Julian Fellowes

BELGRAVIA

Copyright © The Orion Publishing Group Limited 2016

JULIAN FELLOWES’S is an unregistered trade mark of Julian Fellowes and is used by The Orion Publishing Group Limited under licence

BELGRAVIA is a registered trade mark of The Orion Publishing Group Limited

The right of Julian Fellowes to be identified as the author of this work has been asserted in accordance with the Copyright, Designs and Patents Act 1988.

Imogen Edwards-Jones acted as an editorial consultant on the creation of Julian Fellowes’s Belgravia

Lindy Woodhead acted as a historical consultant on the creation of Julian Fellowes’s Belgravia

All rights reserved

First published as Julian Fellowes’s Belgravia by Weidenfeld & Nicolson, London

Перевод с английского Елены Кисленковой

Оформление обложки Виктории Манацковой

Карта выполнена Юлией Каташинской

© Е. Кисленкова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство АЗБУКА^®

Прошлое, как нам неоднократно повторяли, чужая страна, где все по-другому[1]. Возможно, это и впрямь так. Да что там, раньше все действительно обстояло совершенно иначе, если говорить о морали и традициях, о роли женщин или власти аристократии, а также о миллионе прочих составляющих повседневной жизни. Но наряду с этим есть и сходство. Честолюбие, зависть, гнев, жадность, доброта, бескорыстие и, прежде всего, любовь в былые времена играли ничуть не меньшую роль, чем сегодня. Эта история о людях, которые жили два века тому назад, однако многие устремления и страсти, бушевавшие в их сердцах, удивительно походили на драмы, которые разыгрываются в наше время на новый лад…

Вы бы ни за что не подумали, что город находится на грани войны, и еще меньше он походил на столицу страны, менее трех месяцев назад отторгнутой от одного королевства и присоединенной к другому[2]. Брюссель июня 1815 года был словно погружен в атмосферу праздника. Шумели пестрые ряды рынков, катили по широким проспектам открытые экипажи, доставляя знатных дам с дочерями по неотложным светским делам. Всем словно было невдомек, что император Наполеон наступает и в любой момент может разбить лагерь у самого города.

Все это мало интересовало Софию Тренчард. Она проталкивалась сквозь толпу с решительностью, не вяжущейся с ее возрастом: Софии было всего восемнадцать лет. Как любую благовоспитанную юную леди, тем более в чужой стране, ее сопровождала камеристка Джейн Крофт, которая была лишь на четыре года старше госпожи. Хотя сейчас в роли защитницы, оберегающей свою спутницу от чувствительных столкновений с пешеходами, скорее, выступала София, которую, казалось, ничто не могло остановить. Она была хороша собой, и даже очень, в классической английской манере – голубоглазая блондинка, но по резким очертаниям рта было ясно, что эта девушка не станет спрашивать материнского разрешения, прежде чем ринуться в авантюру.

– Поторопись, а то он уйдет обедать, и окажется, что мы зря шли в такую даль!

София находилась в той поре жизни, через которую проходят почти все: когда детство уже позади, а кажущаяся зрелость, не отягченная жизненным опытом, внушает молодому человеку или девушке уверенность, что они могут все, и сие продолжается до тех пор, пока истинная взрослость убедительно не докажет, что это далеко не так.

– Мисс, да не могу я быстрее, – проворчала Джейн, и словно в доказательство ее слов куда-то спешивший гусар оттолкнул девушку и даже не потрудился извиниться. – Прямо как на поле боя!

В отличие от своей госпожи, Джейн не могла похвастаться красотой, но у нее было приятное личико, энергичное и румяное, хотя оно более естественно смотрелось бы на деревенских тропинках, чем на городских улицах.

Она тоже была не робкого десятка, и молодой хозяйке это нравилось.

– Я думала, ты покрепче!

София почти добралась до цели. С широкой улицы они свернули во двор, где некогда, похоже, был скотный рынок, но сейчас армия реквизировала его под склады продовольствия и амуниции. С больших повозок сгружали ящики и тюки, которые потом распределяли по сараям вокруг; офицеры всех полков двигались бесконечным потоком, расхаживали группами, переговаривались, порой вступали в перепалки. Появление красивой молодой девушки и ее служанки не могло не привлечь внимания, и на секунду все разговоры утихли, почти прекратившись.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – сказала София, спокойно оглядев офицеров. – Я пришла к отцу, мистеру Тренчарду.

– Вы знаете, как к нему пройти, мисс Тренчард? – выступил вперед какой-то молодой человек.

– Знаю. Спасибо.

София направилась к тому входу в главное здание, который выглядел значительнее остальных, и, сопровождаемая трепещущей Джейн, поднялась по лестнице на второй этаж. Здесь еще несколько офицеров ожидали приема, но Софии сейчас было не до соблюдения этикета. Девушка решительно толкнула дверь.

– Подожди тут! – велела она камеристке.

Джейн осталась в приемной, не без удовольствия ловя на себе любопытные взгляды мужчин.

Комната, в которую вошла София, была светлой и просторной. В центре ее стоял солидный письменный стол полированного красного дерева, и вся остальная мебель была подобрана в том же стиле, но обстановка больше подходила для коммерческих дел, нежели для светских. Это было место работы, а не игры. В углу дородный мужчина лет сорока с небольшим наставлял офицера в блестящем мундире.

– Какого черта меня перебивают? – Он резко обернулся, но при виде дочери настроение его переменилось, и рассерженное красное лицо осветила нежная улыбка. – Ну? – спросил он, однако София выразительно посмотрела на офицера. Отец кивнул. – Капитан Купер, прошу меня простить.

– Ничего страшного, Тренчард…

– Тренчард?

– Мистер Тренчард. Но мука нам нужна к вечеру. Мой командир заставил меня пообещать, что я без нее не вернусь.

– Капитан, обещаю сделать все, что в моих силах.

Офицер явно досадовал, но вынужден был согласиться хотя бы на это, поскольку ничего лучшего он бы все равно не добился. Кивнув, Купер вышел, и отец остался с дочерью наедине.

– Раздобыла? – с видимым волнением поинтересовался он.

Со стороны это выглядело очень трогательно: деловой человек, полноватый и лысеющий, пребывал в нетерпеливом возбуждении, словно ребенок накануне Рождества.

Как можно медленнее, растягивая паузу до невозможности, София открыла ридикюль и бережно достала оттуда белые картонные прямоугольники.

– Целых три! – сказала она, наслаждаясь своим триумфом. – Одно для тебя, одно для мамы и одно для меня.

Тренчард чуть не вырвал карточки у нее из рук. Он не мог бы проявить большего нетерпения, даже если бы месяц жил без еды и воды. На приглашениях простыми и изящными буквами было вытиснено:

Тренчард изумленно разглядывал приглашение.

– Полагаю, лорд Белласис будет на этом обеде?

– Разумеется, герцогиня же его родная тетя.

– Ну да, конечно.

– Кстати, никакого обеда не будет. Я имею в виду настоящего, большого обеда. Только семья и несколько человек, которые гостят у Ричмондов.

– Всегда говорят, что обеда не будет, но обычно его все-таки устраивают.

– Не ожидал, что тебя пригласят?

Джеймс Тренчард мечтал туда попасть, но не рассчитывал на такую удачу.

– Господи, до чего же я рад!

– Эдмунд говорит, что после полуночи накроют ужин.

– Нигде больше не называй его Эдмундом, только при мне! – строго заметил отец. Но его мимолетная досада вновь сменилась ликованием, тотчас развеявшись от одной только мысли о предстоящем событии. – Возвращайся к матери. Ей нужно приготовиться, каждая минута дорога.

Слишком юная и беспричинно самоуверенная, чтобы осознавать всю грандиозность своего успеха, София, будучи к тому же более прагматичной в таких делах, чем ее отец, благоговеющий перед сильными мира сего, возразила:

– Заказывать платье уже поздно.

– Зато вполне достаточно времени, чтобы привести себя в надлежащий вид.

– Боюсь, мама не захочет идти на бал.

– Пойдет, куда она денется.

София направилась было к двери, когда вспомнила кое о чем еще.

– Когда мы все скажем маме? – спросила она, буравя отца взглядом.

Вопрос застал Тренчарда врасплох, и он принялся теребить золотую цепочку от часов. Повисло неловкое молчание. Вроде бы все было точно так же, как секунду назад, однако атмосфера в комнате каким-то неуловимым образом переменилась. Любой сторонний наблюдатель легко заметил бы, что предмет обсуждения внезапно стал гораздо серьезней, чем выбор одежды для предстоящего бала у герцогини.

– Пока не стоит, – решительно ответил отец. – Сперва нужно все хорошенько подготовить. Мы должны брать пример с него. А теперь иди. И позови обратно этого тупого идиота.

