку, и чтобы быть готовыми к двадцати одному ноль-ноль.

— Есть к двадцати одному! — лихо гаркнул Сёмка и менее уверенно переспросил: — А это значит ко скольким?

— К девяти вечера.

Сёмка помчался к бревну, чтобы немедленно обрадовать друга. Он появился как раз в тот момент, когда ребята увидели валявшуюся в пыли чёрную трубку Василия Алексеевича, которая выпала у него из кармана. Все сидевшие на бревне вдруг ринулись к трубке. Каждый считал её своей находкой. Над кучей барахтающихся тел взметнулась пыль. Из-под низа послышался отчаянный Витькин голос:

— Отдай! В ухо получишь!

Вслед за тем куча распалась на отдельных пыхтящих индивидуумов. Витька вскочил, крепко сжимая в руке трубку. Глаза победно блестели, точно у Прометея, добывшего огонь.

— Во, отдай товарищу лейтенанту, — сказал он, протягивая находку Сёмке. — Уметь надо.

— Сам отдай, — великодушно разрешил тот.

Через несколько минут Витька вернулся, сияя, как весеннее солнце. На груди у него красовался выточенный из бронзы силуэт эсминца.

— Подарил, — сказал он, старательно выпячивая грудь.

Сёмка почувствовал некоторое облегчение. Часть ребячьей зависти переключилась с него на Витьку.

— А что он сказал? — полюбопытствовал мальчик, которого Василий Алексеевич назвал братишкой.

— Ничего особенного. Только плевался. Закурил и давай плеваться. «Пыли, — говорит, — много».

Не шелохнётся воздух над рекою. Тихий вечер обещает на завтра ясную погоду. Вода похожа на отглаженный синий шёлк — ни единой рябинки. По правому низкому берегу тянутся песчаные плёсы, прижатые к реке сплошными зарослями ивняка. Песок подрумянен закатом, словно корочка сдобного пирога. Узкая полоска воды вдоль берега переливается множеством тёплых красок. Далеко за поймой на склоне лесистой возвышенности угадываются игрушечные деревенские крыши. Они словно задёрнуты сотканной из воздуха нежно-розовой занавесью. Огненной колючей точкой догорает последний луч в далёком окне.

А левый высокий берег тёмен. За гребнями холмов скрылось солнце. Чётко вырисовываются на оранжевом фоне силуэты городских крыш, старинного, устремлённого к небу собора, кудрявых деревьев парка. По реке доносится глухой городской шум, музыка, паровозные гудки. В городе зажигаются огни — один, другой, третий… Вот их уже десятки… И десятки ртутно вздрагивающих, сияющих стрел пронизывают воду под тёмным левым берегом.

Монотонно поскрипывают уключины. Василий Алексеевич гребёт спокойно, совсем не прилагая усилий. Вместо кителя на нём телогрейка. Витька сидит на носу, Сёмка на корме. Оба в пальтишках. Сёмке мать навязала старую зимнюю шапку-ушанку, которой он сразу же нашёл подходящее место под кормовой банкой. Там же покоились и ботинки.

На дне лодки лежало ведро для рыбы, никаких других снастей не было.

Ребята молчат, захваченные царящей вокруг тишиной. Звуки, долетающие до них, не раздражают слуха, не нарушают тишину, а лишь подчёркивают её. Вот заквакали лягушки в пойменных озёрах. Перекликнулись и замолчали. Где-то, должно быть в пригородном совхозе, что за рекой, затарахтел, словно спросонья, трактор. Под берегом внезапно забулькала, точно весенний ручеек, вода, зашуршали ветви ивняка, задремавшие на воде и разбуженные струей. Глухо шлёпнулась рыба.

Чуткая тишина и вечерняя влажная свежесть среднерусских травянистых равнин…

Не часто мальчишкам случалось ходить на лодке. Во-первых, на это нужны были деньги, а во-вторых, им по малолетству лодок не доверяли. Для Василия Алексеевича не было ничего невозможного. Лодку он получил без разговоров и на всю ночь. Начальник местной станции ОСВОДа, сухощавый человек с загорелым лицом кофейного цвета, обычно взглядом не удостаивавший мальчишек, на сей раз любезно улыбался, сам выбрал лучшую лодку, сам принёс весла и всё время уважительно называл дядю «товарищем командиром». Он даже предложил подвезти их к месту ловли на катере «Стремительный», при этом посетовал:

— Всё равно стоит без дела. С начала купального сезона ни одного утонувшего.

Василий Алексеевич поблагодарил и отказался от катера.

На левом низком берегу, за густой зарослью ракитника показался огонёк. Там была усадьба совхоза. Она стояла на бугре.

Василий Алексеевич повернул лодку к левому берегу. Скоро под днищем захрустел песок. Ребята побросали пальто на банки, выпрыгнули из лодки.

— Не шуметь, — вполголоса предупредил Василий Алексеевич.

Не успевший остыть песок приятно согревал босые ноги. Из кустов вспорхнула птичка. Где-то совсем рядом квакали лягушки.

Вдруг Витька схватил Сёмку за плечо. Лицо у него было растерянное.

— Солнце! Смотри, солнце!

Сёмка взглянул на юго-восток и остолбенел.

Над самыми кустами висело огромное, как восходящее солнце, кирпично-красное светило.

— Дядя Вась, это что?

— Тише, — спокойно сказал дядя Вася. — Старую знакомую не узнаёте? Луна это.

Ребята облегчённо засмеялись. Ну, конечно, луна! Только они впервые видели луну на восходе, когда она такая же огромная и красная, как солнце.

Поперёк реки, почти до середины, легли чёрные стрельчатые тени, а на грани их вода заиграла желтоватыми бликами.

Рыбаки двинулись вдоль берега. Прошли метров сто, и тут дядя Вася предостерегающим жестом остановил ребят.

Впереди слышалось журчание воды. Сёмка вгляделся в темноту и увидел странные серебристые искорки. Они появлялись, исчезали и вновь появлялись, быстро передвигаясь от ивовых зарослей к реке.

— Видели? — тихо сказал Василий Алексеевич. — Это рыба. А ну, тихо, за мной.

Крадущимися шагами, держась у самой кромки берега, дядя Вася пошёл вперёд. Ребята не отставали. Ручей растекался по пляжу широким мелким потоком. Глубина его не позволяла рыбе плавать в нормальном положении. Она ложилась набок, отдавала себя на волю течению. В этом было её спасение.

Столько рыбы зараз Сёмка ещё никогда не видел. Сердце его замерло, охваченное охотничьим азартом. Он схватил сразу две рыбёшки, но одна выскользнула, и её унесло в реку. Другую Сёмка держал крепко, и было приятно ощущать её упруго-толстенькое холодное трепещущее тело. А рыба плескалась под ногами, уходила, и Сёмка в отчаянии завопил:

— Где ведро?!

— Здесь. Тише, — услышал он за спиной голос дяди.

Теперь для Сёмки ничего на свете не существовало, кроме этого сказочно-богатого ручья. Тут были и широкие, в ладонь, подлещики, и толстые, с жирными спинками язи, и аккуратные, словно новые монеты, плотвички. Сёмка упал на колени и хватал, хватал рыбу. Им овладело полное самозабвение, знакомое всякому, кто испытал охотничий азарт. Он не замечал, что разговаривает с иной рыбёшкой, точно с кошкой или собакой.

— Сюда, сюда, миленькая! Сюда, ко мне! В ведёрочко, вот так! Хорошо, молодец! Эй, куда?! Не барахтайся!

Неожиданно серебряные монеты исчезли. У Сёмки похолодело в груди. Напрасно он вглядывался в тёмную воду — рыбы не было.

— Пошли, — сказал Василий Алексеевич и взялся за ведро. — Рыба любит тишину. Ей надо дать успокоиться, да и вам тоже…

Рыбаки вернулись к лодке. Друзья промокли до нитки, зуб на зуб не попадал. Пришлось снять штаны и рубашки, закутаться в пальто. Сёмка даже нахлобучил шапку, с которой вначале обошёлся столь небрежно.

При свете луны рассмотрели улов. В ведре плескалось десятка два плотвичек размером в ладонь, несколько подлещиков и жирный неповоротливый язь, граммов на восемьсот, пойманный Василием Алексеевичем. Каждая рыбина служила для ребят предметом горячих обсуждений и споров. Витька объявил, что ему попалась громаднейшая щука. Желая показать её размеры, Витька раскинул руки в стороны насколько мог, так что Сёмке пришлось подвинуться.

— А мне показалось, она раза этак в два побольше, — без тени насмешки вставил Василий Алексеевич.

— Нет, что вы, не больше! — убеждённо возразил Витька. — Я её уж схватил, а она ка-ак взовьётся да зубами — щёлк… Я руку только успел отдёрнуть… Вот столечко не достала до пальца… Ну и зубищи!..

— А мне, — захлёбываясь, перебил Сёмка, — вот такой язина, широченный, под ноги — ширк! Я его — хвать, а он кэ-эк даст хвостом по ногам, я — хлоп…

Дядя Вася только покачал головой и, посмеиваясь, ушёл посмотреть, не появилась ли рыба.

Скоро вернулся и сообщил, что рыбы пока нет. Он добавил, что это большая удача, так как ребятам теперь не грозит опасная для жизни встреча со щукой или язем.

Невдалеке от лодки рыбаки разожгли костёр. По обе стороны его дядя воткнул две высокие ивовые рогатины, положил на них палку, на которой развесил мокрые штаны и рубашки.

Луна поднялась высоко. Она тускло освещала далекий город, выхватывая из черной массы белые, игрушечных размеров здания.

Приятно было сидеть у костра. Тепло так и разливалось по всему телу. И оттого, что рядом находился смелый, сильный человек, в душе царили мир и полная беззаботность.

— Дядя Вася, — заговорил Сёмка, — у тебя были приключения?

Василий Алексеевич, попыхивая трубкой, задумчиво смотрел на огонь и не сразу отозвался.

— Приключения? — переспросил он, не отрывая глаз от огня.

— Ну да, — подхватил Витька, — разные опасные случаи?

— Были опасные случаи, — улыбнулся лейтенант. — Были. Хотите, расскажу?

В это время из тьмы, обступившей костёр, выросла высокая фигура. К костру подошёл человек лет тридцати, в хромовых сапогах, в чёрном пиджаке, в кепке набекрень. У него было большое скуластое лицо, крупный широкий нос. В руке он держал тросточку, вырезанную, судя по усеявшим её зелёным иголкам, из верхушки молодой сосны.

— Здравствуйте, рыбаки, — поздоровался прохожий. — Ну, если бы не ваш костёр, мне бы смерть.

— А что такое? — заинтересовался Василий Алексеевич.

— Да что — спички забыл дома. А курить охота — сил нет. Как, хозяин, огоньку-то дашь?

— Выбирай любую головёшку, — в тон прохожему отозвался Василий Алексеевич.

Незнакомец присел на корточки рядом с Сёмкой, ловко свернул толстую цигарку, обжигаясь, выхватил из костра горящий сучок, прикурил. По лицу его разлилось блаженство.

— Спасибо, от смерти спасли.

— На здоровье!

Прохожий достал из маленького карманчика часы с цепочкой, скосился на них, щурясь от дыма.

— Пойду, — сказал он, вставая.

Часы повернулись на цепочке, и на металлической крышке Сёмка увидел выгравированный якорь, по обеим сторонам которого стояли две буквы «С» и «Е».

Прохожий спрятал часы, нагнулся над ведром.

— Ого, не зря небо костром коптите! Тут на добрую поджарку. Ну, бывайте здоровы, рыбаки!

И растворился в темноте. Только крупные следы остались на влажном от росы песке.

Ребята молча ожидали, когда дядя начнёт обещанный рассказ «о приключении». Но Василий Алексеевич, казалось, забыл о своём обещании. Посасывая потухшую трубку, он сосредоточенно вглядывался в пламя костра. Он силился вспомнить, где и когда видел этого человека. Он перебирал давнишние встречи с разными людьми в училище, во время заграничного плавания и оттого, что в памяти не находилось ни малейшей зацепки, испытывал непонятное, необъяснимое беспокойство. Лейтенант раскаивался, почему не расспросил прохожего. Он готов был побежать за ним, догнать — только бы избавиться от навязчивой мысли о нём. Терпение ребят истощилось.

Сёмка обиженно надул губы.

— Дядя Вась…

Василий Алексеевич с трудом оторвал взгляд от костра.

— Что?

— Ну, ты же про опасный случай хотел рассказать.

— А… Ладно, расскажу.

Он потряс головой, как бы отгоняя посторонние мысли.

— Случилось это осенью прошлого года на Балтике. Служил я тогда на крейсере. Стоял наш крейсер на рейде, милях в пяти от берега. И вот назначил меня командир сопровождать на берег демобилизованных и отпускников. Спустили мотобот на воду. Народу в него набралось — яблоку негде упасть. Ну и мотобот здорово осел, борта над водой едва видно. Никто на это не обратил внимания, потому что погода выдалась на редкость тихая. Море как зеркало, небо ясное, голубое, как на заказ.

Огляделся я — всё в порядке. Матросы одеты в первый срок. Клёши наглажены так, что до складки дотронуться страшно. На бушлатах ни единой морщинки, ботинки сияют, аж глазам больно. Шутят матросы, радуются — домой едут.

Словом, погода хорошая, люди в порядке, и до базы рукой подать. Тесно, конечно, но матросы и тут не упустили случая сыграть в домино. Поместили чемодан на колени и так звонко стукают костяшками, что их и мотор не перестучит.

Рядом со мной поместился земляк, старшина второй статьи Сергей Емельянов. Земляком я его потому считаю, что родом он из деревни Ликино. Это недалеко отсюда. Если по реке, то километров тридцать, а посуху и того ближе. Я знал его с того времени, когда ездил в Ликино с агитбригадой. Сергей был секретарём сельской комсомольской ячейки. Встретились мы на флоте, как старые знакомые. Однако вместе прослужили недолго. Сергей демобилизовался и уезжал домой. Но и за короткий срок совместной службы я его оценил. Был он замечательный электрик и машинист и вообще умелец, на все руки мастер. Я знал, если на вахте Емельянов — значит, всё в порядке. Никаких чрезвычайных происшествий, никаких аварий. Там же на флоте научился он гравёрному мастерству и был в этом деле настоящий художник. Словом, талантливый, настоящий человек. Незадолго перед тем вступил он в партию, и я ему рекомендацию дал…

Дядя Вася затянулся, выпустил колечками дым и продолжал:

— Ну так вот, мотобот идёт ровно, хорошо. Прошли полпути. И тут поднялся ветер, развёл волну. Волна-то сама по себе безобидная, и в обычных условиях на неё никто не обратил бы внимания. Но ведь мотобот был перегружен, в воду осел по самые поручни, и волны начали перехлёстывать через борт. Матросы повскакали с мест, кое-кто разулся, чтобы не попортить ботинок. Дальше всё произошло так быстро, что никто слова не успел сказать. Мотобот зарылся носом в волну, мотор умолк, и наступила тишина. Днище ушло из-под ног, холодная вода захватывала дыхание. Меня увлек водоворот, но удалось вынырнуть. Вокруг на поверхности плавали головы в мокрых бескозырках, нахлобученных на уши, точно поварские колпаки. Тут же плавали фанерные чемоданы, костяшки домино. На флоте каждый второй — зубоскал, привыкли в опасных положениях страх глушить шуткой. И тут нашлись шутники. Помню, один кричит своему приятелю: «С лёгким паром, Костя!», а тот спокойно отвечает: «Какой пар! По-моему, эту, водичку давно не разбавляли кипятком!» Другой сокрушается: «Эх, бескозырку потерял! Теперь меня баталер вместо пайка срубает!»

Но тут какой-то матрос крикнул: «Тону!», и голова его скрылась под водой. За ним нырнули товарищи, вытащили на поверхность. Шутки прекратились. Кое-кто поплыл обратно к крейсеру. Это было безрассудно. До крейсера далеко, а в ледяной воде человек быстро теряет силы.

«Не расплываться, — крикнул я. — Сейчас подойдёт катер!»

Мне только показалось, что я крикнул. Я закоченел, и голос мне отказал. Но рядом кто-то звонко и раскатисто подхватил:

«Эй, всем держаться вместе! Лейтенант приказал! Берегите силы! Поддерживайте слабых! Сейчас катер подойдёт!»

Это был Емельянов.

«Как, товарищ командир, держимся?» — спрашивает.

Я попробовал улыбнуться, но губы не слушались, они стали точно деревянные. Ботинки, набухшая одежда тянули вниз. Море высасывало из тела последнее тепло, я терял способность к сопротивлению. Ноги и руки перестали подчиняться воле. Я закрыл глаза. Всплески, голоса матросов — все звуки оборвались. Наступила глухая, ледяная тишина. И, странно, тут мне почему-то, как наяву, представилось старое бревно, что у нас во дворе за сараями и вырезанная мною надпись: «Вася Гуров, май, 1931 год».

«Всё», — подумал я. Но тут меня кто-то подхватил, я снова услышал всплески, голоса, тяжёлое дыхание. Вижу рядом лицо Емельянова. Посинело оно до неузнаваемости. «Что, — говорю, — тонул я?» — «Да ничего, — отвечает, — так, малость нырнули…» Силится он улыбнуться, а не выходит. Вижу, парень еле держится на поверхности, а меня не отпускает. Попробовал я сам работать конечностями. От напряжения мне даже показалось, что я вспотел. Получилось. Но только отпустил меня Емельянов — опять пошёл ко дну. Видно, хлебнул воды на этот раз. Емельянов снова вытащил меня. Вдохнул я воздуха, открыл глаза и увидел перед самым носом — раскачивается на воде костяшка от домино: пусто-пусто. И так тоскливо стало на душе от этой пустышки, точно на всей земле я один остался. Потом словно туманом всё закрыло, ничего не помню. Только уловил знакомый звук, будто в летний полдень в траве на припёке стрекочет кузнечик. А это катер шёл к нам на выручку.

Очнулся я на катере. Смотрю — рядом Емельянов лежит. Глаза закрыты, лицо неподвижное, синее. Врач около него хлопочет, понюхать даёт из пузырька. «Шок, — говорит, — от потери сил». Потом мне рассказали, что Емельянов поддерживал меня на поверхности до подхода катера. Но как только меня подхватили, он потерял сознание и камнем на дно. Пришлось нырять за ним.

Дядя Вася достал из костра огня, прикурил потухшую трубку.

— А дальше? — спросил Витька.

— А что дальше? Живёт Емельянов в Ликине. Недавно письмо мне прислал. Занят каким-то важным делом, а каким — не пишет. Он всегда был не очень-то разговорчивым.

— Ведь он совершил подвиг? Правда, дядя Вася? — сказал Сёмка.

— Не знаю, — задумчиво попыхивая трубкой, отозвался Василий Алексеевич. — Долг бойца — спасти жизнь командира. И Емельянов выполнил свой долг. Если это подвиг, то и вся его служба на флоте — подвиг. Ведь он ни разу не нарушил долга.

— Ну да, — возразил Витька. — Подвиг — это когда знаешь, что можешь погибнуть и не боишься. Уметь надо…

— Конечно, уметь, — сказал дядя Вася. — И я уверен, что вы оба каждый день совершаете маленькие подвиги.

Ребята удивлённо переглянулись.

— Мы?!

— Ну да, вы. Скажем, задали вам задачу по арифметике. Не хочется вам её решать, а решаете, пересиливаете лень. Верно ведь? Вот вам и подвиг. Если умеешь пересилить свою слабость, значит способен к подвигу. Очень всё просто.

Сёмка угнетённо вздохнул. Сколько раз он отступал перед задачами, даже не пытаясь пересилить лень.

Дядя Вася засмеялся, вскочил, разминая затёкшие ноги.

— Ну что загрустили? Всё будет в порядке. Хватит на ваш век подвигов. Айда рыбу ловить!

Ребята оделись, но рыбу ловить Сёмке почему-то уже не хотелось. Он думал о далёком море, о холодных волнах, которые предстоит победить. Он взглянул на звёзды, и по телу побежали мурашки. Край неба был освещён так же, как два часа назад. Багровый колеблющийся свет то разгорался, то становился слабее, почти потухал. Неужели вторая луна?

— Что это? — испуганно пролепетал Сёмка.

— Пожар, — коротко бросил дядя Вася. — А ну, живо за мной!

Горело метрах в двухстах, в усадьбе совхоза. Пылала крыша длинного, похожего на барак коровника. Он стоял немного на отшибе. Красно-жёлтые языки пламени, особенно рельефные на чёрном фоне ночного неба и потому, словно на картине, до жути красивые, рассыпая искры, вымахивали высоко вверх, как будто стремились поджечь самое это небо.

Ребята перегнали Василия Алексеевича и теперь состязались между собой. Путь преградило длинное узкое озеро. Витька первый выбежал на берег и замешкался. Над озером лежал белый густой туман. Что, если прыгнешь и угодишь на какую-нибудь корягу! Он хотел осторожно сойти в воду, но в этот миг Сёмка с разбегу махнул в белое облако тумана. Раздался всплеск. Тогда и Витька прыгнул, не желая оказаться менее отважным. Вода была тёплая. Ребята переплыли озеро, побежали к коровнику. Оттуда доносилось отчаянное многоголосое мычание, похожее на человеческие вопли. Мальчики толкнулись в ворота. Они не поддались — видно, были заперты изнутри. Сёмка и Витька растерянно отошли от ворот — что они могли сделать?

Сёмка однажды видел пожар. Все суетились, кричали, советовали, пожарные двигались, как на экране, били окна, ломали стену, крышу. И весело и жутко. Но сейчас, когда рядом не было ни пожарных, ни толпы взрослых зевак, когда живые существа взывали о помощи, а Сёмка не знал, как им помочь, он почувствовал себя маленьким и бессильным. То же испытывал и Витька. Оба тревожно и как-то смущённо оглядывались по сторонам, не зная, на что решиться.

Сухо потрескивала крыша. Жаркий ветер порывами обдавал мокрые лица ребят. Подоспел Василий Алексеевич, надавил на ворота плечом.

— Изнутри заперто, — сказал Сёмка.

— Что ж вы стоите? — Василий Алексеевич метнул на друзей сердитый взгляд. — Витя! Беги до ближайшей избы, кричи: «Пожар!»

Витька сорвался с места.

— Семён, сюда! Видишь окошечко? Мне не протискаться, а ты сумеешь. Не боишься?

— Нет, — сказал Сёмка, даже не успев подумать, боится он или не боится.

— Если не сможешь отпереть, сейчас же обратно.

Маленькое окошечко было прорублено метрах в двух от земли. Дядя подсадил Сёмку, и мальчик очутился в коровнике. Его оглушил рев скотины, в нос ударил запах гари и острый дух коровьего стойла. Он ухватился за какую-то жердь, прыгнул вниз. Попал в жижу, поскользнулся, упал. Рядом сухо застучали по полу копытца, тёплое дыхание коснулось затылка. Сёмка огляделся. Под потолком стлался густой серый дым, освещаемый изнутри, как облака зарницами, вспышками пламени. Сыпались искры. В дальнем конце коровника что-то загорелось, и скотина заревела ещё отчаяннее. При неровном свете вспышек Сёмка увидел близко от себя влажные, лаково поблескивающие ноздри и тёмные большие глаза. Это был телёнок. От него пахло парным молоком. Он лизнул Сёмку шершавым язычком в губы, в нос, в щёку и промычал: «М-мэ…»

— Сейчас, сейчас, не бойся, — отозвался Сёмка, перемахнул через низкую перегородку и едва успел отскочить. Мимо него, мотая головой, галопом промчалась корова. У неё на рогах болталась расщеплённая доска. Корова со всего размаха таранила ворота, но они не поддались. Корова тоскливо замычала, отошла и снова бросилась на приступ. Сёмка прижался к стойлу. Как теперь подойти к воротам? Разъярённое животное не будет разбираться, кто он и зачем здесь, возьмет, подденет на рога или припечатает к воротам так, что дух вон. И зачем только загорелся этот проклятый коровник? Как хорошо они ловили рыбу, потом слушали дядю Васю. Где это золотое время? Его уже не вернёшь. Теперь Сёмке неминуемо придёт конец. Сейчас рухнет потолок, и он сгорит под развалинами. За что? Скорее, пока не поздно, обратно к окошку, на волю. Сёмка попятился от ворот. Становилось жарко и душно. Едкий дым спускался от потолка, растворял все предметы, вышибал слёзы из глаз. Впрочем, Сёмка не знал, отчего он плачет — от дыма или от страха.

Искра попала ему на шею.

— Ма-ма-а! — заорал он благим матом и присел. Ему показалось, что на него рухнул потолок.

Корова обернулась на крик. Сёмка увидел её выпученные глаза, налитые кровью белки.

Это было так страшно, что Сёмка, ничего не разбирая, ринулся к воротам, судорожно нащупал щеколду, откинул её. Ворота заскрипели, створки сами начали расходиться. Сзади по дощатому настилу гулко затопали копыта. Сёмка выскочил и угодил прямо дяде Васе в живот.

— Молодец, — сказал Василий Алексеевич, — а теперь держись в сторонке.

Он исчез в серо-буром квадрате раскрытых ворот. Сёмка отошёл. Было свежо и светло, как в центре города в первомайский вечер. Теперь пылала почти вся крыша. Загорелись и стены. К коровнику бежали люди. Слышались встревоженные голоса, доносились удары металла о металл — били в набат. К озеру, геройски тарахтя, пронеслась телега с бочкой. На бочке сидел мальчишка. Он пронзительно, по-разбойничьи свистел и лихо размахивал вожжами над головой. Из ворот коровника крупными клубами выпыхивал дым, вскачь выбегали коровы и телята. Казалось, коровник выстреливает ими.

Перед Сёмкой появился человек в галифе и в белой нижней сорочке. Одна его нога была босая, на другой — ночная тапочка без задника.

— Дмитрия Ефимыча не видал? — тяжело дыша, справился человек у Сёмки.

Сёмка сказал, что не видел. Тогда человек бросился к коровнику, крича: «Ефимыч! Ефимыч!» Белые бечёвки от галифе волочились следом по траве. Вокруг него тотчас же собрался народ. Человек начал размахивать руками и показывать на ворота. Рухнула часть крыши. Миллионы искр взметнулись к небу, словно ракеты грандиозного фейерверка. Сёмку затрясло от ужаса. Дядя Вася! Он остался под обломками… В это время в воротах показался Василий Алексеевич. Он нёс на руках что-то тяжёлое — шёл мелким, семенящим шагом, далеко откинувшись назад.

Его окружили люди. Сёмка протолкался вперед. Кто-то потянул за рубашку, оглянулся — Витька. Василий Алексеевич — лицо в копоти, на руке кровоточащая царапина — опустил свою ношу на траву. Это был старик с седой, почти наполовину обгоревшей бородой. Дымилась пола короткого пальто.

— Дмитрий Ефимыч, живой?! — крикнул человек в галифе.

Старик открыл глаза, приподнялся, опёрся на локоть. Сёмка увидел бледное, изрытое оспой лицо. Старик вдруг запричитал, заплакал:

— Скотина-то, скотина-то… батюшки-и!.. Неужто ж?..

— Цела скотина! — заорал, склонившись над ним человек в галифе, да так громко, что Сёмка поковырял в ухе. — А ты курил, что ли, на соломе, старый хрыч?! Отчего загорелось?!

Старик вдруг перестал плакать и сказал:

— Ну и голос у тебя, Иван Михайлов, мёртвого подымешь. Я завсегда, как услышу, так перекреститься охота!

Человек в галифе выпрямился, деловито бросил кому-то рядом:

— В медпункт! Заговаривается старик.

Через мгновение его голос, напоминавший раскаты грома, доносился откуда-то с другой стороны коровника:

— Эй, Мишка! Воду сюда-а! Пахома-ав! Багры!

Василий Алексеевич вместе со всеми принялся раскатывать сруб коровника. Ребята помогали подносить воду, заливать брёвна.

Вскоре пожар был потушен. Человек в галифе, где-то потерявший вторую тапочку, присел на траву, закурил. В сером предрассветном сумраке дымились мокрые обугленные брёвна. Они распространяли едкий запах гари.

Домой возвращались под утро. Витька спал, свернувшись на дне лодки. Сёмка смотрел на побледневшие звёзды и переживал. Ему очень хотелось думать, что он совершил подвиг, но что-то не получалось: Наоборот, было стыдно вспомнить, как он перетрусил, как заорал «мама», когда шею обожгла искра. Конечно, он всё же открыл ворота, но это произошло помимо его воли. Он ничего не помнил. В газете «Пионерская правда», например, подвиги описывались по-другому. Там ребята действовали решительно и мужественно. Ему очень хотелось, чтобы дядя Вася развеял его сомнения, но дядя молчал, а спросить Сёмка не решался: такой вопрос почему-то казался ему неуместным. И тогда он стал утешать себя. Ну, испугался, но ведь он впервые очутился в горящем здании. И притом совсем неожиданно. Любой другой мальчишка на его месте перетрусил бы. Даже Ледька, который ничего и никого не боится. В другой раз Сёмка не испугается. Пусть вот хоть сию минуту тот же Ледька накинется на него с кулаками. Пусть… Сёмка закрыл глаза, представил злое лицо Ледьки, его красные кулаки и, к своему удивлению, не почувствовал привычного ужаса. Ледька и связанные с ним страхи — всё это выглядело теперь игрушечным, кукольным, ненастоящим. Сёмка счастливо засмеялся.

Два дня шёл дождь, на третий погода установилась, и ребята снова встретились. Обсудив недавние события, они решили, что моряки самый отважный и беззаветно смелый народ. Сёмка признался, что с медициной покончено, что сердце его навеки отдано морю. Витька одобрил это решение. Сам он долго колебался в выборе между водной и воздушной стихиями. Обе профессии имели перед другими то бесспорное преимущество, что изобиловали всякими опасностями и приключениями. Наконец, не желая отставать от товарища, он избрал море.

Бревно за сараями превратилось в эскадренный миноносец. И тут возник спор: кому быть командиром корабля? Сёмка утверждал, что это его право, поскольку при нём морской бинокль. Но бинокль Витька ни во что не ставил, зато приколотый у него на груди бронзовый эсминец представлялся ему чем-то вроде диплома на звание командира корабля.

— Ну ладно, — сказал Сёмка, — а командовать ты умеешь? Например, если надо открыть огонь?

— Ещё бы, — самоуверенно заявил Витька. — Так и скажу: открыть огонь. Уметь надо, понял.

Сёмка возликовал:

— Вот и не умеешь! Смотри, как надо…

Он сложил руки рупором и заиграл боевую тревогу:

— Ту-ту-ту-ту-ру-ту, ту-ту-ту-ру-ту… Впереди вражеская эскадра!

Сёмка имел в виду кур, разгуливавших неподалёку во главе с петухом.

Прозвучала чеканная команда:

— Носовое, к бою-ю-ю… товьсь!

Куры тревожно закудахтали, а петух, настороженно вытянув шею, закрутил головой, подобно вражескому наблюдателю.

— Дистанция десять кабельтовых! Бр-ронебойным… — Сёмка нагнулся, отколупнул два комка земли. — Два снаряда-а!!! Залп!!!

«Снаряды» разорвались как раз у петуха под ногами. Он захлопал крыльями и на всех парах, сопровождаемый куриной эскадрой, кинулся под защиту кустов репейника.

— Противник удрал без боя, — сказал Сёмка, по-адмиральски небрежным жестом отряхивая ладони.

— У вас хорошо получилось, — неожиданно послышался звонкий, чистый голос.

Друзья обернулись. Около сарая стоял мальчик лет двенадцати в красной испанской феске с белой кистью. На нём была синяя шёлковая тенниска и отлично выутюженные синие брюки. На ногах новенькие жёлтые сандалии. На груди пламенел шёлковый пионерский галстук. Лицо его, полное и румяное, напоминало головку фарфоровой куклы.

В одной руке незнакомец держал перочинный нож, в другой наполовину оструганную палку. Сёмка подумал, что где-то его видел и вспомнил: точно такие же приглаженные мальчики нарисованы в учебнике немецкого языка.

Это был именно мальчик.

Уличные слова «пацан» или «оголец» к нему как-то не подходили. Сёмка невольно сравнил с незнакомцем себя и Витьку. Рубашки на них грязные, запылённые, на ногах цыпки, а грязь на коленках, казалось, насквозь пропитала кожу. Сколько их ни мой, они остаются чёрными. Друзья были убеждены, что летом в ином виде мальчишкам не пристало появляться на улице. Иначе какая же польза от лета? Ведь стоит надеть чистый костюмчик, и ты уже принадлежишь маме, папе, кому угодно, но только не друзьям и не самому себе. Ты вроде сторожа при этом костюмчике — стоишь, как манекен, ни поваляться в пыли, ни подраться, ни искупаться. И самое скверное — становишься посмешищем для товарищей. Все помыслы направлены на то, чтобы отделаться поскорее от проклятого костюмчика. Наверное, точно так же раб мечтает освободиться от цепей. Вот почему ребят удивила не одежда незнакомца, а его непринужденность. Он не стыдился своего новенького костюма, как бы не замечал его. По-видимому, он даже не подозревал, что его одежда может стать предметом насмешек. Друзья почувствовали себя уязвленными. На самом деле, является какой-то неизвестный цуцик да ещё и в разговор вмешивается. Может, он думает кого-нибудь удивить своими жёлтыми сандалиями или длинными брюками? Надо его поставить на место. Впрочем, Сёмкину неприязнь несколько смягчил лестный отзыв мальчика о его командирских способностях. Что же касается Витьки, то как раз это обстоятельство сделало его непримиримым.

— На горизонте показалось какое-то чучело в брючках, — желчно сказал он:

— Я хотя и в брюках, но не чучело, — серьёзно возразил мальчик. — Меня зовут Петя Соколов. Но вы можете называть меня Спартаком. Я защитник угнетённых.

Витька от изумления лишился дара речи, и с минуту молча таращил глаза на чудаковатого мальчика. В нём начала закипать злость. Особенно его раздражал спокойный, уверенный голос незнакомца. Витька нарочито медленно поднялся с бревна, давая понять всем своим видом, что хоть ему и скучно вступать в единоборство со всякой козявкой, но, несмотря на это, он выполнит свой долг.

— А ну, ты, защитник, греби отсюда под мамину юбку, пока рога целы! Сначала молочной кашки покушай… Ха-ха, защитник!..

Мальчик покраснел и насупился.

— Я прошу вас так со мной не разговаривать.

— Че-ево-о?!

Витька, угрожающе сбычив голову и сжав кулаки, двинулся к незнакомцу. Тот ожидал его, не дрогнув, не отступив ни на шаг.

Витька поднёс к самому носу мальчика кулак.

— Это видел?

— Видел.

— Хочешь получить в ухо?

— Не хочу.

— Не хочешь? — переспросил Витька, словно ещё сомневаясь в том, что существуют люди, способные отказаться от подобного удовольствия.

— Не хочу, — уверенно подтвердил незнакомец.

Витька обескураженно опустил кулаки. Он пожал плечами, посмотрел на Сёмку, как бы спрашивая: «Ты что-нибудь понимаешь? Лично я — ничего». Действительно, неписаные правила предусматривали для таких случаев специальный ритуал, который назывался: «тянуть резину», или, короче, «тянучка». Это значит, что двое противников, сойдясь грудь с грудью, в самых сильных выражениях обещали искалечить друг друга, причём каждый из них в кровавых подробностях рисовал печальную участь, которая ожидает другого. Они стращали друг друга обманными движениями, свирепым оскалом зубов, уверенными или вкрадчивыми манерами и, наконец нагнав на себя ужас, мирно расходились. Победителем считался тот, кто оказывался красноречивее и, следовательно, оставлял за собой последнее слово.

Витька был большим искусником по части «тянучки». Он мог непонятными словечками, поговорками, присловиями и разными таинственными жестами кого угодно привести в замешательство. Но тут Витька растерялся. В ответ на своё предложение, дать в ухо, он ожидал услышать что-нибудь вроде: «Сдачу получишь крупными». А вместо этого противник просто и ясно отрезал: «Не хочу», как будто ему предлагали шоколадку или тарелку супа. Чтобы выпутаться из неловкого положения, Витька сказал:

— Думаешь, я твоей палки или ножика испугался?

— А я вас и не пугаю, — невозмутимо ответил мальчик.

Действительно, и ножик и палка в руках мальчика выглядели столь мирно, что их никак нельзя было назвать оружием. Сёмке даже показалось, что эти предметы обременяют руки незнакомца, отчего он кажется беспомощным.

И Сёмка в порыве великодушия сказал:

— Брось, Витька! Ну что ты к нему пристал?

Витьке только это и нужно было. Он смерил незнакомца презрительным взглядом и отступил с честью.

— Буду я связываться со всяким…

Мальчик подсел к Сёмке. В движениях его не чувствовалось никакой робости или неуверенности, свойственных человеку, попавшему в незнакомое общество.

— Хорошо у вас получилась команда, — сказал он, обращаясь только к Сёмке. — Но я знаю ещё лучше.

— Трепло! — бросил Витька.

— Нет, правда, — взглянув на него ясными глазами и тем совершенно сбив Витьку с позиций, возразил мальчик. — Вот: «По вантам! К повороту оверштаг! Трави шкоты! Убрать кливера, взять рифы на марсе! На румпеле! Есть на румпеле! Право на борт! Есть право на борт! Обрасопить реи, поднять все паруса!»

Друзья разинули рты от изумления. Они не поняли ни слова, но именно поэтому незнакомец сразу же вырос в их глазах, завоевал их сердца. Кроме того, в голосе его прозвучали такие бурные раскаты звука «р», полные мужества и морской лихости, которым наверняка позавидовал бы любой боцман старого парусного флота. Уж конечно, «маменькин сынок» никогда не сумел бы с подобным мастерством передать суровую красоту непонятных, но, вероятно, очень важных слов.

— Здорово! — сказал Сёмка.

— Ничего, — сдержанно заметил Витька.

— Такие команды подаются на парусных судах, на фрегатах, корветах, на бригантинах, на клиперах, на шхунах… Вы разве не знали?

— Нет, — сознался Сёмка.

— Что ж, вы не читали «Пятнадцатилетнего капитана», «Морского волчонка», «Затерянных в океане»?..

— Нет.

— И «Таинственный остров», и «Остров сокровищ», и «Робинзона Крузо», и «Детей капитана Гранта», и «Копи царя Соломона», и «Спартака»?

— «Робинзона Крузо» читали и «Спартака» тоже…

— Я не дочитал, — сказал Витька, — толстая больно.

— Зато какая интересная! Я хочу быть таким же, как Спартак… защищать угнетённых…

Мальчик говорил и говорил, не давая друзьям вставить слова. Он рассказал, что приехал из Москвы вместе с сестрой к отцу, руководителю геологической партии, что мамы у него нет, а есть домработница тётя Даша, что будет теперь жить в этом городе на улице Большой спуск. Он указал на дом с мезонином, стоявший на противоположной стороне пустыря в ряду подобных же деревянных домов.

— Мой папа доцент… — продолжал рассказывать мальчик.

— До чего? — не понял Витька.

— Ничего не до чего, а просто доцент, значит учёный.

Сёмка почувствовал острое любопытство к новому знакомому. Отец — учёный, а сам — защитник угнетённых. До сих пор подобных мальчишек не встречалось на улице Малый спуск. Сёмка спросил:

— Кого же ты защищаешь?

— Всех слабых и угнетённых! — не задумываясь, ответил новоиспечённый Спартак.

— Да ведь ты сам не очень сильный.

— Ну и что же? Папа говорит, что главное не сила, а присутствие духа. Папа во время гражданской был разведчиком, хотя он тоже не очень сильный.

Видимо, желая окончательно рассеять сомнения ребят, мальчик показал ножичек, на рукоятке которого было гвоздём нацарапано: «Спартак — защитник угнетённых».

— Хороший ножичек, — похвалил Витька.

— Нравится? — сказал Спартак. — Так возьмите. Я вам его дарю…

Витька был совершенно сбит с толку. Дарить красивый ножик о двух лезвиях человеку, который только что налетал на тебя с кулаками, — это какое-то чудо. Главное — мальчик предлагал подарок вполне искренне. В голосе его не чувствовалось льстивой приниженности.

— Да мне не нужно, — конфузливо отказался Витька. — У меня свой есть.

— Как хотите. Будем считать, что мы познакомились.

Мальчик картинно, точно в кино, протянул Сёмке руку.

Сёмка привык в товариществе к грубоватому обращению, и столь галантный жест привёл его в замешательство.

— Мы должны пожать друг другу руки, — авторитетно заявил новый знакомый. — Так всегда делают.

Они обменялись рукопожатиями. Невдалеке от дома с мезонином на пустыре появилась девочка в белом платьице без рукавов. Иногда она нагибалась, исчезая за кустами.

— Это моя сестрёнка Лена, — сказал Спартак. — Она собирает цветы. Она их очень любит. У нас перед домом цветник, но тётя Даша там не разрешает рвать. Пойдёмте, я вас познакомлю.

Сёмка с Витькой переглянулись. У обоих не было никакого желания знакомиться с девчонкой. О чём с ней разговаривать? О цветочках, что ли? Разве она понимает, например, в морском деле? Витька хотел было сказать, что «не стоит связываться со всякой дурой с цветочками». Но тут раздался пронзительный свист из тех, что звучали в былые времена на воровских трактах. Откуда-то выскочил Ледька. Он коршуном налетел на девочку, выхватил у неё букет и разметал цветы по ветру. Лена вскрикнула, хотела бежать к дому, но Ледька преградил дорогу.

— Беги за своей тётей Дашей, — посоветовал Сёмка мальчику. — Ледька её изобьет. Его тут все боятся. Он самый сильный…

Мальчик с невозмутимым видом сунул ножик в карман, отбросил палку, поддёрнул рукава и сказал торжественно, как говорят только благородные герои в книгах:

— Я проучу этого наглеца!..

И прямо через кусты он ринулся к месту происшествия. Алый галстук перекинулся через плечо, развеваясь подобно боевому знамени. Ледька заметил противника и поджидал его со зловещей улыбкой. Он собирался начать обычную «тянучку» и даже приготовил первую фразу, которая казалась ему достаточно загадочной и, следовательно, способной заронить в душу противника зерно страха: «Ты, сосунок, знаешь, почём крапива?» Сосунок, конечно, развесив уши, скажет «нет». Тогда Ледька грозно и вместе с тем ехидно скажет: «А хошь узнать?» И резко нагнётся, как будто собирается сорвать крапивы. Тут сосунок завизжит от страха, смажет пятки — и поминай, как звали.

Но всё произошло совершенно по-иному. Спартак не стал терять время на «тянучку». Он подбежал к Ледьке и, говоря военным языком, с марша хлестнул его кулаком по лицу. Ледька опешил, пошатнулся, но тут же, оправившись, ринулся в бой. Он был сильнее Спартака и потому сразу же опрокинул его наземь. Мальчик не посчитал себя побеждённым, вскочил, смахнул рукой кровь из-под носа, и битва возобновилась.

— Попадёт ему… — сказал Витька.

— Попадёт, — согласился Сёмка.

Оба почувствовали угрызения совести. По молчаливому согласию они побежали к месту схватки, впрочем не особенно резво. Они остановились в трёх шагах от дерущихся, не зная, что делать. С одной стороны, нужно бы помочь слабейшему, но с другой стороны — он не был закадычным другом. С какой же стати из-за него портить отношения с Ледькой?

Их сомнения разрешила сестра нового знакомого. Она была очень красивая. Волосы белокурые, заплетённые в длинные косы, большие голубые глаза, яркие губы правильного рисунка — словом, она ещё больше, чем брат, напоминала фарфоровую куколку.

— Что же вы стоите, мальчики?! — вскрикнула она, обращаясь почему-то к одному Витьке. — Этот хулиган изобьёт Петю! Неужели вам не стыдно стоять и смотреть! Трусы вы — вот кто!

Она вдруг взяла Витьку за руку и, волнуясь, всхлипывая, сказала:

— Мальчик, что же ты стоишь? Ты же сильный! Помоги Пете…

Впервые девочка, да ещё такая красивая, называла Витьку «мальчиком». Обычно от девчонок он слышал два слова: «рыжий» и «цапля». Витька покраснел так, что даже веснушек на лице не стало видно, и опустил глаза под проникновенным взглядом девочки. При всей лихости ему свойственна была осторожность.

Сёмка положил на землю бинокль, гикнул и налетел на Ледьку. Нет, не отчаяние толкнуло его. Он поступил вполне сознательно, понимая, какими бедами грозит ему этот шаг. Сердце словно провалилось куда-то, но страха, губительного, сковывающего страха он не чувствовал. Вчера в коровнике было страшнее.

В это время Ледька повалил Спартака и молотил его по спине, приговаривая:

— Сдаёшься? Сдаёшься?

Нападение застигло его врасплох. Он выпустил свою жертву и с криком: «А, и ты за этого сопляка! Ну, теперь не попадайся!» — сцепился с Сёмкой. Сёмка дрался самозабвенно. Он знал: девочка с голубыми глазами, похожая на фарфоровую куколку, видит и может оценить его беззаветную отвагу. Он даже почувствовал некоторую досаду, когда ему на помощь пришли Витька и несколько оправившийся Спартак. Втроём они живо повергли Ледьку наземь. Спартак наступил ногой на грудь врага. Размазывая по лицу кровь и пот, сказал:

— Проси пощады!

— Да-а, трое на одного… — притворно жалобным голосом затянул Ледька и хотел сбросить ногу со своей груди.

Но Сёмка с Витькой схватили его за руки. Ледька оказался распятым на земле.

— Проси пощады! — повторил Спартак. Вид у него был свирепый. Лицо в крови, в глазах ещё не улегшееся возбуждение битвы.

— Ладно, прошу, — нехотя сказал Ледька. — Ну, теперь пустите!

— Стой! Проси прощения у моей сестры.

— Ну, брось, — заныл Ледька. — Я же не знал, что она твоя сестра. Я теперь за неё заступаться буду…

От унижения и обиды на глазах его выступили слёзы. Сёмка впервые видел плачущим этого злого гения улицы Малый спуск и даже испугался. Мягкое девичье сердце Лены не выдержало.

— Петя, оставь его! Я прощаю…

— Нет, — непреклонно возразил Спартак, продолжая попирать грудь неприятеля. — Пусть просит прощения.

— Прошу прощения, — едва слышно и пряча глаза, сказал Ледька.