Дочь повиновалась и выскользнула из комнаты, но и после ее ухода Джеймс Тренчард оставался все таким же встревоженным. С улицы донесся крик. Он подошел к окну, посмотрел вниз и увидел, что какой-то офицер спорит с торговцем.

Потом дверь открылась, и вошел капитан Купер. Тренчард кивнул ему. Что бы ни случилось, дела прежде всего.

София оказалась права. Мать не захотела идти на бал.

– Нас пригласили только потому, что кто-то другой в последний момент отказался!

– Какая тебе разница?

– До чего же все это глупо! – покачала головой миссис Тренчард. – Мы ведь не увидим там ни одного знакомого лица!

– Папа наверняка встретит кого-нибудь из знакомых.

Порой Анну Тренчард раздражали ее дети. Несмотря на снисходительный тон, каким дочь и сын беседовали с матерью, они совсем не знали жизни. Отец, который души не чаял в своих отпрысках, так их избаловал, что те в конце концов стали принимать свою счастливую судьбу как должное и едва ли об этом задумывались. Обоим ничего не было известно о том долгом пути, который проделали их родители, чтобы достичь нынешнего положения, хотя сама Анна помнила каждый свой шаг на этой каменистой дороге.

– Он встретит там знакомых – нескольких офицеров, которые приходят к нему по службе и отдают ему приказы. И те будут несказанно удивлены, узнав, что в одном бальном зале с ними находится человек, снабжающий их солдат съестными припасами.

– Надеюсь, с лордом Белласисом ты в таком духе разговаривать не будешь?

Лицо миссис Тренчард чуть смягчилось.

– Дорогая моя, – сказала она и взяла дочь за руку. – Остерегайся строить воздушные замки.

София отдернула пальцы:

– Ну разумеется, ты не веришь в его благородные намерения!

– Напротив, я уверена, что лорд Белласис – человек достойный. И, бесспорно, весьма приятный.

– Ну вот видишь!

– Но он старший сын графа, дитя мое, со всем тем кругом обязанностей, которые налагает на него такое положение. Он не может выбирать себе жену, следуя только велению сердца. Я не сержусь. Вы оба молоды и красивы, немножко пофлиртовали – ничего страшного: никому из вас вреда от этого не будет. Пока. – Анна подчеркнула последнее слово, так что стало ясно, к чему она клонит. – София, но все это должно закончиться раньше, чем пойдут порочащие вас разговоры, иначе пострадаешь ты, а не он.

– А по-твоему, то, что лорд Белласис добыл нам приглашения на бал своей тети, ничего не значит?

– Это значит только то, что ты славная девушка и ему хочется доставить тебе удовольствие. В Лондоне лорду Белласису не удалось бы устроить подобное, но в Брюсселе на всем лежит отпечаток войны, так что обычные правила теряют силу.

Последние слова возмутили Софию не на шутку.

– Ты хочешь сказать, что по обычным правилам мы неподобающая компания для друзей герцогини?

Миссис Тренчард по-своему была столь же тверда характером, как и ее дочь.

– Именно это я и хочу сказать, и ты знаешь, что это правда.

– Папа бы с тобой не согласился.

– Он долго шел к успеху, проделал путь гораздо более длинный, чем многие могут себе представить, и не замечает препятствий, которые могут помешать ему идти дальше. Будь довольна тем, что мы имеем. Твой отец многого добился. Этим вполне можно гордиться.

Дверь открылась, и вошла камеристка миссис Тренчард с вечерним платьем:

– Мэм, я не слишком рано?

– Нет-нет, Эллис, входите. Мы ведь закончили разговор, да, София?

– Если ты так считаешь, мамочка. – София вышла из комнаты, но, судя по вздернутому подбородку, уходила она непобежденной.

По выразительному молчанию Эллис было ясно, что той не терпится узнать, из-за чего случилась размолвка, но Анна выждала несколько минут, пока камеристка крутилась вокруг нее, расстегивая пуговицы и снимая с плеч госпожи дневное платье, и лишь потом сказала:

– Нас пригласили пятнадцатого числа на бал к герцогине Ричмонд.

– Да что вы!

Обыкновенно Мэри Эллис превосходно умела держать свои чувства при себе, но столь потрясающее известие выбило ее из колеи. Однако камеристка быстро взяла себя в руки:

– Я хотела сказать, надо решить насчет платья, мэм. Коли так, мне потребуется время, чтобы его приготовить.

– А что, если надеть синее шелковое? В этом сезоне я мало его носила. Вот что, поищите, пожалуйста, черных кружев на вырез и на рукава, чтобы немного его оживить.

Анна Тренчард была женщиной практичной, но не лишенной тщеславия. Стройная фигура, точеный профиль, густые каштановые волосы – она вполне могла до сих пор считаться красавицей. Однако не разрешала этой мысли вскружить ей голову.

Эллис присела, развернув вечернее платье из соломенного цвета тафты, чтобы госпожа могла в него шагнуть.

– А как насчет украшений, мэм?

– Я пока еще не думала. Наверное, надену то, что есть.

Анна повернулась спиной, чтобы служанка застегнула золоченые пуговицы. Пожалуй, с Софией она обошлась излишне сурово, однако Анна не жалела об этом. Дочь витала в облаках, как и ее отец, а беспечные мечтания доводят до беды. Анна невольно улыбнулась. Она сказала, что Джеймс проделал долгий путь, но порой ей казалось, что даже София не вполне понимает, насколько он был долог.

– Полагаю, это лорд Белласис устроил вам приглашения на бал? – Эллис, присевшая к ногам госпожи, чтобы помочь той переобуться, глянула на нее снизу.

И сразу поняла, что вопрос миссис Тренчард не понравился. С чего это служанке вдруг интересоваться, каким именно образом их включили в список избранных, приглашенных на бал, да и почему вообще их куда-то пригласили? Анна предпочла проигнорировать вопрос. Но он навел ее на размышления о странностях их жизни в Брюсселе и о том, как все для них переменилось с тех пор, как ее муж попался на глаза героическому герцогу Веллингтону. Правда, надо отдать должное Джеймсу Тренчарду: невзирая на обстоятельства – каким бы ожесточенным ни было сражение, какой бы пустынной ни оказалась местность, – он всегда умел, словно по мановению волшебной палочки, откуда-то добывать провиант. Недаром герцог называл его Волшебником. Похоже, Джеймс таковым на самом деле и был или, по крайней мере, старался казаться. Но успех лишь раздувал его непомерные амбиции. Муж Анны мечтал взобраться к недостижимым высотам общества, и от этого его продвижение по социальной лестнице только страдало. Джеймс Тренчард, сын простого торговца, за которого отец Анны в свое время категорически запретил ей выходить замуж, считал вполне естественным, что их принимает герцогиня. Анна назвала бы его амбиции смехотворными, если бы не одно обстоятельство: они уже не раз необъяснимым образом воплощались в жизнь.

Миссис Тренчард была намного образованнее мужа, как и подобает дочери школьного учителя. Когда они впервые встретились, такая партия была для него просто головокружительно выгодной, но сейчас Анна прекрасно понимала, что за это время Джеймс ушел далеко вперед. Она даже начала задумываться, как долго еще сможет поспевать за его фантастическим восхождением. Может быть, когда дети станут взрослыми, ей стоит удалиться в деревню, поселиться в простом сельском доме и предоставить мужу самостоятельно пробиваться к вершинам?

По молчанию хозяйки Эллис интуитивно почувствовала, что спросила невпопад. Она хотела было сказать какой-нибудь комплимент, чтобы загладить вину, но потом решила просто тихо посидеть: пусть буря утихнет сама собой.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Джеймс:

– София уже рассказала тебе? Он все устроил!

Анна глянула на камеристку:

– Спасибо, Эллис. Вернитесь, пожалуйста, ко мне через некоторое время.

Служанка вышла. Джеймс не смог сдержать улыбки.

– Ты делаешь мне выговор, что я строю планы, не соответствующие моему скромному положению, а сама отсылаешь служанку с таким видом, словно ты сама герцогиня.

– Надеюсь, ты шутишь, – ощетинилась Анна.

– А что такого? Что ты имеешь против герцогини Ричмонд?

– Ровным счетом ничего по той простой причине, что абсолютно ее не знаю, так же как и ты. – Анне захотелось внести нотку реальности в этот абсурд. – Именно поэтому мы не можем позволить себе навязываться бедной женщине и занимать в переполненном бальном зале места, которые по праву следовало бы отдать ее друзьям.

Но Джеймс был слишком возбужден, чтобы так легко спуститься с небес на землю.

– Ты ведь не всерьез это говоришь?

– Еще как всерьез, но ты же и слушать не станешь!

Она оказалась права. Охладить пыл мужа не было никакой надежды.

– Анни, да такой шанс выпадает раз в жизни! Только представь: там будет герцог! Даже два герцога, если уж на то пошло. Мой командир и муж нашей хозяйки.

– Вот именно.

– И сам принц Оранский! – Он замолчал, переполняемый восторгом. – Джеймс Тренчард, начинавший свою карьеру за прилавком на рынке Ковент-Гарден, готовится танцевать с настоящей принцессой!

– Не вздумай никого приглашать на танец! Ты только поставишь нас обоих в неловкое положение.

– Ладно, там видно будет.

– Я не шучу. Хватит уже того, что ты подзуживаешь Софию.

Джеймс нахмурился:

– Ты напрасно сомневаешься, у мальчика вполне серьезные намерения. Я уверен.

– Что за глупости! – с раздражением замотала головой Анна. – Какие бы намерения у него ни были, он не пара нашей Софии. Что касается выбора супруги, то тут лорд Белласис себе не хозяин, так что ничем хорошим эта история закончиться не может.

С улицы послышался грохот, и Анна выглянула на балкон, дабы узнать, что там происходит. Окна ее спальни выходили на широкий и оживленный проспект. Внизу мимо дома маршировали несколько солдат в алых мундирах, и солнечные лучи сверкали на расшитых золотом галунах.

«Как странно, – подумала Анна, – все вокруг говорит о неминуемом сражении, а мы обсуждаем предстоящий бал».

Она вернулась в комнату.

– Поживем – увидим, – продолжая разговор, заявил Джеймс, упорно не желавший расставаться со своими иллюзиями. У него на лице застыло выражение обиженного четырехлетнего ребенка.

– Имей в виду, если из-за всей этой чепухи, которую ты внушаешь Софии, она попадет в беду, винить во всем я буду только тебя.

– Договорились.

– А заставлять несчастного молодого человека выпрашивать у тетушки приглашения – это донельзя унизительно.

Джеймс потерял терпение:

– Тебе не удастся расстроить наш визит! Я этого не позволю!

– Мне и не нужно ничего делать. Все расстроится само собой.

На этом разговор и закончился. Рассерженный Джеймс помчался переодеваться к обеду, а его жена позвонила в колокольчик, снова приглашая к себе Эллис.

Анна была недовольна собой. Она не любила ссор, но история с приглашением на бал угнетала ее. Миссис Тренчард была вполне довольна жизнью. Они разбогатели, достигли успеха, с ними искали знакомства в деловом сообществе Лондона, но Джеймс упорно стремился все поломать, постоянно желая еще большего. Теперь ее силком затолкают в бесконечную анфиладу комнат в доме, где их семью не любят и не ценят. Ей придется вести разговоры с людьми, которые втайне – а может, и открыто – их презирают. Если бы не непомерные амбиции супруга, они бы жили в спокойствии и взаимном уважении. Примерно так думала Анна, в то же время прекрасно понимая, что мужа ей не остановить. Джеймса никто на свете остановить не в состоянии. Такова уж натура этого человека.

За многие годы, прошедшие после бала у герцогини Ричмонд, об этом событии было столько всего написано, что постепенно оно приобрело роскошь и торжественность, присущие церемонии коронации средневековой королевы. Рассказы об этом вечере встречаются в различных художественных произведениях, он послужил сюжетом для множества картин, причем каждое новое его изображение непременно становилось помпезнее предыдущего. Так, на полотне Генри О’Нила 1868 года этот бал проходит в просторном дворцовом зале, очерченном рядом огромных мраморных колонн; помещение до отказа заполнено сотнями гостей, которые буквально рыдают от горя и ужаса и выглядят красочнее кордебалета в театре Друри-Лейн. Как это часто бывает с ключевыми моментами истории, в реальности дело обстояло совсем иначе.

Ричмонды приехали в Брюссель отчасти из соображений экономии, желая сократить повседневные расходы, проведя несколько лет за границей, а отчасти – чтобы продемонстрировать солидарность с герцогом Веллингтоном, их давним другом, который организовал здесь свой штаб. На самого Ричмонда, бывшего солдата, была возложена задача руководить обороной Брюсселя, если произойдет худшее и враг нападет на город. Герцог согласился. Он понимал: работа эта по большей части тыловая, но и ее надо кому-то выполнять, и Ричмонду приятно было осознавать себя частью военной машины, а не праздным наблюдателем. Последних в городе и так ошивалось предостаточно.

Дворцов в Брюсселе в ту пору было немного, и бóльшая часть их оказалась уже занята, так что Ричмонды поселились в доме, который раньше занимал модный каретный мастер. Дом этот находился на рю де ла Бланшиссери, что с французского буквально переводится как Прачечная улица, отчего Веллингтон окрестил новое жилище Ричмондов Банным домом. Герцогине шутка пришлась по душе меньше, чем ее мужу. Помещение, которое мы бы сейчас назвали торговым залом каретника, представляло собой просторный сарай, расположенный слева от парадной двери, и попадали в него через небольшой кабинет, где некогда клиенты обсуждали с мастером обивку кареты и прочие дополнительные детали. Третья дочь Ричмондов, леди Джорджиана Леннокс, в своих мемуарах называет эту часть дома предбанником. Помещение, где раньше выставлялись готовые экипажи, оклеили обоями с изображениями роз на шпалерах и после этого зал сочли подходящим для бала.

Герцогиня Ричмонд привезла с собой на континент всю семью, и, поскольку юные девушки, лишенные впечатлений, томились больше всех, решено было устроить званый вечер. Но в начале июня Наполеон, сбежавший в тот год из ссылки на острове Эльба, покинул Париж в поисках союзников. Герцогиня Ричмонд спросила у Веллингтона, уместно ли ей продолжать подготовку к увеселению, и тот заверил жену друга, что вполне уместно. Более того, герцог высказал горячее пожелание, чтобы бал состоялся: это будет одновременно демонстрацией английского хладнокровия и поводом наглядно показать, что даже дамы мало обеспокоены мыслью о приближении французского императора и отказываются лишать себя развлечений. Разумеется, на словах все было легко…

– Надеюсь, мы не совершаем ошибку? – в двадцатый уже раз за последний час повторила герцогиня, бросив испытующий взгляд в зеркало.

Она осталась вполне довольна увиденным: статная женщина, едва вступившая в зрелый возраст, одетая в светло-кремовые шелка и еще способная заставить мужчин поворачивать головы ей вслед. Бриллианты были бесподобны, хотя среди друзей и ходили разговоры, что оригиналы ради экономии заменили стразами.

– Уже поздно раздумывать. – Герцога Ричмонда происходящее несколько забавляло. Супруги рассматривали поездку в Брюссель как возможность убежать от общества, но, к их удивлению, общество приехало сюда вместе с ними. И теперь жена устраивала званый вечер с таким списком гостей, что ему могла бы позавидовать хозяйка любого лондонского раута, а город тем временем готовился услышать грохот французских пушек. – Прекрасный был обед. За ужином я просто ничего не смогу съесть.

– Погоди, еще проголодаешься.

– Я слышу, подъехал экипаж. Надо идти вниз.

Герцог был славным человеком, добрым и любящим отцом (дети его просто обожали) и обладал достаточной твердостью характера, чтобы взять в жены одну из дочерей печально знаменитой герцогини Гордон, чьи похождения на протяжении нескольких лет давали всей Шотландии пищу для сплетен. Тогда многие считали, что герцог мог бы сделать более надежный выбор, и, возможно, поступи он так, его жизнь оказалась бы проще, однако в любом случае сам Ричмонд ни о чем не жалел. Его жена была женщиной экстравагантной, спору нет, но при этом добродушной, милой и умной. Ричмонд был рад, что в свое время выбрал именно ее.

В маленькой гостиной, или, по выражению Джорджианы, в предбаннике, через который гости проходили, чтобы попасть в бальный зал, уже ожидали несколько человек, прибывших раньше всех. Местные цветочницы постарались на славу, украсив комнату огромными композициями из бледно-розовых роз и белых лилий (из них аккуратно удалили все тычинки, чтобы дамы не испачкались пыльцой), дополненных высокими зелеными листьями всевозможных оттенков. Букеты придавали сараю каретника благородство. В подрагивающем сиянии многочисленных канделябров помещение приобретало легкий блеск роскоши, которого ему недоставало при свете дня.

Племянник герцогини, Эдмунд, виконт Белласис, разговаривал с дочерью хозяев Джорджианой. Они вместе подошли к ее родителям.

– Что это за люди, которых Эдмунд заставил тебя пригласить? Почему мы их не знаем? – спросила девушка у матери.

– После сегодняшнего вечера узнаете, – вклинился в разговор лорд Белласис.

– Ты не слишком словоохотлив, – заметила Джорджиана.