— Пожалуйста! Я на вас не сержусь, — с вежливой улыбкой отозвалась девочка.

Ледька встал, отряхнулся. Отойдя немного, он погрозил кулаком и крикнул:

— Попадётесь мне в одиночку — голову сверну!

Но угроза побеждённого никого не испугала. Девочка всплеснула руками:

— Ой, какие вы все страшные! В крови, в пыли. Дайте я вас отряхну. Вам надо умыться. Если Даша узнает, тебе, Петя, будет…

Она хотела стряхнуть пыль с синих брюк брата, но Спартак небрежно отмахнулся.

— Всё это пустяки. Лучше я тебе представлю моих друзей. Только я сам ещё не знаю, как их зовут.

— Витька… Сёмка, — в один голос назвались друзья.

— Надо говорить: Витя, Сёма, — рассудительно сказала девочка. — Я Лена Соколова. — Она протянула руку сначала Витьке, потом Сёмке.

Затем наступила тягостная пауза. У Витьки было такое чувство, словно его выставили голым на обозрение публики. Он спрятал за спину красные большие руки и стал смотреть в небо. Сёмка пристально изучал грязный большой палец левой ноги. Обоим хотелось сказать что-нибудь умное, интересное. Лена чувствовала их смущение, и оно доставляло ей непонятное удовольствие.

— Вы любите цветы? — спросила она, улыбнувшись обоим поочередно.

— Э… какие цветы?.. — промямлил Сёмка. Кровь бросилась ему в лицо.

— Всякие, — сказала девочка.

— Если, конечно, пахнут, то, конечно… — охрипшим голосом отозвался Витька, мучительно краснея, и уже совсем не к месту добавил: — Уметь надо. — После этого он умоляюще взглянул на нового друга и просипел из последних сил: — Пошли, Спартак!

Девочка сделала большие глаза.

— Спартак? Это кто Спартак? Петя?

Она весело засмеялась, запрокинув голову. Сёмка смотрел на её яркие смеющиеся губы, на мягкий румянец щёк, на оживлённо сверкающие из-под длинных тёмных ресниц глаза и почувствовал, что ему хочется погладить девочку по лицу. Он покраснел ещё больше и грозно нахмурился.

— Спартак! Спартак! — продолжала потешаться девочка. — Да вы знаете, как его тётя Даша зовёт?

— Ленка, замолчи! — прикрикнул Спартак, сжимая кулаки.

— Поросёнок — вот как зовёт его тётя Даша!

Спартак бросился к девочке, рискуя навеки потерять репутацию защитника слабых и угнетённых. Сёмка и Витька спасли его от падения. Словно по команде, они заслонили Лену собою.

— Чего вы? — удивился Спартак, сразу остыв.

— Не надо с ней связываться, — потупившись, сказал Сёмка.

— Плюнь на неё, — подтвердил Витька.

— Ладно, я с ней дома поговорю. Пошли!

Они направились к бревну, стараясь не смотреть на девочку.

— Сёма, Витя, спасибо вам! — донеслось вслед. — Только отряхните Поросёнка, иначе ему влетит.

— До чего вредная девчонка, — сказал Спартак. — И ведь всё врёт, всё врёт…

Они уселись на бревне. Спартак достал платок, поплевал на него, вытер кровь с лица.

— А вы здорово меня выручили. Вы настоящие друзья! Этот пустырь теперь будет называться «Плато Кровавой Битвы».

— Ты сам хорошо дрался, — ответил Сёмка, чтобы не остаться в долгу. — Прямо, как взаправдашний Спартак.

— Ты смелый, — сказал Витька. — Жалко, не было тебя с нами.

И Витька рассказал о вчерашнем пожаре. Не обошлось, конечно, без ужасных подробностей, которые ребята придумывали на ходу. Сёмка показал место на шее, куда упала искра. Когда Спартак спросил, страшно ли было, он, не моргнув глазом, ответил «ни капельки» и тут же сам поверил в свою ложь. Спартак ещё раз внимательно осмотрел красное пятно на его шее и заявил, что Сёмка герой. Они рассказали и о дяде Васе, настоящем морском волке, храбром, мужественном и добром. Ещё они посвятили нового друга в свои мечты.

— Я ведь тоже хочу в моряки, — сказал Спартак. — Я уже один раз плавал на пароходе. По настоящему морю. Давайте вместе путешествовать и открывать новые земли. Согласны?

— Согласны, — не раздумывая, отозвались оба друга.

— Семён, ты здесь? Мать беспокоится, не убежал ли на реку.

Из-за сарая появился Василий Алексеевич с неизменной трубкой в зубах. Начищенные пуговицы кителя так и играли на солнце, золотые лейтенантские полоски на рукавах поблескивали более сдержанно, но внушительно. Ребята встали.

— Вольно, — сказал Василий Алексеевич и, посмеиваясь, присел на бревно. — Чем заняты? Небось готовите новую операцию на лягушке.

— Дядя Вася, — торжественно объявил Сёмка, — мы решили пойти в моряки. И я, и Витька, и вот Спартак…

Спартак вытянул руки по швам, с достоинством, точно какой-нибудь граф, поклонился, не сгибая спины, одной головой:

— Пётр Соколов. Вы можете звать меня Спартаком.

— Очень приятно, благодарю за доверие, — в тон ему ответил Василий Алексеевич.

Он держался вполне серьёзно, и только глаза его искрились весёлым, ну прямо-таки неудержимым смехом.

— Значит, вы все хотите стать моряками?

— Так точно, — отрапортовал Спартак. — А я капитаном.

— Всякий знающий моряк в конце концов становится капитаном.

— О, я уже много знаю, — с энтузиазмом подхватил Спартак. — Я умею командовать. Во: «Штурвальный! Курс норд-норд-вест! Правее два румба! Так держать!» Ведь правильно?

— Вполне, — сказал Василий Алексеевич. — Если, конечно, после этого корабль не сядет на камни.

Вдруг на лице его появилась тревога. Он схватил Спартака за плечо и указал на высокий столб, стоявший во дворе.

Когда-то он служил для гигантских качелей, а теперь по просьбе жильцов на нём повесили уличный фонарь.

— Видишь, мачту?

— Вижу, — сказал Спартак, не понимая, в чём дело.

— На самой верхушке есть топовый фонарь. Он погас. Его надо немедленно исправить, иначе в темноте встречное судно протаранит наш корабль. Семён с Виктором — твои матросы. Командуй!

— Матрос Сёмка! — зычно гаркнул Спартак. — Исправить топовый фонарь!

— Есть! — с восторгом отозвался Сёмка и помчался к мачте.

Обхватив гладко отполированный столб руками и ногами, он попытался подняться вверх. Ему удалось оторваться от земли метра на полтора, и он уже торжествовал победу, но тут сработал закон земного тяготения. Сёмка не отступил. Он поплевал на руки, забрался чуть повыше, но земля снова притянула его к себе.

Подбежал Витька.

— Уметь надо, понял…

Он выплюнул на ладони все наличные запасы слюны, веря, что эта мера поможет в борьбе с неумолимым законом. Однако силы оказались неравны. Витька трижды потерпел неудачу.

— Очередь за капитаном, — с юмором поглядывая на Спартака, сказал Василий Алексеевич. — Как самый умелый моряк, он должен личным примером воодушевить матросов.

Спартак приблизился к мачте, с важным видом снял сандалии, увлажнил ладони, ринулся на штурм. Но вместо того, чтобы показать пример матросам, он сам последовал их примеру. Бесплодность его попыток была очевидна.

— Достаточно, — сказал Василий Алексеевич, подходя к ребятам. — Мы уже на дне, так что можно отдохнуть.

Спартак самолюбиво отвернулся.

— На эту мачту никто не влезет.

Лейтенант похлопал по гладкой, словно полированной, поверхности столба. Глаза загорелись азартом.

— Не влезет, говоришь? А мы сейчас проверим.

Он снял китель, вынул из кармашка брюк часы, все это подал Сёмке. Тот с благоговением принял вещи, хранившие запах океанских просторов. Сильное тело моряка обтягивала полосатая тельняшка; ребята смотрели на неё как зачарованные. Василий Алексеевич взялся за столб, и большие руки его словно прилипли к гладкому дереву. Быстро, без видимого усилия, он начал взбираться вверх.

Тотчас же на разных этажах в окнах показались головы домохозяек. Они громко переговаривались между собою:

— Ивановна, кто такой полосатый на столбе-то?!

— Да рази не видишь? Васька детдомовский!

— Я ведь без очков! Вижу, ровно бы тигра, а кто — не разберу!

— Он, он самый и есть!

— Какая ж его нелёгкая на столб-то понесла?! Не лампочку ли опять вывёртывать?!

— Что ты, Марья Капитоновна, чай, он теперь флотский! Ихнее дело такое — по мачтам лазить!

— Ишь, сердешный, упарился, поди-ка! А никак влез?!

— Влез, Марья Капитоновна! Теперь, гляди, прыгать начнёт!

— Господи Иисусе Христе! — испуганно перекрестилась Марья Капитоновна и захлопнула окно.

Сёмка ничего не слышал и не видел вокруг. Он с интересом рассматривал дядины часы. На крышке часов был выгравирован якорь. Точно такой же, какой Сёмка рассмотрел ночью на часах прохожего, который прикуривал у их костра. Только на тех часах по обеим сторонам якоря стояли буквы «С» и «Е», а тут «В» и «Г». Буквы на дядиных часах означают имя и фамилию владельца: «Василий Гуров».

Между тем Василий Алексеевич легко соскользнул по столбу и, обращаясь к Спартаку, сказал:

— Ну, теперь понял?

— Я не могу быть капитаном? Да?

— Нет, зачем же? Наоборот. Можешь быть капитаном, только не сегодня и не завтра… Но наверняка скорее, чем я.

Спартак недоверчиво заулыбался.

— Ну да? Вы шутите.

— Нет, я не шучу. Слышал, о чём хозяюшки судачили? «Не лампочку ли опять вывертывать?» Да, брат, в твоём возрасте я лампочки промышлял. А ты вон уже в шестой класс перешёл. Выходит, опередил ты меня…

— Дядя Вася, — перебил Сёмка, — это твои часы?

— Мои.

— А я точь-в-точь такие же видел, с якорем и буквами.

Василий Алексеевич задержал взгляд на Сёмкином лице.

— Что-нибудь путаешь. Таких часов, — лейтенант положил часы на ладонь, полюбовался, — таких часов пара на всем земном шаре. У меня да у Сергея Емельянова — помните, я вам вчера про него рассказывал? Он сам выгравировал якоря и инициалы на обоих часах.

— Сергей Емельянов! Значит, «С» и «Е»! — взволнованно воскликнул Сёмка. — Так, дядя Вась!.. Это же он сам тогда подходил к нашему костру, Сергей Емельянов! Ещё прикуривал.

Глаза Василия Алексеевича вдруг посерьёзнели.

Как-то сразу исчезли весёлые бесенята. Он внимательно вглядывался в Сёмкино лицо, стараясь понять, что мальчика взволновало. Даже мелькнула мысль: не заболел ли племянник?

— Не пойму, при чём здесь Сергей Емельянов?

— Да ведь у того, у прохожего, тоже часы с якорем были. Такие же, как у тебя. И буквы «С» и «Е». Я сам видел.

Василий Алексеевич сдвинул фуражку на затылок, привлёк Сёмку к себе.

— Ты не ошибся?

— Да нет же! Я ещё подумал, что, может, того, который прикуривал, тоже Сёмкой зовут.

— Он из Ликина, — не слушая больше Сёмку, в раздумье сказал лейтенант. — Из Ликина… Неужели он?.. Неужели Прохор Локотников?..

Он снял фуражку, достал платок, вытер разом вспотевший лоб. Потом повернулся и быстро зашагал к дому.

Ребята растерянно переглянулись. Что случилось?

Когда Сёмка пришёл обедать, дяди Васи не было. Мать сказала, что он уехал в Ликино.

Своего бывшего сослуживца Сергея Емельянова Василий Алексеевич думал навестить в конце отпуска. Сёмкино сообщение опрокинуло его планы. Оно, это сообщение, сыграло роль спички, запалившей бикфордов шнур. Как бы длинен шнур ни был, как бы прихотливо он ни петлял, огонь, повторяя все его петли, доберётся до цели. «Часы с инициалами Сергея Емельянова видели у ночного прохожего. Значит, прохожий из Ликина… Но его лицо мне так знакомо… Когда я его видел? Как всё это происходило?..» И тут яркая вспышка осветила самые дальние закоулки памяти.

1931 год… Агитбригада в Ликине… Он, Вася Гуров, вместе с Никоновым, председателем Юдиным, Емельяновым и несколькими колхозниками пришли в дом Локотникова раскулачивать. Старик Локотников сидит в горнице. Молодой хозяин Прохор, высокий, большелицый, широконосый. Беззвучно шевелятся крупные помертвевшие губы. Свинцовой тяжести ненавидящий взгляд. Брошенный в бессильной ярости на пол пиджак и жилетка… разбитые серебряные часы. Потом горящая стена школы… Никонов лежит на черной от крови траве… Окаменевшее лицо скрученного ремнями Прохора…

Да, без сомнения, это он тогда подходил к костру. Почему он оказался на свободе? Ведь срок заключения ещё не вышел, а освободить досрочно такого вряд ли могли. И, наконец, почему при нём часы Сергея Емельянова? Подарить их Прохору Сергей не мог. Не доверять словам племянника тоже нет оснований: мальчишки наблюдательны, они замечают гораздо больше подробностей, чем взрослые, они смотрят на мир, словно через увеличительное стекло.

Все эти вопросы требовали немедленного ответа. Василий Алексеевич решил начать с последнего вопроса. Ответить на него мог Емельянов. Не откладывая дела в долгий ящик, лейтенант отправился в путь. За мостом сел в попутную машину и четверть часа спустя сошёл на перекрёстке дорог. Отсюда просёлком до Ликина оставалось не больше десятка километров. Восемь лет назад этим проселком агитбригада возвращалась в город. Дорога петляла среди лесов. Между глубокими колеями, в которых никогда не высыхала вода, буйно разрасталась тимофеевка. С той поры просёлок заметно изменился. Колеи стали шире. Они были испещрены глубокими ямками, какие остаются после колёсного трактора. Кое-где на влажной почве виднелись узоры автомобильных шин. Трава между колеями поредела, зелёные стебельки были испачканы машинным маслом. «Магистраль», — улыбнулся Василий Алексеевич. Он снял китель и широким военным шагом двинулся вперёд, с удовольствием вдыхая хмельной запах прелого листа. Он уже почувствовал усталость, когда лес кончился. Вильнув за светлую берёзовую рощицу, дорога круто свернула влево, и взгляду открылись спокойный, игристый блеск реки, простор пойменных лугов, чуть колеблемых знойным маревом, и синева далёких-далёких заречных лесов. Лицо опахнуло свежестью.

Василий Алексеевич остановился на краю высокого берегового откоса, снял фуражку. Показалось, что кто-то за ним наблюдает. Обернулся. В трёх шагах стоял мальчишка лет тринадцати-четырнадцати. Розовая вылинявшая рубашка опоясана вокруг бёдер в виде передника. На скуластом белобровом лице ореховые, с хитроватым прищуром глаза. В них светится откровенное любопытство.

— Здравствуйте, — сказал мальчишка, воспользовавшись тем, что его заметили.

— Здравствуй. Ты кто же будешь?

— Федька Завьялов, здешний житель. А вы моряк?

— Точно. Далеко ли до Ликина?

— До Ликина-то?.. — Федька неторопливо развязал сзади рукава рубахи, надел её и, только заправив в штаны, сказал: — До Ликина близко. Да во-он за вётлами амбары… Видите? Тут вам и Ликино. А вы к кому?

— К Емельяновым. Есть у вас такие?

— Есть. Только самого-то Сергея нет. Пропал он.

— Как… пропал? — не понял Василий Алексеевич. — Уехал, что ли?

— Не знаю. Кто говорит уехал, кто — утонул…

— Подожди, подожди!.. Что-то я у тебя ничего не разберу… Ну-ка, садись, рассказывай.

Василий Алексеевич опустился на траву. Федька, несколько смущённый оказанным ему вниманием, уселся рядом.

— Да что рассказывать-то? Два дня как пропал. Милиция приезжала, искали. Думали, может, и верно утонул… Да только как мог он в пруду утонуть, ежели там и воды-то по колено…

— И что же? — нетерпеливо спросил лейтенант.

— Не нашли. Весь пруд на Старой мельнице обыскали.

— Почему же именно пруд?

— Да всё из-за меня.

— Из-за тебя? Вот что, дружище… Я не знаю, что здесь произошло. Я бывший командир и друг Сергея. Однажды он спас мне жизнь. Он мне очень дорог, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Федька, поднимая на моряка умные светло-коричневые глаза.

— Расскажи подробно, что с ним случилось. Всё, что знаешь.

— Я его видел за день перед тем, — начал Федька. Говорил он медленно, обстоятельно, с большими паузами, словно сказку рассказывал. — Послала меня, значит, мать веников наломать. Ну, я и пошёл на Старую мельницу. Там заросли жуть какие. Опять же молодой березнячок. Наломал голиков, выхожу к пруду. Вижу, по плотине Сергей ходит. В бушлате. Сапоги на нем кожаные.

Ходит взад-вперёд и всё чего-то воду разглядывает. А в руке бутылку держит. Опустил он её в воду, потом вынул и стал чего-то в ней искать. Увидел меня.

«Здорово, — говорит, — сосед».

Ну, я поздоровался и спрашиваю: «Зачем, мол, вам, дядя Сергей, здешняя вода? Тухлая ведь». А он смеётся: «Эта, — говорит, — тухлая вода, парень, вкуснее другой ключевой». Я, конечно, постоял-постоял да и домой пошёл. С того дня Сергея больше не видели. Как в воду канул. Я рассказал, что встретил его на пруду, вот и обыскали весь пруд. Только зря.

— Ясно, — сказал Василий Алексеевич. — Ну, а по-твоему, что он мог искать в этом пруду?

— Не знаю. Говорят по деревне разную ерунду…

— Будто Сергей клад искал. Мой дед вон тоже сказывал, будто на дне пруда, как раз под плотиной, золото лежит. Много, чуть ли не целый пуд. Только, по-моему, это всё бабьи сказки.

— Похоже на то, — согласился Василий Алексеевич. — Но ведь ты, наверное, по-соседски иногда разговаривал с Сергеем… Может, он упоминал о своих делах?

— Нет. Да и какие промеж нас разговоры? Я же парнишка, а он взрослый, да ещё и краснофлотец. Ему вряд с девками было вожжаться!

— Вот что, дружище Федя, — сказал, поднимаясь, Василий Алексеевич. — Можешь ты мне оказать одну важную услугу?

Федька подумал и сказал неторопливо:

— Могу. Сбегать, что ли, куда?

— Нет, бегать не надо. Просто постарайся, чтобы о нашем разговоре никто не знал. Даже твои родители.

— Это можно, — согласился Федька.

— Тогда до свидания.

— Куда же вы? — удивился паренёк. — Я вас могу проводить до Емельяновых.

— Не надо. Мы ещё увидимся с тобой. Возможно, даже сегодня. Как мне пройти кратчайшей дорогой к Мошкову?

— Вы в райцентр? Тогда сперва идите, как шли сюда, потом у развилки свернёте налево. Там случится машина, довезёт.

— Ну, спасибо тебе!

Федька неловко тряхнул протянутую руку и, пока лейтенант не скрылся за поворотом, смотрел ему вслед.

Густо насыщенный парами предвечерний зной неподвижно висел над рекой, над лесом. Где-то далеко на западе погромыхивал гром.

Василий Алексеевич спешил. Он чувствовал: с Емельяновым стряслась беда, исчезновение его каким-то образом связано с Прохором. Бандит гуляет на свободе, и при нём часы — единственный след пропавшего друга. Не потерять этот след — вот главная задача. Во что бы то ни стало нужно найти Прохора — тогда, возможно, кое-что прояснится.

Василий Алексеевич торопился до конца рабочего дня поспеть в районное управление НКВД.

Ребята лежали в тени на траве недалеко от дома. Они мечтали. Солнце пригревало пятки, а им мерещилось, что ноги касаются тёплого настила палубы.

— Все знаменитые капитаны, — вдохновенно говорил Спартак, разрывая на полоски лист подорожника, — начинали плавать с детства. А иначе нельзя. Не хватит жизни, чтобы исследовать все моря и совершить все открытия. Хорошо бы поступить в юнги. «Юнга — расторопный малый — стрелой взлетел по вантам к самой бом-брам-стеньге и сверху послышался его звонкий голос: «Земля!» Здорово?

— Здорово! — согласился Сёмка и даже вздохнул от неудовлетворенного желания «взлететь по вантам».

— Юнгу вообще все любят на корабле, — продолжал Спартак, — и он быстро становится капитаном. Предположим, что ты юнга, любимец команды, тебе двенадцать лет. В шестнадцать ты получаешь паспорт и уже считаешься настоящим морским волком. Штормы, ветры, туманы тебе нипочём. «Ты отличный моряк», — говорит старый седой капитан и назначает тебя своим помощником. Потом он уходит на пенсию или тонет во время свирепой бури, а ты становишься капитаном. Тебе ещё нет и двадцати лет. Ты отправляешься в опасную экспедицию, корабль на краю гибели, но капитан проявляет отвагу, и экспедиция спасена. Ты получаешь орден Красного Знамени.

— Лучше орден Ленина, — возразил Витька, целиком захваченный нарисованной перспективой.

— Орден Ленина ты получаешь за другое путешествие. Ведь теперь тебе поручают самые трудные дела. И к тридцати годам — это значит в 1957 году — тебя узнает вся страна. Тебя всюду встречают, как челюскинцев или как Чкалова, с оркестром и с цветами. На груди два… нет, три ордена Красного Знамени и два ордена Ленина…

— Тоже три, — поправил Витька.

Спартак не стал спорить: для героя не жалко лишнего ордена.

— Вот бы поступить в юнги, — мечтательно проговорил Сёмка.

— Не примут, — убеждённо сказал Витька.

Спартак помолчал со значительным видом и, почему-то понизив голос, сказал:

— Могут принять. Только для этого надо совершить выдающийся поступок. — Он оглянулся, словно опасаясь посторонних ушей. — Я придумал вот что. Надо найти сокровища — значит золото. На это золото построят корабль, и тогда нас возьмут юнгами.

— Ну во-от, — разочарованно проговорил Витька. — Мы думали ты серьёзно, а ты заливаешь…

— Не заливаю, — строптиво возразил Спартак. — Ваш дом старый? Старый. Подземелье есть? Подвал, значит? Ага, есть, в подземельях под старыми домами иногда бывают зарыты несметные сокровища. Найти их, конечно, нелегко…

— Так ведь и твой дом старый и в нём подвал, — сказал Витька.

— Свой я уже обыскал. И подвал и даже чердак. Пусто.

— Когда же ты успел?

— А сразу как приехал…

Витька задумался. Конечно, искать сокровища в доме, в котором прожил всю жизнь, большая нелепость. Но, с другой стороны, правда и то, что Спартак слов на ветер не бросает. Назвался же он защитником угнетённых. Казалось бы, какой из него защитник? Смех, да и только. А ведь не побоялся Ледьки, вступился за сестру.

— Ладно, попробуем, — сказал Витька и на всякий случай иронически усмехнулся: пусть не думают, что эту затею он принимает всерьёз.

Сёмку, который от природы был более доверчив и склонен и приключениям, уговаривать не пришлось.

— Ждите меня здесь, — сказал Спартак. — Я сбегаю домой и всё приготовлю.

— А чего тут готовить? — удивился Витька. — Спустимся прямо сейчас…

Спартак усмехнулся и покачал головой, как взрослый, забавляющийся наивностью ребёнка.

— Думаете, так просто? Эх, ничего-то вы ещё не понимаете.

Ждать пришлось недолго. Спартак вернулся не один. Он тащил за ошейник громадного, чёрного как уголь пса. Пёс учащенно дышал, разинув клыкастую пасть и высунув розовый язык. Иногда он умоляюще поглядывал на хозяина, словно спрашивая: «Куда ты меня волокёшь в такую жару?»

— Это Пират, — представил Спартак своего спутника. — Очень умная собака. Ляг, Пират!

Пёс продолжал стоять, делая вид, что слова хозяина относятся не к нему.

Спартак пошёл на уступки.

— Сядь, Пират! Ну, сядь, пожалуйста! — попросил он, умоляюще прижав руки к груди.

Пират безмятежно смотрел на него ясными, как у ребёнка, глазами, но выполнить просьбу не торопился.

— Боится простуды, — не без ехидства заметил Витька.

Спартак самолюбиво закусил губу. Желая хоть как-то спасти престиж, приказал с металлом в голосе:

— Стоять, Пират! Стоять на месте!

Пёс зевнул, завернув крючком длинный язык. Вслед затем он выбрал место в тени и растянулся на траве, положив на лапы грузную лобастую голову, сладко смежив веки.

Спартак что-то пробормотал насчёт пагубного влияния жары на умственные способности собаки и поспешил приступить к делу. На свет появилась здоровенная берцовая кость с розовым, лоснящимся, как перламутр, мослом, на котором висели пряди мяса и сухожилий. Ноздри Пирата вздрогнули, он приоткрыл один глаз.

— Это человеческая кость, — сказал Спартак и объяснил изумленным друзьям, что кость называется «амулет». Он служит надёжной защитой от джинов и волшебников, обычно охраняющих клады. Прежде чем спуститься в подвал, каждый из участников экспедиции должен поставить на амулете крест собственной кровью.

Спартак достал иголку, уколол палец и первый начертил волшебный знак. Вслед за ним обряд совершили его соратники. Витька при этом скептически посмеивался.

Что касается Сёмки, то он даже вспотел от нетерпеливого любопытства.

— Пошли! — сказал Спартак. — Пират, за мной!

На сей раз Пирата не пришлось упрашивать.

Взбодрённый запахом свежего мяса, он запрыгал вокруг хозяина, умилённо и заискивающе заглядывая ему в глаза. Крутая каменная лестница вела в подвал прямо со двора. Снизу тянуло прохладой и сырой гнилью. Пёс сбежал по лестнице и растворился в темноте. Ребята поспешили следом. Спартак сказал, что у Пирата исключительно развит нюх и он обязательно учует сокровища.

Подвал был разделён на несколько помещений. В первом имелись окна. Их верхние косяки не достигали даже уровня земли. Всё же было достаточно светло. Каменный сводчатый потолок наводил на мысль о средневековых замках. В подвале голоса и вообще все привычные звуки неузнаваемо менялись. Они звучали гулко, как в пустой бочке.

Вдоль стен стояли кадки с квашеной капустой. Каменный пол обжигал пятки ледяным холодом. Ребята прошли в соседнее помещение. Здесь царил полнейший мрак. Ребята почувствовали, что плиты пола стали мокрыми и скользкими. Спартак тихо позвал Пирата — его и след простыл.

— Он наверх смылся, твой Пират, — сказал Витька, почему-то невзлюбивший собаку с первого взгляда.

Тогда Спартак начал выстукивать стены. Его примеру последовали Сёмка и Витька. Простукивание ничего не дало. Витька отказался от дальнейших поисков, заявив, что замёрз до невозможности. Действительно, он так громко кляцал зубами, что в темноте его вполне можно было принять за рассвирепевшего джина. Спартак резонно заметил, что искатели сокровищ всегда страдают либо от холода, либо от зноя. С этим ничего не поделаешь.

В следующем помещении темнота сгустилась настолько, что можно было ощущать дыхание соседа и не видеть его. Стояла мёртвая, глухая тишина. Где-то наверху ездили автомобили, кричали мальчишки, играла музыка. Сюда не доносилось ни звука. Сёмка дотронулся до стены и отдёрнул руку — на пальцах осталась холодная слизь.

— Я тоже замёрз, — сказал он. — Нет тут никаких сокровищ.

Спартак принялся убеждать не бросать дела на половине. Он обещал друзьям занимательнейшие приключения. Хотят они увидеть живого джина? Пожалуйста. Лишь только будут обнаружены сокровища или дверца подземного хода, как джин немедленно появится. Огромный, глаза горят, пасть извергает дым с пламенем. Тут уж теряться нельзя ни в коем случае, иначе конец. Надо уловить момент, прикоснуться к джину амулетом и произнести заклинание.

— А т-ты х-хоть з-з-знае-ешь з-заклин-нание-то? — на всякий случай осведомился Витька, не переставая отбивать зубами дробь и поминутно шмыгая носом.

— Знаю, — сказал Спартак беспечным тоном признанного повелителя джинов. — Но джин — это ещё пустяки. Может, например…

Ему так и не удалось дать полную волю своему воображению.

В углу послышался шорох, два зеленоватых глаза в упор уставились на ребят.

— Он! — выдохнул Спартак и метнул в джина амулет.

Кость ударилась о стену, покатилась. Вдруг в каких-нибудь двух шагах раздалось грозное рычание.

— 3-за-за-зак-клин… — попытался напомнить Витька, отчаянно барабаня зубами.

— 3-за-за-заб-был, — в тон ему отозвался юный повелитель джинов.

В следующую секунду экспедиция в полном составе рванулась к выходу. Подвал наполнился гулким топотом, словно через него на рысях проходила конная батарея. В полумраке Сёмка налетел на кадку с капустой. Она опрокинулась, булыжники, служившие гнётом, загрохотали по каменным плитам. Крышка — деревянный круг — преследовала беглецов до самого порога и, только стукнув Сёмку, словно в отместку, по пятке, удовлетворённо свалилась набок.

А во дворе зеленела трава, ослепительно сияло солнце, дул слабый, мёдом насыщенный ветерок. Лимонно-жёлтые бабочки беззаботно кувыркались в воздухе, как будто на свете не существовало никаких джинов. Только очутившись на бревне за сараями, ребята почувствовали себя в безопасности.

— Надо сбегать за милиционером, — сказал, отдышавшись, Витька.

Спартак безнадежно махнул рукой.

— Он отведёт милиционеру глаза.

— Тогда отцу скажу, как вернётся из командировки.

Витькин отец — машинист — был передовиком-кривоносовцем. Витька считал его личностью достаточно авторитетной, для того чтобы осадить обнаглевшего джина.

— Не надо, — возразил Сёмка. — Пусть он там поживёт. Интересно!

— Тебе хорошо — ты на третьем этаже. А мы на первом. Значит, он прямо под нами. Нет, лучше скажу отцу. У него бельгийская двустволка, он этого джина живо…

— Джин-то дурак, что ли? Он и пулю отведёт, — убеждённо сказал Спартак. — Без заклинания с ним не сладить.

— Без заклинания! — ядовито передразнил Витька. — Чего же ты? Наверху хвастался: «Знаю, знаю», а в подвале язык отнялся? Уметь надо, понял!

— Во-первых, не в подвале, а в Подземелье Рычащего Джина, — терпеливо поправил Спартак. — А во-вторых, заклинание говорится по-арабски. Знаешь, какие трудные слова? Ты бы тоже не запомнил.

— Ну, и не трепался бы! Сказал бы Сёмке — он бы запомнил. У него по немецкому языку «отлично». Он даже по-латински может…

— Правильно! — воскликнул Спартак и хлопнул себя по лбу, подобно Архимеду в ту минуту, когда этот древний грек произнёс своё знаменитое «Эврика!» — Правильно! Если Сёмка хорошо запоминает немецкий, он и по-арабски запомнит. Тогда мы снова спустимся в подземелье и добудем сокровища. Пошли ко мне.

Сёмка выглянул из-за сарая.

— А Пирата не видать.

— Наверное, давно дома.

Спартак ошибался. Как раз в этот момент Пират, по-воровски озираясь, выбрался из подвала. В пасти он бережно держал амулет с тремя кровавыми крестами. Отыскав во дворе укромное местечко, лукавый пёс приступил к обеду. Его нисколько не смущала волшебная сила амулета. Пожалуй, она даже способствовала аппетиту. Во всяком случае, Пират чувствовал себя если не самым могущественным джином, то уж наверняка самой счастливой собакой на свете.

Непосвящённые думают, что волшебные заклинания скрываются за десятью замками в книге под названием «Чёрная магия». Чепуха! При желании заклинание можно придумать самому. Оно будет иметь столько же силы, сколько любое другое заклинание, хотя бы даже извлечённое из-под волшебных замков. Весь секрет в том, чтобы заклинание получилось помудрёнее, позамысловатее. Конечно, слово «окно», например, не может служить заклинанием. Какой мальчишка не знает этого слова? Сколько раз за день говорят: «Закрою окно», «открою окно», «посмотрю в окно». Можно час подряд твердить про окно, и ничего не случится. Не развёрзнется земля, не появится пятиэтажный дворец на пустом месте. Никто не превратится в капитана дальнего плавания и даже, на худой конец, не перенесётся в мгновение ока куда-нибудь в верховья Амазонки. Другое дело — слово… Мм… Ну хотя бы слово «амбурахидоримахон». Возможно, само-то по себе оно ничего не означает. Но зато «амбурахидоримахон»! Чувствуете? Где-то что-то зашевелилось, ветерок подул в лицо, словно рядом невидимая птица взмахнула крылом. И уж будто отрываешься от земли, внизу остаётся родной город с булыжными мостовыми. Проплывают леса, реки, горы, моря… С грохотом распахиваются железные ворота сказочной пещеры… Плоская голова кобры поднимается навстречу, раскачиваясь точно маятник. Двухвёсельная шлюпка плывет по океану, перед глазами резвятся летучие рыбы, и вот уже из воды показались щупальца ужасного спрута… «Амбурахидоримахон!..»

Сила волшебных слов заключается в их необычном звучании. Смысл не имеет значения. Поэтому можно не затруднять себя выдумыванием, а взять волшебное слово, так сказать, в готовом виде. Его можно найти на карте мира. Например, «Брамапутра». Или в учебнике математики — «эксцентриситет». Или в словаре морских терминов — «фордевинд». Само собой понятно, чем длиннее заклинание, чем из большего количества слов оно составлено, тем большей силой оно обладает. Не знаю, нужно ли объяснять одну очевидную вещь. Как бы замысловато ни звучало заклинание, как бы длинно оно ни было, оно останется мёртвым, если его не оживит пылкое воображение. Воображение, фантазия были, есть и будут основой всякого волшебства.

Спартак, как это можно легко заметить, не жаловался на бедность воображения. Обычно он сам придумывал заклинания. Но если предстояло столкновение с могущественными джинами, он прибегал к помощи Малой советской энциклопедии, «Философского словаря» и арабских сказок «Тысяча и одна ночь».

Доступ к книгам был затруднён, поскольку они находились у отца в кабинете. Ключом от кабинета владела домработница тётя Даша. Поэтому добыть его было не легче, чем какой-нибудь меч-кладенец. Отец разрешал рыться в книгах в своём присутствии. Но такие минуты выпадали не часто, а заклинания требовались почти ежедневно.

По дороге к дому Спартак предупредил друзей, что предстоит преодолеть серьезное препятствие в лице тёти Даши. Сёмка и Витька выразили полную готовность.

Перед домом, под окнами, был разбит цветник, огороженный деревянным штакетником. Каких только цветов тут не было! И красные, и синие, и фиолетовые, и даже чёрные. Некоторые только начинали распускаться, другие уже отцветали. От калитки до крыльца вела тропинка. Ребята прошли по ней, скромно отвратив глаза от роскошных красок цветника. Пусть тётя Даша знает, что к цветам они равнодушны.

Семья геолога Соколова занимала четыре комнаты нижнего этажа. Ребята переступили порог квартиры и очутились в столовой. Это была просторная, оклеенная светло-коричневыми обоями комната. По стенам висели картины. Центр комнаты занимал широкий стол, накрытый белоснежной скатертью. На столе, на буфете, на окнах — всюду были цветы. Букеты из ромашек, незабудок, анютиных глазок, лилий, примул, маргариток, сирени заняли, казалось, всю посуду, какая была в доме, начиная от ваз и кончая стаканом для бритья. Воздух, пропитанный ароматом цветов, немного кружил голову. Справа в столовую выходила дверь. Она была закрыта.

Посередине, на мокром некрашеном полу, стояла Лена в косынке, в белом переднике, босая, с мокрой тряпкой в руке. Солнечные лучи падали на неё сзади и сбоку, золотя белокурые пряди, выбивавшиеся из-под косынки, мягко оттеняя тонкий овал лица, пухлые яркие губы, чистую линию носа. Голубые глаза её потемнели, они были синие, как колокольчики. Среди обилия цветов она показалась Сёмке маленькой феей из сказки Андерсена. Цветочный аромат как будто тоже исходил от неё.

Лена с некоторой тревогой взирала на гостей. Ей внушали беспокойство их не совсем чистые ноги.

— Я мою пол, — сказала она без тени смущения, — приходите, когда кончу.

— Во-первых, — по своему обыкновению с апломбом проговорил Спартак, — ты драишь палубу. Сколько ещё надо повторять? Во-вторых, мы вовсе не к тебе, а ко мне. Где тётя Даша?

— Ушла на реку полоскать бельё. Ой, она тебя ругала-а! Это ты на кухне отрезал кость от мяса?

— Помолчи, не твоё дело! — громко и запальчиво сказал Спартак, стараясь замять вопрос о происхождении амулета. — Лучше скажи, где ключ от папиного кабинета?

— У меня, — не без гордости ответила Лена. — Но я вас туда не пущу, потому что не велено. И ещё вы мне натопчете пол.

— Палубу, — непримиримо возразил Спартак и подмигнул ребятам: «Нам повезло». Вслед за тем категорически потребовал: — Давай ключ!

— Не дам!

— Отниму — хуже будет.

— Попробуй.

Назревал семейный скандал. Витька и Сёмка почувствовали себя крайне неловко. Всей душой они были на стороне Лены. И не потому, что вдруг пропала охота попасть в заветный кабинет, а потому, что этого не хотела Лена. Но в её глазах они выглядели сообщниками брата, и, когда Спартак схватил девочку за руку, намереваясь добыть ключ, друзья поняли: их молчание будет принято за одобрение таких действий. Брату в конце концов всё простится, а им нет.

— Не надо, Спартак, — хмуро сказал Витька. — Не задирайся, а то мы уйдём.

— Чего испугались? — удивился Спартак, отпуская, однако, девочку. — Она вообще из себя взрослую воображает. Даже, понимаешь, воспитывает… — Он возмущённо пожал плечами.

Сёмке не очень хотелось уходить. Он готов был до вечера стоять на месте и смотреть на Лену. Неожиданно его озарила идея.

— Пацаны, а давайте… э… поможем ей мыть… драить палубу?

Витька оживлённо закивал — ему предложение пришлось по душе. Спартак вопросительно взглянул на сестру, небрежно бросил:

— Ну, хочешь — поможем? А ты за это отопрёшь кабинет. На минуточку. Ладно?

— Ладно, — примирённо улыбнулась Лена. — Только вода кончилась. Кто со мной за водой?

— Я, — мгновенно отозвался Витька.

Сёмка и рта раскрыть не успел, как Витька подхватил ведро и следом за Леной выскочил на улицу. За окном послышались их оживленные голоса. Сёмка почувствовал ноющую боль в груди, как раз в том месте, где, судя по картинкам из «Анатомии», находится сердце.

Спартак что-то говорил ему насчёт «Ленкиной вредности», благодаря которой может сорваться мероприятие по укрощению джина, водил по комнатам, показывал какое-то сооружение из «Конструктора», но Сёмка ко всему оставался безучастным. Его не заинтересовали ни «Конструктор», ни действующая модель паровоза, ни книжки с кораблями и вооружёнными людьми на обложках. Привлёк внимание лишь альбом для рисования. Да и то благодаря надписи на обложке, удостоверяющей, что альбом принадлежит Лене Соколовой. На первой странице была нарисована ваза с букетом лютиков. Должно быть, с натуры. Последующие рисунки, к Сёмкиному удивлению, посвящались авиации. Самолёты парили в небе, бежали по аэродрому, стояли у ангаров, парашютисты один за другим ныряли в пропасть с крыла самолета. Спартак объяснил, что Лена хочет стать лётчицей. Всё понятно… Витька-то хотел раньше тоже в лётчики… И ходит он в лётном шлеме… Теперь, наверно, треплется о своих подвигах, загибает всякие небылицы, и она, конечно, благосклонно слушает этого конопатого, рыжего… Почему так долго не возвращаются? Колонка совсем недалеко… Ясно почему. Витька её развлекает, поди-ка, цирк настоящий устроил…

Спартак забеспокоился:

— Чего они там застряли? Тётя же Даша скоро придёт…

Для него «драение палубы» было всего лишь досадной задержкой на пути к овладению сокровищами.

— Я сбегаю! — с готовностью отозвался Сёмка и выскользнул за дверь.

Водоразборная колонка находилась рядом, в переулке.

Сёмка выглянул из-за угла. У колонки бурлило веселье. Лена натянула на голову Витькин шлем. Витька наполнял ведро и опрокидывал на себя. Потом снова наполнял, стремясь при этом во что бы то ни стало изумить девочку скоростью. Он, как видно, начисто забыл, зачем его сюда послали. Рекорд следовал за рекордом. Рычаг насоса мелькал со стремительностью шатунов курьерского поезда; металлический грохот разносился далеко за пределы квартала, будто и в самом деле мчался поезд. Каждый раз, когда Витька отважно обливался, Лена весёлым смехом выражала своё одобрение. Она явно любовалась факелом на его голове, который не способна была погасить даже вода: лишь только поток скатывался, упругие Витькины вихры вновь топорщились воинственно и гордо. После четвёртого ведра она сказала, что, пожалуй, достаточно. Возможно, ей стало жалко посиневшего от холода Витьку, а возможно, она опасалась за сохранность колонки. Но расходившегося героя не так-то легко было остановить. Чистый, словно перезвон бубенчиков, смех девочки лишь подогревал его энергию. Витька решил показать фокус. Он попросил Лену качать, а сам закрыл кран большой красной ладонью. Во все стороны брызнули сильные серебристые струи. В воздухе рассыпалась водяная пыль, на мгновение повисла радуга.

— Ах, как красиво! — воскликнула девочка.

Тут струя ударила в землю, отчего Витькино лицо покрылось чёрными крапинками. Лена достала платок, вытерла конопатую физиономию. Это переполнило чашу Сёмкиного терпения. Подбежав к колонке, он оттолкнул соперника плечом.

— Не суйся, если не умеешь! Хочешь, до самого дома достану?! Качай!

Ближайший дом находился в пяти-шести метрах от колонки.

Сёмка подставил под кран ладонь лодочкой. Он ни разу не взглянул на Лену и вообще сделал вид, что для него она не существует. Однако он чувствовал на себе её взгляд и знал, что она с нетерпением ждёт его эффектного фокуса. Витька был вполне удовлетворён выпавшим на его долю успехом и потому полон великодушия. Полагая, что Сёмка уже не в силах затмить его славу, он принялся добросовестно качать. Толстая струя с шипением хлынула на панель, окатила стену дома и сбила шляпу с проходившей мимо полной женщины. Непонятно, откуда она вывернулась прямо под струю. Послышался очень знакомый ребятам отчаянный вопль. Сёмка узнал Марию Петровну, жену доктора. Он до такой степени растерялся, что ещё несколько секунд продолжал поливать свою жертву. Докторша защищалась, вытянув руки. Гребёнка упала с головы, волосы рассыпались длинными мокрыми сосульками.

— Хулиган! Бандит! Ловите его!

Как ни был Сёмка оглушён происшедшим, он всё же догадался, к кому относятся эти страшные слова. Как честный человек, он хотел объясниться. Но, увидев перед собой хотя и посвежевшую, но тем не менее разъярённую физиономию докторши, понял, что слова бесполезны, и пустился наутёк со скоростью выброшенного из катапульты камня. Вслед ему неслись ругательства, угрозы, среди которых он уловил и упоминание о сваренной лягушке. Проскользнув в ближайшую калитку, Сёмка перемахнул через забор и оказался на пустыре, то есть на Плато Кровавой Битвы. Он намеревался пробраться к бревну, но оттуда доносились голоса ребят, и среди них Ледькин басок. Сёмке хотелось побыть одному. Он уселся под вязом, приник горемычной головой к жёсткому стволу. Им овладела такая грусть, что в пору хоть умереть. Но это была какая-то необыкновенная грусть. Она проявлялась ощутимой саднящей болью в груди, хотя в то же время у Сёмки ничего не болело. Она выжимала слёзы из глаз, горячим комом подступала к горлу, но почему-то и в голову не пришло бежать к маме, просить у неё защиты и помощи. Никого, никого не нужно сейчас Сёмке, одному перечувствовать странную горячую грусть, пролить скупые непонятные слёзы. Он почти не ощущал своего тела, он казался себе лёгким, бесплотным. Если бы ему сейчас случилось, как Муцию Сцеволе, положить собственную руку на раскалённые угли, он перенёс бы это безболезненно. «Что со мной?» — думал Сёмка, прислушиваясь к незнакомым ощущениям. Почему он так нянчит в себе эту грусть, почему у него нет желания встать и стряхнуть её? Почему незнакомые ощущения так возвышают его душу, что он готов ради Лены сделать всё, даже отдать жизнь? Почему?

Сёмка лёг на спину и стал глядеть на проплывающие в небе облака. Хорошо бы умереть прямо здесь, под вязом, или в крайнем случае потерять сознание. И чтобы увидела Лена и всё поняла… Как это было бы прекрасно! Тогда, пожалуй, забылся бы и сегодняшний его проступок и задачи отошли бы на задний план… Но как потерять сознание — вот задача.

Страдалец смежил глаза, попытался ни о чём не думать. Но, несмотря на все усилия, мысли не покидали его. «Я без сознания, я без сознания… я без сознания», — твердил он про себя. Вполне возможно, что он добился бы своего. Но тут над ним раздался громкий голос:

— Ты уже здесь! А мы тебя ищем!

Из кустов вышли Спартак с книгой под мышкой и Витька.

Увидев друзей, Сёмка неожиданно для себя обрадовался. Даже Витькина конопатая физиономия вопреки логике не только не вызвала враждебного чувства, а напротив показалась очень симпатичной.

— Докторша-то домой побежала, — захлебываясь, начал рассказывать Витька. — Вся мо-окрая, как рыба… А злю-щая-я!.. Аж глаза стали квадратные. А ругается-я!.. «Доведу, — говорит, — до сведения! Пора покончить!..» А Ленка ей говорит: «Ведь он нечаянно», а она…

— Кто говорит? — хрипло спросил Сёмка, чувствуя, как восторженная радость затопляет грудь, смывает тоску, сомнения, страх перед наказанием.