– Надеюсь, твоя матушка не станет на меня сердиться, – сказала герцогиня. Ее тоже одолевали сомнения, и она уже пожалела о собственном великодушии.

Когда Эдмунд попросил, тетушка без колебаний вручила ему три приглашения, но сейчас, хорошенько все обдумав, она поняла, что сестра будет недовольна. И тут – надо же какое совпадение! – прозвенел голос мажордома, возвестившего:

– Мистер и миссис Джеймс Тренчард, мисс София Тренчард!

Герцог посмотрел в сторону двери:

– Ты пригласила Волшебника? – (Жена ответила недоуменным взглядом.) – Это прозвище главного поставщика Веллингтона, – пояснил Ричмонд. – Что он здесь делает?

– Интендант герцога Веллингтона? – Герцогиня сурово повернулась к племяннику. – Я пригласила на свой бал торговца?

Но лорда Белласиса было не так-то легко смутить.

– Любезная тетушка, вы пригласили одного из самых преданных и толковых помощников нашего героического герцога. Поверьте, любой верноподданный британец был бы горд, представься ему такая возможность, принимать у себя дома мистера Тренчарда.

– Эдмунд, ты хитрил со мной! А я не люблю, когда меня дурачат.

Но молодой человек уже ушел встречать новых гостей. Герцогиня бросила гневный взгляд на мужа.

Того ярость жены забавляла:

– Не смотри на меня так сурово, дорогая. Я тут ни при чем. Это ты их пригласила. И ты не можешь не признать, что дочь у интенданта прехорошенькая.

По крайней мере, это было правдой. София выглядела сегодня как никогда очаровательно.

Больше Ричмонд ничего сказать не успел, Тренчарды уже подошли к ним. Первой заговорила Анна:

– Герцогиня, было так любезно с вашей стороны пригласить нас.

– О, что вы, миссис Тренчард. Мне кажется, вы очень добры к моему племяннику.

– Я всегда рада видеть лорда Белласиса.

Анна удачно выбрала платье. Синий шелк выгодно подчеркивал стройную фигуру, а тонкое кружево, которое отыскала Эллис, прекрасно дополняло его. Бриллианты, хотя и не могли составить конкуренцию другим украшениям в зале, тем не менее смотрелись вполне достойно.

Герцогиня невольно смягчилась.

– Молодым людям трудно находиться далеко от дома, – почти любезно произнесла она.

Джеймса мучила неотвязная мысль: вроде бы к герцогине следовало обращаться «ваша светлость»? Но он сдерживался, не желая вмешиваться. Кажется, слова жены никто не воспринял как оскорбление, однако Джеймс все равно сомневался. Он открыл было рот…

– Кого я вижу! Неужели это Волшебник? – вполне искренне просиял Ричмонд. Если он и удивился, встретив у себя в гостиной этого коммерсанта, то виду не подал. – Помните, как мы заготовили несколько планов на случай, если мобилизуют резервистов?

– Прекрасно помню, ваше… ваше предложение, я хотел сказать. Герцог.

Последнее слово прозвучало отдельной фразой, не имеющей связи с остальным разговором. И словно бы в тихий пруд внезапно бросили камешек: на несколько мучительных секунд Джеймсу показалось, что неловкость от этого неуклюжего заявления пошла вокруг него волнами. Но мягкая улыбка и кивок Анны подбодрили его, и Тренчард с облегчением почувствовал, что, кажется, никого не смутил.

Анна взяла дело в свои руки:

– Позвольте представить вам мою дочь Софию.

София сделала хозяйке дома реверанс, а та смерила ее взглядом с ног до головы с таким видом, словно покупала оленину для обеда (чего, разумеется, ей никогда в жизни делать не доводилось). Девушка была миленькая и весьма грациозная, однако взгляд, брошенный на ее отца, снова со всей очевидностью напомнил герцогине, что ни о каком продолжении этой истории не может быть и речи. Герцогиня боялась, что сестра, узнав об этом вечере, обвинит ее в попустительстве. Но Эдмунд же наверняка не всерьез увлечен этой девочкой? Он всегда был благоразумным мальчиком и никогда не доставлял родителям ни малейших хлопот.

– Мисс Тренчард, вы позволите проводить вас в танцевальный зал? – Эдмунд пытался сохранять внешнюю холодность, но тетю не так-то легко было провести – она слишком хорошо знала жизнь, чтобы ее обмануло это напускное безразличие.

У герцогини просто сердце оборвалось, когда она увидела, как девушка взяла Эдмунда под руку и они, перешептываясь, пошли вместе, словно уже принадлежали друг другу.

– Харрис! Не ожидал тебя здесь увидеть! – окликнул Эдмунд приятного молодого человека. – Знакомьтесь, майор Томас Харрис.

– Надо ведь и мне развеяться, – произнес молодой офицер, поклонившись хозяевам, и улыбнулся Софии.

Та засмеялась, им всем было радостно оттого, что они оказались здесь вместе. София и Эдмунд отправились дальше в сторону танцевального зала, сопровождаемые тревожным взглядом тетушки. Герцогиня невольно призналась себе, что они очень красивая пара: светлые волосы и изящество Софии гармонично сочетались с темными кудрями и точеными чертами лица Эдмунда, его мужественным ртом и раздвоенным подбородком. Герцогиня встретилась взглядом с мужем. Оба понимали, что происходящее почти неподвластно им. А может, уже и не «почти».

– Мистер Джеймс и леди Фрэнсис Уэддерберн-Уэбстер, – объявил мажордом, и герцог вышел вперед поприветствовать следующих гостей.

– Леди Фрэнсис, вы выглядите восхитительно!

Он заметил тревожный взгляд, которым его жена проводила юных влюбленных. И что, интересно, семья Ричмонд может тут поделать? Но, увидев озабоченность на лице супруги, герцог наклонился к ней и негромко сказал:

– Я позже поговорю с ним. Эдмунд все поймет. Раньше он всегда отличался благоразумием.

Супруга кивнула. Именно так и следует поступить. Разобраться потом, когда закончится бал и эта девушка уйдет. У дверей началось какое-то оживление, и звонкий голос мажордома провозгласил:

– Его королевское высочество принц Оранский.

Приятного вида молодой человек подошел к хозяину и хозяйке, и герцогиня, с прямой, как доска, спиной, опустилась в глубоком придворном поклоне.

Герцог Веллингтон прибыл только к полуночи, но ничуть не был этим смущен. К невероятному восторгу Джеймса Тренчарда, герцог оглядел бальный зал и, завидев Джеймса, подошел к нему:

– Что привело сюда Волшебника?

– Нас пригласила ее светлость.

– Вот как, неужели? Рад за вас. Вечер приятный?

– О да, ваша светлость! – кивнул Джеймс. – Но много говорят о наступлении Бонапарта.

– Да? Как неожиданно. Верно ли я понимаю, что эта очаровательная леди – миссис Тренчард?

Он выглядел поразительно невозмутимым.

Даже у Анны не хватило духу обратиться к нему «герцог».

– Спокойствие вашей светлости внушает уверенность в себе.

– Так и должно быть, – усмехнулся Веллингтон и обратился к стоявшему рядом офицеру: – Понсонби, вы знакомы с Волшебником?

– Конечно, герцог! Я немало времени провожу перед кабинетом мистера Тренчарда, ожидая очереди замолвить словечко за своих людей, – ответил тот, однако улыбнулся.

– Миссис Тренчард, позвольте представить вам сэра Уильяма Понсонби. Понсонби, это супруга Волшебника.

Офицер слегка поклонился:

– Надеюсь, к вам он проявляет большее снисхождение, чем ко мне.

Анна тоже улыбнулась, но ответить не успела: к ним подошла Джорджиана, дочь Ричмондов.

– Зал гудит от слухов!

– Еще бы! – понимающе кивнул Веллингтон.

– Но они верны?

Она была миловидной девушкой, эта Джорджиана Леннокс, с чистым, открытым личиком, и тревога у нее в голосе звучала неподдельная, напоминая о нависшей над всеми угрозе.

Герцог глянул в ее глаза, смотревшие на него снизу вверх, и впервые за все это время помрачнел.

– Боюсь, что верны, леди Джорджиана. Похоже, завтра выступаем.

– Это ужасно!

Она обернулась и посмотрела на пары, кружащиеся в танце. Большинство кавалеров, весело смеющихся и болтающих со своими дамами, были в парадных мундирах. Многие ли из этих молодых людей уцелеют в грядущей битве?

– Какое бремя вы должны нести! – Анна Тренчард тоже посмотрела на танцующих мужчин и вздохнула. – Кто-то из этих юношей погибнет в ближайшие дни, и если мы хотим выиграть войну, то даже вы не в состоянии предотвратить их гибель. Не завидую вам.