— Да Лена же… А эта, докторша-то, на неё… А Лена: «Вы, — говорит, — его не смеете трогать!..» Ну и девчонка! Правильная девчонка!.. Ничего не боится…

Спартак самодовольно улыбнулся.

— От меня научилась. Ты, Сёмка, тоже не бойся. Заступимся.

— А я и не боюсь, — искренне ответил Сёмка.

Действительно, всё, что мучило несколько минут назад, показалось ему пустяками. Лена вступилась за него, значит она с ним.

Неожиданный и несвоевременный приход тёти Даши помешал Спартаку добыть полный комплект заклинательной литературы. Удалось вынести лишь «Философский словарь». Нужные слова в нём были заранее подчёркнуты. На первой странице Спартак быстро набросал карандашом, с которым никогда не расставался, текст заклинания.

— Учи наизусть, — сказал он, передавая книгу Сёмке. — И Витька пусть тоже учит. На всякий случай.

Запинаясь на каждом слоге, Сёмка прочитал:

— «Тран-сцен-дентальная спиноза монада софистика холос фихте субстанция и объект прудон».

От напряжения на лбу выступил пот. Сёмка испуганно оглядел друзей, словно ожидая, что они вот-вот провалятся в тартарары. По его мнению, этой тарабарщины было вполне достаточно для того, чтобы отправить на тот свет целую дюжину джинов. Однако он пожелал выяснить, при чём тут философия. У матери тоже имелся философский словарь, но ему никогда в голову не приходило пользоваться им для заклинаний.

— Ну вот, — сказал Спартак, снисходя к его наивности, — кто же не знает таких вещей? Все маги, волшебники и алхимики были философами. Они записывали волшебные слова, и получился «Философский словарь». Есть ещё философский камень. Он тоже волшебный.

— Враньё! — решительно отрезал Витька. — Ты сам всё выдумал. Я знаю. Мы с Сёмкой тоже часто выдумываем.

— Нет, не враньё! — вскипел Спартак. — Ты ничего не знаешь и мне завидуешь.

Витькино лицо грозно потемнело.

— Я ничего не знаю? Я з-завидую? Ах ты, м-ма-лявка! Нахватался верхушек! Да таких-то говорков мы кидали с бугорков!

— Меняя? С бугорков?!

Уразумев, что философский спор грозит превратиться в кулачное побоище, Сёмка попробовал разнять драчунов. Спартак оттолкнул его, выхватил из рук «Философский словарь» и приготовился обрушить всю заключённую в нём волшебную силу на Витькину голову. На траву упала сложенная вдвое бумажка. Сёмка поднял, развернул: какие-то линии, крестики…

Вгляделся в бумажку и вдруг подпрыгнул, словно ступил на горячую сковородку.

— Карта! Карта!

Карта! Нет ничего волшебнее этого слова. Сила его оказалась такова, что Витька и Спартак мигом забыли о своей размолвке. Через минуту вся троица с жадным любопытством рассматривала бумагу. Это был лист, вырванный из обыкновенной ученической тетради в клеточку. Через весь лист нарисована дугообразная лента с прорехой. Лента, видимо, обозначала реку, а прореха — остров. Недалеко от острова в большую реку впадала маленькая. Под верхним обрезом листа вблизи маленькой реки стоял домик. Над ним чуть левее было написано: «Старая мельница» и «дом 482». Справа от дома нарисован червячок — вероятно, озеро. Вокруг червячка — деревья. Рядом с одним из них, самым крайним, крестик. Крестик и дом соединялись обоюдоострой стрелкой. Под картой стояла неразборчивая подпись. Сразу же возник вопрос: что это за река? Спартак сказал, что это либо Амазонка, либо Конго, либо в крайнем случае Енисей. Разгадка пришла неожиданно и оказалась очень простой. В левом углу карты на берегу реки Сёмка заметил кружочек и рядом с ним выведенное печатными буквами слово: «Ликино».

— Братцы! — воскликнул он, возбуждённо взъерошив волосы. — Это ж наша Сужа! Видите, Ликино.

— Верно, — подтвердил Витька. — Дядя Вася ещё говорил, что там живёт Сергей Емельянов.

Но тут возникли новые вопросы. Что означают крестик, стрелка и цифра? Вся карта и надписи на ней были сделаны карандашом, только надпись «дом 482» — фиолетовыми чернилами. Почему? И, наконец, кто и для какой цели составил карту?

Витька попытался прочесть подпись:

— С… сее… сёме… «Сёме» получается.

— Сам ты «сёме». Где же тут «сёме»? — возразил Спартак. — Сели-м… Селим — понятно?

— Кто же он? — пожелал узнать Сёмка.

Спартак успел привыкнуть к его наивным вопросам и потому терпеливо ответил:

— Разбойник.

В его устах страшное слово прозвучало так просто и буднично, словно речь шла о продавце мороженого.

— Теперь всё понятно, — продолжал Спартак тоном профессора, читающего лекцию первокурсникам. — Карта принадлежала неизвестному персидскому разбойнику Селиму. На ней он обозначил место, в котором зарыл награбленные сокровища.

Витька упал на траву и стал хохотать, держась за живот. Спартак терпеливо ждал, пока ему не наскучит это занятие.

— Не веришь? — сказал он, когда Витька несколько поутих. — А куда, по-твоему, впадает Сужа?

— Ну, в Волгу.

— А Волга?

— Э… в Каспийское море.

— Правильно. А по Каспийскому морю можно проехать в Персию?

— Можно. Ну и что? Зачем этому твоему Селиму тащиться из Персии в нашу реку?

— Зачем? Не понимаешь? Так ведь в Персии-то его преследовали и могли казнить. Он взял захватил свои сокровища и бежал по Волге сюда. Что же, он будет везде с собой таскать сундуки с золотом? Надо и на квартиру устроиться, и прописаться, и мало ли что. Вот он взял да пока и зарыл сокровища-то в укромном месте. А чтобы не забыть то место, карту составил.

— Ха, как же она попала в книгу-то?

Вопрос поставил Спартака в тупик. Только теперь ребята вспомнили про «Философский словарь». Он валялся шагах в двух, и ветерок шевелил страницы. Спартак схватил его, начал рассматривать, словно видел впервые. Он уже не думал о заклинаниях и о Подземелье Рычащего Джина. Его занимали новые, куда более интересные мысли.

— Понял! — вскричал он, победно оглядывая соратников. — Папа купил словарь у букиниста. А букинисту его кто-то продал вместе с картой. Селим потерял её, или кто-нибудь снял с неё копию. Нет, это, конечно, копия. Ведь такие карты всегда чертят на пергаменте, а тут — листок из тетради. Эх, вот бы найти то место! Далеко до Ликина?

— Если напрямую — километров двадцать, а по реке — тридцать, — сказал Сёмка. — Туда нынче дядя Вася уехал.

Спартак сделал большие глаза, словно ему сообщили о появлении на улице Малый спуск человека о трёх головах.

— Уехал?! Правда?! Вот видишь, а ты не верил, — обратился он к Витьке с укором.

Витька почесал за ухом. Он не совсем понимал, какая существует связь между отъездом дяди Васи в Ликино и сокровищами разбойника Селима.

— Ерунда на постном масле, — сказал он и нарочно зевнул, чтобы показать, как ему скучно слушать подобные басни.

Сёмка тоже считал, что объяснения Спартака шиты белыми нитками. Но Спартак ему нравился, не хотелось его огорчать, и Сёмка помалкивал. Тем более что карта всё-таки существует. Она окутана тайной, и на ней начертаны волнующие слова: «Старая мельница». Ему представилась лунная ночь, высокий силуэт мельницы с крестовиной крыльев. Длинная чёрная тень лежала на земле, и оттуда, из темноты, доносятся таинственные шорохи. А кругом на много километров — ни души. И только они, трое друзей, крадучись, приближаются к мельнице, где зарыты несметные сокровища. Вот и дверь. Они осторожно открывают её, она громко скрипит, словно предупреждая кого-то об их появлении. Они входят, темнота поглощает их… Они не видят друг друга… И вдруг вспыхивает яркий свет и…

— Сёма-а! Домой!

Сёмка зябко поёжился. Проза жизни бесцеремонно вторглась в мир мечты, очарование исчезло. Голос матери звучал как голос самой судьбы.

— Тебя, — сказал Витька. — Может, не ходить? Скажешь — не слышал.

Сёмка тяжело вздохнул!

— Хуже будет.

И покорно поплёлся навстречу неотвратимому.

Солнце почти целиком скрылось за городскими валами. Окна верхних этажей горели нестерпимо ярким красным пламенем, по крышам пролегли длинные изломанные тени печных труб. Где-то играл патефон, и задумчивые звуки песни «Раскинулось море широко» далеко разносились в вечернем воздухе.

Только сейчас Сёмка уразумел, какой, в сущности, длинный день остался позади. Драка с Ледькой, горящие глаза в подвале, несчастный случай у колонки, карта, выпавшая из книги, — все эти события произошли сегодня. А сколько новых, приятных и неприятных, но всё равно замечательных чувств испытал он сегодня, каких интересных узнал людей. Удивительно, всего каких-нибудь десяток часов назад он ещё не был знаком ни со Спартаком, ни с его белокурой сестрой, а казалось, будто он знает их давно-давно. Перед глазами неотступно маячило оживлённое личико Лены с выбившимися из-под Витькиного шлема светлыми локонами, с капельками воды на бровях, на ресницах, на подбородке… Когда Сёмка предстал пред грозные очи матери, то нашёл в себе силы подумать: «Хорошо, что Лена не увидит, как я буду ныть и оправдываться».

Село Мошково раскинулось на пологом склоне холма по обеим сторонам шоссе. В верхнем конце стояла каменная церковь, занятая под мастерскую МТС, и несколько двухэтажных зданий — бывшие купеческие дома. Все они были построены по одному типу. В нижнем этаже маленькие зарешёченные окна и железная двустворчатая дверь — магазин, верхний этаж — жилой. Напротив одного из этих бывших лабазов остановилась запылённая полуторка. Василий Алексеевич соскочил на землю, потоптался, разминая ноги.

— Вход у них позади дома, — сказал шофёр, — там спросите начальника товарища Никонова.

«Неужели тот Никонов? — подумал Василий Алексеевич. — Кузьма Никонов, который у нас агитбригадой командовал?.. Да нет, не может быть. Ведь тот литейщик…»

В кабинете за простым канцелярским столом сидел человек средних лет, в синей гимнастёрке. На углу стола лежала фуражка. У начальника районного отдела НКВД были редкие волосы с глубокими залысинами. Поэтому лоб казался высоким и выпуклым. Щёки втянуты внутрь, вместо них две складки крупнопористой кожи пролегли от переносицы до уголков рта. Эти складки старили лицо, в то же время придавая наружности что-то львиное.

«Не он, — переступая порог кабинета, решил лейтенант. — У Кузьмы Никитича шевелюра была, да и лицо покрупнее. Этот же — словно его месяц голодом морили».

Начальник оторвался от бумаг, поднял на посетителя глаза чистого голубого цвета. Близоруко сощурился, отчего лицо сделалось добродушным и улыбчивым. У Василия Алексеевича ворохнулось сердце: «Кузьма»… Однако он ещё не был в этом уверен. Подойдя к столу, отдал честь с особым морским шиком (вскинул кулак, разжал у виска, пришлёпнул кончиками вытянутых пальцев по козырьку фуражки), официально отрапортовал:

— Лейтенант Гуров. Нахожусь в отпуске. Вот мой документ.

Львиные складки на лице начальника вдруг разошлись в стороны, обнажились желтоватые зубы.

— Узнаю Васю Гурова и без документов, — сказал он, вставая и протягивая через стол руку. У него был низкий урчащий бас, казалось, в груди его работал мотор. Лейтенант вспомнил, что благодаря своему голосу Никонов в любительских заводских спектаклях вынужден был играть буржуев и царских генералов-бурбонов. Однажды произошёл такой случай. Молодой паренёк Николай Симочкин, исполнявший роль красного партизана, должен был по ходу пьесы стрелять в Никонова-генерала. Несколько раз он щёлкнул курком, но пистолет давал осечку. В публике послышались смешки. Тогда увешанный орденами генерал повернулся спиной к своему незадачливому убийце и обратился к зрителям с речью: «Видели, товарищи, какая петрушка получается! Я что хочу сказать? Покуда рабочий класс не научится держать порох сухим, до тех пор будет зазря литься рабочая кровь! Ведь вот из-за таких растяп, вроде Кольки Симочкина, кровавые псы империализма, белые генералы задушили не одну революцию. Ведь его, Кольку, сейчас голыми руками взять можно! Правильно я говорю или нет?!» В зале грянули аплодисменты, раздались возгласы: «Правильна-а!», «Верна-а!» В это время хлопнул выстрел. Никонов, как и полагалось ему по ходу пьесы, покачнулся. Но тут в первом ряду вскочил какой-то здоровенный верзила из кузнечного цеха и, грозя Симочкину чугунным кулачищем, рявкнул: «В кого стреляешь, гад?! В своих стреляешь!» Режиссёр с перекошенным от ужаса лицом бросился закрывать занавес.

Все это вспомнил Василий Алексеевич, лишь только услышал знакомый рокочущий голос. Обеими руками сжал теплую шершавую ладонь, обрадованно засмеялся.

— Кузьма Никитич?!

— Ты что, вправду не узнал?

— Изменился ты, Кузьма Никитич!

Никонов пригладил рукой волосы.

— Да-а, это ты верно… Изменился. Желудок барахлит.

— После того ранения?

— Во-во, после него. И в чекисты я попал после него. Вернее, из-за него. По своей воле пошёл. Чего стоишь-то? Садись. Да вот сюда, на диван. Как узнал, что я здесь? На заводе, поди, сказали…

Никонов опустился на широкий кожаный диван, оставшийся, видно, ещё от прежних домовладельцев, указал лейтенанту место рядом, близко посмотрел на него смеющимися глазами.

— Моряк на все сто. А откозырял-то!.. Лихо, лихо, прямо по-гусарски…

Он засмеялся, закашлялся, вытер глаза платком, спросил:

— Чего кислый такой?

Василий Алексеевич закурил трубку, заговорил:

— Я ведь, Кузьма Никитич, не знал, что ты здесь. Шёл к начальнику отдела, а выходит, ты и есть сам начальник. Я насчёт Прохора Локотникова!

Никонов перестал улыбаться, остро взглянул на лейтенанта.

— Слушаю.

В нескольких словах Василий Алексеевич рассказал о вчерашней встрече, о пожаре, о племяннике Сёмке, который видел у прохожего часы Сергея Емельянова, о своём разговоре с Федькой.

Никонов молча открыл ящик стола, достал две канцелярские папки. Открыл одну из них, жестом пригласил подойти Василия Алексеевича.

— Узнаёшь?

В папке, поверх пожелтевших бумаг, лежало коричневое фото. Парень в фуражке с заломленным козырьком, в чёрной паре, при галстуке. Большое лицо, скулы будто два яблока, крупный нос, смелые, с дерзким прищуром глаза.

— Он, — сказал Василий Алексеевич.

— Так. А Емельянов, значит, твой сослуживец? Расскажи-ка о нём поподробнее.

Василий Алексеевич рассказал всё, что знал. А знал он о Емельянове только хорошее.

— М-м-да, — промычал Никонов и потёр кончиками пальцев виски. У него были толстые сильные пальцы с широкими ногтями, пальцы рабочего.

Порывшись в ящике стола, он достал три книжки разного формата и толщины. Пододвинул их лейтенанту.

— Взгляни, тебе эти книги не знакомы?

Василий Алексеевич прочитал заглавия: «Нефть», «Разведка нефти», «Нефтяные богатства СССР». Недоумённо пожал плечами.

— Первый раз вижу. Почему ты думаешь, что они мне могут быть знакомы? Я военный моряк, а не геолог.

— Емельянов тоже геологом никогда не был. Однако вот эти самые книжки он получил по почте за два дня до исчезновения.

— Откуда?

— Из города. Точного адреса не знаю. Не сохранилась обложка бандероли. Но нам известно, что Емельянов занимался какими-то поисками. Ты же разговаривал с этим парнишкой, Федькой Завьяловым? Человек серьёзный, зря болтать не станет…

— Да, да, Фёдор видел Сергея на пруду у Старой мельницы. По деревне ходят россказни, будто он клад искал… — Василий Алексеевич вскочил, уставился в одну точку, словно вдруг что-то понял, забегал по кабинету. — Всё ясно, Кузьма Никитич! Всё ясно! Нефть искал Емельянов! Нефть — вот что!

Никонов засмеялся, постучал ладонью по столу, как бы призывая к порядку.

— Сядь, Василий, сядь. Не мотайся из угла в угол. Тут тебе не капитанский мостик, а солидное учреждение. — Лицо его неожиданно стало серьёзным. — Возможно, Емельянов искал нефть. Это, когда понадобится, определят специалисты. Нам важно знать другое.

Пожевав губами, как бы отформовывая фразу, Никонов медленно и отчётливо проговорил:

— Нам важно знать, какое отношение Прохор Локотников имеет к Емельянову и к его поискам. Твоё сообщение о часах очень нам поможет.

Никонов сдвинул обе папки, тесёмки одной и тесёмки другой связал между собою узлом.

— Вот что ты совершил, брат: связал два разрозненных дела. Дело о побеге из места заключения бандита Локотникова и дело об исчезновении механика МТС Емельянова. Раньше насчёт такой связи у нас были лишь подозрения, теперь появилась кое-какая уверенность.

— Значит, Локотников бежал? Так я и подумал.

— Бежал и успел немало натворить.

— Какая же связь может быть с ним у Емельянова? Уж не думаешь ли ты, что Емельянов того же поля ягода?

Никонов развёл руками.

— Ну это ты, брат, взял с потолка. Емельянов — честный советский человек… С ним не иначе что-то стряслось, он жертва…

— Убит?

— Не знаю. Всё может быть.

— Но за что?

— Слишком много вопросов, товарищ лейтенант, — сказал Никонов. — Точно я сам ещё ничего не знаю.

— Та-ак, понятно. — Василий Алексеевич встал. — Где же теперь может скрываться Прохор?

— Где-нибудь в окрестностях Ликина.

— Что ему здесь надо?

— Встретиться с дядей, что же ещё.

— Разве старик не в ссылке?

— Был в ссылке. Уже шесть лет как вернулся. Отказался от племянника, проклял свое кулацкое прошлое, работает в колхозе, и неплохо работает. Живёт у двоюродной сестры Матрёны Лаптевой.

— Погоди, Кузьма Никитич! Чёрта ли мы тогда баланду травим? Ведь они десять раз могли встретиться. Устроить сегодня же облаву, арестовать обоих…

— Нет, — решительно отверг Никонов. — Тут дело не так просто. Сперва надо узнать, где он скрывается. Действовать следует хитро и незаметно. Тут деревня — каждый новый человек бросается в глаза. Попробуй выследи. Тем более что кругом леса, овраги.

— Что же, выходит, ждать? А если уйдёт?

— Не должен уйти. Тут же всё зависит от нас.

Никонов с минуту испытующе вглядывался в лицо Василия Алексеевича, как бы оценивая сидящего перед ним человека. Вдруг совсем не к месту сказал:

— А ты ведь не обедал. Сейчас скажу, нам принесут.

Не слушая возражения лейтенанта, вышел из кабинета.

Минут через пять вернулся и ещё от порога спросил:

— Родители Емельянова знают тебя в лицо?

— Наверное. У Сергея было моё фото.

— Тогда, друг Василий Алексеевич, без твоей помощи нам никак не обойтись. Есть у тебя время?

Василий Алексеевич широко заулыбался, словно ему сообщили приятнейшее известие, схватил Никонова за руку, тряхнул.

— Слушай, Никитич, при чём здесь время?! Или забыл, какие в твоей бригаде были ребята? Считай меня с этой минуты в своём распоряжении. А иначе, как у нас один старшина выражался: «Амба, ша, и вон из тебя душа!»

— Ну, ладно, ладно! — добродушно загудел Никонов. — А не знал бы я своих ребят, так, думаешь, терял бы тут с тобой время? Садись. Задача у тебя будет такого рода…

Обычно мать карала Сёмку при помощи задачника Березанского. Это был привычный для него школьный задачник, составленный, по-видимому, гуманным человеком, ибо на последних его страницах имелись ответы почти на все задачи. С Березанским ещё можно было ладить. Другое дело, «задачник-скорпион». Так Сёмка именовал про себя старинный задачник в чёрном коленкоровом переплёте. Тощий, костлявый, с твёрдыми углами, он действительно напоминал зловредное насекомое. Тиснённые на обложке пронзительно узкие и длинные, словно сплющенные с боков, буквы, особенно старинное «ять», были похожи на ядовитые жала. Содержание задачника лишь подтверждало это впечатление. Пожелтевшие от времени страницы таили такую бездну головоломок, подвохов, сюрпризов, что Сёмку от одного вида чёрного коленкорового переплёта прошибал холодный пот. Ко всему тому составитель этой вредной книжонки не потрудился приложить ответы на задачи.

Лишь самые тяжкие Сёмкины проступки заставляли мать, презрев долг человеколюбия, доставать с полки страшный задачник. Именно так случилось на сей раз. Мать была крайне раздражена — ей пришлось выдержать бурное объяснение с докторшей. На следующее утро после завтрака она достала «задачник-скорпион», отметила в нём двенадцать задач, а сама ушла в магазин, наказав к её приходу решить три из них. И так по три задачи каждый день. Во избежание всяких непредвиденных случаев она заперла Сёмку снаружи. Правосудие свершилось.

Сёмка раскрыл ужасный задачник. В шелесте пахнущих временем страниц слышалась ехидная старческая сухость с примесью какого-то кандального металлического звона. Сёмка прочитал первую задачу и мысленно простился с небом, солнцем и речкой.

В задаче говорилось о бассейне, в который вливалась и из которого в то же время выливалась вода, и Сёмка должен был узнать, сколько её вливалось и сколько выливалось, хотя это вовсе не интересовало его.

Сёмка решил подождать с бассейном и перешёл к следующей задаче. Тут требовалось узнать расстояние, пройденное путниками, которые двигались навстречу друг другу из пункта «А» и пункта «Б». Некоторое время Сёмка строил догадки относительно причин, побудивших путников оставить родные пункты «А» и «Б». Что, если они пустились на поиски сокровищ? И где-нибудь между пунктами «А» и «Б» находится Старая мельница. Кто скорее до неё доберётся, тому сокровища и достанутся. Вот, наверное, торопятся-то… В третьей задаче Сёмка столкнулся с хозяином, который платил работнику жалованье по частям, и автор задачи хотел, чтобы Сёмка узнал, сколько именно денег получал работник каждый раз. Сёмка подумал, что хозяин, видно, буржуй и эксплуататор и работник зря с ним цацкается. Отобрал бы все деньги и раздал беднякам. Тогда бы и узнавать не надо, сколько он получил по частям. Так Сёмка прочитал все двенадцать задач и с грустью убедился, что у него не возникло желания немедленно ответить на поставленные в них вопросы.

Он прочитал и тринадцатую, не отмеченную матерью задачу под номером 284, и она почему-то привлекла его внимание. Ещё раз перечитал задачу. В ней рассказывалось о том, как «некий персидский купец» решил покинуть Персию и всё своё богатство общим весом в двадцать четыре пуда уложил в два сундука: в один — золото, в другой — серебро. Когда четвертую часть золота «некий персидский купец» переложил в сундук с серебром, то оба сундука стали весить одинаково. Требовалось узнать, сколько было золота и сколько серебра, если вес пустых сундуков соответственно составлял десятую и шестую части от веса полных.

Что-то было знакомое в этой задаче. Будто Сёмка где-то уже слышал про персидского купца, про сокровища… Он написал в тетрадке номер задачи, промокнул чернила, машинально перевернул промокашку. Цифры на ней теперь встали в обратном порядке.

— Четыреста восемьдесят два, — вслух прочитал Сёмка. — Четыреста восемьдесят два! Но ведь именно такая цифра стояла на карте, найденной вчера. И персидский купец понятно, почему знаком. Вчера про него Спартак говорил. То есть Спартак говорил про персидского разбойника Селима. Но всё равно: этот уехал из Персии, и тот уехал, у этого сокровища, и у того сокровища, там цифра «482», и здесь, если прочесть наоборот. Сёмка вскочил, возбуждённо взъерошил волосы, почувствовал, как в висках застучала кровь. Странное совпадение! В чём же тут дело? Определённо существует какая-то таинственная связь между задачей и картой. Но какая?

Сёмка пришёл к выводу, что прежде всего надо решить задачу. Возможно, где-то здесь таится разгадка. Он попробовал взять задачу с ходу. Безрезультатно. Тогда он приступил к длительной осаде. Достал учебник арифметики. Не случись чрезвычайных обстоятельств, ему и в голову бы не пришло утруждать себя столь неинтересным чтением. Зато теперь он взахлёб пробежал несколько страниц и, к своему немалому удивлению, заметил, что всё прочитанное понятно. Не далее как месяц назад тот же самый текст казался ему чем-то заумным и абсолютно непостижимым. Сёмка отложил учебник, вернулся к задаче и вдруг нашёл ключ к решению. Оно оказалось настолько простым, что Сёмка сначала пал духом — опять неправильно. Но всё было правильно.

Вскоре Сёмка с победоносным видом начертал: сундуки вместе весили три пуда. Сёмка подосадовал — бесполезная тяжесть! «Золота — 13,5 пуда, серебра — 7,5 пуда». Цифры ничего ему не сказали. Что же дальше? Сёмка захотел узнать: хватит ли драгоценного металла на постройку корабля? Перевёл пуды в килограммы. Цена золота и серебра была ему известна — сведения эти почерпнул из надписи около окошечка кассира, когда однажды заходил с матерью в банк. Точных цифр Сёмка не помнил, но копейки его и не интересовали. В итоге всех вычислений получилась колоссальная сумма — миллион рублей. Сёмка ахнул — это не меньше как на линкор! Но что проку во всех расчётах, если таинственная связь между задачей и картой не поддавалась объяснению. Может, всё-таки сокровища персидского купца из задачи как раз и спрятаны в местах, отмеченных на карте? Конечно, ужасно интересно так думать, но ведь это всего лишь его вымысел. Пожалуй, пока не стоит ничего говорить друзьям. Но до чего же нестерпимо сидеть дома, когда ты обременён тайной. В пору в окно выпрыгнуть. Влез на подоконник, заглянул вниз. Высоко! Жаль, длинной верёвки нет. Друзей во дворе не видно. Наверное, с утра убежали купаться. Сёмка с горечью подумал: «Вот они, друзья! Товарищ в беде, а им хоть бы хны… Греются себе на песочке… Свободные птицы. А я томлюсь в темнице сырой…»

Он перешёл к противоположному окну. Оно выходило во внутренний дворик, который все жильцы именовали «колодцем». Замкнутый с четырёх сторон стенами, дворик в самом деле напоминал колодец. Одна из секций здания была двухэтажная. Крыша её под прямым углом примыкала почти к окну на одном с ним уровне. До края крыши было рукой подать — не больше трёх метров. Но как их преодолеть, эти три метра? По воздуху не полетишь.

Негромко и глухо громыхнула кровля. Сёмка напряг слух. Характерный звук повторился. Кто-то босиком крался по противоположному скату крыши. Из-за печной трубы выглянула краснощёкая и ужасно таинственная физиономия Спартака.

Сёмка обрадовался. Нет, у него настоящие товарищи.

Спартак, а следом за ним и Витька вышли из-за укрытия, осторожно ступая, чтобы не взбудоражить жильцов, подобрались к Сёмкиному окну.

— Задачки решаешь? — сочувственно поинтересовался Спартак. Очень трудно? А мы тебе маршрут принесли, надо подписать.

— Какой маршрут? — не понял Сёмка.

— Маршрут экспедиции. За сокровищами. Я составил.

— А зачем маршрут? Тут всего двадцать километров.

Спартак вздохнул: азы объяснять приходится, до чего же тёмный народ!

— Без маршрута нельзя. Экспедиция должна следовать по маршруту. Ведь штурманы прокладывают курс для судна.

— А если пешком…

— Кто же пешком отправляется за сокровищами? Так не делают. Надо обязательно снаряжать судно.

Собственно, Сёмка не собирался ни пешком, ни по воде пускаться на поиски сокровищ. Его удивило то, что Витька с серьёзным видом выслушивал объяснения Спартака, не возражал, не бросал ехидных замечаний.

— Ты тоже едешь? — спросил Сёмка.

— Ага.

— Да ведь ты говорил, что всё ерунда.

— Да я про Селима про этого говорил… А вообще интересно… Поедем, Сёмк, с нами.

Последовала пауза. Витька угнетённо вздохнул.

— А тут ещё радиоприёмник…

— Какой радиоприёмник?

— Который у нас дома… Я разобрал его, потом собрал, а он не говорит. Я тут, конечно, не виноват, ты же сам знаешь, в радиотехнике я разбираюсь!.. Просто лампа, наверное, перегорела, да ведь отец-то всё равно меня выпорет… Юрка всё видел…

Витька опять вздохнул. Сегодня за обедом на третье мать дала им с Юриком по булке с повидлом. Пока мать намазывала повидло, Витька истекал слюной и от нетерпения подпрыгивал на стуле. Но только поднёс булку ко рту, как Юрик вдруг пропищал с комариным ехидством:

— А я скажу, а я скажу…

Витька незамедлительно отдал ему булку. Бледный от злости и досады, он наблюдал, как перемазанный от уха до уха сладкой пастилой братишка уплетал за обе щёки его порцию. У Витьки чесались кулаки, однако ему удалось удержаться на дипломатических высотах. Более того, после обеда он привёл Юрика в сарай, подарил ему модель самолёта и паровоз без колёс.

— А где колёса? — требовательно спросил Юрик вопреки пословице, что дарёному коню в зубы не смотрят.

— Будут колеса, сделаю, — сказал Витька.

Он теперь вообще старался не прекословить Юрику и обещал всё, чего бы тот ни захотел. Попроси он луну с неба, Витька и её посулил бы. Но жить так, под страхом наказания, было невозможно. Витька понимал, что не хватит у него, чёрт побери, терпения бесконечно угождать Юрику… И тогда порки не миновать. И он решил бежать из дому, благо подвёртывался хороший случай.

У Сёмки дела обстояли не лучше. Четыре дня подряд решать задачи — это, пожалуй, похлестче порки. Ведь и сегодняшнее задание ещё не выполнено. А что, если и верно махнуть в путешествие. Вернулся бы с сокровищами, овеянный славой. В суматохе мать небось бы и про задачи забыла. Да и неудобно как-то наказывать героя, подарившего государству целый линкор. А в школе торжественная линейка по поводу чествования героев, гром барабанов и ещё… как это?.. медь оркестров… Хорошо!

— Где этот ваш маршрут? — спросил Сёмка. — Его обязательно надо подписывать?

— Обязательно, обязательно, — сказал Спартак. — Это вроде клятвы собственной кровью.

Он достал из кармана моток бельевой бечевы и одним концом обвязал свернутую в осьмушку карту. Затем Спартак сложил бечеву крупными кольцами, принялся размахивать ею над головой, подобно лассо. Он воображал себя искусным ковбоем, сыном Дальнего Запада. Впрочем, это заблуждение не замедлило рассеяться в прах, ибо лассо никуда не полетело, а наоборот, по ногам и рукам спутало самого сына Дальнего Запада. Лишь с помощью Витьки ему удалось сбросить путы.

Громыхание железной кровли, сопровождавшее возню, привлекло внимание соседей. Кое-где в раскрытых окнах начали мелькать любопытные физиономии.

— Быстрей! — яростно зашипел Сёмка.

Однако Спартак не отказался от роли ковбоя. Это было свыше его сил. Потоптавшись по крыше, он выбрал удобную позицию и повторил бросок. На этот раз направление было выдержано точно. И хотя лассо вырвалось из рук и улетело вместе с картой, однако попало по адресу. Сёмка сумел ловко подхватить его… и в тот самый момент услышал сзади жёсткий голос матери:

— Вот как ты выполняешь задание?

Сёмка спрыгнул с подоконника, карта, выскользнув из петли лассо, упала к его ногам. Мать не терпела мусора на полу. Она подобрала бумажку; ещё несколько секунд, и карта разбойника Селима, стоившая, может быть, целый миллион, нашла бы свой конец в помойном ведре.

— Мама, не выбрасывай! — отчаянно крикнул Сёмка.

Мать удивленно посмотрела на сына, перевела глаза на бумажку, развернула, пробежала по ней рассеянным взглядом. Сёмка ожидал, что она, ничего не разобрав, вернёт ему тетрадный листок. Но мать не торопилась. Что-то привлекло её внимание. Она машинально смахнула со лба непослушный завиток, словно он мешал чтению, и углубилась в изучение карты.

Сёмка обомлел. Сейчас мать всё узнает, тайна перестанет быть тайной, и экспедиция за сокровищами Селима погибнет в зародыше. Покаянно опустив голову, он ждал, когда на него обрушатся потоки вопросов, сдобренных справедливыми упрёками. В то же время Сёмка судорожно придумывал выход из создавшегося положения. Можно, например, сказать, что карта — это просто игра. Ну да, игра в путешествия. Неплохое объяснение и, главное, исключает всякие придирки. Нет ничего дурного в том, что он позволил себе поиграть с ребятами. Правда, он не выполнил задания, но он выполнит, непременно выполнит. Объяснение, конечно, было неплохое, оно могло бы защитить Сёмку не хуже стального щита. Но удар неожиданно пришёлся в спину.

— Что это такое?! — грозно, отчеканивая каждый слог, сказала мать и потрясла картой Селима перед Сёмкиным носом.

— У нас такая игра…

— Игра! — оборвала мать. — Может быть, скажешь — детская забава?!

— А… а… что? — не понял Сёмка.

Мать поднесла карту к глазам и, уже не обращая внимания на непослушный завиток, прочитала:

— «Марш рутвел икай игра ндио знай вист ори и экс педиции ика питан аспыр така…»

У Сёмки аж в глазах зарябило от удивления.

— Что ж ты, думал меня провести? — продолжала мать с наружным спокойствием. — Как будто не ясно, что все эти «рутвел» и «педицы» внесены лишь для затемнения смысла?! В настоящем виде эта гнусная писулька выглядит так: «Марш играть в вист. Знай ори и икай!»

Сёмка был до того ошеломлён, что даже улыбнулся. Мать отшатнулась от него, как от прокажённого. На виске у неё начала биться голубая жилка — признак с трудом сдерживаемого гнева.

— И он ещё улыбается! — сказала она, расслабленно опускаясь на стул. — Ты что же, считаешь, что играть в карты в двенадцатилетнем возрасте — вполне нормальное явление? Может, вы там и водку пьёте?! Признавайся: пьёте?!

Сёмка молчал и наполнялся обидой. Обида проникала в каждую пору, она комком подпирала под горло, мокрой теплынью обволакивала глаза. Какая водка? Какой вист? Он и словото это слышит впервые. Неужели Спартак нарочно подстроил? Тогда нужно побежать за ним, пусть сам объяснит.

— Будешь отвечать или нет? — хлестал его голос матери. — Когда ты связался с хулиганьем?

Сёмку вдруг осенила догадка. Шифр! Иногда ради развлечения они с Витькой пользовались им в школе во время уроков. Слова расчленяются, половинки соседних слов соединяются между собой — вот и вся хитрость.

Сёмка подошел к матери, расправил на столе карту и, всхлипывая, прочитал написанный размашистым почерком текст:

— «Маршрут великой и грандиозной в истории экспедиции капитана Спартака». Вот тут что. А совсем и не про карты.

Сказав это, Сёмка с кротким, всепрощающим видом христианского мученика удалился в другую комнату и лёг вниз лицом на кушетку. Вот и всё. Он сам открыл тайну. Не мог же он допустить, чтобы над ним тяготело чудовищное подозрение.

Скрипнула дверь. Мать присела рядом, погладила Сёмку по голове. У неё была маленькая, теплая, мягкая рука. «Сейчас начнёт допытываться», — подумал Сёмка и плотнее прижался к кушетке.

— Ладно, ладно, не сердись, — сказала мать голосом несколько более весёлым, чем требовалось.

«Что же она не спрашивает про карту?» — подумал Сёмка и плотнее прижался к кушетке.

— Ну полно, полно дуться, вставай…

Мать осторожно приподняла его голову. Сёмка взглянул на неё исподлобья и, пожалуй, впервые в жизни уловил смущение в её обычно строгих глазах. Он понял: мать не придала карте никакого значения. На радостях — не оправдались её самые худшие предположения — она поверила сыну. Игра в путешествия? Да играйте во что угодно, только не в карты. Радость, как известно, притупляет бдительность.

Сёмке стало немножко стыдно и жалко мать. В душе она, конечно, клянёт себя за ошибку, кается и не показывает этого лишь потому, что боится уронить авторитет. А он лежит, строя из себя обиженного, заставляет её мучиться, хотя сам виноват перед ней. Задание-то не выполнил… Сёмка поднялся с кушетки, сделал вид, что ничего не произошло. Мать по достоинству оценила его деликатность.

— Ты не очень устал? А то можешь пойти погулять.

В голосе слышалась незнакомая нотка заискивания.

У Сёмки от радости и нетерпения защекотало в груди. Так и бросился бы сейчас на улицу. Однако он подавил в себе это желание. Излишняя поспешность могла рассеять покаянное настроение матери. А может быть, всё-таки засесть за задачи? Ведь завтра она вспомнит про них и всё равно заставит решить. Ой, нет, от одной мысли о задачах сердце начинает глодать тоска. Завтра пусть всё что угодно, но только не сегодня.

Мать вышла на кухню. Сёмка сейчас же склонился над картой, которая лежала на столе рядом с раскрытым задачником, подобно какой-нибудь невинной бумажке. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять: Спартак нашёл, наконец, достойное воплощение своей страсти всему и вся давать наименования. Карта прямо-таки искрилась коллекцией великолепных, леденящих кровь названий: мыс Бурь, залив Смерти, остров Страха, пролив Отважных, озеро Креста, река Независимости… Ниже этого фейерверка романтики Сёмка прочитал следующие замечательные слова:

Сёмка подумал и приписал внизу: «Матрос Сёмка Нерушимый Утёс Справедливости». Получилось длинно, слово «справедливости» не умещалось в строке. Пришлось его вычеркнуть. Но и без него псевдоним звучал достаточно внушительно.

Мать, увидев Сёмку, склонившегося над бумагами, подумала, что сын увлечён задачами. Наконец-то она этого добилась. Арифметика пошла ему на пользу. Теперь он уж не будет целыми днями шалопайничать. Надо неустанно развивать в нём математическую жилку. Стране нужны способные инженеры. Пусть он будет инженером.

Мать с лёгким сердцем отправилась на работу. Ведь все родители на свете, когда дело касается их детей, любят желаемое принимать за действительное.

Вечером Сёмке удалось на час вырваться из дому. На бревне состоялся военный совет. Спартак показал список снаряжения экспедиции. В нём значился котелок, вилки, ложки, тёплые пальто, три лопаты и другие полезные предметы.

Спартак намеревался также захватить две бочки солонины, три охотничьих ружья и бочонок с пресной водой. Он не мог объяснить, где достанет эти вещи, и твердил лишь одно, что без них, начиная с древних времён и до наших дней, не обходилась ни одна порядочная экспедиция. Сёмке всё же удалось убедить его отказаться от ружей и солонины. Но бочонок с пресной водой до того завладел воображением главы экспедиции, что он не захотел слушать никаких возражений. Как это Сёмка не поймёт простой вещи? Конечно, они поплывут по реке и кругом будет сколько угодно пресной воды, но как раз именно поэтому и необходим бочонок с пресной водой. Тогда легче представить, что они не на реке, а в океане. И если вода в бочонке иссякнет, можно будет, как настоящим путешественникам, некоторое время пострадать от жажды! Особенно если для утоления жажды стоит лишь зачерпнуть забортной воды.

Много затруднений сулил главный вопрос: где достать судно? Спартак предлагал ночью увести какой-нибудь ялик.

Конечно, придётся обойтись без вёсел, но разве долго поставить парус? Например, грот-марсель. Пираты всегда добывали себе корабли подобным образом. Однако Сёмка резонно заметил, что во времена пиратов не было милиции. Это значительно облегчало дело. К тому же они не пираты, а вполне солидная экспедиция. Лучше просто взять лодку на водной станции и заплатить за неё. Час стоит один рубль. Надо рублей пять, тогда их сразу не хватятся.

Но где добыть денег? Друзья не знали, что точно такой же вопрос мучил многих отважных мореплавателей начиная с Христофора Колумба.

Со двора донёсся шум автомашины. Друзья вышли из-за сараев узнать, в чём дело. Оказалось, привезли дрова Анне Ивановне. Анна Ивановна была заметным человеком в доме. Она работала в горисполкоме, и жильцы часто спрашивали её совета, как написать заявление или к кому обратиться по особенно кляузному вопросу. Родных у неё не было. Ребята считали её доброй женщиной. В прошлом году, когда ей так же вот привезли дрова и ребята помогли перетаскать их в сарай, Анна Ивановна дала им на мороженое. И вообще она никогда ни на кого не кричала и голос у неё был тихий.

Шофёр подогнал трёхтонку к сараям насколько было возможно. Но до сарая Анны Ивановны оставалось ещё метров пятьдесят. Путь преграждала канава — чинили водопровод. Шофёр забрался в кузов и стал сбрасывать дрова за канаву. Анна Ивановна стояла тут же и прижимала руку ко лбу. У нее было страдальческое лицо. В жаркие дни её обычно мучила мигрень.

— Перетаскаем дрова — вот вам и деньги, — сказал Витька.

Сёмка замялся.

— Да ну… Неудобно как-то плату спрашивать…

— Мы и не спросим, а только намекнём: «Эх, тётя Аня, хорошо бы мороженым прохладиться» или ещё как-нибудь. Уметь надо, понял?

Спартак промолчал. Прежде всего он хотел решить один немаловажный вопрос: поступали или не поступали подобным же образом знаменитые мореплаватели прошлого? Но сколько ни бился, не смог подыскать подходящего примера. Как видно из истории, деньги путешественникам обычно давали либо короли, либо богатые купцы, либо путешественники сами были людьми состоятельными, либо они становились пиратами и непременно кого-то грабили. К знаменитым путешествиям и великим открытиям дрова никакого отношения не имели. Стоило ли нарушать вековые традиции? Спартак хотел поделиться с соратниками своими сомнениями, но подошёл сияющий Витька и объявил, что он уже договорился с Анной Ивановной: за работу каждый получит по рублю.

Спартак не стал спорить, но заметил, что для серьёзного путешествия три рубля ничтожная сумма.

— Хорошо бы ещё Юрика мобилизовать, — предложил Сёмка.

Витька поморщился: ужасно не хотелось связываться с братом, но что поделаешь — другого выхода не было.

Они кинулись искать Юрика и обнаружили его в репейнике на пустыре, где он с двумя девочками играл в папу-маму. Юрик, изображавший отца семейства, как раз будто бы пришёл с работы и будто бы сел обедать. В левой руке он держал крошечную алюминиевую мисочку, а правую подносил ко рту и часто-часто шевелил губами — будто ест.

Поев немного, он сказал:

— А суп-то у тебя, мать, нынче недосоленный.

«Мать», которой от роду было пять лет, рассудительно ответила:

— Солят всегда по вкусу, — и, подумав, решила: — Ну, ты пока кушай, а я постираю.

Но тут в мирный семейный уют, подобно урагану, ворвались запыхавшиеся друзья.

Витька хотел было по привычке схватить «отца семейства» за шиворот, но вовремя опомнился. Эх, как угнетала, как связывала ему руки проклятая зависимость!

Витька присел перед братом на корточки, погладил его по голове, снял две-три былинки со штанишек.

— Юрочка, нам… вот мне, Сёмке и Спартаку разрешили дрова носить в сарай к тёте Ане. Мы и подумали: «Ладно уж, пусть и Юрику достанется — он очень хороший мальчик, не болтун, брата никогда не выдаст…» Верно, Юрик? Ты же настоящий пацан!.. Дай пять!

Юрик протянул руку, Витька с чувством пожал её.

— Видишь, я твой лучший друг. Всегда о тебе заботу проявляю. Можешь эти дрова хоть весь день носить — никто не заругает.

— Не заругает? — недоверчиво переспросил Юрик.

— Не-е! Ни одна душа! Носи хоть до вечера.

— А зачем?

— Что зачем?

— Носить дрова зачем?

Витька обескураженно почесал в затылке.

— Ну-у… Зачем, зачем! Вообще интересно… Это же, чудак, игра такая. Носи и носи, а потом… э-э… значит… Да там всё узнаешь, пошли.

Девочки проводили Юрика печальными взглядами. Им тоже очень хотелось поиграть в эту неведомую игру, которая называется «носить дрова».

Машина успела уехать. Дрова лежали огромной беспорядочной кучей. Анна Ивановна, морщась от боли, набирала охапку.

— Вот, тётя Аня, это мой брат, — сказал Витька и подтолкнул Юрика вперёд. — Он тоже будет носить.

— Господи, — слабо улыбнулась Анна Ивановна, — зачем же утруждать такого маленького? Ещё надорвётся.

Витька сделал большие удивлённые глаза.

— Да что вы, тётя Аня! Он чуть ли не сильней меня. Мускулы — вот! Прямо камень! Юрик, сожми кулаки.

Пока демонстрировали его мышцы, Юрик горделиво улыбался. Анна Ивановна махнула рукой — пусть поработает.

Сёмка набрал большую охапку. Дрова пахли смолистой свежестью леса, и Сёмка жадно вдыхал этот запах.

Сначала было не тяжело, но потом дрова стали оттягивать руки, заныло плечо, и он решил, что надо брать охапки поменьше. Сделалось жарко, пот начал заливать глаза, и Сёмка подумал, что зря они всё это затеяли, что лучше бы поискать деньги на улице, может, кто-нибудь потеряет.

— Лево на бор-рт! Полный впер-рёд! — услышал он сзади по-боцмански раскатистый голос Спартака.

Он замедлил шаги, и друзья обогнали его. Они тащили дрова на носилках. Витька, никогда не упускавший случая что-нибудь усовершенствовать, соорудил эти носилки из двух жердей.

— Уметь надо, — бросил Витька через плечо. — Садись, поднесём!..

Сёмку задело за живое.

Ах вон, значит, как! Наперегонки… Двое против одного. Нет, Сёмка не из таких, чтобы плестись в хвосте. Сейчас он вам покажет. А н-ну, вперёд! Ещё… ещё… Бегом! Ага, отстали, черти…

— Желающих… беру на буксир! — крикнул Сёмка.

Волнующий холодок азарта защекотал сердце. Боль в плече исчезла, и поленья теперь почему-то казались лёгкими, словно были пустые внутри.

Охапки друзья свалили почти одновременно. Анна Ивановна начала укладывать поленницу, а они наперегонки во весь опор помчались обратно и с криком «Даёшь!» набросились на дровяную кучу. «Врёшь, не возьмёшь!» — кричала Сёмкина душа, и ноги сами несли его вперёд.

На этот раз он первым добрался до сарая, что и засвидетельствовал торжествующим «Ур-ра-а!».

Ах, какое это было наслаждение — ощущать упругую послушность мышц, чувствовать себя сильным, способным выдержать любое напряжение! Лица у друзей разрумянились, рубашки взмокли от пота, глаза пылали отвагой.

Дровяная куча — это совсем не куча, а белогвардейская твердыня Перекоп. А они вовсе не мальчишки, а лихие конники-будённовцы, неудержимой лавой идущие на штурм. «Даёшь!» Эх, схватить скорее вон то полено, потолще! Это никакое не полено, а белый офицер. К нему тянется Спартак. «Врёшь, офицера я возьму в плен. Готово! Ур-ра, вперёд!»

Спартак кричит вслед что-то насчёт того, чтобы Сёмка не выхватывал поленья у него из-под рук. «А ты не зевай! В бою зевать нельзя. Может, этот офицер хотел в тебя стрельнуть… Скажи спасибо, что я подоспел вовремя». В пылу сражения Сёмка едва не сбил с ног Юрика, который бегал за ребятами с круглым поленом под мышкой и выкрикивал «Пах! Пах!», так как полено у него изображало ружье.

На миг Сёмке пришло в голову, что за такую работу Юрику рубль, пожалуй, не заплатят. Но его это не огорчило, потому что теперь уже дело было не в рублях, а в том, чтобы сровнять с землёй белогвардейскую крепость.

Куча таяла на глазах. Последнего белогвардейца друзья схватили одновременно и не желали уступить друг другу. Завязалась короткая схватка — Витька и Спартак овладели поленом.

В сарай друзья ворвались одновременно.

— Тётя Аня, всё!

— Как всё?

— Всё перенесли.

Анна Ивановна не поверила, вышла посмотреть. На месте кучи белели только мелкие щепки.

— Молодцы! — восхищённо сказала она, порылась в кармане кофточки, достала деньги.

— Получите вашу зарплату. Работали по-стахановски.

Сёмка и Витька скромно потупились. Спартак с достоинством поклонился и сказал:

— Благодарю вас!

Ужасно приятно, когда тебя хвалят и когда ты знаешь, что достоин похвалы.

— А где же ваш маленький помощник?

— Юрик, что ли?

Витька выглянул из сарая. Малыш всё ещё бегал по двору с еловым кругляком. Витька позвал его.

Анна Ивановна каждому вручила по рублю, а Юрику с ласковой улыбкой сказала:

— Отдай свой заработок маме, попроси купить тебе конфет.

— Спасибо, — буркнул Юрик и крепко зажал рубль в кулаке.

Через минуту за сараем у бревна произошло следующее.

— Дай-ка мне бумажку! — категорически потребовал Витька, на всякий случай держа брата за помочи коротких вельветовых штанишек.

Юрик с независимым видом спрятал деньги за спину.

— Это не бумажка, а рубль.

— Рубль? — деланно удивился Витька. — Ну, дай рубль. Зачем он тебе?

Юрик понимающе улыбнулся.

— Ишь, какой! Мне мама конфет купит. Я тоже дрова носил.

— Да разве ты носил? Ты же просто бегал и бегал всё время с одним поленом. А мы работали, значит и рубль наш.

— Да-а, вы и так получили…

У Витьки всё закипело внутри. Какая-то малявка, а приходится объяснять, уговаривать. Эх, если бы не испорченный приёмник, конфисковал бы в два счёта.

— Ну, ладно, ну, отдашь ты свой рубль маме, — заговорил Витька, призвав на помощь остатки самообладания и всю свою рассудительность, — так ещё неизвестно, купит она тебе конфет или нет. Ну, а купит, какая радость? Съел — и нет их! У нас есть кое-что получше. Выкладывай, Сёмк…

Сёмка запустил руку в карман, и на белый свет появилась целая пригоршня конфетных оберток, сложенных пакетиками. Эти картинки служили мальчишкам для игры. Витька разложил их на бревне и, энергичными жестами взбалтывая воздух, стал расхваливать товар.

— Видел? Рисунки все цветные. Ну, что твой рубль? Мятая жёлтая бумажка, и больше ничего. А тут смотри: верблюд в пустыне, ледокол во льдах. Или во: Москва. Столица, понял… В ней метро есть, и Кремль, и всё что хочешь… А ты со своим рублём… Или во: крейсер, белый медведь, футболист. Так бы и смотрел целый день, как в кино. И всего-то по гривеннику за штуку. Гони рубль и можешь брать десяток на выбор.

— Да-а, — лукаво улыбнулся Юрик, — а сам говорил, что они копейку стоят.

Витька свирепо зашмыгал носом. Вспомнил: верно, как-то говорил. Да разве заранее узнаешь, что можно говорить при этом паршивце и что нельзя?

— Ну, ладно, — нетерпеливо сказал он, — забирай все.

Юрик взял картинку с белым медведем, повертел в руках, положил обратно.

— Ну что тебе ещё надо? — дрожащим голосом заговорил Витька. — Ну что?

Он достал из кармана стеклышко от старых бабушкиных очков.

— Во, бери!.. Им можно бумагу поджигать на солнце…

Юрик повертел стеклышко, посмотрел через него на брата и положил на бревно.

Витька достал медную тонкую пластинку. Для моторчика берег, почти готовая щётка, жалко отдавать, да, видно, придётся.

Юрик пощупал пластинку, положил рядом со стёклышком. Тогда Витька вынул замысловатую латунную деталь со множеством мелких отверстий. Уж против неё-то этой малявке не устоять! Но и к детали Юрик отнёсся столь же равнодушно.

Витька патетически воздел руки к небу:

— Ну чего тебе ещё?! Неужели мало за какой-то паршивый рубль?!

— Ножичек дай, — сказал Юрик, глядя на него чистыми, ясными глазами.

— Чего? — не поверил своим ушам Витька.

— Ножичек.

От нахлынувших на него чувств Витька схватился за голову, винтом закружился на месте. Остановился, навис над Юриком в позе громовержца.

— Ты что?! Очумел?! Ножичек ему подай… За рубль! Это ж… уметь надо!..

В его голосе слышались слезы. Он чувствовал, что больше не в состоянии выдержать. Но тут вмешался Спартак.

— Отдай ты ножичек. Подумаешь, добро…

Витька метнул на него негодующий взгляд. Что он понимает в ножичках, если свой собирался подарить первому встречному? Для него, может, это и не добро, а для Витьки… Ножик ему купил отец и наказал беречь. И Витька берёг. С какой любовью затачивал его — ножик был остр как бритва. Витька привык к нему, орудовал им быстро и ловко. Каждый раз, когда лезвие мягко, с легким хрустом врезалось в дерево, Витька испытывал невыразимое удовольствие, словно художник, положивший удачный мазок. Он мог сделать этим ножом всё что угодно: саблю, паровоз, самолёт, санки, корабль, всё… И расстаться с таким ножиком? Ни за что!

Он проглотил слюну и, сдерживая готовые навернуться на глаза слёзы, сказал:

— Не дам… Свой-то небось бережёшь…

Лицо Спартака неожиданно просветлело.

— А ведь и верно… Я и забыл. Вот, держи.

И он протянул Юрику великолепный нож о двух лезвиях, на рукоятке которого было нацарапано «Спартак — защитник угнетённых». Юрик быстро спрятал нож в карман, торопливо собрал картинки, стеклышко, медяшки и лишь после этого вручил Спартаку рубль.

Витька устало опустился на бревно, смахнул со лба обильно выступивший пот. И повезло же малявке! Ведь это подумать: за рубль — такой славный ножик!

— Жадный он у тебя, — сказал Спартак с осуждением.

— Жадный, — беззлобно подтвердил Витька. Помолчал и добавил: — Зато умный.

На следующее утро Сёмка скрылся из дому чуть ли не затемно, не дожидаясь пробуждения матери. Он знал, что ему влетит, но утешил себя тем, что всё равно придётся отвечать за нерешённые задачи и лишний проступок ничего не меняет.

Через полчаса экспедиция в полном составе сидела на бревне. Подсчитали наличность — четыре рубля. Четыре замызганные скомканные бумажки. После некоторого раздумья Спартак сказал, что ещё рубль, пожалуй, можно добыть у Лены. Ей только вчера дали на альбом, потому что она собирает гербарий. Но ведь всему свету известно, какая она жадная.

И тут друзья, пожалуй, впервые за утро услышали Витькин голос. До этого Витька не участвовал в разговоре, даже против обыкновения ни разу никому не указал, что «уметь надо». Вёл он себя как-то странно. Сидел, опустив голову, и шумно вздыхал, словно ему не хватало воздуха. И лицо у него было совсем не Витькино. На нём, как писали в старых романах, лежала печать тихой грусти. В глазах исчезли озорные весёлые искорки. Но самое удивительное: рыжеватые Витькины вихры были расчесаны на пробор. Время от времени он поплёвывал на ладонь и приглаживал их.

— Нет, она добрая и хорошая, — сказал Витька. Это был не его бодрый и смешливый голос. Это был голос умирающего лебедя.

— Добрая… Ха-ха, — засмеялся Спартак и подтолкнул Сёмку, призывая и его повеселиться. — Уж я-то знаю. Баба-яга и та, наверное, добрей…

Тут произошла странная вещь. Витька вскочил и встал в позу кулачного бойца.

— Если ты ещё раз назовёшь Лену бабой-ягой, я дам тебе в ухо.

Спартак до того удивился, что оставил вызов без ответа. У Сёмки защемило в груди — он сразу понял, в чём дело. Витька опустил кулаки, причём не забыл вздохнуть.

Спартак между тем пришёл в себя.

— А почему ты не хочешь, чтобы я называл Ленку бабой-ягой? Моя сестра — как хочу, так и называю.

— Всё равно нельзя.

— Да почему ж?

— Не скажу. Это тайна.

— А я знаю, — вмешался Сёмка. Ему захотелось смутить Витьку и вообще доставить ему какую-нибудь неприятность.

Он отвёл Спартака в сторонку и прошептал на ухо:

— Витька в неё влюблён.

Спартак только ахнул:

— Врёшь!

— Ей-богу!

Спартак подскочил к Витьке и, сгорая от любопытства, спросил:

— Ты влюблён в Ленку? Правда?

Витька побагровел, на глазах выступили слёзы.

— Чего, чего?..

Голос у него охрип. Глядя в землю и сжав кулаки так, что кожа побелела на суставах, из последних сил просипел:

— За это… навтыкаю…

Спартака не смутила угроза. Он обнял Витьку за плечи, усадил рядом на бревно, умоляюще заговорил:

— Витенька, миленький, да ведь это же здорово, это прямо как в книгах. Все мужественные герои обязательно влюбляются. И потом совершают подвиги во имя избранниц своего сердца. Значит, ты настоящий, мужественный герой. Ведь Ленка — избранница твоего сердца?

Витька обескураженно молчал. Он ожидал услышать ядовитые прозвища, приготовился отражать насмешки, и вдруг — герой.

— Ну признайся, Витя, ты влюблён в Ленку? — не отставал Спартак. — Ну, пожалуйста. Я бы и сам влюбился, да только с девчонками скучно. Про путешествия они ничего не понимают.

— А Лена понимает, — все ещё сохраняя угрюмый вид, сказал Витька.

Спартак вскочил, взъерошил волосы.

— Значит, ты влюблён в неё?

От этих слов Витька испытывал странное, незнакомое ранее наслаждение. В мягком звучании самого слова «влюблён» содержалось столько нового, столько запретного и потому волнующего, что Витька почувствовал себя значительнее, даже взрослее друзей, будто видел и знал больше, чем они. Восхищение Спартака приятно щекотало самолюбие. Ему захотелось, чтобы это продолжалось вечно. И он со смущённым вздохом сказал:

— Ага.

Спартак сорвался с места и начал бегать взад-вперёд мимо Витьки, восклицая:

— Эх, вот здорово! Вот здорово-то!.. Эт-то здорово! — Наконец он остановился перед влюблённым и, рассматривая его, словно заморскую диковину, спросил: — Ты, значит, женишься на ней?

— Женюсь, — сказал Витька так твёрдо, словно на завтра назначена свадьба.

— Да ведь пацанам нельзя жениться.

— Вырасту. Мне уже скоро тринадцать лет.

Сёмка совсем пал духом. Его терзала ревность.

Почему не он первый признался, что любит Лену? Тогда на него, а не на Витьку смотрел бы Спартак с таким почтительным уважением, тогда он, а не Витька мог бы жениться на Лене.

«Ничего, — попробовал утешиться Сёмка. — Ещё неизвестно, кого она выберет. Я-то могу шесть раз на турнике подтянуться, а Витька только пять, да и то через силу. И рыжий он, и длинный, и бинокля у него нет…»

— А вздыхаешь-то зачем? — спросил Спартак. О любви он имел представление только по книгам. В жизни ему впервые довелось столкнуться с этим странным явлением, и теперь он надеялся полностью утолить свое любопытство.

Витька значительно помолчал и после очередного шумного вздоха проговорил:

— Дак страдаю. Ведь с позавчерашнего дня её не видел.

«Другие, может, тоже страдают, а молчат», — мысленно упрекнул его Сёмка.

— Как же ты страдаешь? — допытывался Спартак. — Болит, что ли, где?

— Ага, вот здесь.

Витька ткнул большим пальцем в область желудка.

— Живот, значит, — пособолезновал Спартак.

Витька поспешил опровергнуть:

— Не живот, а сердце.

— Ну, сердце, — согласился Спартак. — У меня после мороженого тоже болит. И после огурцов.

— Дурак! Сравнил тоже! — сказал Витька голосом, дрожащим от негодования, и резко отвернулся.

— Да не обижайся ты, пожалуйста, — с обезоруживающим простодушием заявил Спартак. — Я ведь не нарочно. Лучше скажи, что теперь будешь делать?

Витька не знал, что делать. Он только вздыхал. Неожиданно самым осведомлённым в этой совершенно неизвестной области опять оказался Спартак.

— Надо написать письмо.

— Кому? — флегматично отозвался Витька.

— Да Ленке же…

— А если она покажет письмо тёте Даше?

— Я ей покажу… Я её тогда…

— Нельзя, — сердито засопел Витька.

— Эх, забыл!.. Она же твоя невеста. Вот если бы не невеста, тогда вздул бы, и всё… А теперь трудно. Ну, да ладно, я объясню ей, что так полагается. Например, когда путешественник уезжает искать неведомые острова, он всегда пишет кому-нибудь письмо. Там всякие жалобные слова. «О светоч моего сердца, не знаю, наступит ли тот благословенный день, когда я опять смогу лицезреть ваше лучезарное лицо…» Или вот ещё: «Дорогая, когда ночь опускается над морем и звёзды смотрятся в темную бездну вод, я уношусь на крыльях воображения в наш уютный домик на зелёном берегу Темзы…»

Витька вздохнул особенно проникновенно.

— А дальше как?..

— Забыл! Но, ничего, сочиним.

— А можно прямо так написать? Про бездну и про Темзу?

— Конечно, можно.

Затем Спартак объяснил, что писать письмо невесте дело нелёгкое. Оно требует особой обстановки. Нужно, чтобы были тишина и уединение, чтобы птички чирикали для настроения или в крайнем случае какие-нибудь насекомые.

Как всегда решительно и без проволочек, Спартак приступил к выполнению задуманного. Друзья заняли места в кустах под вязом. Витька прилёг на спину. Как и полагается влюблённому, он смотрел в голубое небо и томно вздыхал. Сёмка задумчиво обдирал зубами кору с ближайшей ветки. Спартак достал свой безотказный карандаш, подумал и пошел строчить на выдранном из тетради листке, положив под него кирпич. Где-то на верхушке вяза среди ветвей хлопала крыльями ворона. Иногда она громко каркала. Словом, все условия были налицо.

Вскоре Спартак закончил письмо и прочитал друзьям. Вот оно:

— Hy как?

Спартак с тревогой ожидал оценки своего творчества.

— Ничего, — сказал Витька без особого, впрочем, восторга. — Только последнюю строчку зачеркни.

— И про палку зачеркни, — угрюмо попросил Сёмка, выплёвывая кору.

Спартак с лёгкостью выполнил обе просьбы.

— Пожалуйста. На, подписывай.

Витька повертел письмо в руках, нерешительно сказал:

— Хорошо бы добавить ещё… Как там про себя ты написал: отважный… бесстрашный… железная рука… Вот и про меня бы…

— Нельзя, — сочувственно сказал Спартак. — Хорошо бы, но нельзя.

— Почему? Ведь про тебя-то можно.

— Про меня можно, потому что письмо-то не моё, а твоё… Я только писал, а на самом деле оно как будто от тебя и ты будто про меня пишешь, а я будто этого даже не знаю. А про себя нельзя так писать — нужно показать скромность.

— А… Ну тогда ладно, — печально согласился Витька.

Он взял письмо и подписал: «П.В.Д.Г.В.Ш.В.», что означало: «Преданный вам до гроба Витька Штормовой Ветер».

Тут Спартак спохватился:

— Эх, чуть не забыл про цветы…

— Какие цветы?

— Обыкновенные. Ты должен подарить Ленке цветы.

— Зачем?

— Так всегда делают.

Витька беспокойно завертел головой, как бы высматривая путь к отступлению.

— Я должен подарить?

Спартак задумался, как шахматист над сложной комбинацией.

— Нет. Если ты подаришь, то письмо не годится. Ведь ты как будто в путешествии. Пускай лучше цветы передаст Сёмка завтра перед отплытием.

Но Сёмка наотрез отказался и даже обиделся. Вот ещё, кто-то будет влюбляться, а он за всех цветы дари. Так каждый дурак влюбится. Вздыхай себе и ни о чём не заботься. Одно удовольствие.

Его стали уговаривать.

— Ну, подумаешь, — убеждал Спартак. — Она выйдет, ты ей и скажи: «Миледи, эти цветы Витька Штормовой Ветер дарит вам в знак преданности и кладёт своё сердце к вашим ногам». И положи ей под ноги цветы. Вот и всё.

— А «миледи» — что такое?

— Я не знаю. Так в книгах говорят.

Наконец Сёмка согласился. Ладно. Он собственными руками положит Витькино сердце к ногам своей возлюбленной. Пусть. Это будет в ущерб ему, но зато дружбе на пользу. Да к тому же ещё и неизвестно, кого Лена предпочтёт. Ведь она ничего-ничегошеньки не знает.

Спартак тут же приписал в конце письма:

«Дарю вам цветы с острова Страха. Их принесёт верный человек. Завтра ровно в девять часов утра ждите его на крыльце».

— Теперь я отнесу письмо, а вы побудьте тут, — сказал Спартак и скрылся в кустах.

До ребят донеслось его гиканье. Он представлял, что мчится во весь опор на коне с важной депешей.

Лена играла с подругами в классы, начерченные мелом на тротуаре. Вокруг царили мир и спокойствие. И вдруг, завывая подобно воину Чингисхана, на середину классов ворвался Спартак и осадил коня. Лена сейчас же вытолкала лихого наездника за пределы меловой черты.

— Петька, не мешай! Чего тебе надо?

— Тебя надо, — с трудом переводя дыхание, сказал Спартак. — Поди-ка сюда.

Он отвёл её за угол дома, показал вчетверо сложенную бумажку.

— Тебе письмо.

— Письмо? От кого же?

Она хотела взять письмо, но Спартак спрятал его за спину. Затем он торжественно выпятил грудь и объявил условия:

— Лена, мне нужен рубль.

Это у него получилось столь внушительно и весомо, как будто он объявил о желании иметь по крайней мере миллион.

Лена развела руками.

— Где же я возьму?

— Тебе папа дал на гербарий.

— Так то на гербарий…

— Дай мне рубль, тогда получишь письмо.

— Ха, нужно оно мне!.. Без конверта — разве это письмо? Сам, наверное, написал какую-нибудь чепуху.

Лена повернулась, чтобы уйти, но Спартак загородил ей дорогу, прижал руки к сердцу.

— Лена, не сам… И — не чепуха… Там написано, знаешь…

Он замялся. Сейчас скажешь, а она к тёте Даше побежит. Лучше бы не связываться с этими девчонками. Разве угадаешь, что они могут выкинуть! Но выхода не было. И Спартак решился:

— Там написано про любовь.

Лицо сестры стало нежно-розовым. Спартак заметил, с каким любопытством взглянула она на его руку, сжимающую письмо.

И он заговорил быстро, вдохновенно:

— Это один… один пацан, то есть мальчик написал… Он отважный мореплаватель… Вот почитай, увидишь, как интересно. А завтра… В общем из письма узнаешь, что завтра… Бери, читай, только рубль дай… Мне очень нужно.

— На кино, да? Или на мороженое?

Спартак сморщился, как от боли. Оскорбительно было выслушивать такие слова.

— Да что ты! Я бы тогда у папы попросил. Мне нужно для другого. Очень-очень важное дело. Уж тебе-то я бы обязательно сказал… Но сейчас никак не могу. Это великая тайна. А деньги-то… Господи! Рубль… Тьфу! Да когда мы найдём сокровища…

— Какие сокровища? — насторожилась Лена.

— Какие… Говорю, отдам рубль потом. Я же ведь в долг прошу, а не навовсе…

— У меня дома деньги.

Спартак понял, что сестра сдалась, и отдал письмо.

Обратно он мчался также во весь опор. Друзья дожидались его в кустах. Витька по-прежнему мечтательно смотрел в небо и вздыхал. Но Спартак не обратил на его вздохи ни малейшего внимания.

— Ура! — провозгласил он, размахивая рублём, словно знаменем.

— Достал?! — не пытаясь скрыть своего удивления и восторга, сказал Сёмка.

— Ещё бы, — снисходительно улыбнулся Спартак. — Капитан Бич Океана всё может.

Впрочем, он тут же решил, что времени для купания в лучах славы у него впереди ещё достаточно и перешёл на деловой тон:

— Значит, отплываем завтра. А сейчас — по домам. Собирайте вещи и тащите ко мне в сарай. Только чтобы всё в строгой тайне.

Спартак хлопнул Сёмку по плечу и продекламировал:

— Ты рад, старина Нерушимый Утёс! Ведь сбылась мечта — завтра отплываем в неведомые страны!

— Ясно, рад, Бич Океана, — сказал Сёмка прочувствованно, как и подобает бывалому морскому волку.

— А как же письмо? — послышался робкий Витькин голос.

Он уже не лежал и не смотрел мечтательно на небо. И даже перестал вздыхать. Его ужасно разобидело, что Спартак ни словом не обмолвился ни о Лене, ни о письме к ней и вообще вёл себя так, словно не Витька был героем сегодняшнего дня.

— Письмо я передал, — беспечно сказал Спартак.

— Она прочитала?

— Не знаю. Прочтёт, наверное. Завтра Сёмка поднесёт цветы, и можно отплывать. Всё будет, как у настоящих путешественников.

Витька обиделся. Но Спартак даже не заметил этого. Он потерял интерес к приключению с Витькиной любовью, потому что приключение-то было, собственно, закончено. Оно сыграло свою полезную роль. Чем же, спрашивается, Витька недоволен?

Когда рано утром Сёмка открыл глаза, ему захотелось немедленно действовать. Ещё вечером экспедиция закончила приготовления. Все предметы, необходимые для дальнего плавания, лежали у Спартака в сарае. Будущий историк мог бы в следующих строках описать начало этого замечательного дня: «Итак, всё готово. Остались позади заботы, связанные со сборами, добыванием снаряжения, вербовкой команды. Ясное солнечное утро как бы ликовало, суля безоблачное успешное плавание. Члены экспедиции пребывали в бодром, приподнятом настроении. Приближалась минута прощания с родственниками и знакомыми…»

Но ни будущий историк, ни даже Сёмка не подозревали, сколь тяжела окажется эта минута. Когда, одевшись, Сёмка вошел в комнату матери и увидел её спящую со спокойным, безмятежным лицом, у него защемило сердце. Он знал, что мать будет очень тревожиться, узнав о его исчезновении, что, несмотря на некоторые злоупотребления материнской властью, она в нём души не чает. Два дня назад, когда дядя Вася рассказал ей о Сёмкиных похождениях в горящем коровнике, она даже изменилась в лице. И хотя ни дядя, ни племянник не услышали от неё ни одного слова осуждения (мать считала педагогичным поощрять разумную храбрость), однако Сёмка видел, что потом целый день она ходила сама не своя.

Теперь мать спокойно спит. Она уверена, что никакие неожиданности не грозят ей в ближайшее время. Непослушный завиток прикрывал глаз. Он смешался с бровью, с густыми длинными ресницами, и от этого почему-то мать кажется трогательно беззащитной. Сёмка почувствовал, как горячо стало глазам, предметы в комнате размылись, потеряли резкость очертаний. Он тихо подошёл к кровати, поцеловал мать в завиток, уткнулся лицом в её шею. Мать открыла глаза, смахнула завиток, и куда девалась её беззащитность? Строго она спросила, который час.

— Пол-шестого, — сказал Сёмка, хотя было только пол-пятого.

Но и такое, с его точки зрения, позднее время мать не устраивало.

— Не понимаю, — сказала она, — или тебе доставляет удовольствие меня истязать. Ты знаешь, я устаю, у меня экзамены… Ты же взрослый наконец. Сейчас же иди спать, а не хочешь — займись задачами. Только не греми, пожалуйста, на каждом шагу. Слышишь?

Поддёрнув одеяло, она отвернулась к стене. У Сёмки сразу высохли глаза.

Он едва дождался, когда мать встала и начала собираться на работу. За завтраком он почти ничего не ел и получил выговор. Впрочем, теперь подобные пустяки не имели значения. Мысли матери, как видно, были заняты предстоящими экзаменами.

Перед уходом она рассеянно спросила:

— Ты выполняешь задание? Сколько решил задач?

Сёмка потупился и назвал первую пришедшую на ум цифру:

— Восемь.

— Хорошо. Сегодня проверю.

Мать ушла. «Мосты сожжены», — вспомнил Сёмка фразу из какой-то книги. Так оно и было на самом деле. Из двенадцати задач он, пользуясь тем, что матери было не до него, не решил ни одной. Теперь только исчезновение из дому могло спасти от грандиозного скандала. А там ещё неизвестно, что его ждёт. Может быть, слава. А если нет, то всё равно неприятности лучше откладывать на будущее.

Сёмка в последний раз оглядел комнаты, что, как известно, в обычае у всех серьёзных путешественников. Взгляд его упал на лежащий на столе «задачник-скорпион». Сёмка отвернулся от него, как от злейшего врага, и почти без сожаления покинул материнский кров.

По небу плыли белоснежные облачка. Лёгкий ветерок шевелил занавески в распахнутых окнах, доносил с огородов свежий июньский запах огуречного цвета.

Друзья ожидали Сёмку в кустах под вязом. Тут же на траве лежала целая груда красных лилий. На лепестках поблескивала роса. Ещё час назад эти лилии украшали палисадник перед домом. Сперва-то Спартак хотел нарвать полевых цветов, которые в изобилии росли на пустыре. Но, чуточку поразмыслив, понял, что цветы с острова Страха должны быть какие-то особенные. Во всяком случае, большие и яркие. Иначе пропадёт достоверность. Пришлось нарушить табу, наложенное тётей Дашей на растительность в палисаднике. Конечно, неприятностей не миновать. Но Спартак рассудил следующим образом: победа обеспечена, а победителей не судят. И теперь он с нетерпением ожидал дальнейших событий. К письму Лена отнеслась благосклонно. Игра ей понравилась. Вчера за обедом она даже осведомилась у отца, где находится остров Страха.

— Остров Страха? — отец поднял брови, задумался. — М-м… Что-то не припомню. Вероятно, в Тихом океане, в группе Меланезийских или Полинезийских островов. Впрочем, посмотри в энциклопедии.

Во время этого разговора Спартак сидел за столом ни жив ни мёртв. Подумать страшно, какая канитель начнётся, если Лена брякнет про письмо и особенно про рубль. Однако всё обошлось благополучно.

Чуть ли не с шести утра Лена поминутно выбегала на крыльцо взглянуть, не показался ли посланец. В конце концов она просто уселась на ступеньки и стала терпеливо ждать. Вот стукнула калитка, и появился Сёмка, от смущения пунцовый как лилии, которые он держал в руках. Из-за ограды палисадника за ним следили две пары любопытных глаз.

Посланец взошёл на крыльцо и остановился перед девочкой как вкопанный. Он мучительно вспоминал слова, которыми должен был приветствовать Витькину возлюбленную. Девочка пришла ему на помощь.

— Здравствуй, Сёма, — она протянула ему руку. — Какие красивые цветы! Как у нас в палисаднике. Это с острова Страха, да?

— Милая Леда… то есть милена… нет… э, миленди… — залепетал Сёмка, точно во сне.

— Чего? — переспросила девочка.

— В общем вот… цветы тебе… э… в знак преданности, значит… от Витьки… — Сёмка перёвел дыхание, едва слышно добавил: — И от меня.

Лена ласково улыбнулась, поблагодарила. В тот момент, когда она брала цветы, она нагнулась к букету, зарылась в него лицом. Её золотисто-пшеничные волосы оказались очень близко от Сёмкиных губ. Сам не понимая, как это случилось, он поцеловал её в темя, там, где был пробор.

Лена подняла голову. Лицо её медленно заливала краска, но в глазах — ни злости, ни возмущения, только какая-то растерянность, беспомощность. Сёмка сказал:

— До свидания.

Девочка, потупившись, кивнула.

Посланец повернулся, чтобы уйти. Он ликовал. С высоты крыльца ему казалось, что весь мир распластался у его ног. Но случай, этот беспутный малый, только и ждёт, чтобы подстроить человеку какую-нибудь каверзу. В тот миг, когда Сёмка повернулся, скрипнула дверь, и на крыльцо вышла тётя Даша. Это была высокая, могучего сложения пожилая женщина с румяным, словно она только что стояла у плиты, лицом. Верхнюю губу украшали чёрные усики. Тётя Даша собиралась на рынок. В глаза ей сразу бросились яркие красные лилии.

Зияющие в разноцветном ковре палисадника пробелы сказали ей всё. Она жалобно охнула, уронила сумку. И, ни слова не говоря, вырвала цветы у Лены из рук и начала рассматривать их, как бы не совсем ещё доверяя своим глазам. Но, увы, печальная истина была очевидна. Тётя Даша схватила Лену за руку и начала хлестать букетом, приговаривая густым мужеподобным басом:

— Вот тебе, негодница, вот тебе! Лилии ей помешали! Сорвала-таки, негодяйка!..

Первым побуждением Сёмки было бежать. Но когда он увидел букет, превращённый в пучок розог, беспомощную позу девочки, её задрожавшее, от обиды лицо, он вдруг рванулся вперёд и повис на карающей деснице. Тётя Даша, больше от изумления, чем от приложенных Сёмкой усилий, выпустила и букет и девочку. Цветы рассыпались по крыльцу. Лена, рыдая, убежала в комнаты.

— Не трогайте её! Не трогайте её! — в самозабвении кричал Сёмка, не выпуская тети-Дашину руку. — Это не она! Это мы, это я сорвал!..

Тёте Даше, наконец, удалось высвободиться из цепких Сёмкиных объятий.

— Ах ты, поганец! Так, значит, ты сорвал? Я из-за тебя, идола, девчонку обидела?.. — ожесточаясь и наступая на Сёмку, восклицала тётя Даша.

— Я не поганец! И вы… вы не имеете права бить!

Это заявление взорвало тётю Дашу:

— Что-о?! Так-то ты со взрослыми разговариваешь! Вот я тебе сейчас покажу права, чёрному идолу!..

Она с необычным для её комплекции проворством нагнулась, схватила пучок цветов… Но, к счастью, Сёмка вовремя догадался, какого рода действие за этим последует. Одним прыжком он махнул с крыльца — и был таков. Друзей за изгородью не оказалось. Они ретировались ещё раньше.

Тётя Даша, пустив вслед беглецу несколько бранных слов, вернулась в комнаты.

— Чтобы я здесь больше не видела этого вертопраха, — сказала она Лене. — Ишь, ведь тебя под порку подвёл. Вот тебе наука — не водись со здешними окаянными. Все жулики, как есть жулики.

Экспедиция, рассеянная неожиданным вмешательством тёти Даши, через несколько минут вновь собралась под вязом. Сёмка был чернее тучи. Только сейчас он понял, какое нелестное мнение могла составить о нём Лена. Спартак пытался его утешить. Его рассуждения сводились к следующему. Отверженность — удел всех знаменитых путешественников. Современники их не понимают и ругают на все корки. Настоящее признание и лучезарная слава приходят, как правило, после смерти. Тут уж путешественникам ставят памятники, пишут про них книги, их именами называют острова. Например, остров Берестова, а ещё лучше — архипелаг Берестова.

— Здорово звучит, правда?

Сёмка согласился, что звучит здорово. Однако веселее от этого не стало, потому что посмертная слава его мало устраивала.

В одиннадцатом часу экспедиция тронулась в путь. Впереди рысцой трусил Пират. На заигрывания встречных собак он отвечал высокомерным ворчанием, давая понять, что участник солидной экспедиции не товарищ разным бродячим бездельникам. Следом шагали Витька в неизменном лётном шлеме и Спартак в красной испанской феске с белой кистью. При нём были узелок, плащ через плечо и котелок у пояса. С брюками, тенниской и сандалиями он давно расстался. Теперь, в белой рубашке и в трусиках, он выглядел старожилом улицы Малый спуск. На запястье левой руки поблескивал стёклышком новенький компас. Спартак уверял, что с этим компасом невозможно заблудиться даже в дебрях острова Борнео. В узелке лежал хлеб, порядочный кусок окорока, добытый из запасов тёти Даши, а также круг колбасы. Пират поглядывал на узелок, как на свою собственность.

От запасов пресной воды пришлось отказаться, ибо не нашлось подходящего бочонка.

Витька нёс лопату (из трёх удалось добыть лишь одну), зимнее пальто и мешочек с пшеном.

Шествие замыкал Сёмка, нагруженный парой резиновых сапог, двумя парами ботинок и солдатской шинелью, которую года два назад ему сшила мать. На груди красовался бинокль.

Приключения экспедиции начались буквально с первых же шагов. Не успела она выйти со двора, как столкнулась с Юриком. Серьёзное снаряжение приковало внимание малыша.

— Вы куда? — спросил он.

— Рыбу ловить, — беззаботно ответил Спартак.

— А удочки где?

— Пошёл отсюда! — цыкнул Витька и сделал жест, за которым обычно следует подзатыльник.

Юрик пустился наутёк. Но когда через некоторое время Витька оглянулся, он увидел брата, следующего за экспедицией шагах в десяти позади.

— Теперь не отвяжется, — плачущим голосом сказал Витька.

Ребята остановились и устроили военный совет. Затем позвали Юрика. Он подошёл, независимо заложив руки за спину. Витька кровожадно сгрёб его за воротник и вовлёк в центр круга.

— Если ты сейчас же не отстанешь, мы тебя изобьём.

В ответ на этот решительный ультиматум Юрик беспечно улыбнулся.

— А я папе расскажу про радио…

— Говори, говори, м-малявка! Мне теперь всё равно! — испытывая огромное облегчение и радость, закричал Витька и уже поднял руку, чтобы дать полную волю своим чувствам, расплатиться за всё…

Но Юрик быстро выпалил:

— Скажу маме, что ты ушёл на рыбалку, а ты должен за мной посматривать, и она тебя сейчас вернёт!!!

Витька застонал от бессильной ярости и даже скрипнул зубами. Ну и брат ему на шею навязался! Попробуй-ка возьми его голыми руками!

Спартак решил переменить тактику. Присев перед малышом на корточки, он постукал пальцем по компасу.

— Видел, какие часики?

Глазёнки у Юрика так и загорелись, словно у любителя редкостей. Лицо стало розовым от волнения.

— Так вот, — солидно продолжал Спартак, выдержав приличную паузу и давая Юрику возможность осмыслить выпавшее на его долю счастье, — если останешься дома и ничего не скажешь маме, то эти часики я тебе завтра подарю.

— Сейчас давай, — сказал Юрик.

— Сейчас я не могу, они мне самому нужны, — ласково возразил Спартак.

— Пойду за вами… Да возьму ещё и утону. Эх, тогда Витьке и попадё-от!.. И тебе тоже попадёт, ты не думай…

Спартак отшатнулся от малыша, как от привидения, обескураженно посмотрел на Витьку. Тот лишь махнул рукой. Уж он-то хорошо знал характер своего братца!

— Отдай! Чёрт с ним!..

— Да как же без компаса?! — отчаянно завопил Спартак.

— Как же, как же… Не надо было соваться. Ножик отдал, чего же компас жалеть? Отдавай, а то этот тип всё путешествие сорвёт.

Спартак пробовал ещё поторговаться. Он предлагал взамен компаса спички, Витькин летный шлем, свою испанскую шапочку с кистью, но Юрик оставался непреклонным. Ему нужны были только «часики». В конце концов компас, с которым путешественники могли бы без опаски разгуливать по дебрям острова Борнео, перекочевал в карман коротких Юркиных штанишек. И как только он там очутился, его новый владелец неожиданно задал стрекача.

— Ничего, — попробовал утешить себя Спартак, — это даже лучше. Будем находить путь по звездам, как древние мореплаватели.

Выйдя к реке, экспедиция разделилась. Сёмка отдал поклажу друзьям, а сам свернул к водной станции. Ребята двинулись через мост. Они должны были дождаться Сёмку с лодкой на противоположном берегу.

Лодку удалось достать без труда. Начальник водной станции узнал Сёмку, принял пять рублей и выразил сожаление по поводу того, что «товарищ лейтенант лично не заглядывает в базу». Вслед за тем он подвёл юного клиента к двухвёсельному ялику небесно-голубого цвета с цифрой «3», выведенной на носу белилами.

— Садись. Лодочка что надо. Перо! Грести-то умеешь? А то давай сам на ту сторону перекину.

— Умею, умею, — торопливо возразил Сёмка. — Да и дела у вас.

Начальник безнадёжно махнул рукой.

— Э, какие дела! Нет происшествий на реке. Хоть сам со скуки топись.

Сёмка подивился такому пессимизму. Человек живёт около воды, имеет в своём распоряжении несчётное число лодок, даже катер, по имени «Стремительный», и всё же недоволен.

На противоположном берегу прибытие лодки было встречено троекратным «ура». Мигом побросали в неё пожитки, Витька снял шлем. Только Спартак не желал расстаться со своей красной феской. Он считал, что ему, как капитану, несолидно появляться перед командой без головного убора. Он отдал первое распоряжение: не называть лодку лодкой, поскольку это лёгкий, быстроходный бриг. Спартак деловито похлопал судно по крутым обводам, достал из таинственных глубин своих трусиков кусок мела и аккуратно начертал на голубом носу: «Победитель».

Всем сделалось очень весело. Пират запрыгал, как сумасшедший, пытаясь персонально облобызать каждого члена экспедиции. Сёмка с Витькой полезли купаться. Спартак отказался под тем предлогом, что капитанские обязанности не оставляют ему свободного времени. Ведь предстоит отплытие.

Через некоторое время раздалась команда:

— Все наверх!

Сёмка с Витькой мигом оделись и заняли места в лодке, предварительно затащив туда Пирата. Бедный пёс, невзирая на своё обдутое и просоленное океанскими ветрами прозвище, не считал себя морским волком. Более того, он сроду не плавал ни на бригах, ни на иных судах и потому рьяно упирался. Только получив кость, он примирился с участью мореплавателя.

Сёмка сел за вёсла, Витька занял место вперёдсмотрящего на носовой банке. Спартак, как и подобает капитану, поместился на корме. В руках он держал общую тетрадь. На обложке печатными буквами было написано: «Судовой журнал. Бриг «Победитель».

— Слушай приказ! — провозгласил капитан и начал читать:

Вслед за тем Спартак отложил тетрадь, поднялся и рявкнул просмоленным боцманским басом:

— С якоря сниматься! Поставить все паруса!

Пират насторожил уши и, сознавая важность момента, оторвался на миг от кости.

Сёмка и Витька упёрлись вёслами в дно, напрягли все силы. Судно, плавно покачнувшись, двинулось навстречу неведомому.

— Ур-р-ра-а-а! — раскатилось по реке.

Спартак помахал рукой берегу. Правда, восторженные толпы, украшающие обычное начало всякого путешествия, на сей раз отсутствовали. Берег был пуст, как в первый день рождения планеты. Только лёгкий бриз шевелил кусты. Но при богатом воображении наших путешественников покачивание ивовых веток вполне могло сойти за прощальные знаки восхищённой толпы.

Судно вышло на середину реки, то бишь в открытое море. Спартак встал за штурвал. То есть штурвала, конечно, не было, не было даже руля, но разве трудно представить, что всё это есть?

— Курс зюйд-ост! Так держать! — скомандовал Спартак. Надо отдать ему справедливость: отсутствие компаса не смутило его ни на миг.

Судно встало на заданный курс. Подгоняемое течением и взмахом вёсел, оно пошло вниз по реке.

Спартак сделал первую запись в судовом журнале.

«Открытое море. Ветер — норд-ост. Витька плюёт в воду. Под нами бездонная пропасть. Над нами — птицы неизвестной породы. Пират залаял. Пират обглодал кость, хватает зубами узелок с солониной. Солонину убрали в трюм. Настроение бодрое. На вахте — Сёмка Нерушимый Утёс».

Ослепительно сверкала за кормою вода. Звенели голоса птиц в прибрежном ивняке, белые облачка, похожие на парусные бриги, плыли одним курсом с «Победителем».

Деревня Ликино раскинулась на высоком берегу Сужи. Единственная улица имела один «порядок», и все дома этого «порядка» выходили «лицом» к реке. Давно, ещё в крепостное время, по приказанию помещика весь откос берега был для «приятности ландшафта» засажен ивами. Тоненькие колышки выросли, превратились в толстые деревья. Со стороны реки деревню невозможно было разглядеть за их буйной зеленью. Только мостки для полоскания белья да несколько приткнутых к берегу лодок могли навести на мысль, что за ивами скрывается человеческое жильё.

Вечером, после встречи с Никоновым, Василий Алексеевич вернулся в Ликино. Родители Сергея Емельянова радушно его приняли.

Мать, Евдокия Филипповна, маленькая, сухая женщина, выглядела совсем старушкой, хотя ей не исполнилось и пятидесяти лет. Узнав в госте сослуживца своего сына, она расплакалась и долго не могла успокоиться. Отец, Василий Степанович Емельянов, напротив, бодрился. Проводил гостя в чулан умыться с дороги, поставил самовар, сбегал на погреб за холодным молоком. Несмотря на преклонный возраст, он выглядел крепким человеком. В горнице на стене висел увеличенный портрет Сергея. Спокойное открытое лицо, подбородок с ямочкой, сильная шея, немного напряженный взгляд, как обычно бывает у человека, смотрящего в объектив.

Старики обрадовались, когда Василий Алексеевич выразил желание остаться у них на несколько дней. Будет хоть с кем словом перемолвиться.

Обо всём договорившись, Василий Алексеевич захватил полотенце, мыло и отправился на реку. Только сейчас он почувствовал, как устал за день. Ноги гудели, не терпелось окунуть их в прохладную воду. На крылечке соседней избы сидел Федька. Он рисовал прутиком на земле замысловатые фигуры и время от времени косился на окна емельяновского дома. Федька в точности выполнил наказ «товарища командира». Никому, даже лучшему другу, своему деду, не рассказал о встрече. Федька кое-что понимал в жизни. От деда он перенял манеру делать всё не торопясь, обстоятельно, по-мужски. Правда, дед не очень с ним церемонился, называл «меньшим», а за обедом норовил по старой памяти ложкой по лбу хлобыстнуть. Федька не обижался: какой спрос со старого человека? Но при нужде Федька мог и самого деда обвести вокруг пальца. То-то — «меньшой».

В это время «товарищ командир» с полотенцем через плечо вышел из дому. Федька даже взглядом его не удостоил. Ещё подумает, что к нему навязываются со знакомством. Больно нужно! У Федьки своих дел невпроворот: скотину покормить, огород прополоть, на корчёвке поработать, да мало ли… Сколько хочешь красуйся тут своей полосатой тельняшкой да ремнём с медной бляхой — Федьку этим не возьмёшь. Ишь ты, вышел и уставился на небо. Чего он там не видел? Облачко с подрумяненным краем. Известно, солнце на закате. А в общем какое дело Федьке до этого приезжего человека? И какое дело ему до Федьки? Как приехал, так и уедет.

Федька здорово ошибался. Именно до него-то и было дело у Василия Алексеевича. В плане, разработанном Никоновым, парню отводилась не последняя роль. Никонов хорошо знал его и охарактеризовал как человека на редкость сообразительного, ловкого и смелого для своих лет. У Федьки были и отец и мать, но дед имел на него сильное влияние. О людях, подобных Федькиному деду, в здешних местах говорят: «горазды баить». В этих словах заключалось добродушно-ироническое отношение народа к деревенским краснобаям. Федькин дед, словно волшебный неиссякаемый кошель, набитый всякими байками, преданиями, легендами, былями и небылицами, щедро делился ими с внуком. Поэтому для Федьки окружающий мир был населён куда гуще, был куда многообразнее, сложнее и занимательнее, чем для его сверстников.

— Федя, — негромко позвал Василий Алексеевич, — не проводишь ли меня до речки?

— Чего?

— Купаться, говорю, не хочешь ли?

Федька медленно поднялся, почесал поясницу, подумал.

— Да ведь оно можно…

Удовлетворённо подумал: «Памятливый, однако. Не забыл».