Веллингтон несколько удивился, услышав такие слова от жены своего интенданта, женщины, о существовании которой он до этого вечера едва ли знал. Не все понимали, что война – это не только блеск и слава.

– Спасибо, что так думаете, мадам.

В это мгновение их разговор внезапно был прерван оглушительным ревом пары десятков волынок, и танцоры расступились, чтобы пропустить солдат Гордонского шотландского полка. Это был coup de théâtre[3] хозяйки, сюрприз, помочь устроить который она уговорила старшего офицера. Поскольку полк «горцев» был основан двадцать лет назад ее покойным отцом (герцогиня, если помните, была урожденная Гордон), командир не смог отказать и охотно исполнил ее просьбу. По крайней мере, внешне все выглядело именно так. История умалчивает о том, что он на самом деле подумал, когда накануне войны, от исхода которой зависела судьба Европы, его вынудили одолжить своих солдат, дабы сделать тех «гвоздем программы» на светском балу. Так или иначе, выступление сие бальзамом пролилось на сердца всех присутствующих шотландцев и позабавило их английских соседей; лишь иностранцы откровенно недоумевали. Анна Тренчард заметила, как принц Оранский вопросительно посмотрел на своего адъютанта, морщась от производимого волынками шума. Но тут мужчины пустились танцевать рил, и вскоре страсть и мощь их танца победили сомнения, распаляя публику все больше и больше, пока наконец даже озадаченные поначалу германские князья не принялись поддерживать танцоров одобрительными криками и хлопками.

Анна повернулась к мужу:

– Тяжело думать, что не пройдет и месяца, как они пойдут в атаку на врага.

– Месяца? – горько рассмеялся Джеймс. – Скорее уж, недели.

Не успел он договорить, как дверь распахнулась и в зал, даже не остановившись, чтобы счистить грязь с сапог, ворвался молодой офицер. Оглядев комнату, он нашел командующего, принца Оранского. Офицер поклонился и достал конверт, чем немедля привлек всеобщее внимание. Принц кивнул, подошел к Веллингтону и вручил ему послание. Но герцог сунул конверт в карман жилета, не читая, а мажордом тем временем объявил, что ужин подан.

Анна, невзирая на дурные предчувствия, улыбнулась:

– Как не восхититься самообладанием Веллингтона! Вдруг там смертный приговор для его армии, а он готов положиться на судьбу, лишь бы не выказать малейших признаков тревоги.

– Да, Веллингтона так просто не смутишь, это точно, – кивнул Джеймс.

Но вдруг заметил, что на лбу жены залегли глубокие складки. В толпе, направлявшейся в обеденный зал, шла София, по-прежнему вместе с виконтом Белласисом.

– Скажи ей, чтобы ужинала с нами или хотя бы с кем-нибудь другим, – проговорила Анна, стараясь не выдать своего раздражения.

– Сама скажи, – покачал головой Джеймс. – Я не буду.

Анна кивнула и подошла к молодой паре:

– Нельзя позволять Софии, чтобы она целиком завладела вами, лорд Белласис. У вас здесь столько друзей, которые были бы рады возможности узнать, что у вас нового.

– Не волнуйтесь, миссис Тренчард, – улыбнулся молодой человек. – Я там, где мне хочется быть.

– Это замечательно, милорд, – чуть тверже сказала Анна, похлопывая сложенным веером по ладони. – Однако Софии нужно беречь свое доброе имя, а щедрость, с которой вы оказываете ей знаки внимания, может поставить его под угрозу.

Было бы смешно надеяться, что София промолчит.

– Мама, не беспокойся. Жаль, что ты не признаешь за мной ни капли благоразумия.

– Жаль, что я не могу его за тобой признать.

Анна начала сердиться на свою неразумную и не в меру честолюбивую дочь, потерявшую голову от любви. Но, почувствовав, что на них смотрят несколько пар, умолкла, дабы никто не видел, как она спорит с собственным ребенком.

Вопреки пожеланиям мужа Анна выбрала тихий столик у стены, где они сели с какими-то офицерами и их женами, разглядывавшими пышное общество в центре обеденного зала. Веллингтона посадили между леди Джорджианой Леннокс и восхитительным созданием в темно-синем, расшитом серебряной нитью вечернем платье с глубоким вырезом. Разумеется, бриллианты у этой дамы были просто роскошные. Она сдержанно засмеялась, демонстрируя ряд ослепительно-белых зубов, а потом покосилась на герцога, полуприкрыв глаза темными ресницами. Что касается леди Джорджианы, то она явно находила это соревнование утомительным.

– Кто эта женщина, справа от герцога? – спросила Анна у мужа.

– Леди Фрэнсис Уэддерберн-Уэбстер.

– А-а, ну конечно! Она пришла сразу после нас. Кажется, она уверена, что Веллингтон проявит к ней интерес.

– У леди Фрэнсис есть для этого все основания, – чуть заметно подмигнул жене Джеймс, и Анна взглянула на красавицу с удвоенным любопытством.

Не в первый раз уже она замечала, что в преддверии войны, когда смерть совсем близко, даже невозможное становится возможным. Многие пары в этом зале рисковали репутацией и грядущим счастьем, лишь бы урвать от жизни хоть немного радостей, пока призыв к оружию не призовет их разлучиться.

У дверей послышалось какое-то движение. Гонец, которого они уже видели, вернулся, все в тех же грязных сапогах для верховой езды, и опять направился к принцу Оранскому. Они перебросились парой слов, после чего принц встал, подошел к Веллингтону и, наклонившись, что-то прошептал ему на ухо. Теперь уже на них было обращено внимание всех присутствующих, и разговоры начали затихать. Веллингтон встал, коротко переговорил с герцогом Ричмондом, и они двинулись было к дверям, но тут главнокомандующий вдруг остановился и огляделся. К изумлению Тренчардов, он подошел к их столику, вызвав этим воодушевление всех, кто там сидел.

– Вы, Волшебник, можете пройти с нами?

В ту же секунду Джеймс вскочил на ноги, забыв про ужин. Оба герцога были высокими, и рядом с ними маленький упитанный интендант выглядел шутом между двумя королями. Кем он, собственно, и был, как невольно подумалось Анне.

Ее сосед по столу не мог скрыть восхищения:

– Мадам, ваш супруг явно пользуется доверием герцога!

– Это только с виду.

Но на самом деле она в кои-то веки почувствовала гордость за мужа, и это было приятно.

Когда они открыли дверь гардеробной, испуганный слуга, которого потревожили во время такого важного действа, как раскладывание ночной сорочки, поднял глаза и увидел прямо перед собой верховного главнокомандующего.

– Разрешите нам ненадолго воспользоваться этой комнатой, – попросил Веллингтон, и слуга, чуть не задохнувшись от усердия, поспешно кинулся прочь.

– У вас есть приличная карта местности?

Ричмонд пробормотал что-то утвердительное и, достав с полки фолиант, раскрыл его на странице, где были изображены Брюссель и его окрестности. Веллингтон дал волю гневу, который только что так успешно скрывал в обеденном зале.

– Черт возьми, Наполеон провел меня! Принц Оранский получил второе сообщение, на этот раз от барона Ребека. Бонапарт двинулся по дороге от Шарлеруа к Брюсселю и подбирается к нам. – Он склонился над картой. – Я отдал армии приказ сосредоточить силы у Катр-Бра, но там мы не сможем остановить его.

– Можно попробовать. До рассвета еще несколько часов, – возразил Ричмонд, который верил в это так же мало, как и его собеседник.

– Если не остановлю Наполеона у Катр-Бра, мне придется сражаться с ним вот здесь.

Джеймс вытянул шею, разглядывая карту. Палец герцога остановился у маленькой деревушки под названием Ватерлоо. Происходящее казалось Тренчарду нереальным: еще минуту назад он незаметно сидел в углу и ужинал, а сейчас стоит в этой комнате вместе с двумя герцогами, причем один из них верховный главнокомандующий, внезапно попав в эпицентр событий, которым суждено переменить жизнь множества людей.

И тут Веллингтон, впервые с того момента, как они пришли сюда, удостоил Джеймса вниманием:

– Волшебник, мне потребуется ваша помощь. Вы меня поняли? Сначала мы двинемся в Катр-Бра, а потом, вероятнее всего, в… – он сверился с картой, – Ватерлоо. Неподходящее название для бессмертия.

– Если кто и сделает его бессмертным, то это вы, ваша светлость!

В незамысловатой системе ценностей Тренчарда легкая лесть всегда считалась нелишней.

– Может, вам потребуется еще какая-то информация? – Веллингтон, будучи хорошим командиром, вникал в каждую мелочь, что вызывало у Джеймса восхищение.

– Этих сведений мне вполне достаточно. Не беспокойтесь. Перебоев в снабжении нашей армии не будет.