Петляя между дуплистых вётел, они спустились по откосу к реке. Вода была тёплая, словно парное молоко. В стороне плескались ребята, по реке далеко разносились голоса. Поперёк реки легли длинные тени. Синяя в дневное время каёмка далёких запойменных лесов сейчас чуть порозовела, воздух стал заметно прозрачнее.

Одевшись после купания, Василий Алексеевич закурил трубку, присел на толстый корень ветлы. Федька стоял рядом, краешком глаза разглядывая роскошного краба на лейтенантской фуражке.

— Ты, конечно, знаешь Локотникова? — как бы между прочим спросил Василий Алексеевич.

Федька понимающе заглянул лейтенанту в глаза, лицо его оживилось.

— Кирилла-то Спиридоныча? Ещё бы не знать. Бывший мироед. Вы о нём моего деда спросите. Он в старое время у Локотникова на мельнице батрачил.

— Так. Ну, а ничего особенного ты о нём не знаешь? Может, замечал?..

Федька задумался. Видно, ему очень хотелось припомнить нечто особенное о Локотникове.

— Племянник у него в тюрьме сидит, Прохор. Когда его раскулачили, он…

— Знаю. А за самим Кириллом Спиридоновичем ничего ну… подозрительного, что ли, не замечал?

— Понятно, о чём вы пытаете, — по-взрослому серьёзно и рассудительно сказал Федька. — Вот разве что Кирилл Спиридоныч на остров ездил.

— На какой остров?

— На Марфин остров. Тут недалеко. Вверх версты три, а может, четыре.

— Что же он открыто, днём ездил?

— Утром. Я рыбачил у острова, налим там берёт люто. А он едет на лодке. Он-то меня не видел, потому что далеко до меня не доехал.

— Когда это было?

Федька наморщил лоб.

— Пожалуй, дня три прошло.

— У него лодка есть? Он рыбак, что ли?

— Да нет у него лодки. И снастей нет. Я ещё тогда подумал: у кого это Кирилл Спиридоныч лодку взял?

Василий Алексеевич посмотрел вдоль берега, туда, где приткнулись к откосу на небольшом расстоянии друг от друга четыре плоскодонки.

— Сумел бы ты узнать лодку, на которой он ходил на остров?

Федька виновато вздохнул. Все лодки были одинаковые — плоскодонки. И цвет один — чёрный.

— Далеко было. Да я тогда и не присматривался.

Федька утёр лицо ладонью, словно бы бороду погладил, неторопливо заговорил:

— Вот ещё, товарищ командир, мне подозрительно показалось. Говорили, что, мол, заболел Кирилл Спиридоныч. А тут на днях решило правление кусты за Долгим озером выкорчевывать под пашню. Земля там как пух. Кирилл Спиридоныч возьми да и попросись в корчевальную бригаду. Юдин, наш председатель, даже похвалил его на собрании…

— Что ж он, больной, а попросился?

— Должно, выздоровел.

Далеко эта корчёвка от острова? — Версты три, не больше. А если через Старую мельницу, то и две.

— Старая мельница — та самая, которой Локотников владел?

— Ага. Та самая.

Василий Алексеевич выбил трубку о корень, спрятал в карман. «Паренёк ничего себе, — думал он, — смекалистый, наблюдательный и отлично знает окрестности. Никонов прав — именно такой глазастый здесь и нужен».

— Федя, — серьёзно и даже строго сказал Василий Алексеевич, — ты пионер?

Федька внимательно посмотрел в глаза лейтенанта, словно спрашивая: «К чему это вы?» Негромко, спокойно ответил:

— Я пионер. С третьего класса.

— Тогда слушай внимательно, Федя, — тихо начал Василий Алексеевич. — Прохор бежал из тюрьмы, совершил несколько тяжёлых преступлений. Он хоронится где-то в ваших местах, и его непременно надо поймать. Мы хотели поручить тебе одно очень важное задание. Конечно, не следовало бы впутывать тебя в такое дело, но выхода другого нет. Как ты на это смотришь?

Федька ни звуком, ни жестом не выдал охватившего его волнения. Вот, значит, оно что! Моряк этот, выходит, вовсе и не моряк. Приехал Прохора Локотникова ловить, а моряком назвался для маскировки. Стало быть, Федьке доверяет. Не кому-нибудь, не Федькиному деду, а Федьке. Вот тебе и «меньшой»!

Он вытянулся в струнку, отсалютовал:

— Всегда готов, товарищ командир.

Теплом собственной юности повеяло на лейтенанта от этого мальчишки. Он привлёк Федьку к себе, усадил рядом.

— Слушай, дружище, завтра, а возможно, и послезавтра надо побывать тебе на корчёвке, поинтересоваться, что делает старик Локотников, куда ходит. Словом, последить за ним. Но так, чтобы он не заметил. Я всегда буду поблизости.

— Только и всего? — удивился Федька.

Лейтенант не сдержал улыбку.

— Что же, ты думаешь это так просто и легко? Придёшь на корчёвку, а люди сразу и подумают: «С какой стати Федька здесь крутится? Что ему надо?»

Федька упрямо мотнул головой.

— Ничего люди не подумают. Я ведь чуть ли не каждый день бываю на корчёвке. У меня там брат Коля работает. Опять же Топся. Я им помогаю.

— Ах, вон оно что! Тогда молчу, молчу. Кстати, Топся кто? Друг?

— Верно, друг. Только он — лошадь.

Василий Алексеевич рассмеялся, встал.

— Помни: о нашем разговоре никому ни слова. Даже Топсе. А вот это… — лейтенант достал блокнот, написал несколько фраз, вырвал лист, сложил вчетверо, — а это нужно сейчас же передать. Пойдёшь к председателю, спросишь корреспондента газеты, вручишь ему лично. Ясно?

— Ясно.

Федька спрятал бумажку в карман.

От реки потянуло холодной сыростью. Солнце зашло, и контуры далёких лесов потеряли отчётливость. Свежо запахло цветущими травами. Затрещали лягушки в пойме. Сверху, со стороны деревни, донеслись громкие, как выстрелы, хлопки кнута, мычание, блеяние. «Маша! Машка! Машка!» — надрывался высокий женский голос. Пригнали скотину.

Василий Алексеевич и Федька направились вверх по откосу. Под густым покровом листвы сгущались сумерки. Трава под деревьями росла густая, ровная и чистая. Струи чуть горчащего пылью воздуха спускались от деревни, приятным жилым теплом окутывали захолодевшее тело. Точно так же, как Сёмка за час перед тем, Василий Алексеевич подумал: «До чего же длинный день! Вернее, насыщенный. Такой один стоит недели».

Федька молча шагал следом. Он всё порывался о чём-то спросить, но не хватало решимости. Наконец, забежав сбоку, сказал:

— Товарищ командир, я… у меня… в общем вопрос.

Василий Алексеевич остановился. По убегающему взгляду мальчика, по тому, как он топтался на одном месте, словно стоял на раскалённой сковороде, лейтенант понял, что его грызёт какая-то затаённая мысль.

— Смелее, дружище, выкладывай, — подбодрил лейтенант.

Федька твёрдо, хотя и с трудом, посмотрел ему в глаза.

— Товарищ командир… вы, конечно, извините… но я так не могу… Без документа. Я ведь вас не знаю… Извините, конечно, да уж раз такое дело…

Голос у Федьки срывался, глаза повлажнели от напряжения.

Василий Алексеевич, сохраняя полную серьёзность, достал из брючного кармана книжечку с якорем.

— Вот, взгляни.

Лишь после того, как Федька вернул книжечку, не удержался — губы против воли расползлись в широчайшую улыбку.

— Поздновато, поздновато хватился! Эх, шляпа!

А про себя с удовольствием отметил: «Не ошибся, Кузьма Никитич, разглядел человека».

На другой день Федька сообщил следующее. Утром вместе с колхозниками он отправился на корчёвку. Постарался устроиться в одной телеге с Локотниковым. По дороге тот сошёл с телеги якобы по своей надобности. Федька разглядел у обочины спелые ягоды земляники и тоже отстал. Но Кирилл Спиридоныч сейчас же опять забрался на телегу. Пришлось Федьке собрать землянику, а потом бегом догонять подводу. Василию Алексеевичу стало ясно: Локотников осторожен. Он понимает, что возможна слежка. Мог ли он заподозрить Фёдора? Такая вероятность невелика, но всё же Федор должен как можно меньше попадаться на глаза старику. Пусть лучше не садится с ним в одну телегу.

Следующие сутки не принесли ничего нового. Василий Алексеевич с утра уходил в лес и возвращался только вечером. Каждый раз приносил полный наборыш лесной малины или земляники. Этими дарами природы Евдокия Филипповна начиняла пироги. Лейтенант шутил: «Я при вас, Евдокия Филипповна, вроде интенданта». Вся деревня знала, что у Емельяновых гостит бывший командир их сына. Это никому не казалось необычным. Длительные прогулки лейтенанта по окрестностям объяснялись просто: не сидеть же молодому человеку дома, когда в лесу ягодная благодать.

На третий день вечером Федька едва дождался «товарища командира» у реки. Вид у парня был крайне возбуждённый. Он рассказал, что сегодня Локотников просил у Стрючкова лодку на вечер.

— Кто он, Стрючков? — спросил Василий Алексеевич.

— Да рыбак здешний. По-настоящему-то колхозник, но в свободное время рыбачит.

— Где его лодка?

Федька указал на вторую с краю. Его удивило и разочаровало то, что «товарищ командир» как ни в чём не бывало разделся, прыгнул в воду и стал плавать, фыркая от удовольствия. Тут надо немедленно действовать, организовать засаду, а он купается. Да ещё долго-то как, словно век не купался.

Выйдя из воды и одевшись, Василий Алексеевич сказал:

— Завтра опять поезжай на корчёвку. Встретимся на Старой мельнице. А пока айда спать.

С весёлой значительностью Федька исподлобья взглянул на лейтенанта.

— Да что-то мне сегодня не охота спать-то…

— Ну, брат, это уж не военный разговор. Охота, неохота, а надо — и спи себе. Вот так.

Василий Алексеевич похлопал Федьку по плечу, зашагал прочь от берега.

Федька шёл следом, думал: «Всё ясно. Раз меня спать укладывают, значит Прохора нынче ночью брать будут. А ведь зря они меня лишним считают. Думают, на рожон полезу… Да уж я как-нибудь поберёгся бы, чай, не маленький. А может, они права не имеют брать парнишку на этакое дело. Случись что — отвечать придётся. Вот ежели я сам, тогда дело другое. Уж там я помочь сумею… Возьму удочки, будто на рыбалку… Пригожусь…»

Проводив Федьку, Василий Алексеевич поужинал со стариками и ушёл, сказав, что будет спать на сеновале. На самом деле он вовсе не думал спать в эту ночь. Он снова спустился к реке. В нескольких шагах от стоянки стрючковской лодки росли густые кусты черёмухи — отменное место для наблюдательного пункта. В них лейтенант и обосновался.

Между тем Федька быстро уложил снасти, захватил самодельный котелок, за омшаником под колодой насбирал жирных фиолетовых червей и, на ходу крикнув матери, что идёт на рыбалку, был таков.

Город скрылся за излучиной реки. Возбуждение, вызванное отплытием, улеглось. Путешественники захотели есть. Особенно матросы. От усиленной гребли аппетит разыгрался вовсю.

— Хорошо бы позавтракать, — мечтательно сказал Сёмка.

— Верно, позавтракать, — поддержал его Витька, хотя, говоря по правде, он не отказался бы заодно и пообедать и поужинать. — Во сколько у нас завтрак, капитан?

Спартак не терял даром времени. Как стопроцентный исследователь, наносил на чистую страницу судового журнала контуры неизвестных берегов, мимо которых они проплывали. Оторвавшись от своего занятия, он невозмутимо сообщил, что завтрака не будет. Не будет также и обеда, впрочем, как и ужина.

Это известие ошеломило мореплавателей. Витька нервно засмеялся.

— Что же, выходит, голодать?

— А ты как думал? Путешественники всегда голодают. — Видимо, этот разговор Спартаку наскучил. Он подавил зевок и с великолепным спокойствием, которому позавидовали бы лучшие капитаны всех времён и народов, изрёк:

— Можете, конечно, поднять корабельный бунт. Так бывает, когда команда недовольна. Капитана высаживают на необитаемый остров, дают суточный запас пищи…

— Ха, ему суточный запас, — возмутился Витька, — дайте мне запас, я и сам высажусь.

— Да ведь ты не капитан.

— Ладно вам болтать, — примиряюще сказал Сёмка, — лучше поедим…

— Нельзя, — решительно воспротивился Спартак. — Надо экономить.

— Да зачем?

— Зачем, зачем… Нам же пять дней плыть.

— Пя-ять дней! — ужаснулся Сёмка.

— Ясно, пять. Тридцать же километров… И потом на кораблях всегда плавают долго. Это тебе не на поезде. Вот и соображай. Пищи у нас на пять дней хватит? Нет. Значит, буду выдавать строгую норму. Можете, конечно, есть всякие предметы из свиной кожи. Например, ремни, ботинки… Это — ненормировано… Да ещё скажите спасибо, что пресной воды сколько угодно, а то бы…

— Спасибо!

Витька в негодовании вскочил, причём бриг едва не опрокинулся. Он снова упал на банку, выхватил у Сёмки весло.

— Ботинки, да?! Взять вот, огреть веслом по башке, чтобы полетел вверх тормашками! Ботинки! Ха! Тоже капитан называется. Чего же ты раньше не сказал, мы бы еды больше взяли!..

Бунтарь устало отбросил весло.

— Ну его, Сёмка! Развязывай узелок, давай колбасу.

Сёмка нагнулся, намереваясь взять узелок из-под кормовой банки.

— Стой, Нерушимый Утёс! — торжественно провозгласил капитан. — Подожди.

Он оглядел команду и укоризненно покачал головой.

— Эх, вы-ы!.. Сначала хоть бы бунтовать-то научились… Кто же так бунтует? Никто так не бунтует. Первым делом надо захватить пороховой погреб и арсенал. Вот как надо. А они сразу за колбасу…

Однако на команду мало подействовало это вразумляющее указание. Она расправилась бы с колбасой вопреки всяким морским традициям. На её стороне была сила, даже Пират изменил хозяину и перешёл на сторону восставших. Но в самый последний момент раздался радостный вопль капитана:

— Земля!

Вероятно, впервые за всю историю мореплавания это магическое слово не вызвало ликования среди команды. Сёмка с Витькой недоуменно огляделись по сторонам. Ну, земля, ну и что же… Известно — берега. Чему тут особенно радоваться?

— Земля, — проникновенно повторил Спартак, разглядывая в бинокль зелёную возвышенность. Со стороны могло показаться, что он по крайней мере полгода не ступал на сушу. Затем он развернул на коленях карту, сосредоточенно хмурясь, поводил по ней пальцем, после чего изрёк:

— Мы на траверзе мыса Бурь. Пр-р-раво на борт! Эй, на марсе, смотреть в оба! У берега могут быть рифы!

Столько было в этих раскатистых звуках солёной капитанской лихости, что Сёмка послушно взялся за вёсла и повернул лодку к берегу.

— Когда у путешественников нечего есть, — объяснил Спартак, — они находят какую-нибудь неизвестную землю. Там растут всякие плоды. Бананы, кокосовые орехи, сладкие корни, винные ягоды… И путешественники утоляют голод.

Действительно, по склону возвышенности правого берега были разбросаны квадраты густой, по-видимому, культурной и съедобной зелени. Она очень мало напоминала бананы, хотя вполне могла бы сойти за лук или морковь.

Прежде чем покинуть лодку, Спартак привязал к ошейнику Пирата поводок. Он объяснил, что собачка лучший друг путешественников. Уж она-то не даст пропасть с голоду. Если, например, вам не удалось найти фруктов, то собака обязательно где-нибудь добудет фазана или куропатку и принесёт эту дичь к вашим ногам. Сёмка согласился, что нет лучше, как путешествовать с собакой. Витька подтвердил, что это в самом деле удобно, так как на крайний случай можно съесть собаку.

Замечания своих лучших друзей Пират выслушал с нескрываемым любопытством. Но когда путешественники двинулись в глубь неизвестной земли, он решительно замотал головой и упёрся всеми четырьмя лапами в песок. Его тянули, подгоняли палкой. В ответ пёс грозно рычал и скалил зубы. Он не желал ни на шаг отойти от лодки.

— Ладно, пусть сторожит судно, — предложил Сёмка.

Пирата привязали к ивовой лозе. Он притворно зевнул и положил морду на лапы.

— Видно, его укачало, — сказал Спартак.

Путешественники двинулись на поиски съедобных фруктов и сладких корней. Они пересекли поросший ивняком песчаный пляж. За ним начиналась возвышенность. Тут друзьям открылся настоящий овощной питомник. И репа, и морковь, и целое поле лука, и десяток огуречных грядок. Спартак сказал, что сперва надо оглядеться: не обитают ли поблизости племена воинственных туземцев? Экспедиция залегла в кустах и начала «оглядываться». Свежий огородный запах щекотал ноздри.

— Луку бы… с хлебом, — глотая слюну, сказал Витька.

— Или огурцов… с сольцой, — мечтательно вздохнул Сёмка.

— Я читал, что огурцы и лук ещё древние египтяне ели. Пять тысяч лет назад, — авторитетно заявил Спартак.

Витька тут же сделал вывод:

— Значит, нам и подавно можно.

Однако последующие события показали, что Витька глубоко заблуждался.

Убедившись в отсутствии кровожадных туземцев, друзья ринулись на луковую плантацию. Они не заметили появившегося на вершине холма старичка в выгоревшей гимнастёрке, подпоясанного наборным ремешком. Неизвестная земля, на которую высадились путешественники, принадлежала горземотделу, и горожане издавна использовали её под огороды. Старичок же исполнял обязанности полевого сторожа. Старичок, видимо, кое-что понимал в военной тактике. Он сперва присел, затем короткими перебежками предпринял обходный манёвр, стремясь охватить атакующих с фланга и отрезать им путь к отступлению. На ходу старичок распоясался. Таким образом, мирный ремешок превратился в оружие. Ребята увидели сторожа, когда он был уже шагах в десяти.

— Спасайся! — отчаянно завопил Сёмка.

В этот момент слаженным действиям экспедиции могли бы позавидовать лучшие спринтеры мира. Все трое рванулись разом, с места развив самую предельную скорость.

— Я вам покажу, стервецы, как лук воровать! — кричал позади старичок. — Вы у меня ужотко ремня отведаете!

Старичок с молодой энергией ломился через кусты, отнюдь не собираясь отставать.

Спартак, как и подобает капитану, бежал последним. Сердце трепетало от ужаса и вместе с тем наполнялось восторгом удовлетворённой жажды приключений.

Сквозь кусты блеснула вода. Вот и лодка. Первым около неё очутился Витька с пучком зелёных перьев лука в руке. Вдруг навстречу с глухим рычанием вымахнула черная пантера. Собственно, это была не пантера, а Пират. Перед изумлённым Витькиным взором промелькнул круг колбасы, болтавшийся в собачьей пасти, словно кольцо у быка в ноздрях. Витька выронил лук в воду. Пират потрусил прочь от берега, полагая, что теперь никто не помешает ему воспользоваться плодами собственной предприимчивости. Вслед за ним по песку волочился поводок с обломком лозы. Навстречу из кустов выскочил старичок.

— Я в-вам ас-спиды-ы! — грозил он, потрясая ремнём, в то время как беглецы прилагали все старания, чтобы оттолкнуть лодку от берега.

Момент был критический. Старичку ничего не стоило взять судно на абордаж. Он бы и сделал это, если бы перед ним вдруг не вырос здоровенный рычащий пёс со взъерошенной на загривке шерстью и горящими глазами.

— Ну, ну, ну!!! — запальчиво погрозил старичок и хотел обойти Пирата.

Но тот понял его намерения по-своему. Собираешься зайти с тыла — знаем! Пёс присел, готовый к прыжку. Старичок проворно попятился. Стало ясно, что дальнейшая погоня бесполезна — лодка уже отошла от берега. Сторож крякнул с досады и, тряхнув напоследок ремнём, удалился.

«Вот ведь озорство-то, — рассуждал он, возвращаясь на свой пост. — Диви бы им жрать было нечего, окаянным. А то ведь собаке вон какую квалыгу не пожалели… Мне бы с моими зубами на неделю бы достало. Не-ет, ты ежели голодный, тогда так, а то нако тебе, собаке, а…»

— Ну, что я говорил! — патетически восклицал между тем Спартак. — Собака — лучший друг человека. Ведь если бы не Пират, нас бы этот туземец в плен забрал! Молодчина Пират, славный пёс. Штормовой Ветер, подожди грести, примем на борт собаку…

— Убить её мало, твою собаку! — рявкнул вдруг Витька таким голосом, что у самого закоренелого людоеда мороз бы пошёл по коже.

Неудачный поход «за бананами», а тем паче похищение колбасы здорово пошатнули авторитет капитана. Да что там пошатнули! Он — авторитет — попросту начал падать. А когда авторитет падает, то его невозможно удержать никакими силами. Всё же Спартак предпринял такую попытку. Он пошёл на уступки.

— Ладно, давайте есть ветчину.

— А как же строгая экономия? — ехидно заметил Сёмка.

— А пять дней что будем жевать? Бананы? — в тон ему добавил Витька. — Да что бананы — это плюнуть и растереть. У нас есть кое-что получше — две пары почти новых ботинок! — он назидательно поднял указательный палец. — И со шнурка-ми…

Глаза его, коричневые, озорные, искрились весельем.

Спартак раздражённо фыркнул.

— При чём здесь шнурки?

— А как же? — продолжал издеваться Витька. — Приправа. Вместо макарон. Если, например, поджарить на ваксе, то…

— Хватит, — вяло отмахнулся Сёмка. Пустой желудок как-то не располагал к зубоскальству. — Я вот что предлагаю: давайте высчитаем точно: сколько времени нам плыть?

— Ничего не выйдет, — категорически возразил Спартак.

— А ты почём знаешь?

— Знаю. Нужна астролябия. Такой инструмент.

— Ну, а у тебя-то у самого была астролябия?

— Нет.

— Как же ты узнал, что пять дней плыть?

— Примерно же. А может, и десять.

Витьку это предположение привело в состояние полной ошалелости.

— Что? Как? Сёмка, слышь… а? Вот это кап-пит-тан!.. Уметь надо! Ха! Десять… Всё. Я не играю. Поворот оверштаг…

Витька начал разворачивать лодку.

— Подожди, — Сёмка схватился за вёсла… — Ещё ничего неизвестно.

— Правильно, — одобрил Спартак его действия. — Кораблём пока командую я…

Витька от возмущения на минуту лишился дара речи и обрёл его вновь лишь для того, чтобы предъявить ультиматум.

— Тогда вот… что, Архимеды… Если вы прямо сейчас не высчитаете, сколько плыть, я высаживаюсь и топаю домой. Пусть меня лучше выпорют, чем голодать десять суток.

Спартак промолчал, сознавая, что его выдержка делает честь всему капитанскому сословию.

Сёмка напряжённо думал: как же подсчитать время, необходимое для путешествия? Никогда ему ещё не случалось составлять задачи. Решить готовую задачу — ещё куда ни шло. Но составить самому… это уже выходило за пределы достижимого. Люди, придумывающие задачи, всегда казались ему сверхчеловеками. Сёмка не понимал, как сочинители задач угадывают, что нужно узнать? Но теперь вдруг ему стало ясно: незачем угадывать. Что ему в данном случае требуется узнать? Время. Вот главный вопрос задачи. И самая задача уже существует в готовом виде и не к чему её выдумывать. Дано расстояние в тридцать километров. Спрашивается: за какое время пройдёт лодка это расстояние? Всё честь честью, как в порядочной задаче. Только вот беда — неизвестна скорость лодки. Без скорости ничего не выйдет. Как определить скорость?

— Ура! Нашёл! — вдруг возликовал Сёмка. — Спартак, какая длина лодки?

— Шесть футов… Только не лодки, а брига.

— Ну, хоть брига. Только с футами ничего не выйдет. Нужно метры…

— Да что ты его слушаешь? — возмутился Витька. — Что он понимает? Три метра эта лодка. Уметь надо…

— Так… три метра…

Сёмка пошарил в карманах, вынул черную, обожжённую для поплавка пробку.

— Витька, греби. Я сейчас опущу в воду пробку и буду считать секунды. Как только она пройдёт мимо кормы, ты, Спартак, скажи… Смотри, не прозевай… Пускаю. Раз… два… три…

— Прошла.

— Три секунды. Значит, скорость брига — метр в секунду. Три тысячи шестьсот метров в час.

— С чего ты это взял? — недоверчиво спросил Спартак.

— С чего!.. Пора знать, товарищ капитан, что в одном часе три тысячи шестьсот секунд.

— А! Ну если так, то, конечно…

— Ясно, так. Что я, выдумал? Теперь скорость реки. Она — три километра в час. Реки на равнинах текут с такой скоростью.

— Точно, — подтвердил Витька, — в географии написано.

— Сложить скорость лодки и скорость реки — сколько будет?

— Шесть тысяч шестьсот метров, — небрежно бросил Витька.

— Значит, мы плывём со скоростью шесть километров шестьсот метров в час. Теперь надо узнать время. За какое время мы пройдём тридцать километров? Ну, шестьсот метров можно отбросить — может, задержки будут. Так. И что же теперь нужно сделать?

Витька и Спартак терпеливо ожидали результатов вычисления. Сёмка сдавил голову ладонях и, мучительно раздумывая и не решаясь остановить свой выбор на каком-либо одном из четырёх действий арифметики. Если, например, сложить тридцать и шесть — что получится? Тридцать шесть. Чего тридцать шесть? Не часов же… Валеных сапог, как сказал бы сейчас физик Александр Владимирович. Тогда, может, лучше умножить. Тридцать на шесть — сто восемьдесят. Ого! Выходит, прав Спартак. Ой, как не хочется, чтобы он оказался прав! Но почему же именно умножить? Гораздо выгодней вычесть. Нет, опять валеные сапоги. А если вникнуть? Вникни, вникни, Сёмка… Ведь это тебе не наказание, а дело жизненно необходимое. От каждой лишней единицы зависит судьба экспедиции. Так. Если шесть километров проходим в один час, то во сколько же часов пройдём тридцать километров? Сколько раз шесть содержится в тридцати? Пять раз.

Сёмка вскинул голову, оторопело взглянул на друзей.

Витька нетерпеливо заёрзал на банке.

— Ну?

— Пять часов, — растерянно сказал Сёмка.

Ему как-то ещё не верилось, что путешествие займёт столь ничтожный отрезок времени. Однако он был убеждён, что задача решена правильно.

— Да здравствует арифметика! — провозгласил Витька и метнул на Спартака уничтожающий взгляд. — Во. Уметь надо, понял! Пять часов. Конечно, если грести в обратную сторону, то можно добраться и за пять дней…

Спартак несколько растерялся. Он-то совершенно искренне был убеждён, что плавание займёт не меньше пяти дней. Иначе, посудите сами, какое же это плавание…

Авторитет его со всё возрастающей скоростью продолжал скользить по наклонной плоскости. Спартак попробовал отстоять свои позиции.

— Вы неправильно подсчитали.

Витька издевательски ухмыльнулся.

— Ясно. У нас же нет астролямбии.

— Не астролямбия, а астролябия.

— Всё равно. Вот колбасу жалко — это да, а без астролямбии, — Витька язвительно подчеркнул ошибку, — проживём! Давай, Сёмка, ветчину. Экономия отменя…

Речь его оборвалась на полуслове, а сам оратор полетел на дно лодки, показывая пятки весело смеющемуся солнцу. Спартак сунулся вперёд, навалился грудью на банку. Сёмка удержался, схватившись за борт. Под днищем захрустел песок.

— Мы сели на мель! — торжественно объявил капитан.

Судно застряло на середине русла, в излучине. Со стороны низкого в этом месте левого берега далеко в реку вдавалась песчаная отмель. Только мелкая частая рябь на поверхности воды указывала её границу. Киль лодки вошёл в мягкий песок легко, как нож в масло. Течение затягивало судно на мель.

— Куда смотрел капитан? — сказал Витька, поднимаясь и потирая затылок. — Уметь надо, понял…

Спартак не обратил внимания на этот новый выпад. Он преобразился. От растерянности, уныния не осталось и следа.

— Все наверх! — скомандовал он рокочущим морским басом. — Команде сохранять спокойствие! Дождёмся прилива. Он снимет бриг с мели. А пока я занесу это происшествие в судовой журнал…

Но Витька вырвал у Спартака общую тетрадь и швырнул её в трюм, то есть, попросту говоря, на дно лодки.

— Хватит! — запальчиво сказал он. — Очумел, что ли? Какой тут прилив?! Вылезем, лодка сама снимется.

Он первый выпрыгнул за борт. За ним последовал Сёмка. Спартак снял майку, обнажив молочно-белое тело, и нехотя осторожно спустился в воду. Испанскую шапочку он не отважился оставить в лодке. Судно, освободившись от груза, действительно снялось с мели. Друзья подтолкнули его вперёд, но под килем опять зашуршал песок. Вода доходила ребятам чуть повыше щиколоток. Впереди, в каком-нибудь полуметре от носа лодки, подводная песчаная коса, круто обрываясь, уходила в глубину. Дно на отмели было покрыто рябью, словно поверхность воды под порывом ветра. Песчинки, гонимые течением, щекотали подошвы.

— Хорошо, — мечтательно сказал Спартак, плеснув себе на грудь воды.

— А ну, дружно, раз-два — взяли-и! — скомандовал Витька, бесцеремонно забирая в свои руки бразды руководства спасательными работами.

Лодка немного продвинулась вперёд, потом ещё немного. Наконец последний толчок, и судно сорвалось с мели, покачиваясь, поплыло вперёд по свободной воде. Витька успел вскочить на корму. Сёмка сорвался с обрыва, окунулся с головой, но сейчас же догнал лодку вплавь. Тут сзади послышался отчаянный вопль:

— Ребята, стойте! Куда вы? А я как же?!

Капитан метался вдоль края отмели, призывно размахивая руками.

— Плыви, подождём! — откликнулся Сёмка.

— Не могу я!

— Почему-у?

— Плавать не умею-ю!

Сёмка и Витька вытаращили глаза. Вслед за тем по реке раскатился неудержимый хохот.

Судно тихонько двигалось, подгоняемое течением. Никто им не управлял. Над бортами виднелись только босые, весело дёргающиеся ноги. Команда валялась на дне трюма, надрывая животы хохотом. Если бы у Спартака вдруг обнаружился хвост, даже этот факт не изумил бы ребят до такой степени. Не умеет плавать! Разве мальчишка может не уметь плавать?! Да ещё если готовится стать моряком. Да к тому же капитаном! Ха-ха, ничего себе, хорош капитан! Теперь понятно, почему за всё время их знакомства Спартак ни разу не предложил выкупаться на речке. Недаром его больше привлекали подвалы и чердаки. И у человека хватило нахальства объявить себя капитаном!

Вдоволь насмеявшись, Витька повернул лодку назад. Против течения греблось трудно, и он запыхался прежде, чем судно подошло к отмели. Сёмка протянул капитану руку. Тот, желая проявить моряцкую ловкость, шагнул в лодку, но лишь оттолкнул её и рухнул в воду, взметнув тучи брызг. Глубина под ним была вполне достаточная, чтобы утонуть. Спартак вовремя догадался об этом и потому принялся ожесточённо хлестать руками по воде.

Витька первым сообразил, что капитан собирается отдать концы, то есть, попросту говоря, утонуть. Витька прыгнул в воду, одною рукой подхватил утопающего под мышки, другою ухватился за борт.

Спартак вытаращил покрасневшие бессмысленные глаза на своего спасителя, фыркнул и хотя заикаясь, но вполне отчётливо произнёс:

— Но… почему н-не кричали: «Ч…век за бортом!»? Эх, вы… вы…

Это критическое замечание настолько обескуражило Витьку, что он попробовал оправдаться:

— Я х… хотел, н… но…

Тут Витька хлебнул воды, вследствие чего и лишился возможности дать необходимые объяснения.

Кое-как Сёмке удалось вытащить обоих мореплавателей на палубу.

С минуту Спартак пыхтел и отдувался, потом с гордостью сказал:

— А я чуть не утонул.

Подумал и добавил:

— Только утопающего надо брать не за подмышки, а за волосы…

Вдруг он схватился за голову, и лицо его выразило отчаяние.

— Феска!

Красивую испанскую шапочку с кисточкой поглотила река.

— Витька! Что же ты её не поймал?! — накинулся Спартак на своего спасителя.

— А зачем её ловить? Она всё-таки получше тебя плавает, — с усмешкой отозвался Витька Штормовой Ветер.

Спартак понял: всё кончено. Даже проявленное им в минуту опасности великолепное самообладание уже не принималось командой в расчёт. Вместе с испанской шапочкой коварная река унесла остатки его капитанского авторитета. Спартаку стало холодно, мелкий озноб сотрясал тело.

— Садись за вёсла, погрейся, — предложил Витька и перебрался на капитанский мостик, то есть на кормовую банку.

Капитан безропотно занял его место. Судно сейчас же стало мотаться во все стороны, подобно голодному тигру в клетке. Наконец, совершив крутой вираж, оно врезалось в берег.

— Приехали, — не без иронии заметил Сёмка.

— Мне никогда не приходилось грести, — едва слышно признался Спартак.

— Заметно, — язвительно бросил Витька и, оттолкнув Спартака, снова взялся за вёсла. — Уметь надо, понял!

Новое открытие даже не очень удивило ребят. Что ещё можно ожидать от мальчишки, который за двенадцать лет жизни не удосужился научиться плавать.

— Давай поднимем бунт, — предложил Сёмка.

— Давай, — согласился Витька.

— Капитана высадим на необитаемый остров.

— Ну вот ещё, время терять. Лучше выбросим за борт.

— Верно, пусть сам плывёт до острова.

— Зачем плыть? Он по дну быстрее дойдёт…

Ребята захохотали. Спартак молчал, повесив голову. Легко ли слушать насмешки от собственной команды! И он решился.

— Я отказываюсь быть капитаном. Пусть Витька командует.

Спартак демонстративно положил на колени Штормовому Ветру судовой журнал. И тут отношение к бывшему капитану круто переменилось. Шутникам словно языки отрезали. Воцарилось молчание. Мальчики глазели по сторонам, на жёлто-зелёные берега и делали вид, что ничего не произошло. Молчание нарушил Сёмка.

— Э… ты не обижайся, Спартак, — с трудом подбирая слова, сказал он. — Мы тебя научим плавать…

— Конечно, и грести научим, — поспешно добавил Витька. — Только ты не дуйся… мы же так, шутили.

— Да нет, я совсем не обижаюсь, — великодушно сказал Спартак. Он даже улыбнулся. Никому бы и в голову не пришло, что экс-капитану невыносимо больно расставаться с высоким званием, что он едва сдерживает слёзы.

Впрочем, Витька это почувствовал и попытался смягчить участь товарища.

— Ты будешь моим помощником. Ладно?

— Ладно, — согласился Спартак. — Я буду вести журнал.

— Давай. А то я не очень-то люблю писать. Тут уметь надо.

Порядок на судне был восстановлен. Достали ветчину, хлеб. До чего же вкусной показалась им еда! Кусок простого черного хлеба они не променяли бы теперь ни на какое мороженое. Сёмка даже покаялся, что дома так часто пренебрегал не только чёрным, но и белым хлебом. Матери приходилось чуть ли не насильно вталкивать в него каждый кусок.

Ах, зачем он отказывался от чудесных, душистых ломтей! Сколько он мог бы съесть и не съел.

Сёмка решил, что теперь будет умнее и по возвращении из путешествия наверстает упущенное.

После завтрака, вернее обеда, Витька занялся наведением порядка. Он лишний раз доказал справедливость поговорки, что новая метла чисто метёт. Он вдруг нашёл, что провизия, одежда, котелок лежат не на месте, мешают передвижению по судну. По его распоряжению всё это имущество было уложено под носовую и кормовую банки. Крошки, оставшиеся на дне лодки после завтрака, он велел собрать и выбросить за борт рыбам. Спартак послушно выполнял команды, но его угнетало пренебрежение нового капитана к морским терминам. Перед уборкой, например, не был объявлен аврал. Бак Витька называл носом, ют — кормой, а трюм — дном. Это разрушало иллюзию. Чтобы сохранить её, Спартак достал карту, нанёс мель и рядом написал: «Рифы Утерянных Надежд». Затем раскрыл журнал и начал производить записи. Предоставим ему слово.

Лодка шла вдоль левого болотистого берега. Пахло тёплой застоявшейся влагой. Здесь было очень медленное течение. Оно едва колебало жирную зелень осоки. По воде плыли ошмётки ила и лягушечьей икры. Неподвижный воздух звенел насекомыми. Над осокой висели стрекозы с синими крылышками. Крылышки мелко-мелко колебались, и казалось, что это от них исходит монотонный звон летнего дня. Пчёлы, толстые бархатисто-мохнатые шмели залетали с берега и, деловито покружившись над лодкой, стремительно уносились прочь.

Неожиданно потянуло свежестью. Порывами налетел ветер, зашуршал в осоке. Солнце скрылось за тучей. Туча была похожа на снежную гору или на корабль под всеми парусами. Широкие, щедрые и прозрачные, как лёгкая ткань, лучи солнца вырывались из-за тучи, освещая влажно поблёскивавшие верхушки недалёкого леса и стрижей высоко в небе. Туча с ослепительно белыми, как бы изнутри освещёнными краями, теперь сама казалась источником света. Она быстро меняла свои очертания. Вот уже это не корабль, а башня средневекового замка, а теперь гигантская голова с орлиным носом и насупленными бровями, затем голова превратилась в белого медведя, а медведь в женщину, окутанную белым покрывалом.

Сёмка, сменивший Витьку на вёслах, стал грести к правому берегу. Там близко к реке подступала дубовая роща, и в случае дождя можно было укрыться под деревьями.

Правый обрывистый берег смотрел на воду сотнями чёрных нор — ласточкиных гнёзд. Ласточки низко носились над рекой, мелькая на виражах белоснежными грудками.

Дождь застал путешественников на пол пути к берегу. Он хлынул сразу во всю силу. Река покрылась белыми пузырями, как будто её посыпали солью. Лодка сейчас же начала источать горьковатый запах нагретого солнцем мокрого дерева.

Ребята укрыли одежду под кормовую банку, а сами, смеясь от удовольствия и ёжась, подставили прокалённые солнцем спины под освежающие струи. В самый разгар дождя показалось солнце. Туча проходила теперь как раз над ребятами.

— Смотрите! Смотрите! — крикнул Сёмка, показывая вверх.

Высоко, высоко, под самой тучей, сверкали серебристые нити. Казалось, что из них соткан воздух. Ребята впервые видели дождь на такой высоте. Обычно ведь струи становятся заметны около самой земли.

Туча ушла на северо-восток, и в той стороне на несколько минут поднялась над лесистыми холмами гигантская арка радуги. У горизонта небо отливало нежным голубовато-зелёным цветом, как фаянсовое блюдо, с которого смыли пыль. Обрыв правого берега прорезали глубокие ветвистые промоины, а вода под обрывом сделалась жёлтой, словно гороховый суп. Отовсюду слышалось: «Кап-кап-кап…» Но прошло немного времени, высохли травы и листья, снова воздух зазвенел зноем и насекомыми.

Солнце склонялось к закату. Над судном роились комары, обещая на завтра хорошую погоду. По Сёмкиным расчётам, вдали должен бы уже показаться остров Страха. Но позади оставались излучина за излучиной, а острова не было. Это несколько ободрило Спартака, вернуло ему утерянный было апломб. Арифметика, конечно, арифметикой, но куда ей до астролябии. Витька предложил определиться путем опроса местного населения. Но Спартак воспротивился, решив почему-то, что экспедиция должна быть окутана непроницаемой тайной. Тогда Витька передал ему командование, а сам, подостлав под себя пальто, улёгся на дне лодки рядом с Пиратом. С непривычки к путешествиям его сморил сон. Спартак разложил на коленях карту и минут десять донимал Сёмку разными командами вроде: «Справа рифы, лево на борт!», «Паруса убрать, ложиться в дрейф!», «Баковым на бак, ютовым на ют, поставить все паруса!», «Земля под ветром, переменить галс, три румба вправо!» Наконец он умаялся и привалился к Пирату с другой стороны. Высокое звание капитана перешло к Сёмке. Он боролся дольше всех. Да где же ему было устоять против дремотно-звенящей тишины начинающегося летнего вечера. Вскоре Нерушимый Утёс свернулся клубочком в ногах у своих друзей. Прежде чем уснуть, он поднял на ноги Пирата и официально передал ему свои капитанские обязанности. Пёс важно уселся на корме. Поскольку судно благополучно шло своим курсом, то Пирату стало скучно, и он принялся ловить слепней, широко разевая пасть и громко клацая зубами.

Михаил Ильич Соколов, отец Спартака и начальник геологической партии, домой пришёл поздно — задержался в облисполкоме. Был он высокого роста, в меру полный человек, с таким же, как у сына, румяным открытым лицом, мягким русским носом. Глядя на этого солидного дядю в роговых очках, никому и в голову не могло прийти, что двадцать лет назад звался он не Михаилом Ильичом, а Мишкой Соколом, и считался лихим кавалеристом, отчаянным рубакой.

В начале гражданской войны семнадцатилетним гимназистом ушёл из дому, пристал к одной из частей Красной Армии и попал на фронт. Два года дрался с Деникиным, проделав путь от Ростова до Орла и от Орла до захолустного кавказского селения Адлер. Войну закончил командиром взвода конной разведки. Возможно, так и остался бы военным, но в последнем бою ранила его белогвардейская пуля в грудь. Отлежавшись в госпитале, демобилизовался по состоянию здоровья и уехал в Москву доучиваться. Очень нужны были молодой разорённой республике свои инженеры.

Многие годы прошли со времени гражданской войны, а Михаил Ильич все ещё оставался разведчиком. Только теперь он разведывал не позиции врага, а месторождения железных и медных руд, угля и нефти.

У Михаила Ильича был мягкий характер. Его дети-близнецы росли без матери. Михаил Ильич старался быть снисходительным и ласковым отцом, желая хоть в малой степени заменить мать. Раньше, уезжая в экспедиции, он оставлял детей в Москве на попечение тёти Даши. Но когда они подросли, решил брать с собой. Разведки в районе Ликина предстояли длительные, поэтому, устроившись, он выписал к себе детей. Дети любили и уважали его, потому что он относился к ним по-дружески, умел занимательно рассказывать о гражданской войне, о своих путешествиях с геолого-разведывательными партиями, умел не только развеселить детей, но и сам искренне веселиться с ними. Правда, случалось это не так уж часто. Работа почти не оставляла свободного времени. С огорчением и досадой Михаил Ильич вспоминал, что сын не умеет плавать, не умеет распилить полено, поколоть дрова, пришить пуговицу. Всё это делала за него домработница тётя Даша, жившая у Соколовых уже около двенадцати лет и сделавшаяся членом семьи. Михаила Ильича утешало одно: он сумел привить своим детям честность, правдивость, смелость. Моральные качества — главное, они определяют человека — так считал бывший разведчик. Остальному можно научиться.

Едва Михаил Ильич переступил порог квартиры, как тётя Даша сообщила, что Петя не явился к ужину и вообще пропал. Геолога это не особенно обеспокоило — на улице было ещё светло. Всё же он организовал поисковую партию в составе тёти Даши и Лены, поручив им обшарить пустырь и близлежащие улицы. Сам он спустился к реке. Поиски, конечно, оказались безуспешны. Надвигалась ночь. Михаил Ильич шагал из угла в угол по столовой и вздыбливал пятернёй густую белокурую шевелюру. Тётя Даша всхлипывала и громко сморкалась на кухне.

Михаил Ильич просунул голову в кухню, раздражённо крикнул:

— Даша, прекратите!

И хлопнул дверью так, что дремавший на плите кот вскочил сразу на все четыре лапы, дико сверкнул глазами и прямо с плиты махнул в открытое окно. Глаза тёти Даши мгновенно высохли и посуровели. Долголетний опыт ей подсказывал, что лучший метод обороны против Михаила Ильича — это наступление.

— Что вы на меня очками-то больно зыркаете, Михаил Ильич? — начала она, выходя из кухни и переключаясь на официальное «вы». — Не боюсь я ваших очков! Кто виноват, что Петька от рук отбился? Окромя себя, вам винить некого. Дитю сказочку какую рассказать, так вы — нет. Всё норовите ему про войну, как, бывало, сабелькой махали да беляков рубили. И книги-то ему всё суете про каких-то, прости господи, живорезов. Про Спартака про этого. Я на одни картинки глянула, дак и то аж волосы дыбом… Люди друг дружку по башкам лупят чем ни попадя. Мыслимо ли дело!.. От того Петька и растёт анчихристом…

Михаил Ильич яростно грохнул стулом.

— Что ж, прикажете его трусом и слюнтяем воспитывать?! И вообще, Даша, воздержитесь судить о вещах, которых не понимаете!

Он удалился к себе в кабинет, сел к столу, сжал кулаками виски. Куда подевался Петька? Мозг сверлила назойливая и коварная мысль: сын не умеет плавать. Тут в кабинет вбежала Лена, босая, в ночной рубашке. Она с плачем приникла к отцовскому плечу, с трудом проговорила сквозь слёзы:

— Я обещала… ничего не говорить… Но я не могу… не могу, раз Петя пропал…

И она положила перед отцом эпистолу, подписанную Витькой Штормовым Ветром.

Михаил Ильич пробежал письмо, с изумлением посмотрел на Лену, снял очки, опять надел и перечитал более внимательно.

— Кто тебе это передал?

— Петя. Он попросил взаймы рубль… Который для гербария… Он сказал, что найдёт сокровища…

— Сокровища? Теперь кое-что проясняется. Где он собирался искать эти сокровища?.. Видимо, на острове Страха?

— Ага…

— Значит, об этом острове ты меня спросила вчера? И до сих пор молчала?

— Ты сам говорил, что нельзя ябедничать.

Михаил Ильич только вздохнул — возразить было нечего.

— Ладно. Пётр говорил тебе, где находится остров Страха? Хотя бы намекал?

— Н-нет, ничего не говорил.

— Так, так… А кто этот верный человек, который должен был утром принести цветы. Кстати, он их принёс?

Лена отвернулась, стараясь скрыть от отца вспыхнувшее лицо. Ей не хотелось говорить об утреннем происшествии.

— Принёс или нет? — настаивал отец.

— Принёс.

— Кто он?

— Сёма.

— Фамилия?..

— Не знаю. Нерушимый Утёс.

Лена опять залилась слезами. Михаил Ильич потрепал дочь по мокрой щеке, поцеловал.

— Ладно, иди спать. Успокойся и не реви. Всё будет в порядке.

Геолог почувствовал облегчение. Теперь по крайней мере исчезновение сына перестало быть загадкой.

Время приближалось к часу ночи, когда Михаил Ильич вошёл в отделение милиции. Он коротко объяснил дежурному причину своего визита. Дежурный, как всегда в таких случаях, записал место жительства, возраст пропавшего мальчика, приметы, поинтересовался:

— Сами что подозреваете?

— Мне кажется, он уехал на остров Страха.

Дежурный записал и тут же уточнил:

— Это на севере?

— Не думаю.

— Может быть, там какая освободительная война вспыхнула? Как в Испании, например? Или против колониального рабства. Я к тому, товарищ Соколов, что позапрошлый и прошлый годы у нас пацаны в Испанию бегали. Теперь же всё больше на Халхин-Гол устремляются. А также на север, в Мурманск, в Архангельск. На остров Страха — пока что первый случай.

— Мне думается, товарищ дежурный, остров Страха выдуман.

Михаил Ильич выложил на стол письмо. Дежурный прочитал, засмеялся:

— Ну и выдумщики!.. «Железной рукой… ведёт корабль навстречу гибели…» Отважный народ, что и говорить. Который из них ваш сын? Не Спартак ли?

— Да. Так, кажется, он сам себя именует.

— Сёмка Нерушимый Утёс и Витька Штормовой Ветер — его друзья? Вы их знаете?

— В глаза не видел. Сын всего лишь неделю назад приехал из Москвы. Когда он успел завести друзей, ума не приложу.

— Не скажите! Это, например, нам с вами, чтобы подружиться, надо вместе не меньше пуда соли съесть. А мальчишкам никаких пудов не требуется. Им главное — общий интерес. Тут, к примеру, налицо обоюдная приверженность к морской романтике. Они, видно, на лодке отправились. Бриг «Победитель» — чувствуете? Справимся на водной станции, что это за бриг. Не беспокойтесь, найдём ваших беглецов. Случай не из редких.

…Остаток ночи Михаил Ильич провел на диване. Прилёг не раздеваясь — какой уж тут сон! Часов в шесть утра раздался стук.

«Петька!» — радостно встрепенулся геолог и выбежал в переднюю. Тётя Даша уже открывала дверь.

На пороге стояла незнакомая женщина с красными припухшими глазами.

— Я мать Семёна Берестова, — сказала она. В расслабленном голосе её слышались слезы. — Сёма вместе с вашим сыном…

Мать всхлипнула и прижала к глазам скомканный платок.

— Входите, входите, — грустно сказал Михаил Ильич. — Простите, как ваше имя?

— Александра Алексеевна…

— Очень приятно… Вот сюда, в столовую… Садитесь, прошу вас. Получается, Александра Алексеевна, мы с вами как бы товарищи по несчастью.

— Да, конечно, — без улыбки согласилась мать. — Я очень рано вас подняла, простите…

— Какое там, мы ведь не спали…

— Вот и я то же подумала. Голова на части разрывается. Брат уехал, не с кем слова сказать, посоветоваться. Была в милиции, дали ваш адрес. У вас ничего нового?

— Пока нет.

Воцарилось тоскливое молчание.

— А вы никаких странностей не замечали в последнее время за своим сыном? — спросил Михаил Ильич.

— Странностей?

Мать тяжело вздохнула, уронила руки на колени.

— Мальчишки всегда со странностями. Возьмите моего. Дня три назад окатил водой соседку, испортил новое платье. Пришлось усадить его на четыре дня решать задачи.

Тётя Даша, стоявшая у двери, сложив руки на груди, неопределенно хмыкнула, покачала головой и шагнула вперёд. У неё так и зачесался язык рассказать этой мамаше о вчерашней проделке её сына. Видно, что хулиган отъявленный. Не успел за платье отсидеть, как уже целую охапку лилий погубил. Но тётя Даша благоразумно промолчала. Ведь если говорить про этого поганца, придется рассказать и о порке, которой ни за что ни про что подверглась Леночка. А в данном вопросе между главой семьи и домработницей существовало принципиальное разногласие. Тётя Даша, несмотря на приверженность к миротворческой философии, была скора на расправу. Михаил же Ильич отвергал телесное наказание как воспитательную меру.

— Решать задачи? На четыре дня? — удивился Михаил Ильич, — Так вы его замучили, вот он и сбежал. Этак вы, пожалуй, отобьёте у него всякую охоту к математике.

Мать с горечью подумала, что, пожалуй, это правда. Последние дни она была очень занята и не смогла проверить, выполняет ли сын задание. Сегодня она заглянула в его тетрадь — и ахнула: вместо двенадцати решённых задач только одна. Больше всего её удивило то, что Сёмка решил задачу, которая ему не задана. Нет, она была не легче других. Среди отмеченных её рукой имелись гораздо более легкие задачи.

Но тогда почему же он остановил свой выбор именно на этой? Непостижимо. И ведь, главное, решил её очень обстоятельно, прямо-таки с блеском. Значит, всё-таки у него есть математическая жилка, и её надо развивать. Да, но двенадцать-то задач остались нерешёнными. Может быть, он не нашёл в них ничего интересного? Может быть, вообще не стоило наказывать его задачами? Для неё математика — это оружие в борьбе с природой, оружие, которое человек ни на миг не выпускает из рук. Но открыла ли она сыну, как и для чего было создано это оружие, какие великие победы оно одержало в прошлом и какая борьба предстоит ему в будущем? Нет. И, вероятно, её сын должен питать глубокое отвращение к сухим, отвлечённым цифрам. Да, да, всё это теперь так ясно, так очевидно. Остаётся сожалеть, что раньше ничего подобного не приходило ей в голову.

— Вы правы, — сказала мать. — Ему непонятна целесообразность математики, а целесообразность географии, например, очень понятна. И он готов целыми днями играть в путешествия и глазеть на карту. Я только сейчас поняла…

Мать торопливо приложила платок к глазам. Михаил Ильич страдальчески поморщился. Он не выносил слёз, особенно женских.

— Да, да, карту, — сказал он, чтобы только нарушить тягостное молчание, и принялся внимательно рассматривать свои ладони. Потом медленно перевёл глаза на мать, снял очки, покрутил, держа за дужку, снова водрузил на место.

— Позвольте, о какой карте… мм… речь?

— Обычные ребячьи фантазии, — со вздохом сказала мать. — Клочок бумаги в клеточку, а на нём выведены карандашом выдуманные земли.

— Э… И что было изображено на карте? Вспомните, пожалуйста. Возможно, это даст какие-то нити…

Мать возбуждённо потерла лоб, на лице выступил лихорадочный румянец.

— Ах, боже мой, ну, конечно… Как я тогда же не догадалась?.. Конечно, карта была не просто игра… В ней что-то говорилось об экспедиции капитана Спартака…

Михаил Ильич вскочил со стула.

— Так что же вы молчали?! Вы помните, что было на карте?

— Да, да… Лента с изгибом — верно, река. Домик с цифрой, озеро или залив в виде крючка и на нём — крестик…

Ни слова не говоря, Михаил Ильич вдруг кинулся в свой кабинет и тотчас же вернулся, победно потряс «Философским словарём».

— Так и есть! — загремел он. — Вы знаете, куда уехали эти обозники?!

— К-куда? — в ужасе пролепетала мать.

— В деревню Ликино. Карта, которую вы видели у вашего сына, до того лежала здесь, в словаре. Её нет!

Геолог хлопнул книгой о стол, как бы ставя точку.

— Крестик соблазнил. Понимаете? Романтика сокровища и прочая, и прочая. Не надо их слишком строго судить.

— Вы говорите — Ликино? — не слушая его, произнесла мать, и лицо её просветлело. — Как раз недавно туда же уехал мой брат. Если бы ему дать знать.

— Он кто? — спросил Михаил Ильич.

— Моряк. Сейчас в отпуске. Захотел навестить сослуживца.

— Фамилия сослуживца случайно не Емельянов?

— Да, кажется, Емельянов.

Михаил Ильич на минуту задумался и неожиданно громко крикнул:

— Даша!

Тётя Даша вздрогнула.

— Бог с тобой, Михаил Ильич, чай, я не за тридевять земель!

— Я еду в Ликино. Леночка со мной. Ей будет интересно. Маленький чемоданчик, быстро!

Тётя Даша проводила Александру Алексеевну до крыльца и тут, оставшись с ней наедине, не утерпела, рассказала о вчерашнем Сёмкином проступке. По её словам выходило, что Сёмка нарочно поломал и вытоптал цветы в палисаднике, а также исколотил Леночку.

— Вы за ним всё-таки поглядывайте, — строго поджав губы, сказала в заключение тётя Даша. — Я, понятно, не мать, вам-то виднее, только хулиганству потворствовать не дело…

У матери голова пошла кругом.

— Хорошо, хорошо, не беспокойтесь, — говорила она, стараясь поскорее остаться наедине со своими мыслями. — Только бы нашёлся… Он у меня за всё ответит… Спуску я ему не дам…

— Так-то лучше, — наставительно напутствовала тётя Даша.

Мать шла быстро, в мозгу стучал один беспомощный и бессмысленный вопрос: «Что же это такое? Что же это такое?» За углом её нагнала хорошенькая белокурая девочка с большими голубыми глазами.

— Тётя, тётя, подождите! Вы Сёмина мама?

У матери заныло сердце. Невыносимо больно узнавать что-то плохое о своём сыне, особенно от постороннего человека. Такой человек становится вам неприятен, хотя умом вы и понимаете, что должны бы поблагодарить его.

— Ну, что такое? Ещё что-нибудь сделал нехорошее?

Девочка замотала головой так энергично, что разрушилась её прическа и волосы пышными прядями упали на плечи.

— Нет, нет! Сёма хороший, — торопливо заговорила она. — Меня тётя Даша побила, а совсем не Сёма. А цветы сорвал Петя, мой брат. Я знаю, только никому не говорю — ведь ябедничать нехорошо.

Лицо матери осветилось улыбкой.

— Спасибо, милая девочка… Как тебя звать?

— Я Лена Соколова.

Мать ласково пригладила шелковистые волосы девочки. Теплом наполнилось её сердце, и даже исчезновение сына уже не казалось трагедией, как несколько минут назад. Ей не хотелось отпускать Лену, она рада была бы слушать её чистый искренний голос хоть до вечера.

— Как ты думаешь, твой папа найдёт ребят?

— О, ну, конечно, найдёт, — весело и без тени сомнения ответила девочка. — Он железо находит, свинец, нефть, даже один раз золото… А ребят уж и подавно найдёт…

Мать устало улыбнулась, впервые, вероятно, за последние сутки.

— Верю. Ты дружишь с Сёмой? Почему ты считаешь его хорошим? Я ничего особенно хорошего в нём не замечала.

Говоря это, мать немножко лукавила. Просто ей очень хотелось, чтобы девочка сказала ещё что-нибудь похвальное о сыне, согрела её материнское сердце.

Девочка задумалась, лицо её стало серьёзным и сосредоточенным, как у взрослой.

— Я не знаю, почему хороший… Он дрался с Ледькой. — Лене показалось, что это заявление не вызвало у матери восторга, и, желая, чтобы у неё уж никаких сомнений не осталось в том, что Сёмка достойный человек, она сказала, доверчиво посмотрев ей прямо в глаза: — Он меня поцеловал.

Мать охнула и схватилась за голову. Негодный, испорченный мальчишка! Уж лучше бы он повыбивал окна в доме или взорвал общую кухню с плитой и всеми кастрюлями. Такую выходку ещё как-то можно понять. Но целовать девочек!.. Этого только недоставало!

До утра Василий Алексеевич не смыкал глаз. Вопреки его ожиданиям Локотников не пришёл. Всю ночь стрючковская лодка тихонько покачивалась на колеблющейся воде, с мышиным шуршанием тёрлась бортом о мостки.

Солнце поднялось над заречными лесами. Деревня ожила. Загорланили петухи. Проиграл пастуший рожок. Чтобы не заснуть, лейтенант закурил трубку. Он понял, что ждать бесполезно, и всё же не покидал поста.

— Товарищ Гуров! — послышался рядом тихий голос. Василий Алексеевич привстал, но тот же голос предупредил:

— Не показывайтесь из кустов, пока я не уйду.

Это был сотрудник областного управления НКВД Сомов. Он жил у председателя под видом журналиста из областной газеты. Сейчас сквозь прореху в листве Василий Алексеевич видел его лицо, совсем юное, но с чёрными тенями под глазами — след бессонной ночи.

— Старик здорово провёл нас, — монотонно заговорил Сомов. — У него есть своя лодка. Он её прячет на Содушке, в кустах. Он был этой ночью на острове. Я заметил его, когда он уже возвращался. Старик, видно, догадывается, что за ним следят, и петляет. Хоть мы с вами и обыскали весь остров и не нашли следов Прохора, всё же там что-то неладно. Я возьму лодку у председателя и буду дежурить вблизи устья Содушки. Ещё одно. Старик уехал с бригадой на корчёвку. Но среди уехавших не было Фёдора. Сейчас же узнайте, что с ним. Если нет дома, постарайтесь найти.

Сказав это, Сомов зашагал вдоль берега. На ходу распоясался, стянул с себя серую, с отложным воротником рубашку. Посторонний мог принять его за городского человека, который торопится насладиться прелестями сельской жизни.

Федькину мать Василий Алексеевич нашёл на огороде — полола грядки. Осведомившись о видах на морковь, лейтенант разговорился с нею и узнал, что Федька с вечера ушёл на рыбную ловлю. Для Василия Алексеевича это было полной неожиданностью.

В сердцах ругнул Никонова. Вот тебе и «золотой парень», вот тебе и «серьёзный», вот тебе и «смекалистый». Нет уж, мальчишка и есть мальчишка. Но что же теперь делать? Где искать Федьку? У Марфина острова — помнится, что-то он говорил про тамошних налимов? Но ведь нет гарантии, что он отправился именно туда. Хорошо, если сообразит утром вернуться на корчёвку. А если нет? Значит, Локотников останется без надзора?

Василия Алексеевича позвали завтракать. Ел без аппетита, только чтобы не обидеть хозяйку. Торопился: решил, не мешкая, идти к Старой мельнице — возможно, Федька заглянет туда. Завтрак подходил к концу, когда под окнами послышался шум подъехавшей машины. Лейтенант выбежал на улицу.

Около избы остановилась запылённая «эмка». Открылась задняя дверца, и из машины вылез незнакомый человек, высокий, полный, с лицом, раскрасневшимся от быстрой езды. Следом выпорхнула белокурая девочка.

Приезжий размял ноги, огляделся, увидев лейтенанта, быстро подошёл к нему, протянул руку:

— Здравствуйте. Если не ошибаюсь, вы Василий Алексеевич Гуров?

— Да.

— Я геолог Соколов, Михаил Ильич. А это, — кивок в сторону девочки, — моя дочь Лена.

Девочка церемонно протянула Василию Алексеевичу руку, которую он пожал в полной растерянности.

Михаил Ильич улыбнулся.

— Вы, я вижу, удивлены. Не удивляйтесь. О вас мне говорила Александра Алексеевна.

— Понятно. Но в чём же всё-таки дело?

— Не догадываетесь? — Геолог помрачнел и озабоченно пожевал губами. — Значит, здесь они ещё не были.

— Кто — они?

— Ваш племянник, мой сын и мальчик по имени Виктор.

Василий Алексеевич пристально вгляделся в лицо геолога, сощурился, как бы что-то припоминая.

— Подождите, так вы не отец ли Спартака? Похожи очень.

— Совершенно справедливо. Этот обозник, в миру Пётр Соколов, — мой родной сын. Видите ли, он и двое его приятелей — ваш племянник и некий Виктор — вчера тайно, без родительского благословения отправились в плавание по Суже.

— Не может быть!

— Очень даже может. Перед отъездом сюда мне сообщили: вчера ваш племянник, действуя от вашего имени, взял на водной станции лодку под номером три.

— Ах, чертёнок! — вырвалось у Василия Алексеевича.

Он крепко потёр ладонью лоб. Час от часу не легче. С Федькой не знаешь, как разобраться, а тут ещё изволь разыскивать племянника с товарищами! Просто голова кругом идёт!

— Слушайте, — сказал лейтенант, пытаясь собраться с мыслями, — может быть, отдохнёте? Заодно всё и обсудим. Я сейчас скажу хозяину…

Геолог вытер платком вспотевшую шею. Он бодрился, пытался говорить в шутливой манере, но всё это делал машинально, по привычке. Истинное его состояние выдавали глаза, в глубине которых прочно застряла тревога.

Жестом он остановил Василия Алексеевича.

— Не стоит. Какой уж тут отдых? Я, признаться, опасаюсь за Петьку, он у меня плавать не умеет.

— Неужели?! Н-да, скверная история. Но почему вы решили, что они поехали именно сюда? Ведь свой курс они никому не докладывали.

— Косвенно узнал — вернее, догадался. У меня был план района Ликина. А на нём этакий соблазнительный крестик. Так вот план попал в руки к нашим Колумбам. Убеждён, что они вообразили, будто крестик обозначает зарытые сокровища. Сам был мальчишкой и вполне их понимаю. Кстати, планчик-то составлял местный житель, если не ошибаюсь, ваш друг Емельянов. Ведь это его дом? Вы, по-видимому, у него и гостите?

Василий Алексеевич с трудом сдержался, чтобы не показать охватившего его волнения.

— Вы знали Сергея Емельянова? — живо спросил он.

— Почему — знал? — удивился Михаил Ильич. — Разве он умер?

В это время хозяин вышел на крыльцо, поздоровался с приезжими, пригласил их в избу.

— После, после, Василий Степанович, — за всех отказался лейтенант и взял геолога под руку. — Мне надо с вами поговорить. Пойдёмте посидим на откосе.

Они перешли улицу, уселись на траву под ивой.

— Михаил Ильич, расскажите, как вы познакомились с Емельяновым. Это очень важно, поверьте, — сказал лейтенант.

— Тут, видите, какая история… — И геолог рассказал Василию Алексеевичу следующее.

За три недели до описываемых событий Михаилу Ильичу передали в облисполкоме письмо.

Оно пришло из деревни Ликино от механика МТС Емельянова.

Емельянов писал:

Михаилу Ильичу почему-то сразу понравилось обстоятельное и вместе с тем лаконичное письмо бывшего моряка. Забота хозяина о своём большом хозяйстве чувствовалась в каждой его фразе. Он не высказывал безусловных суждений, он сомневался, и это также говорило в его пользу. Сомнение — признак здравой мысли. В тот же день Михаил Ильич ответил на письмо и вместе с ним отправил в адрес Емельянова три книги по нефтеразведке.

— Ответа я до сей поры не получил, — закончил геолог. — Кстати, мог бы я сейчас увидеть Емельянова? С ним что-то случилось, как я понял.

— Пропал. Есть основания думать, что убит.

Лейтенант коротко рассказал о бандите Локотникове.

Михаил Ильич озабоченно нахмурился.

— Значит, он скрывается где-то рядом… и ребята могут повстречать его…

— Не беспокойтесь, мы их найдём.

От реки вверх по откосу бежала запыхавшаяся Лена. Лицо расстроенное, на глазах слёзы.

— Папа! Папочка! Мальчики сейчас поймали лодку. В ней Петина куртка…

— А Петя?! А его товарищи?! — бледнея, вскричал геолог.

— В лодке никого не было…

Сёмке показалось, будто кто-то легко коснулся его лица. Он пробудился и, ещё не открывая глаз, подумал, что спал не больше десяти-пятнадцати минут. Было прохладно и тихо. Невдалеке квакали лягушки, сверху доносился порывистый шелест. Около самого уха чавкала вода. Все эти звуки не нарушали впечатления полной тишины.

Сёмка открыл глаза и вскрикнул, словно его внезапно укололи. Тьма со всех сторон обложила его. Над головой угадывались очертания ветвей. От них исходил неровный, порывистый шелест, временами переходящий в слитный глухой шум. Он то нарастал, как прорвавшая плотину вода, то внезапно угасал. Сквозь черноту листвы пробивались блески далёких звезд. Звёзды неспокойно сияли, дрожа и пульсируя острыми иголочками-лучиками.

Сёмка испуганно вскочил. «Где я? Что со мною?» Большой прохладный лист погладил щёку. Слух уловил рядом ровное дыхание. У Сёмки отлегло от сердца.

Лодка стояла, уткнувшись носом в берег. Сёмка развеселился: «Вот уснули так уснули. Так могли и в Каспийском море проснуться».

Ему захотелось есть. Он вспомнил про остатки ветчины и окончательно пришёл в хорошее настроение. Витька и Спартак, наверное, тоже голодны, как черти. Хорошо бы разыграть их: спрятать ветчину и сказать, что Пират утащил. Вот разозлятся! Сёмка пошарил под кормовой банкой, но пакета с ветчиной там не оказалось. Он перерыл всю одежду и, наконец, обнаружил замусоленный обрывок газеты, в которую была завернута ветчина. В Сёмкино сердце закралось неприятное подозрение. Негромко позвал:

— Пират, Пират!

Пирата в лодке не было.

— Аврал, братцы! Все наверх! — в панике закричал Сёмка. — Пират ветчину спёр!

— …чину… пёр… — отозвался кто-то из темноты. Неведомый голос прозвучал гулко и раскатисто, словно в огромном пустом зале.

Витька потёр кулаком глаза, огляделся, опять потёр и раздражённо спросил:

— Почему темно?

— Ночь же, — объяснил Сёмка. — А Пират-то ветчину-то…

— Подожди, — перебил Спартак, явно стремясь замять разговор о разбойничьих наклонностях своего пса. — Почему ночь? Неужели мы проспали до ночи! Где же мы находимся?

— Сёмка, подай ему астролямбию, — не преминул съехидничать Витька.

— Ветчину жалко, — вздохнул Сёмка. — Это прямо не собака, а какой-то диверсант…

Витька отнёсся к пропаже довольно равнодушно. Как видно, ничего иного он и не ожидал от Пирата. Только сказал:

— Гнать надо было…

Путешественники надели рубашки и сошли на берег. Спартак предложил переночевать на неизвестной земле, с тем чтобы утром определить своё местоположение и двинуться дальше. Берег был обрывист. Во всех направлениях густо прошивали его переплетающиеся корни. Деревья круто склонились над водой. В стороне лежал могучий старый богатырь. Задранные к небу корни похожи были на протянутые руки. Видно, подрезала его река во время половодья.

Вдруг, словно по команде, ребята присели и прижались к сырому глинистому обрыву.

За корнями поваленного дерева определенно кто-то прятался. Вот высунулась голова… Снова скрылась… Опять высунулась. Что ей нужно от мирных путешественников? Уж лучше бы она выходила и выкладывала все начистоту.

— Эй! Хоть получить в ухо?! — запальчиво, чтобы окончательно не струсить, крикнул Сёмка.

— Уха-ха-ха! — издевательски захохотала в ответ неизвестная голова.

Раздался всплеск… Вслед за ним второй, третий… Будто кто-то шагал вдоль берега по воде.

Посадка и отплытие произошли в лихорадочном темпе, продемонстрировав редкостную согласованность команды. Лишь после того как судно отвалило от опасных берегов, Витька по долгу капитана попытался разумно объяснить происшедшее.

— Это эхо, — сказал он не особенно, впрочем, уверенно.

Команда не стала спорить, однако сильнее налегла на вёсла.

Справа, совсем близко, в каких-нибудь двадцати метрах, вспыхнуло жёлтое пламя костра. Одновременно оно вспыхнуло где-то в глубинах реки, дробясь и студенисто вздрагивая.

— Тиш-ше, — зашептал Спартак. — Там разбойники.

Сёмка бросил вёсла. Все напряжённо вглядывались в жёлтое колеблющееся пятно на берегу. На фоне освещённого кустарника зашевелилась маленькая фигурка.

Витька облегчённо засмеялся.

— Какие же это разбойники? Просто пацан. Десант к высадке товьсь! Левым табань, правое на воду!

Сёмка проворно выполнил команду, и лодка ткнулась в песок. «Десантники» вскарабкались по обрыву.

У костра сидел мальчишка лет тринадцати, босой, в драной шапке-ушанке с торчащими врозь ушами, в пальто, небрежно накинутом на одно плечо. Из-под белых бровей на ребят смотрели маленькие любопытные глаза.

Над костром висел на палке котелок, сооружённый из консервной банки.

Спартак шагнул вперед и храбро сказал:

— Ты у нас в плену. Руки вверх!

— Ладно, — спокойно ответил мальчишка. — Только руки я поднимать не буду. Да вы не бойтесь, наган-то я оставил дома.

— У нас у самих два нагана, — не раздумывая, соврал Спартак.

— Кто вы такие будете? Бандиты?

— Нет, мы ищем сокровища.

Витька ткнул Спартака кулаком в спину, но поздно: тайна уже коснулась чужих ушей.

— Тогда садитесь, — сказал мальчишка, не обнаружив ни малейших признаков удивления или беспокойства. Можно было подумать, будто всю жизнь он только тем и занимался, что беседовал с искателями сокровищ.

Витька заглянул в котелок. В ноздри ударил вкусный запах разваренной рыбы.

— Уха?

— Уха.

— Уху, её уметь надо, понял?

— Как не понять… Может, поучишь?

— Не, у тебя всё правильно. Цыкнул бы ухи-то…

Хозяин костра тонко усмехнулся.

— Да ведь я у вас в плену. Чай, сами возьмёте!

Витька, изнемогая от прилива аппетита, подсел к новому знакомому, льстиво заговорил:

— Ты знаешь… ты не обижайся. А Спартака не слушай. Он немного чудной.

Федька (а это был он) добродушно кивнул.

— Ладно. Оно, конечно, хорошо, что немножко. Бывают совсем чудные, ну тех в психбольницу кладут. А ухи мне, ясно, не жалко. Только посудина на всю компанию маловата.

Уху перелили в котелок Спартака, добавили воды и подсыпали пшена из запасов экспедиции. Друзья расселись вокруг костра. Густой ивняк прижал его к самому берегу, поэтому было тесно. Сёмке даже ноги пришлось свесить с обрыва. Федька назвал себя, и Спартак, как полагается исследователю, попытался выяснить образ жизни коренного населения.

— Ты, значит, рыбным промыслом занимаешься?

— Ловлю помаленьку.

— Видно, тут все туземцы рыболовы?

— Зачем же? Это я так. А вообще-то здешние туземцы — хлебопашцы.

— Ага, значит население оседлое?

Федька внимательно посмотрел собеседнику в глаза.

— А ты сам-то откуда? Случаем, не с Луны?

— На Луне люди не живут, нет атмосферы, — убеждённо сказал Спартак.

Федька задрал голову, как бы желая проверить истинность его слов. Но луны не было. Федька ожесточённо сплюнул — таких чудаков ему ещё не приходилось встречать. Спартак деловито спросил:

— Ликино далеко?

— Версты четыре.

— А остров Страха? Координаты знаешь?

— Координаты не знаю, а остров вот он, прямо напротив. Только он без всякого страха. Просто Марфин остров. Вы же приплыли оттуда.

— А! Значит, мы были на острове?

— Ну да.

— Так это же и есть остров Страха и никакой не Марфин. Теперь понятно, почему нам было страшно…

— Чего же вы испугались при двух-то наганах? — усмехнулся Федька. — Лягушек, что ли?

— Не знаю. Кто-то хохотал, и голова выглядывала.

— Просто эхо, — небрежно сказал Витька, — да мы вовсе и не испугались…

Федька поворошил палкой хворост в костре, прищурил глаза так, что зрачки совсем пропали, склонил голову на плечо и тихо сказал:

— А ведь это не эхо.

Воцарилось выжидательное молчание. Ребята чувствовали: сейчас Федька расскажет что-нибудь ужасное. Сёмка даже дыхание задержал. Федька, как видно, был опытным рассказчиком. Он не торопился — дал слушателям время прочувствовать таинственный смысл своих слов, поразмыслить над их разгадкой, вдоволь пофантазировать. И когда ожидание, насыщенное, как грозовая туча электричеством, нетерпеливым мальчишеским любопытством, достигло наивысшего накала, Федька сказал:

— Это леший.

— Леший?

— Врёшь!

— Леших не бывает!

— Бабьи сказки.

Федька терпеливо дождался, когда реплики умолкли, и со спокойной уверенностью человека, довольно повидавшего на своем веку, сказал:

— Может, в других местах и не бывает, а у нас бывает. Жил у нас в деревне Варяга. Это мужика так прозвали, потому что он был самый сильный во всей округе. Вот один раз косил он в лугах, на том берегу… Вы ведь оттуда эхо-то слышали?

— Оттуда.

— Ну вот, с того берега, значит, с лугов. Так вот кончил Варяга косить и пошёл домой. Время было обеденное, близ двенадцати часов. А это, знаете, какое время? Неурошное. В двенадцать часов дня ли, ночи ли может всякая чертовщина человеку показаться. Вот идёт он, песенку напевает. Доходит до леса, деревня уже недалеко, за поворотом, там вброд переходят. Весело ему что-то стало. Как он закричит: «Го-го-го-го-го-го!» Вдруг рядом за кустиками вроде как эхо, только ещё громче: «Го-го-го-го-го-го!..» Остановился Варяга — что такое? Жутко ему сделалось. Видит, из-за кустов поднимается детина ростом вровень с лесом, весь в рубище и с огромной косой на плече. Варягу чуть кондрашка не хватил — как встал, так с места сдвинуться не может. Только и сказал: «Ивашка, ты?» А Ивашкой-то лешего зовут. «Я, — отвечает этот детина. — Хорошо, — говорит, — ты орёшь, Варяга. В самый бы тебе раз в лесу шуметь, людей губить. Устал я один-то». И тянет к нему, к Варяге, значит, ручищу-то свою, вот-вот за шиворот ухватит. А ручища у него какая! Ладони с хороший стол, а кулаки по самовару. И все рыжей шерстью обросли, а на пальцах когти, каждый — с целую косу. Вот, значит, тянет он к Варяге этакую ручищу…

Федька перевёл дух. Ребята глаз с него не сводили. Выражение их лиц то и дело менялось, повторяя мимику подвижного Федькиного лица в зависимости от смысла рассказа, то весёлого, то настороженного, то испуганного, то свирепого.

— Так вот, значит, тянет он к Варяге ручищу… А тот и голоса лишился. Дотянулся леший до него, тронул когтем и всю рубаху до пупка так и располосовал. А рубаха у Варяги последняя. Известно, жалко. Разозлился тут Варяга: «Что же ты, — говорит, — лешая образина, с рубахой сделал? В чём я теперь ходить буду? Али бога не боишься?» Только он сказал про бога-то — леший тут же и сгинул. Шум пошёл по лесу, деревья аж к земле пригибаются. А Варяга бегом да в деревню.

— Как же леший бога испугался, когда и бога-то нет? — насмешливо, чтобы скрыть волнение, вызванное рассказом, возразил Витька.

— Я, если хочешь знать, в седьмой класс перешёл, — солидно сказал Федька. — И, может, лучше тебя знаю, что бога нет. Это только так говорят: «Побойся бога»… Ну и чтобы интереснее и страшнее было рассказывать. Конечно, всё это случилось ещё до революции. Варяга-то давно помер. Теперь уж лешие не показываются, потому что их никто не боится.

— И ты не боишься?

— Ясно, не боюсь. Чего он мне сделает? Вот ведьма — эта похуже.

Мальчик неторопливо подбросил в огонь хворосту, отвернул от ярко вспыхнувшего костра горячее, раскрасневшееся лицо, поправил выпавшие из костра сучья, потёр заслезившиеся от дыма глаза и лишь после этого сказал:

— Знаю и про ведьм. Мне дед много порассказал про всякую чертовщину. Вот с его одногодком Киреем был случай. Сено косил тот Кирей с мужиками на Медведкове. Луг Медведковский далеко отсюда, вёрст десять, а от деревни ещё дальше. Косцы прямо там и ночевали. Вечером все, конечно, собрались к одному костру поужинать. Ну, пока похлёбка варилась, бабы песни пели, а мужики про всякие свои дела разговаривали. Время уж близко к полночи. Сели ужинать. Кирей взял нож, начал хлеб резать. Вдруг откуда ни возьмись налетел ветер, закружил над костром со свистом. Слышит Кирей, сверху какой-то галдёж, а что галдят — не разобрать. Костёр потух, бабы так все в землю и уткнулись со страху. Поднял Кирей голову, видит, а из темноты на него какая-то морда смотрит: нос крючком, клыки торчат изо рта, и белые волосы по ветру развеваются. Засмеялась эта морда и пропала. Кирей кэ-эк швырнёт ей вслед ножом: «А, — кричит, — нечистая сила разгулялась! Вот я вас, дьяволов!» Он был солдатом, с японцами воевал и ничего не боялся. Только он крикнул, тут же наступила тишина, ветра как не бывало. Ну бабы, мужики начали между собой толковать, что, мол, это да отчего… Кирей помалкивает, про морду — ни слова. Пошёл ножик искать. Уж он искал-искал, искал-искал — нет ножа да и только. «Ну, — думает, — в темноте разве найдёшь?» Дождался утра и опять искать. Но не тут-то было. Нож словно сквозь землю провалился. Ну, ладно. Прошло время, наступила зима. Мужики поехали по первопутку в степь торговать.

— Зачем? — перебил Сёмка.

Федька недовольно покосился на него, рассчитанно медленно утёр лицо ладонью. По мере того как ладонь спускалась к подбородку, он сжимал её так, что подбородок оказался у него в кулаке. Федька, видимо, подражал какому-то бородачу. Он и сам стал похож на старичка, который задумался, запустив в бороду горсть.

— Зачем? Известно, — сказал он и разгладил указательным пальцем воображаемые усы. — Денег у крестьянина не было. Одежду покупать, косы, гвозди, то да сё — на что-то надо. А зимой всё равно делать нечего. Ну вот, один лаптей наплетёт, другой оглобель настрогает и едут в степь продавать. Там этот товар идёт, потому что в степи своего-то лесу нет. Иной с лошадью прокормится зиму, и то считается прибыток. Ну так вот, поехали, значит, мужики в степь. И Кирей, конечно, с ними. Едут день, едут другой… На третий день к вечеру добрались до Волги. Места глухие, леса кругом. Остановились на ночь в Малых Двориках — так постоялый двор назывался. Лошадей, конечно, распрягли, вошли в избу, поздоровались с хозяевами, сели за стол. Хозяйка ставит на всех одну деревянную чашку чёрных щей, хлеб, ножик кладёт. И как взглянул Кирей на ножик-то, так и обомлел. А хозяйка сверкнула на него глазами: «Что, — говорит, — узнал?» А Кирей: «Дак, конешно, мой ножик. Как он попал-то к тебе?» И что тут с хозяйкой сделалось! Смотрит Кирей и дивится. Только вот была молодая тётка, и вдруг морду у неё перекосило, нос прямо на глазах начал расти и загибаться крючком, волосы побелели, а изо рта жёлтые клыки высунулись. Улыбнулась эта рожа, и вспомнил тут Кирей, где её видел. Вскочил из-за стола да как закричит: «Братцы, ведь это ведьма!» И вдруг всё пропало. Огляделся Кирей — что такое? Белый день на улице. Сидит он на санях, в тулупе и вожжи в руках. Лошадь идёт себе, только пар от ноздрей пышет. Спереди подводы, сзади подводы. «Митрий! — зовёт Кирей товарища. — Где же постоялый двор-то?» А Митрий ему: «Эка вспомнил! Часа, поди, четыре как выехали!» Не стал Кирей ничего товарищам рассказывать. Скажут, что, мол, приснилось, да ещё и засмеют…

Витька уже несколько раз на протяжении рассказа оборачивался к кустам — чудился ему какой-то шорох. Поэтому он больше всех обрадовался благополучному окончанию и даже облегчённо засмеялся.

— Может, и верно, ему всё приснилось? А что? Заснул человек в санях…

Федька значительно погладил подбородок.

— Конечно, и сам Кирей так думал. Только вот что: полез он в карман за кисетом, хвать, а в кармане тот самый ножик.

— Ну?! — ахнул Витька и опять невольно оглянулся.

— Верно тебе говорю. Его собственный ножик, который он на покосе потерял.

— И что же Кирей?

— Что? Он ничего. Положил ножик обратно. Как ни говори, вещь, денег стоит.

Опять наступила тишина. С острова доносились лягушечьи «кве-ке-ке-ке-ке». Под обрывом негромко булькало. Закипая, тонко запела вода в котелке. Откудато издалека, с верховья, доносился охающий крик ночной птицы. Жутко и хорошо сидеть у костра в такую ночь и слушать страшные рассказы. Обычный, скучноватый дневной мир становился сказочным, полным неожиданностей. Его населяет множество таинственных существ.

Чуткая ночная тишина улавливает даже звон комара, даже затаённое дыхание. Настороженно, в ожидании чего-то необыкновенного, шуршат ветви ивняка, а из окрестных лесов долетают похожие на человеческие стоны крики филина или сыча. Дрогнет ли ветка, вскрикнет ли птица или спросонья всплеснётся рыбина в реке, и уже кажется, что это неспроста, что вот-вот сейчас покажется оно, ужасное существо из волшебной сказки. Снова что-то зашуршало в ивняке. Витька и Спартак разом оглянулись. Сёмка сидел лицом к кустарнику. Он тоже слышал шум и почувствовал, как побежали мурашки по спине.

— Что это? — шёпотом спросил Спартак.

— Ветер, — небрежно ответил Федька. Он один не проявлял никаких признаков беспокойства.

— А сколько сейчас времени?

— Да уж, должно быть, около двенадцати, — опять как ни в чём не бывало сказал Федька и быстрыми хитроватыми глазами ощупал лица отважных путешественников. Он достал из кармана покрашенную в вишнёвый цвет, но уже порядочно полинявшую деревянную ложку, помешал уху, сказал, щурясь от дыма. — Это, с Киреем-то, ещё что… Бывали случаи и похлестче…

— Расскажи, — едва слышно выдохнул Спартак. Глаза у него расширились и потемнели — он предвкушал новые ужасы.

— Ладно, расскажу. Слушайте. Вёрст за пятнадцать от нас есть село Мошково. Наш районный центр. Ещё давно-давно на краю села, немножко на отшибе, стояла кузница. Теперь на её месте усадьба МТС. Около кузницы, в своей избе, жил кузнец Парфён Мананкин. Ну, конечно, была у него жена и дети, в общем всё как полагается. Работы у Парфёна хватало, потому что как раз мимо кузницы столбовая проходила дорога. За день сколько одних подвод проедет, а там ещё верховые и всякие прочие… У того лошадь расковалась, у другого рессора на тарантасе лопнула, у третьего ось сломалась. Иной раз и ночью кузнеца беспокоили… Да-а… Так вот, однажды, в глухую полночь… А дело было осенью, спать ложились рано, потому что керосин берегли… Вот, значит, в глухую полночь стучатся в окно. Парфён слезает с полатей, откидывает щеколду, в избу входят двое. Оба в чёрных плащах, мокрые, дождь шёл на улице. Капюшоны надвинуты низко, и лиц не видать. Только показалось Парфёну — глаза у них чудные какие-то, не человечьи глаза. Точно гнилушки в темноте светятся. Ну, лихих людей Парфён не боялся, потому что с ним мудрено было и пятерым справиться. Да и взять-то у него нечего. Но тут робость на него напала, а отчего, и сам не знает. «Что надо?» — спрашивает. Те двое: «Коренник, мол, у нас расковался на задние ноги. Нельзя ли поправить, спешим, дескать». И голоса у обоих особенные, глухие такие, словно из-под земли. Ещё пуще оробел Парфён. «Не могу, — говорит, — уважаемые, поздно, да и угля нет, и мехи чтой-то испортились». — «Ничего, — отвечают проезжие, — мы тебе хорошо заплатим». И выкладывают на стол сотенную бумажку. Почесал Парфён в затылке, не знает, что и делать. За такую бумажку ему год работать надо, а тут на тебе, в один раз. «Ладно, — говорит, — когда такое дело, подкую вам коренника». Накинул полушубок, жену будить не стал и отправился в кузню. Ну, разжёг горн, всё приготовил честь честью. Проезжие тем временем лошадей распрягли, вводят коренника, здоровенную конягу вороной масти. Глянул Парфён, а глаза у неё тоже вроде бы светятся. Но делать нечего, ставит её в станок, поднимает заднее копыто… Глядь, а вместо копыта — человечья нога…

Сёмка почувствовал, как ежом ощетинились волосы и тысячи иголок впились в голову. Вдруг в ивняке совсем рядом зашуршала листва, хрустнула ветка. Вслед за тем из зарослей высунулась лошадиная голова. При свете костра в глазах её сверкали красные огоньки. Оскал зубов напоминал улыбку.

— Ай! — по-заячьи пискнул Сёмка Нерушимый Утёс и кубарем скатился под обрыв. Он попал в воду, хотел выбраться, но не удалось, потому что в следующий миг ему на голову свалился весь остальной состав экспедиции во главе с храбрым капитаном Витькой Штормовым Ветром.

— Где же Федька?

— Ш-ш, — оборвал Сёмку капитан.

Ребята затаились, прижавшись трепещущими телами к сырому песку. Они ожидали, что вот-вот с обрыва свесится лошадиная голова и скажет человечьим голосом: «А где вы тут, голубчики? Пожалуйте-ка на расправу!»

Но над обрывом показалась не лошадиная, а Федькина голова и спокойно, словно ничего особенного не произошло, сказала:

— Чего в реку попрыгали? Вылезайте, это Топся.

Голова скрылась, и ласково зажурчал Федькин голос:

— Топся, Топсенька пришёл, не забыл… На-ка вот, поешь хлебца.

Послышалось шумное дыхание, затем ритмическое истовое чавканье.

У Сёмки отлегло от сердца. Он счастливо засмеялся и первый вскарабкался на полянку. Остальные члены экспедиции последовали его примеру. Все трое предусмотрительно уселись на самом краю обрыва, словно воробьи на заборе. Топся, лошадь вороной масти, захватывая мягкими губами с Федькиной ладони очередной кусочек хлеба, скосила на ребят один глаз. Во взгляде этом не было ничего дьявольского, наоборот, он казался вполне доброжелательным. Однако Витька сперва внимательно пригляделся к лошадиным ногам и, лишь убедившись, что с ними всё обстоит благополучно, ворчливо обратился к Федьке:

— Что же ты пугаешь? Сёмка из-за тебя в реку шарахнулся. Хорошо ещё, что я за ним прыгнул, удержал.

— Не в реку, а в пролив Отважных, — поучающе произнёс Спартак.

— А зачем вы пугались? — сказал Федька тем же ласковым голосом, каким разговаривал с Топсей. Он не переставал поглаживать лоснящуюся при свете костра лошадиную шею. — Топся же умный конь, почти как человек. Из-за этого даже председатель перестал на нём ездить. Бывало, запряжёт в тарантас, а дорога мимо нашего дома. Топся сейчас р-раз — и прямо к окнам. Иван Кириллыч, председатель-то, за вожжи дёргает, орёт, чертыхается, а Топся хоть бы хны. Подойдёт к избе и давай мордой об наличник тереться. До тех пор с места не тронется, пока я ему хлеба с солью не подам. Ну, председатель взял да и определил его на корчёвку. «Я, — говорит, — нищим не податчик…»

— А откуда он здесь-то взялся, твой Топся?

Топся, словно понимая, что говорят о нём, запрядал ушами, дважды утвердительно кивнул головой и потянулся к Федьке, раскрыв розовые губы, обнажив два ряда белых слитых зубов.

Федька прижался лицом к Топсиной морде, смеясь, точно от щекотки, потёрся об неё щекой.

— Я тут часто рыбачу. Он почует меня и приходит. Тёплый, чертяга… Кони в ночном выгуливаются. Тут недалеко, у Старой мельницы. Я сам сколько раз…

— Подожди, — перебил Спартак. — Что это за Старая мельница?

— Обыкновенная, водяная. Только забросили её давно. Она развалилась, ольхой заросла, сам чёрт ногу сломит…

— А как к ней пройти?

Спартак подался вперёд с таким тревожно-выжидательным видом, словно вот-вот должен был услышать величайшую тайну.

Федька легонько отстранил Топсину морду, внимательно посмотрел в глаза Спартаку.

— Зачем тебе?

Спартак оглянулся на друзей. По их исполненным напряжённого любопытства лицам он понял, что они угадали ход его мыслей и также с нетерпением ждут Федькиного ответа.

— А! Была не была! — сказал Спартак и достал из кармана карту, торопливо развернул её на колене, бросил Федьке: — Смотри сюда.

Федька склонился над картой.

— Это и есть Старая мельница? — Спартак подчеркнул ногтем домик, нарисованный под верхним обрезом карты.

— Ну да, — сказал Федька. — А речка — Содушка. В Сужу впадает, здесь недалеко, за поворотом…

Его глаза неожиданно зажглись тревожным блеском, на лице выступил лихорадочный румянец.

— Ну-ка, дай-ка, — быстро сказал он и потянулся к карте, но Спартак проворно спрятал её за спину.

— Только в моих руках…

Федька засмеялся одними губами. Глаза были серьёзны, и в них чувствовалось беспокойство.

— Да нужна мне ваша бумажка, — сказал он с наигранной небрежностью. — И так всё ясно. Вы по ней сокровища будете искать.

— Ты почему знаешь? — наивно удивился Сёмка.

— Спартак же сам сказал. Интересно, где вы эту карту добыли?

— Где добыли, там её нет, — немедленно парировал Витька, опасаясь, что друзья могут проговориться. Он наблюдал за Федькой, и ему показалось, что тот взволновался, увидев карту. Возможно, он кое-что знает про сокровища?

— Уха сварилась, — сказал Федька. Он успел овладеть собой, лицо его приняло безразличное выражение. Помешал ложкой уху, вытянув губы трубочкой, обжигаясь, шумно втянул в себя мутную жидкость. Потом снял котелок с костра.

— Пусть поостынет.

Встал, похлопал Топсю по крупу.

— Ну, марш домой!..