Веллингтон глянул на интенданта и едва заметно улыбнулся:

– Вы хваткий человек, Тренчард. Когда с войнами будет покончено, вы должны по достоинству распорядиться своими талантами. Мне кажется, у вас есть задатки, вы далеко пойдете.

– Ваша светлость очень добры.

– Только не обращайте внимания на причуды света. Вы для этого достаточно умны, и, поверьте, вы стоите многих самодовольных павлинов из бального зала. Не забывайте об этом… Но довольно. – Веллингтон словно бы услышал голос, который сказал ему, что час пробил. – Надо идти готовиться.

Когда они вышли из гардеробной, среди гостей уже царила суматоха, и сразу стало понятно, что слухи просочились наружу. Украшенные цветами залы, такие изысканные и элегантные в начале вечера, заполнились душераздирающими сценами прощания. Женщины и молодые девушки открыто рыдали, отбросив напускную невозмутимость и крепко обнимая сыновей и братьев, мужей и возлюбленных. К удивлению Джеймса, оркестр продолжал играть, и, что выглядело еще более невероятным, несколько пар по-прежнему танцевали, хотя трудно было понять, как им это удается в общей атмосфере ужаса и горя.

Тренчард попытался отыскать в толпе Анну, но та нашла его первой.

– Надо уходить, – сказал он. – Я сразу отправлюсь на склад. Вас с Софией посажу в экипаж, а сам пойду пешком.

Жена кивнула и поинтересовалась:

– Это будет решающий бой?

– Кто знает?! Думаю, да. Мы уже столько лет при каждой очередной стычке обещаем себе, что это сражение станет решающим, но на сей раз я искренне в это верю. Где София?

Они нашли девушку в зале, где она рыдала в объятиях лорда Белласиса. Анна мысленно возблагодарила окружающий хаос и всеобщее столпотворение, позволившие укрыть от посторонних глаз подобное безрассудство. Белласис что-то прошептал Софии на ухо, затем передал ее матери:

– Позаботьтесь о ней!

– Вообще-то, обычно именно это я и делаю, – заметила Анна, несколько задетая его бесцеремонностью.

Но ее тон не возымел действия на Белласиса, не чувствовавшего ничего, кроме горечи разлуки. Бросив последний взгляд на предмет своих нежных чувств, молодой человек вместе с товарищами-офицерами поспешил к выходу. Хозяйки дома нигде не было видно. Анна оставила поиски и решила написать ей утром, хотя, отдавая герцогине должное, предположила, что в подобный момент та не станет заботиться о светских условностях.

Наконец они пробрались в предбанник, прошли через открытые двери и очутились на улице. Здесь тоже царила толчея, но не такая, как в доме. Офицеры уже седлали лошадей. Анна заметила в сутолоке Белласиса. Он напряженно оглядывался, явно высматривая кого-то, но если это была София, то он не заметил ее. И в то же самое мгновение Анна услышала, как дочь громко ахнула у нее за спиной.

– В чем дело?

София расширившимися глазами смотрела на группу военных. Анна никого из них не знала.

– Да что случилось?

Но, похоже, девушка не в состоянии была ничего сказать, а лишь отчаянно замотала головой.

– Ты же знала, что ему придется ехать, – промолвила Анна, обнимая девушку за плечи.

– Не в этом дело, – выговорила та, не в силах отвести взгляд от группы людей в военной форме, которые уже отправлялись в путь. София содрогнулась и издала отчаянный всхлип, вырвавшийся наружу из самой глубины души.

– Дорогая моя, надо держать себя в руках!

Анна огляделась, желая убедиться, что никто не видел этой минутной слабости. Похоже, дочь была сейчас не в силах не то что помнить о правилах приличия, но даже осознавать происходящее. Она тряслась как в лихорадке, на лбу проступила испарина, а по щекам лились слезы. Анна поняла, что пора действовать решительно.

– Идем со мной. Живее. Надо возвращаться домой, пока тебя не заметили.

Родители подхватили дрожавшую девушку под руки и увлекли ее на стоянку экипажей, нашли там свой и втолкнули дочь внутрь. Джеймс поспешно ушел, но только через час карета Тренчардов выбралась из скопления других экипажей и Анна с Софией смогли отъехать.

На следующий день София не покидала свою комнату, но это было совершенно не важно, поскольку весь Брюссель был взбудоражен и ее отсутствия никто не заметил. Пройдут ли войска неприятеля через город? Грозит ли опасность всем молодым девицам? Жители столицы пребывали в растерянности. Следует ли надеяться на победу, спрятать подальше ценные вещи и терпеливо ждать? Или лучше бежать из города, опасаясь возможного поражения? Анна почти весь день провела в размышлениях и молитвах. Джеймс домой не возвращался. Анна отправила к нему на склад слугу со сменой белья и корзиной еды. И усмехнулась, сознавая абсурдность собственных действий: она посылала припасы главному интенданту Веллингтона.

Стали приходить новости о битве при Катр-Бра. Герцог Брауншвейгский погиб, получив пулю в сердце. Темноволосый повеса, который накануне вечером вальсировал с герцогиней. А сколько еще придет подобных известий, пока все не закончится? Анна оглядела гостиную виллы, которую они снимали. Комната была довольно миленькая, правда, на ее вкус, чересчур роскошная (и недостаточно роскошная, по мнению Джеймса): темная мебель, белые портьеры муарового шелка с пышными, отделанными бахромой ламбрекенами. Анна взяла было в руки вышивку, но тут же снова отложила ее. Как можно заниматься рукоделием, когда всего в нескольких милях отсюда сражаются не на жизнь, а на смерть люди, которых она знает? Она попыталась читать, но любая выдуманная история меркнет, когда совсем рядом – так, что слышен гром пушек, – разыгрывается жестокое сражение.

В комнату вошел сын Оливер и рухнул на стул.

– Ты почему не в школе?

– Нас распустили по домам.

Анна кивнула. Ну разумеется. Учителям не до занятий, им надо думать о собственном спасении.

– От папы что-нибудь слышно? – поинтересовался Оливер.

– Нет, но он в безопасности.

– А почему София в постели?

– Ей нездоровится.

– Это все из-за лорда Белласиса?

Анна бросила на сына недоумевающий взгляд. И откуда только юнцам известны такие вещи? Оливеру исполнилось шестнадцать. Он еще никогда не бывал в обществе, хотя бы отдаленно напоминающем светское.

– Конечно нет, – ответила мать, но мальчик лишь усмехнулся.

Мужа Анна увидела только утром во вторник. Она завтракала у себя в комнате, хотя уже встала и была одета. Джеймс заглянул в дверь. Ну и видок у него был: весь чумазый, словно и сам побывал на поле боя.

Приветствие Анны было коротким:

– Слава Богу!

– Мы выстояли. Бони бежал. Но уцелели не все.

– Еще бы. Какое несчастье…

– Герцог Брауншвейгский погиб.

– Я слышала.

– А еще лорд Хэй, сэр Уильям Понсонби…

– О Господи!.. – Анне вспомнился человек с мягкой улыбкой, подшучивавший на балу над суровостью ее мужа. – Какая трагедия! Я слышала, некоторые офицеры погибли в тех же парадных мундирах, в которых танцевали у герцогини.

– Да, это правда.

– Надо помолиться за них. После того бала у меня возникло чувство, будто нас что-то связывает с этими несчастными.

– Но есть еще одна жертва, связь с которой тебе воображать не придется. – (Анна выжидающе смотрела на него.) – Виконт Белласис убит.

– О Боже! – Она закрыла рот рукой. – Это точно?

У Анны все сжалось внутри. Отчего? Считала ли она в глубине души, что безумные надежды Софии могут осуществиться и дочь обретет счастье с лордом Белласисом? Нет. Анна знала, что это всего лишь пустые фантазии, но тем не менее… Какой ужас!

– Я вчера туда ездил. Был на поле боя. До чего же все это страшно.

– Зачем ты поехал?

– А как ты думаешь? По делам, разумеется, не для развлечения же, – ответил Джеймс, и ему стало неловко за свой саркастический тон. – Услышав, что Белласис в списке погибших, я попросил показать мне его тело. Это точно был он, так что – да, сомневаться не приходится. Как София?

– После бала ходит как тень, наверняка боится услышать ту самую новость, которую ты привез, – вздохнула Анна. – Думаю, надо сообщить дочери, пока она не услышала это от кого-нибудь другого.

– Я сам скажу ей.

Анна удивилась. Раньше Джеймс никогда не вызывался исполнять подобного рода обязанности.

– Может, лучше я? Я ведь как-никак ее мать.

– Нет, я сам скажу все Софии. А ты пойдешь к ней после. Где она?

– В саду.

И муж вышел, оставив Анну предаваться невеселым размышлениям. Вот, значит, как суждено было закончиться безумству Софии: не скандалом, а горем. Девушка витала в облаках, предавалась пустым фантазиям, и Джеймс потакал ей, но теперь этим мечтам предстояло обратиться в пыль. Теперь они уже так никогда и не узнают, кто был прав: София, убежденная в благородных намерениях Белласиса, или же Анна, считавшая, что виконт воспринимает ее дочь как прелестную куклу, с которой можно поиграть, пока войска расквартированы в Брюсселе. Анна подошла к окну и села на скамью. Внизу был разбит так называемый регулярный парк: этот стиль еще любили в Нидерландах, хотя англичане от него уже отказались. Когда отец вышел из дому, София сидела на скамейке возле посыпанной гравием дорожки, а рядом лежала так и не открытая книга. Подойдя поближе, Джеймс заговорил с дочерью, присел около нее и взял за руку. Какие он выберет слова? Судя по всему, Джеймс не торопился, сперва мягко поговорил с Софией о чем-то постороннем, и только потом девушка вдруг вздрогнула, словно от удара. Тогда Джеймс обнял ее, и она зарыдала. Что ж, по крайней мере, муж проявил деликатность, он умел быть таким, когда сообщал ужасные вести.

Позже Анна спрашивала себя: почему она тогда была так убеждена, что на этом вся история и закончилась? Но на прошлое мы глядим через призму времени, сквозь которую все видится совершенно иначе. Анна встала. Пора было спуститься вниз и утешить дочь, которая очнулась от прекрасных грез и очутилась в жестоком мире реальности.

Экипаж остановился. Анне показалось, что и минуты не прошло с тех пор, как она села в него. Чтобы проделать путь от Итон-сквер до Белгрейв-сквер, вообще не стоило запрягать лошадей; будь ее воля, она бы прошлась пешком. Но, конечно, в таких делах сама она ничего не решала. Никогда. Через секунду форейтор уже оказался на земле, открыл дверь и подал госпоже руку, чтобы помочь ей преодолеть ступеньки. Анна сделала глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, и встала. Роскошный особняк, куда она приехала, принадлежал к классической разновидности домов, которые прозвали свадебными тортами. За последние двадцать лет их было немало возведено в новом элитном районе под названием Белгравия, о чем Анне Тренчард было известно лучше прочих. Ее муж вот уже четверть века вместе с братьями Кьюбитт строил здесь, на площадях, проспектах и полукругом изогнутых улицах, частные дворцы для состоятельных англичан, попутно заработав на этом немалое состояние и себе.

До нее в дом впустили двух женщин, и сейчас лакей выжидающе стоял, держа дверь открытой. Оставалось только подняться по ступеням и войти в просторный, огромный, как пещера, холл. Там гостей ждала служанка. Анна отдала ей накидку, но капор на голове оставила. Она уже привыкла к тому, что ее принимают люди, с которыми она едва знакома, и сегодняшний визит не стал исключением. Свекор хозяйки, покойный герцог Бедфорд, был в свое время клиентом Кьюбиттов, и Джеймс, муж Анны, немало поработал на него, возводя дома на Рассел-сквер и Тэвисток-сквер. В последнее время Джеймс упорно старался выдавать себя за аристократа, который лишь волею судеб оказался на службе у Кьюбиттов, и иногда это у него получалось. Он даже сумел подружиться, хотя и не слишком близко, с герцогом и его сыном, лордом Тэвистоком. Жена последнего, леди Тэвисток, всегда была фигурой незаметной, но очень важной, поскольку служила камер-фрейлиной у молодой королевы, и за несколько лет они с Анной перебросились лишь парой светских фраз, однако, по представлениям Джеймса, этого было достаточно, чтобы поддерживать отношения. Когда старый герцог скончался и новому потребовалась помощь Тренчарда, чтобы продолжать строительство в лондонских владениях Расселов[4], Джеймс обмолвился, что Анне хотелось бы побывать у герцогини на «послеобеденном чае» – посмотреть, что это за новинка, о которой так много говорят, – и приглашение не замедлило себя ждать.

Нельзя сказать, что Анна Тренчард не одобряла попыток мужа взобраться на вершину общества. Во всяком случае, она к ним привыкла. Она видела, какое удовольствие доставляет Джеймсу это занятие, – или, скорее, Джеймс сам себя убедил, что оно доставляет ему наслаждение, – и не мешала его мечтаниям. Просто Анна не разделяла амбиции супруга, ни сейчас, ни в Брюсселе тридцать лет назад. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что женщины, которые приглашают их к себе, всего лишь исполняют повеления своих мужей, а те отдают соответствующие распоряжения на всякий случай: вдруг Джеймс в будущем сможет оказаться полезным. Раздавая роскошно оформленные приглашения на балы, обеды и ужины, а теперь вот еще и на новомодное чаепитие, все эти люди намеревались, играя на снобизме Тренчарда, обратить его признательность себе во благо и извлечь пользу. Джеймс сам по себе был им глубоко безразличен и интересовал их разве что как возможный источник дохода. Анна прекрасно понимала, что муж сам поставил себя в такое положение, но, раз он того хотел, подыгрывала ему. Ее задачей было переодеваться четыре-пять раз на дню, часами сидеть в просторных гостиных с неприветливыми дамами, после чего снова возвращаться домой. Она уже свыклась с таким образом жизни. Ее больше не пугали лакеи и роскошь, которая год от года хотя и становилась все более помпезной, но по-прежнему не производила на нее впечатления. Анна воспринимала эту жизнь философски, просто как один из способов вести дела. Вздохнув, она стала подниматься по широкой лестнице с позолоченными перилами. На верхней площадке висел портрет кисти прославленного портретиста Томаса Лоуренса: на нем в полный рост была запечатлена хозяйка дома, одетая по моде эпохи Регентства. Возможно, то была копия, вывешенная, чтобы произвести впечатление на лондонских гостей, а оригинал тем временем спокойно хранился в Уоберне[5].

Поднявшись на верхнюю площадку, миссис Тренчард вошла в очередную гостиную, разумеется, весьма просторную: отделанные голубым дамастом стены, высокие расписные потолки и двери с позолотой. Женщины, сидевшие вдоль стен на стульях, диванах и оттоманках, пытались удержать в руках одновременно тарелки и чашки, то и дело не справляясь с этой непростой задачей. Несколько джентльменов, изысканно одетых и явно проводивших жизнь в развлечениях, расположились среди дам и непринужденно болтали. Один из них при появлении Анны поднял взгляд и узнал ее, но она заметила в углу комнаты пустой стул и направилась туда, мимо какой-то пожилой леди – как раз, когда та попыталась поймать блюдце с тарталетками. Оно уже заскользило было вниз по ее пышным юбкам, но Анна ловко его перехватила.

– Отлично приняли мяч! – улыбнулась ей незнакомка и откусила от тарталетки. – Я не против легкого полдника с пирогами и чаем, чтобы подкрепиться в ожидании ужина, но почему нам нельзя сесть за стол?

Анна добралась до стула и, раз уж соседка оказалась к ней расположена, решила, что имеет полное право здесь присесть.

– Мне кажется, смысл в том, что гости не привязаны к месту. Можно ходить и разговаривать, с кем понравится.

– В таком случае мне нравится разговаривать с вами.

К ним уже спешила несколько встревоженная хозяйка.

– Миссис Тренчард, как замечательно, что вы к нам заглянули!

По этой фразе можно было заподозрить, что Анну не рассчитывают видеть здесь долго, но, если даже и так, она была этому только рада.

– Так мило с вашей стороны было пригласить меня.

– Вы не хотите нас представить?

Просьба исходила от пожилой дамы, которую спасла Анна, но герцогине явно не хотелось выполнять свои обязанности. Однако, поняв, что отвертеться не получится, она с натянутой улыбкой произнесла:

– Позвольте представить вам миссис Джеймс Тренчард. – (Анна кивнула, молча ожидая продолжения.) – Вдовствующая герцогиня Ричмонд, – объявила хозяйка дома, поставив многозначительную точку, словно тем можно было пресечь все дальнейшие сомнения.

Последовала пауза. Герцогиня Бедфорд смотрела на Анну, ожидая от нее почтительно-восхищенного ответа, но имя это вызвало у гостьи скорее потрясение, если только прилив ностальгической грусти можно назвать потрясением. Анна опомнилась, сообразив, что надо срочно произнести приличествующие случаю слова, чтобы спасти положение, но не успела этого сделать, поскольку хозяйка торопливо добавила:

– Пойдемте, миссис Тренчард, я должна представить вас миссис Карвер и миссис Шют.