Конь повернул к нему голову, грустно прикрыл веками умные добрые глаза и послушно удалился. Кусты сомкнулись за ним, некоторое время доносился шорох листвы, затем наступила тишина.

— Значит, не скажешь, как пройти к Старой мельнице? — сказал Спартак, поудобнее усаживаясь около костра.

Федька задумчиво погладил воображаемую бороду.

— Зря вы всё это затеяли, — проговорил он, не пытаясь скрыть досаду. — Не найти вам никаких сокровищ.

— Почему? — встрепенулся Спартак.

Федька взглянул на него с сожалением, причмокнул, сокрушённо покачал головой.

— Вы ведь ничего не знаете. А я здешний, знаю. Старая мельница — проклятое место. Туда никто не ходит. Там всякой нечисти — хоть пруд пруди. Оттуда живыми не возвращаются. Понятно?

— Всё врёшь, — спокойно сказал Витька.

Федька привстал на колени, подался к Витьке.

— Значит, по-твоему, вру? А про Домну слышал? А? Нет. То-то. Я что? Я вам же, дуракам, добра желаю. Конечно, можете идти, только ведь потом покаетесь, да поздно будет. Кого хотите спросите, вам скажут. Проклятое место Старая мельница.

Витька уже не пытался возражать. Что же касается Сёмки и Спартака, то они полностью превратились в слух. Единственное, чего они сейчас жаждали всем своим существом, — это нового страшного рассказа.

Федька, убедившись, что произвёл некоторое впечатление, успокоился, прилёг, опершись на локоть, и продолжал уже ровным голосом заправского повествователя:

— Мне, конечно, наплевать, можете идти, куда хотите, только сначала послушайте, что случилось на Старой мельнице в давние времена. Было это ещё до мировой войны. Жил в наших местах богатей Архип Метёлкин. Имел он в Мошкове лавку да постоялый двор с питейным заведением. Было у него две дочери от первой жены: старшая, Домна, и младшая, Марья. Жена умерла. Архип второй раз женился на вдове. Построил водяную мельницу на речке Содушке, избу пятистенную при ней поставил и туда переехал жить. Дожил он до старости и, конечно, помер. А мельничиха, его жена, ужасно жадная была старуха. Падчерицам замуж охота выйти, приданое нужно. За Марью писарь сватался, за Домну — лавочник. Им-то, конечно, за жёнами деньги нужны, а мельничиха о приданом молчит-помалкивает. Все знали, что деньжищ у неё прорва. После смерти Архипа она и лавку и постоялый двор продала. А уж когда совсем состарилась, то продала и мельницу. Купил её крестьянин из нашей деревни, Локотников Кирилл Спиридоныч. Он и сейчас живёт-здравствует. Да только выторговала она условие: до её смерти изба остаётся за ней. Вот однажды съездила мельничиха в город и после того слегла. На третий день начала она помирать. Домна с Марьей, конечно, подступают к ней: «Где деньги, мамынька, вам-то, дескать, известно, умирать, а нам жить да жить…» Старуха только прохрипела: «Нет ничего вашего… моё всё». С тем и померла. Сестры тут же вынули у неё ключи из сарафана, ширк-ширк по комодам, по шкатулкам — нигде ничего, хоть шаром покати. Ни денег никаких, ни документов. Известно, девки в рёв, потому нищими остались. Ну, а народ думает, что они об мачехе убиваются. Пришли старухи, знакомые покойницы, стали её обмывать. Раздели, смотрят, а у неё на руках от плеча до запястья надеты золотые слитки на манер браслет. Снять их нет никакой возможности. Говорят, весу в них было до пуда. Подивился народ её жадности — ни себе, значит, ни людям.

Ну, ладно, похоронили сестры мачеху, стали вдвоём жить. Одни, от деревни далеко, кругом ни души. Как ночью завоет ветер, загудит в трубе, обе только плачут да креститься успевают. Домна и говорит сестре: «Нет моих больше сил, Марьюшка. Либо я руки на себя наложу, либо золото у нашей злодейки отниму, и будем мы обе счастливые». А Марья: «Да как же его отнять-то, когда оно вместе со злодейкой в могиле укрыто». — «Ничего, — отвечает Домна, — ежели она с нами поступила, как зверь лютый, то и от нас пусть добра не ждёт. Раскопаем могилу, а там видно будет». Марья было отговаривать, но Домна знай стоит на своём. Вот наступила ночь. Взяли сёстры фонарь, заступ и пошли на кладбище. На улице тьма — хоть глаз коли. Ветер задул — дело было осенью. Огонь в фонаре трепыхается, и тени по могилам мечутся, как живые. Идут сёстры, у Марьи от страху зуб на зуб не попадает, а Домна ничего, виду не показывает. Нашли мачехину могилу и давай копать. Вот уж заступ о крышку гроба стукнулся. Отгребли землю, крышку сняли. Взглянула Марья на покойницу, чуть замертво не упала. Смотрит на них мельничиха пустыми глазницами и будто усмехается. «Пойдем, сестрица, от греха», — просит Марья. Но Домну страх не берёт, злость в ней всякий страх уничтожает. Взяла она лопату, тяп-тяп — и отрубила обе руки. Засыпали сестры могилу, руки в мешок и — домой. Пришли они, попробовали снять браслеты — не тут-то было. Домна и говорит: «Врёшь, старая ведьма, отдашь золото. Марьюшка, затапливай печь». Затопила Марья печь, Домна положила мачехины руки в вёдерный чугун, залила водой, накрыла сковородкой и поставила вариться, чтобы, значит, кости освободились. Сели они, ждут, когда закипит. А в трубе ветер: у-у-у, у-у-у! И чудится сестрам, словно в окно кто-то постукивает. Обернулись — что-то белое мелькнуло. Побледнела Домна, а все же подошла к окошку. Выглянула — никого, только скрипят деревья и голые ветки, словно кости, стучат друг о друга. Тем временем вода в чугуне начала закипать. У Домны отлегло от сердца — сейчас золото будет в её руках. Вдруг как рванул ветер, хлоп — дверь в горницу распахнулась, и голос мельничихи из темноты: «Все спят, все спят, одна Домна не спит, мои руки варит!» И тут сковородка с чугуна свалилась, руки мигом выскочили и по полу прыг-прыг — за дверь. Смотрит Домна на них безумными глазами, да вдруг как вцепится себе в волосы, да как закричит пронзительным голосом: «Не отдам! Не отдам!» — и вдогонку. Марья хвать из печи горящее полено да за ней. Видит: мачехины руки с плотины бултых- бултых — прямо в пруд. «Не отдам!» — опять крикнула Домна и следом вниз головой. Марья — к пруду. И только она осветила головёшкой место, куда сестра-то нырнула, вдруг вода как вспыхнет, и поднялся к небу громадный столб пламени. Тут услышала Марья громкий смех позади себя и упала без памяти. Утром её нашли работники с мельницы — мой дед да ещё двое. Рассказала она всё как было да и померла. Работники в тот же день взяли расчёт. Пришлось хозяину других нанимать, дальних…

Однажды, это уж после революции, девчонка наша, ликинская, Анка пошла на мельницу по ягоды да так и не вернулась. Видно, Домна её сграбастала. С тех пор никто туда не ходит…

Костёр потух. Продолговатые членистые угольки покрылись синеватым пеплом. Федька разгрёб угли, бросил на жар несколько тоненьких сучочков. Они вспыхнули. Тогда Федька положил охапку хворостин потолще. Густой едкий дым пошёл неуверенно блуждать среди них, как путник в незнакомом лесу. Но вот наружу вырвался огонь, и дым стремительно взвился кверху. Федька довольно жмурил хитроватые глаза — он видел, что рассказ произвёл на ребят сильное впечатление. Сёмка долго смотрел на огонь неподвижными глазами, потом сказал:

— Удивляюсь я на этих буржуев. Горло готовы друг другу из-за денег перегрызть. Главное, ведь каждый хочет, чтобы у него были полны карманы, а у других, чтоб ни копейки. Прямо людоеды какие-то. Я бы вот все деньги роздал ребятам на мороженое и на кино. Ведь хорошо, когда всем хорошо и все тебе товарищи.

— Уметь надо, — подтвердил Витька. — Вот скоро начнётся коммунизм, и тогда все деньги уничтожат.

— Так, так, — ехидно проговорил Федька. — Что же вы, против денег, а сами какие-то сокровища разыскиваете?

— Вот тоже сказал! — возмутился Спартак. — Мы же отдадим всё государству, чтобы построили корабль, а нас на него взяли юнгами.

Федька презрительно сплюнул в костёр, пшикнули угли.

— Это вас-то? Юнгами? Да я, если хотите знать…

Федька обиженно закусил нижнюю губу и отвернулся.

Эх, рассказать бы этим дурням про «товарища командира», про важное поручение, которое он, Федька, выполняет. А то юнгами… Ещё ничего порядочного и не сделали, а туда же… Ах, как жалко, что нельзя рассказать, нельзя утереть нос этим несмышлёнышам! Ну ничего, он ещё утрет…

— Давайте уху есть, остыла, — хмуро буркнул он, ставя перед собой котелок.

После ухи ребята улеглись у тлеющего костра, укрывшись пальтишками, тесно прижались друг к другу. Разговоры смолкли.

Витька размышлял о последней Федькиной истории. Если верить Спартаку, то золото спрятал разбойник Селим, а совсем не Домна. Как совместить эти две версии, не имеющие ничего общего? В конце концов Витька нашёл простое и выгодное решение: к золоту Селима приплюсовал золото Домны.

Спартака, разумеется, подобные мелочи не могли интересовать. Спартака занимала более важная проблема: почему в пруду вспыхнула вода? Напрашивался вполне логичный ответ: пламя было не простое, а нечистое, адское. А ведь в адском пламени горит всё, даже вода. Спартак сейчас же заметил себе, что недурно бы познакомиться поближе с этим странным явлением. Завтра непременно надо побывать на мельнице.

Сёмке совсем не хотелось спать. Около своего лица он увидел маленькую, со спичину толщиной, осинку. Она источала почечную свежесть и ещё очень мало походила на дерево. Тонкий травянисто-зелёный ствол был окутан седоватым нежным ворсом, напоминавшим матовый пушок на румяных щеках ребенка. Осинка уверенно раскинула свои шесть листочков под бездонной синевой неба, путь к которому был открыт. Пройдут десятилетия, и осинка поднимется над ивняком, и тысячи листьев зашумят, забалагурят и засверкают серебристыми монетками на солнце.

Сёмка приподнялся на локте.

— Витька, а Витьк?

— Ну, чего?

— Хорошо. А?

— Хорошо, — сквозь сон подтвердил Витька.

— Везде люди, понимаешь… свои какие-то. Страна большущая — поезжай куда хочешь…

— Угу. Главное, чтобы дома не попало.

Витька натянул пальто на голову.

Федька героически боролся со сном. Вполне возможно, что где-то рядом, на острове, затаился Прохор Локотников. Нужно быть начеку. Вдруг бандит, спасаясь от преследования, переплывёт протоку. Тут-то Федька и поможет его схватить. Федька доволен собой. Кажется, ему здорово удалось запугать этих кладоискателей. Не хватало только, чтобы они нарушили конспирацию и путались под ногами. Пожалуй, теперь они не посмеют сунуться на Старую мельницу. Тут, пожалуй, всё в порядке. Остаётся сделать ещё одно дело. Оно может пролить свет на историю с Сергеем Емельяновым. Федька мог бы поклясться, что карта, которую он видел у ребят, нарисована на листке из его тетради. Той самой тетради, которую он месяц назад подарил Емельянову. Слова «дом 482» написаны его, Федькиной, рукой. Это задание на дом по арифметике. 482 — номер задачи. Но предлог «на», видно, остался на предыдущей странице.

Сон всё же поборол Федьку. Скоро спал весь лагерь.

Если бы знали наши путешественники, какие невероятные и поистине ужасные приключения готовит им наступающий день!

Багровый краешек солнца выглянул из-за кудрявой зелени острова, воспламенил верхушки деревьев. Листья ивняка, седые от росы и ещё по-ночному холодные, вдруг зарумянились, ожили. Чистые капельки влаги отразили первый луч, и он раздробился на миллионы радужных точек-лучиков, рассыпавшихся в листьях, травах, цветах, будто драгоценные камешки. Длинная тень острова легла через протоку, коснувшись краем правого берега. Над протокой плавали клочья тумана, ещё сохранявшего пепельно-синие ночные краски. Он неуклюже поворачивался спросонок, словно ещё не верил в наступление утра. А выше острова, на стрежне, туман почти рассеялся и обнажил атласно-голубое раздолье. Вода чуть колебалась, играя в солнечные зайчики, точно мальчишка осколками зеркала. Пахло земляными червями, водорослями и, как вблизи всякой русской равнинной реки, влагой, которая почему-то наводила на мысль о свежей рыбе.

Птицы кричали громко, бестолково и весело, как пятиклассники на последней перемене.

Спартак проснулся потому, что у него озябла спина. Он повернулся на другой бок и увидел рядом вместо Федьки продолговатую вмятину на песке. Спартак привстал, заглянул под обрыв. Федьки там не было. Над водой торчала одна удочка. Юный путешественник уже хотел втянуть голову под пальто, но тут внимание его привлёк судовой журнал. Он лежал раскрытый у Спартака в головах. Чистая страница была исписана крупным торопливым почерком. Спартак прочитал:

«Ребята, карту я на время взял. Верну. Дожидайтесь меня на этом месте. Одну удочку я оставил вам для пропитания. Не порвите леску.

Федька».

У Спартака похолодело в груди. Вывернул карман — карты в нём не оказалось.

— Вставайте! Вставайте! — закричал он и принялся энергично расталкивать своих соратников.

— Неправильно, — проворчал Сёмка, поднимая всклокоченную голову. — Надо кричать: «Аврал! Все наверх!»

Его немало удивило, что Спартак, столь нетерпимо относящийся ко всяким нарушениям морской терминологии, вдруг сам ею пренебрёг.

— Карту украли! — отчаянно завопил Спартак, объяснив этим всё.

— Кто? — испуганно спросил Витька, вскочив, словно ванька-встанька.

— Федька. Во, смотрите…

И Спартак огласил записку.

Капитан метнул на него злой взгляд.

— А кто виноват? Всё ты. За язык тебя тянули?! Карту показывать просили?!

— А я знал? Знал? Я не знал, что он такой… — растерянно оправдывался Спартак.

— Эх, зря я тебя помощником назначил, зря карту доверил! Лучше бы Сёмка…

Витька сел на край обрыва, свесил ноги вниз. В воду посыпались, забулькав и спугнув стайку уклеек, комочки глины.

Спартак спустился к лодке и обрадованно сообщил, что лопата на месте.

— Зачем ему наша лопата? — рассудил Витька. — У него своя где-нибудь припрятана. Ловко он нас провёл. Ну и хитрюга! Уметь надо!

— А я знаю, кто он, — сказал Спартак, значительно поглядывая на друзей.

— Кто?

— Переодетый разбойник Селим.

Как ни было ребятам грустно, однако они расхохотались. Чистый утренний воздух далеко разнёс по реке их звонкие голоса.

Зарядка смехом сделала своё дело. Потеря карты уже не представлялась им в трагическом свете.

— Назовём это место — Берег Пропавшей Карты, — сказал Спартак. Впрочем, ему тут же пришлось пожалеть, что нет карты, на которую можно было бы нанести новое наименование. Он предложил: — Пойдёмте на Старую мельницу.

— А Домна, — возразил Сёмка. — Как выйдет да как накинется…

— Наврал он про Домну, — убеждённо сказал Витька, — просто напугать хотел. Только как туда пойдёшь? Не знаем дорогу-то. Да и всё равно, пока доберёмся, Федька успеет выкопать сокровища.

— Тогда на озеро. Ведь про озеро мы ему ничего не говорили.

— Верно! — воспрянул духом капитан. — На озеро надо. Собирайтесь быстрей! Хотя стойте!

Витька критически оглядел разбросанные на поляне пальто, шинель, шапки.

— Зачем тащить с собой всё барахло! Сложим его в лодку, и пусть кто-нибудь останется сторожить.

— Я не останусь, — поспешно отказался Сёмка.

— И я, — последовал его примеру Спартак.

Витька желчно усмехнулся.

— Значит, начальник экспедиции должен сторожить лодку? Это уметь надо, ха…

Спартак плохо улавливал иронию и потому, стукнув себя кулаком в грудь, как делали в решающие моменты жизни все благородные герои, с самоотверженной готовностью изрёк:

— Я поведу экспедицию!

— Фиг тебе с маслом, — уже без иронии сказал Витька и для убедительности поднёс к самому носу Спартака означенную фигуру. — Бросим жребий.

Он зажал в кулаке три спички и предложил Сёмке тащить. Тот долго колебался, трогал то одну спичку, то другую, пронзительным взглядом сверлил напряжённые Витькины глаза, стараясь по их выражению угадать счастливый жребий. Наконец решился и вытянул короткую спичку. Витька и Спартак, одновременно испустив облегчённый вздох, принялись утешать приунывшего товарища.

Затем путешественники доели скудные остатки хлеба, обильно запили их водой, причём не забыли помянуть недобрым словом Пирата, и двинулись в поход. Сёмка проводил друзей до опушки дубовой рощи. Он смотрел вслед, пока их белые рубашки не скрылись за деревьями.

Один. Какое неприятное, холодное слово! Даже вооружившись морским биноклем, Сёмке не удалось обнаружить на берегах никаких живых существ. Только горланили невидимые птицы, радуясь неизвестно чему. Остров Страха (в просторечии Марфин остров) выглядел ещё более необитаемым. Он тянулся довольно далеко; нижняя оконечность терялась за изгибом реки. Ива, ольха и черёмуха купали в воде свои густые ветви, скрывая под ними черту берега. Поэтому остров казался огромным ворохом листвы, которую озорник великан взял да и вывалил в реку. На ветвях висели сухие комья ила, пучки водорослей, палки, корни — по ним угадывалась граница подъёма весенней воды. Сёмка уселся в лодку. Ему захотелось есть. Но ничем съедобным, кроме пшена, он не располагал. Как всякий голодный человек, Сёмка стал думать о несправедливостях судьбы. Обидно, когда какая-то несчастная случайность решает твою участь. Ещё обидней, когда нет даже завалящей корки хлеба, чтобы отвлечься от грустных мыслей.

Он попытался вспомнить, что предпринимали в подобных случаях известные путешественники. Робинзон Крузо, например, убил дикую козу, которую тут же поджарил. У Сёмки не было ружья, да и дикие козы не водились в этих местах. Но зато у него имелась удочка, а рядом река, изобилующая рыбой. Удочка торчала в двух шагах. Натянутая леска вместе с поплавком ушла под воду. Сёмку озарила догадка: «Рыба!» В мгновение ока он очутился на берегу, дернул удочку. На песок, сорвавшись с крючка, упала зеленоватая рыбёшка. Сёмка ринулся на неё грудью, подмял под себя, и окрестности огласил торжествующий вопль, какого в здешних местах не слыхивали со времён охотников за мамонтами. Когда Сёмка разжал кулак, то увидел на ладони вместе с изрядной порцией песка ерша размером в палец. Ошеломлённый ёрш, как видно, не помышлял о бегстве. Он тяжело дышал, широко разевая губастый рот, изумлённо таращил на Сёмку тёмные, как вода в омуте, глаза. Спинной плавник, похожий на крыло летучей мыши, ощетинился иголками, но, должно быть, и сам ёрш не верил в эффективность подобной меры, потому что даже не потрудился шевельнуть хвостом. Эта покорность судьбе несколько озадачила Сёмку, охладила его охотничий азарт. Всем своим обликом ёрш как бы говорил: «Ничего не сделаешь. Кто-то и в уху должен попасть».

От головы до хвоста, словно пляжный завсегдатай, покрытый мелким речным песком, он выглядел не очень-то внушительно. Сёмка решил его обмыть. Лишь только он опустил руку в воду и, успокоенный смиренным видом добычи, немного разжал пальцы, как ёрш выскользнул из плена и, насмешливо мотнув хвостом, ушёл в глубину. Сёмка чуть не заплакал с досады. Вот и доверяй после этого рыбам!

Запоздалое сожаление по большей части бывает бесполезно. Поняв это, Сёмка приступил к делу. Около потухшего костра он обнаружил банку с наживой, насадил на крючок лоснящегося лилового червяка с сизым отливом, поплевал на него, поворачивая так и этак, словно курицу на вертеле, и, убедившись в совершенной его неотразимости, забросил в воду. Потом уселся на берегу и предался мечтам. Что, если попадётся огромный сом, в пуд весом! Почему нет? Сколько подобных случаев рассказывали бывалые рыболовы. На месте сома Сёмка обязательно соблазнился бы жирным красным червяком, обильно смоченным слюной, точно котлета соусом. Конечно, сом, может быть, и не так голоден, как Сёмка, но вряд ли найдёт он у себя на дне пищу более вкусную, чем этот червяк. Сейчас сом, конечно, уже проснулся, пошевелил усами, подумал, чего бы такое съесть питательное. С утра кругом плавали разные козявки. Сом пожевал их — выплюнул. Дрянь какая-то, похоже на размоченные чёрные сухари. «Чего я здесь не видел, в глубине? — подумал сом, вернее Сёмка подумал за него. — Козявки эти мне ужас как надоели — ни вкуса, ни запаха. Поплыву-ка к берегу». Вот поднимается из омута, зыркает глазами по сторонам — тут ухо держи востро, а не то как раз зацепят сетью. Видит — пусто на берегу, только мальчишка сидит. Лицо доброе, кроткое. Сразу видать: безобидный мальчишка. «Ладно, — думает сом, — проглочу его червяка, так и быть. Уж очень симпатичный мальчишка-то. К тому же, видать, голодный. Ему бы теперь картошечки с солью да если бы ещё с мягким душистым чёрным хлебом…»

Сёмка вздохнул и проглотил слюну. Дёрнул удилище — червяк болтается на крючке целёхонек, как сама безнадёжность. «Плохое место», — решил Сёмка и перешёл на другое. Однако скоро вернулся на прежнее. За полчаса он обошёл побережье на сотню метров вверх и вниз — всё безрезультатно. Сёмка насадил другого червяка, тощего и более подвижного. Он израсходовал на него весь запас слюны, после чего червяк совсем сник и стал похож на боксёра, которого после нокаута уносят с ринга.

О пудовом соме Сёмка больше не смел и думать. Хотя бы плотвичка поймалась, малюсенькая плотвичка… Только бы для навару…

— Миленькая, хорошенькая, — вслух заговорил Сёмка, — ну попадись, пожалуйста! Ну что тебе стоит — раскрой ротик… проглоти червяка — и всё… Я даже, может быть, тебя отпущу, — после некоторого раздумья пообещал рыбак. — Ей-богу! Только посмотрю и отпущу. И всех червей отдам. Для деток… Они ведь, поди, голодные. Честное слово! Я очень добрый и люблю рыбёшек…

Плотвичка осталась глуха к его мольбам. Сёмке надоело бегать с удочкой, воткнул её в берег. Решил больше не думать о рыбе. От бывалых рыбаков он слышал, что такая мера помогает. Но ему не везло. Рыбёшки так и сновали мимо поплавка, взбалтывая воду и оставляя за собою круги. Однако к червяку ни одна даже не прикоснулась.

Тогда Сёмка стал размышлять о грустном. Ах, как теперь он сочувствовал сторожихе, что сидела по ночам на табуретке у дверей соседнего магазина! Раньше он думал, что сторожить — это отдых, а не работа. Оказывается, ещё какая работа! Куда тяжелее, чем колоть дрова или копать грядки.

Начали мучить сомнения. Вдруг Витька и Спартак не найдут обратной дороги? Вдруг дядя Вася уже уехал в город? Пока суд да дело, пройдёт время. И через несколько дней на берегу Сужи, напротив острова Страха, там, где начинается пролив Отважных, найдут холодный Сёмкин труп. И зарыдает мама: «Зачем, зачем, мой сын любимый, я заставляла тебя целыми днями решать задачи?! Встань, проснись! Хочешь — сию минуту порву задачник-скорпион?!» Но поздно, поздно! Не встанет Сёмка, не увидит больше ни задачника, ни голубого неба. И Леночка, склонившись над ним, глядя на его бледное красивое лицо, отмеченное печатью смерти, воскликнет: «Ах, почему я его не ценила, ведь он меня так любил?!»

Даже доктор Павел Абрамыч прослезится, закроет длинной ладонью сухощавое лицо своё и проговорит слабым покаянным голосом: «О, какой же я глупец! Я нарвал уши этому отважному мальчику. О несчастный, несчастный глупец! Ведь не сделайся он путешественником, из него получился бы замечательный хирург!» Но Сёмка уже ничего не услышит, оледеневшие уста его не произнесут всепрощающих слов.

Похоронят Сёмку здесь же, на высоком берегу, под маленькой осинкой. Отсалютует ему пионерский отряд, а пионервожатая над свежею могилой скажет речь, которую закончит словами: «Слава бесстрашного исследователя Семёна Берестова будет жить в веках! Предлагаю назвать это побережье его именем!»

Пройдёт много лет, вырастет осинка, зашумят над могилой листья, многоголосые птицы запоют в ветвях…

Сёмка всхлипнул. Тёплая слезинка скатилась по щеке. Он вытер кулаком глаза и подумал, что ввиду такой печальной перспективы необходимо оставить для истории какие- нибудь мужественные слова. Например: «Умираю, но не сдаюсь!» Эх, жалко, Спартак унёс судовой журнал… Но не беда. Революционеры, перед тем как идти на расстрел, писали на стенах камеры. Сёмка разровнял на круче площадку и по сырому песку вывел пальцем: «Прощайте, товарищи!» Подумал и добавил: «Ёрш сбежал, рыба не ловится — умираю». Отошёл, критически оглядел написанное. Нет, как-то уж слишком прозаично. Для истории нужны слова возвышенные и вместе с тем проникновенные. Сёмка стёр ногою старый текст и написал новый: «Умираю честно на своём посту. Прощайте, товарищи! Лена, прощай навеки! Сёмка».

Только он успел поставить точку, как с острова донёсся басовитый, заливистый лай. «Пират!» встрепенулся Сёмка, и мысль о безвременной геройской кончине мгновенно улетучилась из головы.

— Пират! Пират! Пират! — загорланил он и, приплясывая, заметался вдоль берега. Столь бурную радость испытал, вероятно, Робинзон, когда обрёл своего Пятницу.

Лай послышался совсем близко. Кусты у берега зашевелились. Сёмка вскинул к глазам бинокль. Остров приблизился настолько, что можно было рассмотреть прожилки на листочках. Но зелень, перепутанная, словно нечёсаные космы, скрывала собаку.

Сёмка хотел немедленно переплыть на остров, но передумал. «Что же я с пустыми руками? Лучше сперва наварю каши — вместе с Пиратом пообедаем».

Сёмка разжёг костёр, достал холщовый мешочек, высыпал золотистую крупу в котелок, наполнив его почти до краёв. Теперь что? Вода нужна, конечно. Без воды ничего не варится. Осторожно, чтобы течением не унесло пшено, Сёмка наполнил котелок водой. Она оказалась не совсем чистая, с радужным оттенком, словно в неё влили керосину. Сёмка сменил воду и повесил котелок над костром.

— Сейчас каша сварится-а! — сложив ладони рупором, сообщил он Пирату. — Подожди мало-ость!

Пёс в ответ сердито гавкнул. Сёмка не жалел хворосту и сухой тины. На жарком пламени вода скоро закипела. И тут произошло необъяснимое: каша вышла из берегов. Она выпирала из котелка, словно её выталкивал мощной дланью кто-то сидящий на дне. Она свешивалась через край, целые куски падали в костёр, словно сосульки с крыши, и обугливались. Сёмка поспешно снял котелок с костра, попробовал варево. На зубах захрустели ещё не разопревшие крупинки. У них был пресный, чуть горьковатый вкус. Сёмка озадаченно осмотрел котелок со всех сторон. В чём дело? Каша явно сырая, почему же в таком случае она рвётся из котелка, точно нерадивый ученик из класса? Пожалуй, надо закрыть её? И непременно чем-нибудь тяжёлым.

Ещё давеча Сёмка приметил на опушке леса несколько камней. Он мигом слетал туда, выбрал плоский продолговатый камень, довольно толстый и тяжёлый. Через несколько минут котелок снова висел над костром. Яркое пламя деловито лизало его чёрные, закопчённые бока. Камень надёжно прикрывал кашу сверху, лишь по бокам, возле дужек, оставались щели, но они в счёт не шли. Сёмка, вполне довольный собой, сел на край обрыва и стал беззаботно болтать ногами. «Всё-таки хорошо быть человеком — царём природы, — философствовал он в предвкушении обеда. — У человека ум, сообразительность. Разве Пират сумел бы сварить кашу? Да хоть всю жизнь его учи — не сумел бы. А человек? Например, взять меня. Сроду не варил, а когда понадобилось, сразу догадался, как и что… Всё потому, что ум…»

Сёмка горделиво взглянул на дело своих рук и разинул рот от изумления. Из-под камня валил синий дым, распространяя запах горелого пшена. Философ, обжигая пальцы, сбросил котелок на землю. Камень свалился, и взору открылась картина, чем-то напоминающая лунную ночь. В центре обуглившейся черной массы желтел ещё нетронутый всепожирающим пламенем кружочек каши. Сёмка свирепо пнул котелок ногой, ибо считал его главным виновником неудачи. Откуда же ему было знать, что на котелок пшена требуется не меньше двух котелков воды?

Сёмка всё же решил попотчевать Пирата обуглившейся кашей: где уж голодному псу разобраться в тонкостях кулинарии! Котелок был перенесён в лодку, и Сёмка отправился на остров. Чувствуя волнение первооткрывателя, въехал он под зелёный свод. Сильно пахло черёмухой, тонкие, гибкие ветви лезли в рот, в глаза. Пират поджидал, суетливо топчась на месте и повизгивая от нетерпения. Сёмка выпрыгнул на влажный песок, лодка чуть отошла от берега. Сёмка подтянул её, но привязывать не стал. Вывалил содержимое котелка псу под ноги. Тот понюхал чёрную массу, чихнул от отвращения и укоризненным взглядом уставился на кулинара. Сёмка в сердцах швырнул котелок в лодку, сурово сказал:

— Нечего на меня смотреть. Думаешь, легко варить кашу?

Пират ничего не ответил на это, лишь грустно опустил голову.

Сёмка решил исследовать остров и углубился в заросли. Вскоре он вышел к основному руслу и двинулся вдоль берега вниз по течению. Пират шмыгал среди кустов, сгорая от желания найти что-нибудь съедобное.

Открылась полянка, пёстрая от цветов, затканная весёлым кружевом света и тени. Здесь берег образовал бухточку, окаймлённую чистым матовым песком. Приглядевшись, Сёмка понял происхождение странного матового оттенка. Песок был испещрён, словно оспинками, следами вчерашнего дождя. Приятно было ступать по этой бородавчатой, щекочущей подошву, но податливой и сыпучей корочке.

У самой кромки песчаного пляжа росла молодая ива. Под нею вода казалась чёрной, как в болотной колдобине. Кое-где она отливала фиолетово-розовым цветом. В нескольких местах лучи солнца прорвались сквозь листву, пронизали воду и жёлтыми пятнышками легли на песчаное рябоватое дно. По дну скользили светлые, с серебристыми краями тени, отчего пятнышки казались живыми. Из-под берега выскочил пескарь, улёгся поперёк ближайшего пятнышка, подставив солнцу грязновато-жёлтую спину, слился с песком. Сёмка смотрел на него не отрываясь, затаив дыхание, но стоило мальчику пошевельнуться, и пескарь шмыгнул под берег, подняв со дна клубочек мути.

Сёмке сделалось очень весело и свободно, захотелось покувыркаться в траве. Этот уголок показался ему сказочно-прекрасным. По краям полянки стояли три дуба. Низко распростёрли они длинные густые ветви, прошитые тысячами вытянутых в струнку ниточек-лучей. Если встать под крону и заглянуть вверх, то листва кажется окутанной тонкой пеленой золотистого тумана.

Сёмке даже захотелось декламировать стихи:

На полянке среди шелковистой травы, лиловых колокольчиков, белых ромашек и жёлтого львиного зева виднелись сочные крупные пучки щавеля. Сёмка принялся за обе щеки уплетать кисловатые, вызывающие приток слюны, листочки. Пират крутился возле, печальным взглядом провожал до Сёмкиного рта каждую порцию. Наверняка в эти минуты он сожалел, что не родился травоядным. Сёмка вспомнил про соль. Она лежала в лодке в баночке из-под икры. Сёмка благословил своё кулинарное невежество, ибо оно помогло ему сварить кашу без соли и, таким образом, сохранить драгоценный запас.

— За мной, Пират! — крикнул Сёмка и поспешил к лодке, заранее ощущая во рту упоительно резкий вкус посоленного щавеля.

Выйдя к протоке, Сёмка долго плутал вдоль берега, прежде чем нашёл черёмуху, около которой высадился. Он узнал её по сломанной ветке. Место излома успело потемнеть. Сёмка раздвинул кусты и ахнул. Лодки не было.

Если верить карте, то озеро находилось к западу от острова Страха. Поэтому экспедиция двигалась в западном направлении. Во всяком случае, так считали Витька и Спартак. Местность постепенно поднималась. Роща поредела, и перед ребятами раскинулось клеверное поле, усеянное багровыми шариками цветов. Подкормившись сладковатой кашкой, путешественники направились вдоль опушки. На вершине холма путь их пересекла просёлочная дорога. Впереди, насколько хватает глаз, лежали холмы, окутанные светлой зеленью берёзовых лесочков с вкраплёнными в неё сизовато-дымчатыми пятнами хвои. Далеко, чуть ли не на горизонте, тоненькой свечкой белела колокольня. Слева доносился рокот трактора. Временами мотор повышал голос до самых высоких нот, после чего вдруг затихал, словно обессилев от чрезмерного напряжения.

Мнения насчёт дальнейшего маршрута разделились. Витька считал, что следует свернуть налево. Спартак предлагал держаться прежнего направления. В доказательство своей правоты он прямо на дороге начертил на память карту Селима и призвал на помощь все четыре стороны света. При этом он пересыпал свою речь звонкими словечками вроде «румб», «зюйд-вест», «норд-ост», а под конец пустил тяжёлое, как хлопок мокрого паруса, слово «бейдевинд», от которого у Витьки аж запершило в горле.

Спор разрешила вышедшая из лесу пожилая женщина с полным наборышем земляники. На вопрос, как пройти к озеру, она сказала:

— Вам на Долгое? Ежели на Долгое, то назад надо, вдоль опушки. Там неприметная стёжка… И всё по стёжке, по стёжке… Так в озеро-то и упрётесь.

Тропинка вывела их в сосновый бор. Земля здесь была устлана толстым слоем сосновых иголок. Мягкий и атласно-гладкий на ощупь коричневый ковёр ласкал босые ребячьи ноги. Идти было легко — тропинка сбегала с холма. Выскочив из бора, она затерялась в высокой ядрёной траве низкого сыроватого луга. Жёлтый от лютиков, он гудел пчёлами. По другую сторону его вразброс стояли кряжистые, развесистые дубы, за ними угадывалась гладь озера.

Ребята подошли к берегу. Озеро было длинное, но не широкое. Вдоль берегов плавали большие круглые листья, и среди них, точно фонарики, желтели кувшинки. Солнце до дна просвечивало прозрачную воду. В его лучах серебристым бисером поблёскивали пузырики воздуха на стеблях кувшинок, виднелись водоросли, увешанные гроздьями стекловидной слизи, тёмные спинки подвижных рыбёшек.

Ребята напились из озера. Чуть горьковатая вода источала одуряюще-душистый запах водорослей. Середина озера временами отливала зелёным и фиолетовым, словно шейка сизого голубя. Противоположный берег зарос орешником и липой. Дальше виднелась синеватая, будто окуренная папиросным дымом, полоса соснового мелколесья.

По сю сторону в сотне метров, на опушке мелколесья, у самого берега, — дуб с голой, засохшей вершиной. Нижние разлапистые ветви поражали необычайной силой, широким размахом и густотою листвы. Они как бы возмещали недостаток зелени на вершине.

Посовещавшись, ребята решили, что это, пожалуй, и есть отдельное дерево, отмеченное на карте крестиком.

Через несколько минут экспедиция достигла заветного дуба. Оставалось лишь уточнить место, чтобы не копать наобум. Витька обошёл дерево и только пожал плечами — никаких указаний на этот счёт не было. Зато Спартака неизвестность ничуть не обескуражила.

— Сейчас найдём, — сказал он без тени сомнения.

Глубокомысленно поглядел на солнце, затем на отбрасываемую деревом тень, отсчитал от ствола пять шагов «на норд» (то есть на север) и застыл на месте в позе Наполеона.

— Здесь.

Техника поисков, как оказалось, заключалась в следующем: необходимо точно установить место, на которое в полдень ложится конец тени. По словам Спартака, этим методом пользовались при захоронении кладов все уважающие себя морские и сухопутные разбойники. Возможно, именно так и было, однако Витька позволил себе скептически усмехнуться. Тогда Спартак выхватил у него лопату и яростно вонзил в землю. Он вывернул кусок дерна и в раздавшейся траве увидел скомканную тряпку. Спартак поднял её, развернул. Тряпка напоминала платок и была вышита разноцветными узорами. Всю её покрывали какие-то заскорузлые на ощупь, тёмно-коричневые пятна.

— Вот оно, начинается, — торжественно сказал Спартак, разглаживая тряпку. — Это старинный персидский ковёр, дальше должен быть череп, а потом уж сокровища.

Витька недоверчиво пощупал находку.

— Обыкновенный носовой платок. Кто-то потерял.

— А узоры? — живо возразил Спартак. — Узоры самые персидские. Да ты подумай: разве обыкновенный платок пролежит сто или двести лет?

— А откуда ты знаешь, что он тут двести лет?

— Откуда? Видишь, он весь в пятнах и жёсткий, даже чуть ли не ломается. Это печать времени и следы отшумевших веков древности.

Витьке нечего было возразить. Спартак сложил отмеченный «печатью времени» персидский коврик, сунул в карман и, полный надежд, взялся за лопату.

Работа пошла полным ходом. Возбуждённые кладоискатели забыли о голоде, об усталости. Они не желали уступить друг другу лопату. Каждый стремился первым обнаружить череп и вслед за ним окованный железом сундук.

Яма углубилась почти на метр, копать стало трудно. Между тем ничто не указывало на близость сокровищ. Ребята присели отдохнуть.

— Может, ты малость ошибся, — осторожно заметил Витька. — Сам подумай: если Селим спрятал сокровища двести лет назад, то ведь дуб-то тогда был совсем-совсем маленький. Значит, и тень падала в другом месте. Может, она даже на воду падала.

Спартак вдруг звонко треснул себя ладонью по лбу, скорчил страдальческую гримасу. Вслед за тем проворно на четвереньках подполз к краю берега, пристально вгляделся в воду.

— Сокровища здесь.

Несколько дней, проведённые в обществе Спартака, отучили Витьку удивляться.

Он только спросил:

— С чего ты взял?

Тот ответил вопросом:

— Помнишь карту?

— Помню.

— Где стоял крест?

— Под деревом.

— Знаю, что под деревом. А на озере или на берегу?

— А верно — на озере! — обрадованно подтвердил Витька. — «Толковый всё же пацан», — отметил он про себя.

В этом месте травянистый берег покатым козырьком нависал над водою. Он не обваливался потому, что его удерживали могучие корни дуба. Витька улёгся на козырёк рядом со Спартаком, вгляделся в воду. В ней отражались свисавшие с козырька, похожие на бороды корни и два любопытных мальчишеских лица. Проступило тёмное дно. Оно уходило под берег. Водорослей тут не было из-за порядочной — метра в четыре — глубины. На дне Витька различил часть чего-то чёрного и продолговатого. Другая часть сливалась с тенью, отбрасываемой козырьком. Витька толкнул друга локтем:

— Видишь?

Спартак кивнул:

— Оно.

Витька проворно сбросил одежду. Новый прилив энергии напружинил мышцы. Солнце стояло довольно высоко, становилось жарко. Но, несмотря на это, Витьку немного знобило. Подумать только: небольшая толща воды отделяет экспедицию от заветной цели. Один нырок — и ничем не примечательные школьники с улицы Малый спуск сделаются обладателями несметных богатств. Досадно только, что с ямой зря проканителились. Впрочем, почему зря? Сокровище никогда не даётся в руки с налёта. Ошибка, допущенная вначале, лишь доказывала, что теперь они стоят на верном пути.

Витька подошёл к краю козырька, потоптался, взмахнул руками и нырнул. Широкие круги разошлись по озеру. Спартак напряжённо всматривался в побелевшую от множества мелких пузырьков воду, готовый протянуть руку и принять тяжёлый сундук, заросший ракушками и водорослями.

Прошло несколько секунд. Стремительно, словно его выбросили из катапульты, Витька вынырнул на поверхность. Лицо его выражало крайнюю степень ужаса. Глаза вылезли из орбит, рыжие волосы ощетинились, каждая волосинка, словно жёсткая проволочка, стояла сама по себе, из широко разинутого рта вылетали непонятные звуки, что-то вроде «ав… ав… ав». При этом он панически колотил по воде руками и ногами, словно отбивался от какого-то глубоководного чудовища. С помощью Спартака ему удалось вскарабкаться на берег. Ни слова не говоря, мелко вздрагивая и стуча зубами, он схватил штаны, рубашку и кинулся наутёк. Спартак пустился следом. Наконец, очутившись на почтительном расстоянии от дуба, Витька опустился на траву. Он тяжело дышал, и глаза его, как в бреду, блуждали по сторонам.

— Что там? Чего испугался? — спросил, подбегая, Спартак.

Витька прижал руку к сердцу, стараясь унять его бешеный стук.

— Там… сапоги…

— Ну и что?

На Витькином лице вспухли злые желваки.

— Как что? Там кто-то есть. На дне.

Он вздрогнул, заново переживая чувства, испытанные под водой.

— Врёшь!

— Нет, не вру!

От волнения руки Спартака покрылись пупырышками.

— Всё, хватит с меня приключений, — говорил Витька, прыгая на одной ноге и не попадая в штанину. — Сейчас пойдём в Ликино, найдём дядю Васю и всё расскажем.

Ему, наконец, удалось натянуть штаны.

— Ну-ка, дай-ка эту… тряпку…

Спартак достал персидский ковёр. Витька взял его за уголок, встряхнул.

— Видишь, пятна. Никакая это не печать, а просто засохшая кровь. Мне ещё тогда показалось, да не хотел с тобой спорить.

— Кровь? — ахнул Спартак.

— Точно. Мне один раз нос разбили, и я платком кровь вытирал — такие же были пятна. Тут, видно, дело не шуточное. Пошли.

Путешественники прикинули направление и двинулись напрямик в Ликино. Они вспомнили, что забыли на берегу озера лопату, но возвращаться за ней не решились. Скоро путь преградили ольховые заросли. Ребята углубились в них и потеряли направление. С полчаса они кружили по кустам, пока, наконец, в зелёной мешанине листвы не показался просвет.

Заросли кончились, и перед ними открылся широкий овраг, на дне, как в чаше, лежала тёмная неподвижная вода, затянутая вдоль берегов ряской.

Притаившиеся там и тут коряги устрашающе ощетинились мёртвыми сучьями. Вид их почему-то наводил на мысль о водяных, о змеях и вообще о гадком и страшном. Местами на воде вспухали и лопались бисерные пузырьки.

На дне, должно быть, происходили какие-то таинственные процессы.

Овраг пересекала земляная плотина, сплошь заросшая вербой, ольхой и черёмухой. Слышался шум падающей воды, всплески. Сквозь полуразрушенные замшелые сваи тысячами голубых ручейков струилась вода. Внизу под сваями из белой шевелящейся пены выглядывал остов полусгнившего мельничного колеса.

Справа на берегу стояло громоздкое строение с провалившейся крышей. Во все стороны, точно переломленные кости, торчали чёрные бревна. Рядом темнела изба с заколоченными окнами. Конёк железной крыши прогнулся, отчего вся изба напоминала огромного зверя с перебитым хребтом. Кругом всё заросло, зелень пронизывала развалины, даже на фронтоне избы пристроился невзыскательный кустик крапивы. Пахло сыростью и гнилым деревом.

— Это, наверное, Старая мельница, — почему-то шёпотом сказал Спартак.

Они подошли к избе. Около крыльца росла развесистая рябина. Спартак поднялся по скрипучим ступенькам на крыльцо.

— Пойдём отсюда, — попросил Витька тоже шёпотом.

— Ты что, Домны боишься?

— Ничего я не боюсь. Просто нам надо скорее найти дядю Васю.

— Смотри, смотри, — глотая от волнения слюну, заговорил Спартак. — Тут кто-то недавно был. Видишь, у рябины ветка сломана.

Действительно, одна из нижних веток рябины была надломлена и свисала вниз. Она не успела ещё завять. Витьке стало совсем не по себе.

— Пойдём. А не хочешь, я один уйду.

— Витечка, миленький! — взмолился Спартак. — Ну подожди минуточку, пожалуйста! Только зайдём, посмотрим и назад…

Витька был податлив на вежливое и ласковое обращение. Он уступил.

Спартак толкнул дверь, она со скрипом распахнулась и медленно со скрипом же прикрылась за ними. Они ощупью прошли через тёмные сени и оказались в комнате. Здесь против ожидания было светло. Свет падал из отверстия в потолке, оставшегося от печной трубы. Печь развалилась, и от лежавших вокруг чёрных кирпичей горько пахло холодной гарью, как на старом пожарище. В углу стоял стол на трёх ножках, вдоль стены — лавка. Слева чёрный дверной проём вёл в чулан.

Стояла гнетущая могильная тишина. Ребятам захотелось на воздух, на солнце. Вдруг заскрипела наружная дверь, в сенях послышались шаги. Витька и Спартак, не сговариваясь, как по команде, шмыгнули в чулан, присели в углу, тесно прижавшись друг к другу, подмяв под себя какую-то корзину. У обоих мелькнула мысль о страшной Домне.

Неизвестный посетитель прошёлся по комнате. Судя по тяжёлым шагам, это был мужчина. Где-то недалеко закуковала кукушка. Человек быстро вышел, и с крыльца донеслось негромкое ответное: «Ку-ку! Ку-ку!»

Леденея от страха и сгорая от любопытства, ребята ждали дальнейшего развития событий. Чтобы понять эти и некоторые предыдущие события, необходимо вернуться к Кириллу Спиридоновичу Локотникову и его племяннику.

Федька не признавал дорог. Дороги виляют туда-сюда и только удлиняют путь. О чём думали люди, когда прокладывали их? Скажем, цель твоего путешествия находится слева, а дорога, вместо того чтобы прямо вести к цели, почему-то обязательно свернёт вправо. Нет уж, пусть по таким дорогам ходят те, кому делать нечего. Федька предпочитал прямые пути. Ведь прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками. Там, где дорожные пешеходы делали пять километров, бездорожный пешеход Федька обходился тремя. Выгода налицо, особенно если ты по самую маковку набит важнейшими новостями.

Вот почему Федька пренебрёг дорогой и от берега взял направление прямо на Ликино. Он не жалел о том, что потратил время на рыбалку. Хотя поимка Прохора Локотникова, как видно, и не состоялась, зато в руках у Федьки была карта, составленная самим Емельяновым. Она наверняка поможет пролить свет на эту таинственную историю. Мальчишек, конечно, тоже придётся допросить. Они никуда не денутся, потому что запуганы Домной.

Вскоре путь Федьке преградил овраг. По дну его текла речка Содушка, приток Сужи. Речка неказиста, в самых широких местах не больше десяти метров. Склоны оврага заросли орешником, там и тут вздымались высокие разлапистые сосны. Федька начал спускаться вниз и вдруг, в нескольких шагах впереди, увидел шалаш. Шалаш был небольшой, на одного человека. Задней стенкой ему служил толстый, в три-четыре обхвата, ствол сосны. Ветки, покрывавшие его, хотя и завяли, но ещё не успели засохнуть и потемнеть. Федька сообразил, что шалаш сделан недавно, дня два-три назад.

Федька хотел уже заглянуть в шалаш, как со дна оврага донёсся шорох листвы.

Федька упал на землю, заполз за куст, втянул туда же удочки. В другое время он и не подумал бы прятаться, но сейчас он помогал «товарищу командиру» ловить бандита.

Из кустов вышел человек в чёрном пиджаке и брюках, заправленных в кожаные сапоги. Крупное скуластое лицо было красно — видно, только что умылся в речке, волосы надо лбом топорщились мокрыми сосульками. «Он», — почему-то сразу решил Федька.

Человек неторопливо обшарил жёсткими, внимательными глазами кусты. На секунду Федьке показалось, что он обнаружен. Тело напружинилось, готовое взметнуться и стрелою пронзить густую массу кустарника. Но человек успокоенно опустил глаза, свернул самокрутку, закурил и вполз внутрь шалаша. Видно, он прилёг, потому что наружу высунулись ноги в сапогах.

Федька надеялся, что он заснёт. Тогда можно будет покинуть укрытие и сообщить «товарищу командиру» о неизвестном.

Однако время шло, а человек в шалаше не засыпал, шуршал подстилкой из сухих листьев. Один раз даже что-то пробормотал вслух.

Федька лежал на животе, у него занемели руки, грудь, хотелось повернуться на бок, однако он не смел шевельнуться.

Под куст заглянуло солнце, начало пригревать голову. По Федькиным расчётам выходило, что он лежит не меньше двух часов. За это время можно было бы добежать до деревни и вернуться обратно. Зачем он сразу не попытался? Наверное, и сейчас ещё не поздно. Федька стал искать способ отползти неслышно. Но тут неизвестный вылез из шалаша, опять настороженно огляделся, надел фуражку, кинул за плечо тощий, обвисший, как выдоенное вымя, мешок. Затем достал из пиджачного кармана потёртый наган, крутанул барабан и, сунув обратно, исчез в кустах. Со дна оврага донеслось пырсканье листвы.

Федька вскочил. Куда теперь? В деревню. Ты же бессилен один против взрослого вооружённого человека.

Но с другой стороны… Пока доберёшься до деревни — уйдёт Прохор… Ищи потом… Нет, надо проследить, куда он путь держит. Федька оставил под кустом удочки, беззвучно касаясь босыми ногами влажной земли, спустился к речке. Тихо и монотонно булькала вода. У берегов дно речки устлано травой, и потому вода казалась зелёной. На середине проглядывал жёлтый песочек.

Неизвестного Федька увидел шагах в двадцати впереди вверх по течению. К его удивлению, тот шёл не по суше, а по воде, держась у самого берега. Вода заливалась ему за голенища, а он не обращал на это внимания. Федька решил продвигаться вперёд под прикрытием зелени. Перебегая от куста к кусту, он старался не потерять незнакомца из виду, благо чёрный пиджак хорошо проглядывался сквозь ветви.

Впереди послышался шум падающей воды, всплески. Это была Старая мельница.

Незнакомец перешёл на правый берег, остановился в кустах около развалин. Федька крадучись поднялся на плотину, присел за кустами так, чтобы не терять из виду избу и развалины мельницы. Внимание его привлекли отпечатки босых ног у самой кромки берега. Они отчётливо выделялись на мягкой илистой почве. Следы были маленькие, скорее всего от детских ног, и, судя по тому, что их ещё не успела заполнить вода, свежие. Интересно, кто здесь побывал? Деревенские ребята обычно обходили мельницу. Но тут Федьке пришлось забыть про следы. Незнакомец трижды прокуковал. Скрипнула дверь, и из избы вышел высокий, сутулый старик в синей, подпоясанной ремнём рубахе. Носатое лицо его обрамляла седая борода.

«Кирилл Спиридоныч!» — мысленно ахнул Федька, хотя именно его и ожидал увидеть.

Старик сложил ладони рупором, прокуковал в ответ. Незнакомец отделился от кустов и вслед за стариком скрылся в избе.

У Федьки голова пошла кругом от нахлынувших мыслей. Что неизвестный из шалаша — Прохор Локотников, это теперь ему ясно. «Вот, дурни, нашли место встречаться. Сами в руки идут, как щурята в мутной воде». Ведь именно здесь «товарищ командир» обычно поджидает Федьку. Поджидает Федьку…

Федька вспомнил, что ушёл вчера, не предупредив Василия Алексеевича. И тот теперь, наверное, не знает, где искать его, что думать о нём. «Ай-ай-ай-яй-яй-яй, — запричитал про себя Федька, — какой же я дурила! Просто самый последний стервец! Товарищ Гуров подумает, что я струсил и спрятался. И зачем он тогда пойдёт на Старую мельницу? Опять же, если бежать в деревню, то Локотников преспокойно может уйти. И здесь сидеть — проку мало: тоже уйдёт. Вот послушать бы, о чём они говорят, вот это да… Может, что важное узнаю».

Федька спустился с плотины, перебрался через речку, под прикрытием развалин подошёл к избе. Несколько метров открытого пространства прополз на животе. Около крыльца встал. Голова работала быстро, как на экзамене, когда задают дополнительные вопросы. Войти? Дверь скрипучая, услышат. К окну подкрасться? Неизвестно к какому. Пока разыщешь, увидеть могут.

Что же делать? Прямо перед ним — рябина. Федька взглянул вверх. Нижние толстые ветви низко нависали над крышей. Кружевные листья шевелил лёгкий ветерок. Если на чердак? Оттуда, должно быть, все слышно через дыру в потолке. Он подпрыгнул, ухватился за нижний сучок, подтянулся. Громко стучало сердце. Было жутко. Но он уже не мог остановиться. Отчаянная, нерассуждающая, чуждая сомнений мальчишеская отвага толкала его вперёд.

В его руках важный государственный преступник. Такое случается раз в жизни и то, может, только у одного из миллиона мальчишек. И он, Федька, сделает всё, чтобы задержать преступника. Пусть знает товарищ Гуров, что не напрасно доверился Федьке. Пусть им гордятся и дед, и отец, и мать, пусть гордится школа. Ему совсем не страшно. Просто бешено колотится сердце, прямо захватывает дух… Это понятно. Он знает, что ему грозит, если те, внизу, схватят его. Но его не схватят. Он парень не промах.

Федька ступил на крышу, осторожно перенёс на ногу всю тяжесть тела. Старое ржавое железо со следами зелёной краски безразлично промолчало. Рядом — чёрная дыра слухового окна. Федька взялся за косяки, ловко скользнул внутрь. Со свету показалось — нырнул в чернила.

Когда глаза привыкли к темноте, различил в двух шагах большое квадратное отверстие. По краям раскиданы битые, обросшие сажей кирпичи. В кровле вырезана прямоугольная дыра. Через неё падал толстый столб солнечных лучей, обозначенный мириадами снующих туда-сюда пылинок. Ударяясь о кирпичи, столб разбивался на множество пёстрых, угловатых осколков. Внизу было тихо. С плотины доносился шум воды. Осторожно, словно вокруг лежали не кирпичи, а сырые яйца, Федька встал на четвереньки, заглянул в отверстие, увидел пол, усеянный щебнем. Уцелевшая стенка печи выходила в чулан, отделённый от комнаты дощатой перегородкой. В чулане было темно. Федька свесил голову в отверстие — на миг и обратно.

У стола сидел Кирилл Спиридонович. Прохор стоял напротив него. Стоило одному из них поднять сейчас голову, и они увидели бы Федьку.

— Ты что же, дядя Кирилл, продать меня хотел? Принёс?

Этот резкий голос — Прохора. Пауза. Старческое покашливание.

— Тут, Проша, вышло так, что…

— Кррутишь, старый хрыч…

Слышно тяжёлое дыхание, словно человек, взобравшись на крутую гору, остановился перевести дух.

Испуганный голос старика:

— Ты что? Сдурел? Получишь, что обещано. Убери свою оружию и дай слово сказать… Извёлся я весь… Почудилось мне, будто за мной следят. Известно: у страха глаза велики… Да ведь и то: бережёного бог бережёт. Схитрил я малость и уж было на место пришёл, чтобы золото взять. Но поимел опаску… Днём-то, может, и не следят, всё-таки я на людях, а ночью чем черт не шутит…

— Почему же ты решил, что за тобой следят?

— Да не почему. Как-то вечером встретил в мелколесье приезжего, бают: из газеты. Живёт у председателя уж с неделю. Может, он и впрямь из газеты, да ведь на лбу у него не написано. Опять же к Емельяновым моряк приехал, будто бывший Серёжкин командир. Гостит у них. А зачем, ежели Серёжки-то нету…

— Так. Значит, золото взять побоялся, а сюда прийти нет? Да, может, ты хвост привёл…

Заскрипели половицы под грузными торопливыми шагами. Чуть-чуть скрипнула дверь. Убедившись, что снаружи никого нет, Прохор вернулся.

— А в избе-то всё проверил?

— Ты, Проша, не опасайся. Сюда и дорогу-то люди забыли.

— Забыли… Дурень старый!.. Ты на чердаке смотрел? Может, там сидит кто, слушает тебя да посмеивается.

— Господь с тобой…

Прохор подошёл к развалинам печки, остановился под самой дырой.

Федька слышал его дыхание. Он лежал неподвижно, прижимаясь к потолочным доскам так, словно хотел врасти в них. Мозг оцепенел. Вспыхнула одна ясная мысль: «Пропал». Наступила такая тишина, будто всё живое вдруг вымерло на земле. Даже шума воды не слышно. Только в ушах — однотонный звон.

Прохор постоял, прислушиваясь, и отошёл. Федьке стало жарко. На груди и на спине рубаха взмокла. Почувствовал такую усталость, словно целый день дрова рубил.

— Уходить мне надо сейчас, — сказал Прохор. — Они и точно могут за тобой следить. Они ждут, что я, может, к тебе заявлюсь. Но пока не знают, что я здесь.

— Куда ж ты теперь?

— Это уж мое дело. Даю тебе час. Чтобы ровно через час триста монет были у меня в кармане.

— В карман, Проша, этакую прорву не уложишь. Как ни говори, без малого два кила золота. И что ты с ним делать будешь?

— Найду. Может, за рубеж подамся, тут мне всё равно несдобровать. У тебя лодка есть?

— Имеется. В надёжном месте спрятана.

— Перекинь меня на ту сторону Сужи.

— Тогда давай так: я сейчас пойду, а ты через часок приходи к Марфину острову. Я тебя там ждать буду с лодкой и с деньгами…

— Ну, будь по-твоему, — согласился Прохор.

«Час, — соображал Федька. — Если всё время бегом, то до деревни можно поспеть за полчаса. Надо выбираться отсюда…»

Он приподнялся, чтобы отползти на четвереньках к слуховому окну. Но раздумал. Услышит Прохор, вон он какой настороженный, как зверь лесной. Надо подождать удобного момента.

— Так я пойду, — сказал старик. — А ты больно-то не мешкай. Меня тоже могут хватиться. Тут в чулане я тебе харчишек кое-каких припас, так не забудь захватить.

— Ладно.

Прохор вышел проводить старика.

Федька начал осторожно отползать от отверстия, как вдруг из чуланчика до него донеслись тихие голоса:

— Бежим.

— Он сейчас вернётся.

— Через окно.

— Не пролезем. Уметь надо…

— Тогда напрямик, мимо него…

Голоса показались очень знакомыми. Он слышал их не далее как вчера. И это назидательное «уметь надо»… Вспомнил отпечатки детских ног на берегу пруда… «Ясно, Витька и Спартак. Как они сюда попали?» Но раздумывать было некогда. Сейчас вернётся Прохор. Сунется в чуланчик за продуктами и… произойдет страшное дело. Федьку опять бросило в жар. Сердце заколотилось где-то под самым горлом. Что делать? Что делать?

Прошло довольно много времени, а Прохор всё не возвращался. Может быть, крикнуть этим соплякам, чтобы смывались. А если Прохор около дома? Так оно, наверное, и есть: ходит, осматривается.

Запела на все лады дверь. В сенях загромыхали шаги. Прохор вошёл в комнату. Остановился посередине, постоял.

Зашуршал мешком, звякнул металл о металл, потом послышалось бульканье наливаемой жидкости. Прохор причмокнул, крякнул — видно, выпил. Заскрипели половицы — Прохор направился и чулан.

Впоследствии Федька не мог объяснить, как это случилось и что он подумал в те неуловимые мгновения. Он ничего не успел подумать. Словно кто-то посторонний толкнул его и крикнул душераздирающим голосом: «Ну что же ты!!!» Он вскочил. От резкого движения вниз свалился кирпич. Четыре пальца в рот — от пронзительного свиста загудело в затылке. В ту же секунду вымахнул из чердачного окна. Упал в крапиву, но совсем не почувствовал ожогов. Пригнувшись, метнулся в сторону, головой пробуравил чащу орешника. Ветви хлестали его по лицу, по глазам, выжимая слёзы, ноги в кровь обились о корни, а он бежал и бежал, не разбирая дороги. Только выскочив на пыльный просёлок, остановился. Погони не было слышно. Саднило грудь, болели ноги. Рубашка разорвана в нескольких местах, через прорехи видны кровоточащие царапины. Постоял, отдышался и быстро зашагал в сторону Ликина, стараясь ступать по мягкой тёплой пыли, часто оглядываясь.

— Федя!

Вскинул глаза.

Перед ним стоял лейтенант Гуров.

— Никаких следов кораблекрушения, — облегчённо сказал Михаил Ильич, осматривая судно. — Они потеряли лодку. Я говорил — обозники.

Он поднял валявшийся на дне лодки котелок. Он узнал его, несмотря на чрезвычайно закоптевшие бока. Изнутри стенки котелка были облеплены черной массой, природу которой геолог затруднился определить, несмотря на свой немалый опыт.

— Сдаётся мне, они бегают где-нибудь по берегу в поисках своего корабля, — предположил Михаил Ильич. — Слушайте, Василий Алексеевич, а не проехать ли нам на этой лодке вверх — как раз на них и наткнёмся.

Лейтенант покачал головой.

— Лучше давайте так: вы поезжайте на лодке, а я пройду на Старую мельницу. Так у нас будет больше возможностей повстречать их.

Михаил Ильич согласился. Лену усадил на корму, и лодка, подгоняемая энергичными гребками, быстро пошла вверх по реке. Под форштевнем зашумела вода. Геолог и его дочь внимательно вглядывались в проплывавшие мимо берега. Справа глинистый обрыв, усеянный многоточиями ласточкиных гнёзд. Слева — узкая жёлтая полоска пляжа. Оба берега пустынны.

Река круто уходила влево. Берег медленно отступал, открывая кудрявый горб острова.

Тут геолог увидел на воде нефтяные плёнки. Он зачерпнул рукой воды, на ладони осталось маленькое тёмно-коричневое пятнышко. Оно было сальное на ощупь. Очень похоже на нефть.

Это открытие обрадовало Михаила Ильича. Значит, Емельянов не ошибался.

Михаил Ильич направил лодку в протоку.

По его предположениям, ребят можно было найти где-то вблизи острова или на самом острове. Ведь его-то они, видимо, и именуют островом Страха.

— Папа, на берегу что-то написано! — вскрикнула Лена.

Геолог повернул к берегу. Взобравшись на откос, он прочитал Сёмкину надпись: «Умираю честно на своём посту. Прощайте, товарищи! Лена, прощай навеки! Сёмка».

Как ни был расстроен Михаил Ильич, однако не смог сдержать улыбку: «Кажется, этот Ромео по имени Сёмка неравнодушен к моей дочери. М-да, странно. Только сейчас я начинаю понимать, что мне стукнуло сорок». Тут, к своему удивлению, он увидел, как из глаз дочери выкатились две крупные слезинки.

— Перестань! — прикрикнул он. — Слышишь?! Если этот твой Сёмка когда-нибудь и умирал, то лишь от скуки.

Он исследовал полянку, разгрёб остатки костра. Зола была ещё тёплая. Значит, ребята не могли уйти далеко.

Он оставил Лену около лодки, наказав никуда не отлучаться, а сам направился к дубовой роще. Скорее всего ребята проголодались и решили поискать в лесу земляники.

Роща была чистая, прозрачная, почти без подлеска и просматривалась далеко.

Между деревьями появился человек в чёрном пиджаке, в кожаных сапогах, с рюкзаком за спиною. Он быстро приближался. Вот кого можно спросить о ребятах. Геолог пошёл навстречу, окликнул:

— Эй, товарищ! Минутку…

Человек вздрогнул, остановился, быстро сунул левую руку в карман.

Михаила Ильича словно озарило: «Бандит Локотников».

Их разделяло десять шагов, не больше. В течение секунды они стояли и лихорадочно изучали друг друга. Это была долгая секунда. «Броситься на него? Но в левом кармане у него оружие. Он успеет выстрелить. Бежать? Ведь на берегу Лена… Но тогда он поймёт, что разоблачён, это ещё хуже».

«Откуда этот здесь? Кто такой? Не тот ли, из газеты… Вооружён или нет?» — такие вопросы метались в мозгу Прохора. Он хотел одного — уйти отсюда как можно быстрее. Полчаса назад, когда пронзительный свист щетиной поднял волосы на его голове, он впервые после бегства из-под стражи почувствовал страх.

«Засада…» Эта мысль обдала его словно кипятком. Он метнулся в сени — никого. Выскочил из дому — кругом было тихо. Но страх застил ему глаза, спутал мысли. Тишина грозила окриками чекистов. Он перебежал полянку, ожидая выстрела в спину. Ноги сделались непослушными, под коленями что-то дрожало. Он ломился через кусты наобум, не соображая, и, лишь очутившись в неглубоком овражке, понял, что двигался в сторону, противоположную от реки. Он остановился, перевёл дыхание, прислушался. Никто за ним не гнался. Тогда повернул назад в обход мельницы.

Но страх не проходил. Ему казалось: из-за каждого куста, из-за каждого дерева следят за ним чьи-то глаза. Уйти, уйти скорее. Получить золото и — за реку. Пятнадцать вёрст без дорог, а там железнодорожная станция. Только бы вырваться отсюда. Любой ценой… И вот новая встреча. Может, он обложен, как волк, может, за ним всё время следят невидимые глаза? Сдаться? Нет расчёту… Все равно погибать — надо попытаться уйти.

Прохор овладел собой, постарался улыбнуться.

— Вам что, товарищ?.. Заплутались, видно?

Он сделал шаг по направлению к геологу. Второй. Третий. Михаил Ильич заставил себя улыбнуться в ответ. Но всё его внимание было сосредоточено на левой руке Прохора. Он старался предугадать, что сделает бандит в следующую секунду. Выхватит ли пистолет? Как бы то ни было, а его необходимо задержать.

Когда-то Михаил Ильич неплохо владел приёмами японской борьбы джиу-джитсу. Был тогда он ловок, напорист, дерзок. Но минуло двадцать лет. И стали забываться уроки комиссара бригады, старого подпольщика-большевика.

А враг — вот он. Приближается. На лице его вымученная улыбка, а взгляд холодный, настороженный, изучающий.

Не сумел Михаил Ильич скрыть от него свои чувства. По лицу встречного Прохор понял: тот знает о нём всё. Он выдернул из кармана руку. Синеватой молнией сверкнула воронёная сталь нагана. За мгновение до этого бывший бригадный разведчик угадал его намерение, и ему удалось поймать руку противника. Он стиснул её железными пальцами у запястья и начал выворачивать. Рука не поддавалась. Наган плясал в ней. Прохор старался направить дуло в голову геолога. Лица обоих противников сделались малиновыми от напряжения, набрякли кровью. Бухнул выстрел. Второй. Третий. Гулкое эхо трижды разнеслось по лесу. Прохор понимал: его единственный шанс на спасение — уложить противника пулей. Но пули проходили выше головы геолога. Ещё выстрел, ещё… Каждое нажатие спускового крючка стоило Прохору неимоверных усилий. Рука начала поддаваться. Рывок… Что-то хрустнуло. Прохор закричал от пронзившей тело острой, нечеловеческой боли. Деревья, трава почернели, поплыли. Прохор покачнулся. Михаил Ильич разжал пальцы. Рука бандита, неестественно вывернутая, повисла плетью. Человек не в силах вынести такой боли, обычно он теряет сознание.

Михаил Ильич быстро нагнулся, схватил валявшийся на траве наган, и в ту же секунду сокрушительный удар в лоб кованым сапогом опрокинул его навзничь. Плохо он знал Прохора Локотникова. Силён был Прохор, закалён невзгодами.

Геолог лежал без сознания. Из рассечённого лба сочилась кровь. Лицо серое, безжизненное. Прохор, кривясь от нечеловеческой боли, поднял правой рукой наган, направил противнику в грудь. Он делал это, не руководствуясь четкой мыслью. Он словно подчинялся пружине, раз и навсегда заведённой для выполнения одного действия.

Послышался беспомощный щелчок курка. Патронов больше не было. «Рукояткой?..»

Надо только нагнуться… Прохор тронул сапогом валявшиеся рядом очки геолога. Дужка была сломана: «На что он мне?» — всплыла новая, неожиданная мысль. А где-то в неведомых глубинах души зазвучал издевательский голос: «Что ты, Прохор, кидаешься на людей… На что тратишь себя?.. Кому нужно это?»

Он почувствовал, как дрогнули колени. Захотелось лечь, закрыть глаза и больше ничего не видеть, не слышать. Пусть несут его куда хотят, пусть делают с ним что хотят. Вяло разжались пальцы, наган упал в траву. «Где смысл? В чём смысл?.. Зачем всё?» — покалывал внутренний голос.

— Молчи, молчи, — прохрипел Прохор и, собрав все силы, покачиваясь, как пьяный, побрёл к берегу.

Рюкзак болтался на одном левом плече. Он сбросил его на ходу. Стало легче. «Молчи… молчи… — пытался он заглушить въедливый голос души. — Пружина не сработала — молчи… Это так… это от боли… Думаешь, сломал? Не-ет, врё-ёшь, меня не сломишь. Врёшь, не сломишь, не сломишь, не сломишь…»

Он прибавил шагу, потом побежал, придерживая висевшую безжизненно левую руку.

Михаил Ильич открыл глаза, почувствовал боль в голове. Немного тошнило. Попытался сесть. Это ему удалось. Из-за ближайших кустов вышел человек. Он поминутно оглядывался, словно искал кого-то. Геолог узнал Василия Алексеевича, слабо позвал…

— Ко мне…

Лейтенант подбежал, подхватил Михаила Ильича под мышки, поставил на ноги, спросил:

— Встретили Локотникова?

— Да… Не мешкайте… Побыстрее! Там на берегу осталась Ленка.

— Будьте здесь… Кстати, ваш сынишка цел и невредим.

— Видели?

— Да. А этого гада мы сейчас возьмём.

Василий Алексеевич вынул из кармана небольшой плоский пистолет и побежал к берегу.

Растерянно взирал Сёмка на то место, где оставил лодку. Вспомнил: забыл привязать, и течение сыграло с ним шутку. Бежать вдогонку по берегу? Мешают кусты. Вплавь? Выбьешься из сил и вовсе упустишь. Хорошо бы осмотреть реку с высоты, например с дубов, что на полянке.

Вскоре Сёмка уже карабкался на средний, самый высокий дуб. Когда он скрылся среди листвы, Пират встал на задние лапы, передними упёрся в ствол и тоскливо, с подвыванием залаял. Пёс решил, что снова брошен один на острове.

Сёмка влез на вершину. Слева, за главным руслом, расстилалась широкая пойма, усеянная серебристыми клинками озёр, кудрявыми рощами. Верно, возле одной из них много лет назад повстречался Варяга с лешим. Впереди похожей на клюв песчаной косою заканчивался остров, и русло круто поворачивало на запад.

Сёмка вскинул бинокль. Река с коричневыми обрывистыми берегами придвинулась к нему. Он увидел плывущую корягу, пенящийся у левого берега водоворот, но голубого брига не было.

Вдруг из-за поворота выпорхнула лодка. Не красавец «Победитель», а дочерна просмоленная, видно, самодельная плоскодонка. В ней стоял старик в синей рубахе. Его длинная седая борода шевелилась на ветру. Веслом он загребал по очереди то с одного, то с другого борта. Движения старика были медлительны, спокойны. Он, конечно, не подозревал, что за ним наблюдают. Плоскодонка приблизилась к острову, нырнула в прибрежную зелень. Прыгая по-обезьяньи с сука на сук, Сёмка спустился на землю. Пират в неописуемом восторге прыгнул ему на грудь. Сёмка обнял его за шею, приник к теплой собачьей морде, шепнул:

— Тихо, Пиратик, тихо…

Мысли, одна фантастичнее другой, заметались в его голове. Что, если старик и есть разбойник Селим? Хотя больше всего он смахивает на кудесника, который изображён в хрестоматии на картинке. Конечно, кудесники бывают только в сказках, но где-то в глубине души Сёмка всё же допускал, что можно встретить кудесника и в жизни. Это было очень заманчиво — так думать. Сёмка живо представил себе встречу с кудесником.

«Товарищ кудесник, любимец богов, здравствуйте! Как дела?» — «Да ничего, колдуем помаленьку». — «А могли бы вы, например, котелок каши с маслом наколдовать?» — «Проще пареной репы! Бом-м! Получай свою кашу!» — «А лодку вернуть?» — «Фи-ю-ють! Вот твоя лодка». — «Здорово! — восхищается Сёмка. — Вот бы вам у нас в школе кружок колдовства организовать». — «Стар я для таких дел». — «Тогда вы меня научите, а я уж организую». — «Это можно. Только ведь колдовство — дело опасное, приходится духами повелевать. Справка от родителей нужна, что не возражают. И вообще насчёт успеваемости…» — «Да я отличник, — врёт напропалую Сёмка. — А справку и вовсе не надо. Моя мать больше всего любит высшую математику. А это всё равно, что колдовство — ничего не понятно». — «Ну, когда так, ладно, — поразмыслив, говорит кудесник. — Повторяй за мной…» И начинает сыпать волшебными словами.

Увлечённый столь блестящей перспективой, Сёмка двинулся к месту, где, по его расчётам, пристала плоскодонка. Пират неотступно следовал по пятам.

Впереди показался просвет. Сёмка осторожно раздвинул кусты и увидел такое, что у него перехватило дыхание.

На противоположном краю поляны, шагах в десяти, рядом с кучей свежевыкопанного песка сидел старик в синей рубахе.

Рядом лежала лопата.

Перед стариком стояла большая прямоугольная коробка, заляпанная песком. Он запускал в коробку руку, вынимал пригоршню горящих на солнце жёлтым пламенем монет и по одной бросал их в холщовый мешочек. Губы его при этом шевелились. Должно быть, он отсчитывал монеты.

«Селим!» — ахнул Сёмка.

Значит, он всё-таки существует!

…Последние дни Кирилла Спиридоновича мучил страх. Он боялся людей, которые обращались к нему, — спроста ли? Боялся незнакомых собак — не розыскная ли, не пущена ли по следу? Он боялся и ненавидел. Он чувствовал себя так, будто его обворовали.

Он отсчитывал монеты и думал, что, пожалуй, уходить из Ликина надо сегодня же. Лишился трёхсот монет, лишится, чего доброго, и всего. Вот спровадит Прохора и уйдёт. Куда-нибудь на юг. Построит домик и заживёт в свое удовольствие…

Он услышал шелест листвы, вскинул глаза. Из кустов выглядывала испуганная мальчишеская физиономия. Кровь загудела у старика в голове. «Выследили…» Он схватил лопату, вскочил не по возрасту стремительно. «Ой!» — взвизгнул мальчишка, и лицо его исчезло. В три прыжка Кирилл Спиридонович пересёк поляну. Главное — не дать уйти. Уйдёт — всё пропало… Навстречу из кустов с рычанием выскочил большой чёрный пес. Старик махнул лопатой. Пёс увернулся, залаял басовито, зло. Он кружил вокруг Кирилла Спиридоновича, норовя ухватить его за штанину, то приступал, то отскакивал, и старику никак не удавалось достать его лопатой. Тогда Кирилл Спиридонович, сильно размахнувшись, метнул лопату, целя собаке в голову.

Пёс взвыл от боли, повалился, опять вскочил, но тут же лёг на траву, страдальчески скуля.

Кирилл Спиридонович раздвинул кусты — мальчишки не было. Ясно, что преследовать его бесполезно. Мгновенно пришло решение: самое лучшее теперь — уйти, исчезнуть. Совсем исчезнуть. Из деревни. Прямо сейчас. Старик высыпал всё золото из коробки в холщовый мешок, аккуратно завязал его и, часто оглядываясь, пошёл к берегу. Он подумал, что если уж ему суждено скрыться из деревни, то хорошо бы скрыться и от Прохора. Что ни говори, а господь всё делает к лучшему.

Он бросил мешок в плоскодонку и нагнулся, чтобы столкнуть её на воду.

— Не торопитесь, гражданин Локотников, — тихо сказал кто-то за спиной.

Кирилл Спиридонович обернулся. Перед ним стоял корреспондент из газеты.

…Сёмка добрался до верхнего конца острова. Здесь на берегу, нацелив в небо засохшие корни, лежала огромная липа.

Сёмка узнал место — вчера сюда пристала лодка вместе со спящей командой.

Он забрался под корни липы и прижал к груди руки, чтобы заглушить стук сердца. Ему казалось — старик может услышать. Он подумал о том, чтобы переплыть протоку, но не было воли покинуть убежище. Под корягой Сёмка чувствовал себя как черепаха под панцирем. Селим наверняка подстерегает его где-нибудь поблизости.

Какое у него было лицо — ох! — страшенное, пожалуй, страшнее, чем у джина. Сразу видно, настоящий разбойник. Конец бы пришёл Сёмке, если бы не его быстрые ноги и если бы не Пират… Молодец, Пират! Каково ему один на один со старым разбойником. А золота-то сколько, ух ты! Целый ящик. Как раз бы на линкор… А в общем правильно Спартак назвал этот остров островом Страха.

В нескольких сантиметрах от его глаз по песку, проворно перебирая лапками, бежала чёрная букашка. Она остановилась против носа, пошевелила усиками, должно быть спрашивая себя, куда ведут две тёмные дырки и стоит ли в них забираться? Решив, что не стоит, букашка побежала дальше и юркнула в норку.

Со стороны дубовой рощи донеслись выстрелы. Сёмка почувствовал два противоречивых и одинаково сильных желания. С одной стороны, ему захотелось стать крошечным насекомым, вроде букашки, и забиться в какую-нибудь щель, с другой стороны — вылезти из-под коряги и посмотреть, кто и зачем стрелял. Он долго колебался. Любопытство явно одерживало верх над страхом. Он пытался уговорить себя: «Не вылезай, Сёмка. Разве тебе тут плохо? Селим тебя тут никогда не найдёт. Ну стреляют, а тебе какое дело?.. Пусть стреляют…»

Сёмка тяжело вздохнул и выполз из-под коряги. Прижимаясь к обрыву, выбрался на открытое место. Каково же было его удивление, когда у противоположного берега протоки, метрах в тридцати, он увидел голубой бриг «Победитель». И уж совсем невероятным, просто неправдоподобным, показалось то, что на корме брига стояла Лена. Её, видимо, тоже встревожили выстрелы, потому что она не отрываясь смотрела в сторону дубовой рощи. Её светлые волосы, перевязанные сзади синей лентой, почти доставали до пояса.

Сёмка хотел окликнуть её (от радости и удивления забыл и про Селима), как вдруг на бровке обрыва появился человек. У него было страдальчески перекошено лицо, и держался он, странно пригнувшись, словно кто-то тянул его за левую руку. Он начал осторожно спускаться к лодке, помогая себе одной правой рукой.

— Ты что тут делаешь? — отчётливо донесся до Сёмки его хриплый голос. — Где старик?

— Н-не знаю, — растерянно пролепетала Лена. — Мы с папой…

Человек не дал ей договорить, отпихнул лодку от берега, вскочил в неё.

— Что вы делаете?! — вскрикнула девочка. — Это не ваша лодка…

— Сиди, — сквозь зубы процедил человек. Он стал выгребать против течения сначала правым веслом, а когда лодка начала разворачиваться, той же правой рукой взялся за левое весло.

— Дайте мне сойти, — сказала Лена и, видя, что человек не обращает внимания на её просьбу закричала: — Папа-па!

— Замолчи, — сказал человек. — Убью.

Сёмка зажмурился: «Неужели убьёт? Ой, что же это такое?» Открыл глаза: Лена сидела на корме. На её лице окаменело недоумение. «Что же она не прыгает в воду?» — думал Сёмка. «Прыгай! Прыгай!» — готово было сорваться с языка, но страх сковал его.

Лодка медленно начала огибать остров. До неё было не больше десяти шагов. Сёмка прижался к глинистому обрыву. Сейчас этот второй разбойник заметит его и — конец…

— Стой! — разнеслось по реке.

Вдоль обрыва, ломая кусты, бежал дядя Вася. Конечно, дядя Вася! В командирском кителе и в чёрных морских брюках. Ой, что сейчас будет!

— Стой! Заворачивай! Не уйдёшь! Стрелять буду.

Дядя Вася вскинул руку. Блеснул металл.

Сёмка ожидал, что тот, в лодке, бросит вёсла и упадёт. Но он продолжал грести попеременно то правым, то левым веслом и даже не посмотрел в сторону дяди Васи. Лодка шла медленно, зигзагами до тех пор, пока её не подхватило течение главного русла. После этого она начала удаляться от острова, наискосок пересекая реку.

Дядя Вася опустил руку.

«Патронов нету», — с отчаянием подумал Сёмка. Тут он увидел, как дядя сбросил китель, брюки, ботинки и прямо с обрыва махнул в воду. Сёмка почему-то тоже начал стаскивать с себя рубашку.

…После встречи с геологом Прохор не сомневался, что его преследуют. Увидев Лену в лодке, мигом сообразил: если она останется сидеть на корме, то прикроет его, и с берега по нему не рискнут стрелять.

Так оно и вышло.

Когда же его преследователь прыгнул в воду и поплыл следом, Прохор понял, что теперь не уйти.

Лодка виляла из стороны в сторону, подвигалась медленно, до противоположного берега оставалось ещё порядочно. Да и много ли нагребёшь одной правой рукой, когда при каждом движении тело сотрясается от пронзительной боли? Он взглянул в сторону преследователя. Плывёт ходко… Догонит… Что с ним сделаешь одной рукой-то? Был бы наган — припугнуть… Да, свалял ты дурака, Прошка… Боль и страх подавили твою волю, помутили разум, даже не обыскал геолога, авось бы нашлось оружие. И потому пропадёшь ни за что. Догонят тебя, догонят. Лодка тяжела, словно камнями нагружена, а тут ещё девчонка… Девчонка… вот оно… Выручай, девчоночка! Прошка ещё с вами потягается, не взять его голыми руками, врёте…

Прохор взглянул на Лену. Она словно оцепенела. По бледным щекам стекали капли — непонятно: брызги или слёзы.

— Плавать умеешь?

Девочка отрицательно покачала головой. Вид у неё был такой беспомощный, что Прохору стало не по себе. Жалкие отрывочные мысли колотились в голове, как ночные бабочки о стекло…

«Утонет… За что?.. Спасёт этот… Нырнёт — вытащит… А я тем временем… Сами виноваты — жить не даёте… Сами… Са-ами-и…»

Прохор привстал с банки. Лена близко увидела его словно бы затуманенные хмелем глаза. Поняла: сейчас случится что-то ужасное.

— Ой, дядя, что вы?!

— Кричи — спасут… Ех!

Сильный толчок в плечо опрокинул девочку в воду. Она схватилась за борт, но Прохор ударил по руке… Нет, не сломалась пружина, чуть надтреснула, но работала исправно.

Он сел на банку и в ту же секунду увидел, как с острова бросился в воду загорелый мальчишка. Откуда он взялся? Неужели помешает?..

Сёмка плыл, стараясь не отрывать глаз от того места, где барахталась Лена. Никогда он так быстро не плавал, даже наперегонки. Ему казалось, будто он бежит по воде. Впереди маячила голова девочки, вокруг взлетали брызги.

Голова скрылась. «Милая Леночка, подожди, подожди, ещё немножко, ну подожди ж!» — кричало Сёмкино сердце.

Голова опять показалась на поверхности, мелькнули руки.

Семке сделалось жарко. Он не чувствовал упругой, плотной массы воды, он словно летел по воздуху. Он хотел крикнуть, ободрить Лену, но на это у него не осталось сил. Вот уже близко, ещё несколько взмахов… На том месте, где была Лена, расходились круги.

Сёмка глотнул воздуха, нырнул. Открыл глаза. Мутно-жёлтая глухая мгла окутала его. Вот белое пятно. Это она! Сёмка ухватился за платье, подбросил девочку вверх. Вынырнул, вдохнул воздуха и почувствовал саднящую боль в груди. Он не видел лица Лены, только волосы её растеклись по поверхности, покачивались, волновались, словно водоросли.

Сёмка помнил плакат, что висел на водной станции. Там показаны все способы спасения утопающих. Он схватил Лену за волосы, повернул вверх лицом. Оно было бледное, это лицо, и глаза закрыты. Сёмка поплыл обратно, загребая одной рукой, и тут почувствовал, что вовсе не продвигается вперёд. Он прикладывал огромные усилия, а руки и ноги едва шевелились. Ему стало холодно. Он обессилел.

— Сёма, помочь?! — Это голос дяди Васи.

«Помоги, — хотел крикнуть Сёмка, — помоги…»

Но вспомнил: дядя должен поймать того… и упрямо выдохнул:

— Я сам…

«Я должен, я должен плыть», — думал он. Но до чего же плотная стала вдруг вода! Она не поддается усилиям руки. А стоит опустить руку, и вода опять теряет плотность, расступается, готовая поглотить тебя. «Я должен плыть, должен плыть». Вот он, берег. Зелёный и твёрдый. До него рукой подать. Но как далёк он сейчас. «Плыть, плыть». И Сёмка плыл, или ему казалось, что он плыл. Мышцы ныли, требовали полного покоя. Временами звуки надводного мира почему-то совершенно исчезали.

В какой-то момент он ощутил лёгкость в руке, которой держал Лену. Он подумал, что опустил её слишком низко и поднял руку над водой. Но легкость не проходила. Рука его была пуста. Лена исчезла.

— А-а-а!.. — закричал Сёмка, и вода залила рот. Кто-то крепко ухватил его за руку, потянул вверх.

…Весь следующий день Сёмка пролежал в постели. Дядя Вася задержался в Ликине, и Сёмке было скучно. У него ничего не болело, но мать ни за что не соглашалась выпустить его на улицу. Она не отходила от кровати и выполняла все его желания и, что особенно его удивляло, ни словом не обмолвилась о задачах. Под вечер к нему пришли друзья. Спартак, облачённый в новенькие отутюженные брюки, ослепительно белую рубашку с шёлковым алым галстуком на груди, от дверей промаршировал прямо к Сёмкиной постели, отдал салют и громко, как на торжественной линейке, провозгласил:

— Спасибо тебе за сестру, Сёма Нерушимый Утёс! Ты спас её и вёл себя геройски. Ты совершил подвиг!

Сёмка растерялся. Взглянул на Витьку — у того улыбка от уха до уха. Обиженно отвернулся. Ну вот, начались шуточки. Теперь проходу не дадут. Видно, им этот, как его… товарищ Сомов рассказал, как Сёмка тонул, вместо того чтобы спасать Лену, и как его самого пришлось спасать.

— Сами бы попробовали, — угрюмо буркнул Сёмка, рассматривая стену. — А ты, — он взглянул на Спартака, — ты же вовсе плавать не умеешь. Не тебе надо мной смеяться…

— Сёмка… Честное пионерское. Мы не смеёмся. — Спартак приложил к груди руки для убедительности. — Мы серьёзно. Если бы не ты, Ленка бы утонула. Нам дядя Вася всё рассказал. Значит, ты совершил подвиг. Вот хоть Витьку спроси. Ведь совершил, Витька?

— Совершил, — не раздумывая, подтвердил Витька.

«Врут, — решил Сёмка. — Какой же это подвиг? Просто я очень боялся, что Лена утонет, и мне было жалко её…»

— Значит, ты настоящий герой, — воодушевлённо заключил Спартак.

Сёмка так и не поверил ему, но в груди стало горячо от счастья. Чтобы не показать свою радость, он спросил Витьку:

— Ну что… Юрик сказал про радиоприёмник?

— Сказал, малявка…

— Попало тебе?

— Не-ет, отцу всё некогда. Говорит: «Когда получу отпуск, выпорю сразу за всё». Уметь надо, понял?

Весёлый голос был у Витьки — видно, будущее его не страшило.

Эту историю мне рассказал Сёмка Берестов через двадцать лет после того, как она произошла. Я встретился с ним в вагоне поезда дальнего следования. Теперь это был высокий, плотный, по-спортсменски точный в движениях, голубоглазый военный моряк, капитан третьего ранга. Судя по зелёным кантам на погонах — пограничник. И звали его уже не Сёмкой, а Семёном Ивановичем.

В то время как другие пассажиры, охваченные желанием победить дорожную скуку, сражались в домино и шахматы, Семён Иванович часами простаивал в коридоре у окна с трубкой в зубах. Он смотрел на проплывающие мимо поля и рощи, перелески и речки, станции и заводы и, по-видимому, совершенно не испытывал скуки.

Тут, в коридоре, мы с ним и разговорились. От него я узнал, что Спартак стал журналистом, Лена пошла по стопам отца и сейчас находится где-то в Якутии с разведывательной партией, Витька работает буровым мастером на нефтепромыслах в районе Ликина. Федька Завьялов успел навоеваться. Он ухитрился попасть на фронт в 1942 году. Стал разведчиком. В конце войны получил звание Героя Советского Союза. Теперь руководит объединённым колхозом в Мошковском районе.

— А что Василий Алексеевич? — спросил я.

— Дядя Вася погиб в 1943 году на Северном флоте. Был старпомом на эсминце. Жена его тоже погибла, во время блокады Ленинграда. После них остался сын: Федькой звать. Живёт у моей матери.

Семён Иванович закурил трубку, как-то нерешительно улыбнулся.

— Удивительная штука — наша жизнь. Она бешеными скачками летит вперёд, но внутренняя её суть остается неизменной. Я еду из отпуска, давно не был в родном городе. Приехал — Федьку не узнать, вырос парнишка. На меня не насмотрится, весь вечер на шаг не отходит. Как же, в его глазах я герой. Смотрю я на него и думаю: «Да ведь это сам я и есть, это моё детство». Моё детство… Оно проходило под влиянием ледового дрейфа папанинцев, перелётов Чкалова и Громова, героизма пограничников Хасана… Мы спешили совершить что-нибудь героическое. Мы опасались, что на нашу долю героического не останется…

Помню, на следующий день после приезда выхожу во двор и не узнаю его. Нет ни пустыря, ни старого вяза, ни нашего бревна. Возвышаются на бывшем пустыре пятиэтажные дома. На месте сараев разбит сквер.

И до чего же грустно мне сделалось! Право же, чуть не до слёз. Особенно бревно жалко. Ведь там была надпись, выведенная дядиной рукой. Да и я перед уходом на флот расписался: «Сёмка Б., июнь, 1944 год».

Но тут окружили меня ребята. Столько почтения во взглядах, что даже как-то неудобно мне стало. Ну и Фёдор, конечно, герой дня. Вопросы посыпались. Пришлось объяснять, чем отличается линкор от крейсера и какова их максимальная скорость, что такое радиолокация и правда ли, что все моряки отважны как львы.

К концу нашей беседы, по-моему, половина ребятни с улицы Малый спуск твёрдо решила идти в моряки.

Я смотрел на них и дивился про себя. Мне казалось, что я давно знаю их. Этот чем-то напоминает Витьку Терехова, другой — вылитый Спартак, хотя лицом нисколько на него не похож… Я понял, почему они знакомы мне. Их герои носят другие имена, но масштаб их мыслей, их мечтаний остался тот же, он не мельче, возможно, даже крупнее. Они так же, как мы в своё время, спешат стать героями, боятся опоздать. Что ж, верно, они ими станут.

Семён Иванович запалил потухшую было трубку, улыбнулся.

— И тогда грусть моя улетучилась… Да, конечно, не было дорогих для памяти предметов, пейзажей, деревьев. Но зато в настоящем уцелело, растёт и развивается самое ценное из прошлого — дух героического. Жизнь идёт правильно.

Он глубоко затянулся. Колёса отбивали свой однообразный ритм. Вагон покачивало — велика была скорость. Воздушный вихрь ворвался в окно, выхватил из трубки моего собеседника пучок искр, и они, метеорами мелькнув за окном, растаяли в синем вечернем воздухе.

1958–1959 гг.