Очевидно, она заранее выделила уголок для менее именитых дам, которых намеревалась держать в отдалении от сильных мира сего. Однако герцогиня Ричмонд решила иначе:

– Подождите, не уводите миссис Тренчард! У меня такое чувство, что мы с ней раньше были знакомы!

Пожилая леди так сосредоточенно пыталась вспомнить, что у нее даже исказились все черты, словно она силилась разглядеть лицо человека, сидящего на другом конце комнаты.

– У вас превосходная память, герцогиня, – кивнула Анна. – Мне казалось, что я изменилась настолько, что меня не узнать, но вы правы. Мы уже встречались. Я приходила к вам на бал. В Брюсселе, накануне битвы при Ватерлоо.

– Вы были на том знаменитом балу, миссис Тренчард? – изумилась герцогиня Бедфорд.

– Да.

– Но мне казалось, что вы лишь недавно… – Она спохватилась, вовремя прикусив язык. – Мне нужно пойти посмотреть, всем ли хватает чая и угощений. Прошу меня извинить. – И поспешила прочь, предоставив двум женщинам беседовать.

– Я хорошо вас помню, – наконец заговорила герцогиня.

– Польщена, если так.

– Конечно, мы тогда плохо знали друг друга…

Анна видела на морщинистом лице собеседницы следы царственной внешности прежней королевы Брюсселя, которая в былые времена не задумываясь раздавала приказания.

– Да, почти не знали. Вас тогда попросили пригласить нас с мужем против вашей воли, и вы были очень любезны, что позволили нам прийти.

– Помню. Мой покойный племянник был влюблен в вашу дочь.

– Возможно, – кивнула Анна. – По крайней мере, сама она была в него влюблена.

– Нет, мне кажется, что и он тоже. В то время я была в этом убеждена. Мы с герцогом долго об этом говорили после бала.

– Не сомневаюсь.

Обе прекрасно знали, что имеется в виду, но какой смысл ворошить прошлое?

– Лучше оставим эту тему. Там моя сестра. Ее это огорчит, даже по прошествии стольких лет. – Герцогиня показала глазами на сидевшую в глубине гостиной статную женщину, одетую в серое шелковое платье с сиреневыми кружевами. С виду она была ненамного старше самой Анны. – Между нами меньше десяти лет разницы в возрасте, и я знаю, что многих это удивляет.

– Вы ей говорили про Софию?

– Это все было так давно. Какая теперь разница? Наши тревоги умерли вместе с Эдмундом. – Герцогиня умолкла, поняв, что невольно себя выдала. – А где сейчас ваша прекрасная дочь? Видите, я помню, что она была красавицей. Что с ней стало?

Анна внутренне сжалась. Этот вопрос до сих пор каждый раз вызывал у нее боль.

– Как и лорд Белласис, София умерла. – Она всегда сообщала это твердо и буднично, чтобы избежать выражения сентиментальных чувств, которое обычно вызывали ее слова. – Всего через несколько месяцев после бала.

– Значит, она так и не вышла замуж?

– Так и не вышла.

– Мне очень жаль. Представьте, я отчетливо ее помню. У вас еще есть дети?

– Да. Сын Оливер, но… – Теперь настала очередь Анны себя выдать.

– Но София была вашим любимым ребенком.

Анна вздохнула. Сколько бы ни прошло лет, легче не становилось.

– Знаю, полагается верить в эту выдумку, что мы всех своих детей любим одинаково, но у меня, например, не получается.

– А я даже и не пытаюсь, – усмехнулась герцогиня. – Я очень люблю одних своих отпрысков, с остальными нахожусь в неплохих отношениях, но двоих категорически недолюбливаю.

– А сколько всего у вас детей?

– Четырнадцать.

– Боже милостивый! – улыбнулась Анна. – Значит, титулу Ричмондов ничего не грозит.

Старая герцогиня снова рассмеялась. И пожала собеседнице руку. Удивительно, но Анна не чувствовала обиды. Каждая из них играла в той давней истории отведенную ей роль.

– Я помню некоторых ваших дочерей, что были в тот вечер на балу. Одна, кажется, весьма нравилась герцогу Веллингтону.

– И до сих пор нравится. Джорджиана. Сейчас она леди де Рос, но если бы Веллингтон тогда не был женат, он имел бы неплохие шансы. Но, пожалуй, надо идти. Я пробыла здесь уже слишком долго, и мне придется за это поплатиться. – Герцогиня не без усилия поднялась, тяжело опираясь на палку. – Очень приятно было с вами поговорить, миссис Тренчард. Славное воспоминание о более радостных временах. Видимо, в этом и состоит преимущество чаепития не за столом: можно уходить, когда захочешь. – Но прежде чем уйти, пожилой леди захотелось добавить еще кое-что: – Желаю всего наилучшего вам и вашей семье, моя дорогая. Как бы прежде мы ни относились друг к другу.

– Могу в ответ повторить то же самое, герцогиня.

Анна встала и проводила глазами престарелую даму, осторожно двигавшуюся к двери, а потом огляделась. Миссис Тренчард узнала еще кое-кого из присутствующих женщин, и некоторые в знак вежливости кивнули ей издали, но она прекрасно понимала, где заканчивается их интерес к ней, и не воспользовалась проявленным вниманием как поводом завести беседу. Она лишь улыбнулась в ответ, но предпочла не присоединяться к их обществу. Большая гостиная переходила в комнату поменьше, обитую светло-серым дамастом, а дальше начиналась картинная галерея или, вернее, комната, где выставлялись картины. Анна медленно брела вдоль выставки, восхищаясь работами. Над мраморным камином висело превосходное полотно Тёрнера. Она уже прикидывала, сколько еще времени ей необходимо здесь оставаться, когда внезапно вздрогнула, услышав за спиной чей-то голос:

– Как долго вы беседовали с моей сестрой!

Анна обернулась и увидела ту самую женщину, которую показывала ей герцогиня Ричмонд, мать покойного лорда Белласиса. Представляла ли Анна себе когда-нибудь эту встречу? Возможно. Графиня Брокенхёрст держала в руках чашечку чая на блюдце с тем же рисунком.

– И кажется, я догадываюсь о чем. Наша хозяйка сказала мне, что вы тоже были на том знаменитом балу.

– Совершенно верно, леди Брокенхёрст.

– Значит, у вас есть передо мной преимущество. – Леди Брокенхёрст прошла к пустым стульям, стоявшим у большого окна, которое выходило на тенистый сад на Белгрейв-сквер. Там, на центральной площадке, няня чинно играла со своими подопечными. – Не будете ли вы столь любезны назвать мне свое имя, ибо здесь некому нас представить.

– Я миссис Тренчард. Миссис Джеймс Тренчард.

Графиня глянула на нее с удивлением:

– Значит, я оказалась права. Это и впрямь вы.

– Очень лестно, что вы слышали обо мне.

– Разумеется, слышала. – По тону графини было не понять, хорошо это или плохо.

Подошел лакей с блюдом, полным крохотных сэндвичей с яйцом.

– Такие вкусные, что не устоять, – сказала леди Брокенхёрст, взяв три сэндвича и тарелочку под них. – Странно есть в эту пору, вы не находите? Мне кажется, когда наступит время ужина, мы все равно проголодаемся.

Анна улыбнулась, но ничего не сказала. У нее возникло ощущение, что ей хотят задать какой-то вопрос, и она не ошиблась.

– Расскажите мне о том бале.

– Вы ведь наверняка немало говорили о нем с герцогиней?

Но сбить леди Брокенхёрст с избранного пути было невозможно.

– Почему вы тогда оказались в Брюсселе? Как познакомились с моей сестрой и ее мужем?

– А мы и не знакомились. Все произошло иначе. Мистер Тренчард был интендантом герцога Веллингтона. По долгу службы мой муж немного знал герцога Ричмонда, руководившего тогда обороной Брюсселя, только и всего.

– Простите меня, моя дорогая, но это не вполне объясняет ваше присутствие на приеме у его жены.

Графиня Брокенхёрст определенно была весьма миловидна; седые волосы еще сохраняли светлый оттенок, а очерченные морщинами губы оставались гладкими. Живое лицо с правильными мелкими чертами; рот, изогнутый, как лук Амура, и резкая, отрывистая манера говорить: наверняка в юности голос ее звучал очень соблазнительно. Графиня чем-то походила на сестру, отличалась тем же властным видом, но в глубине ее серо-голубых глаз затаилось горе, отчего она, с одной стороны, больше герцогини Ричмонд располагала собеседника к себе, однако вместе с тем также казалась несколько отстраненной. Анна, разумеется, знала причину ее скорби, но по вполне понятным причинам не хотела об этом заговаривать.

– Любопытно. Сколько я слышала, вас всегда называли «главный поставщик продовольствия герцога Веллингтона и его супруга». Увидев вас здесь, я решила, что меня ввели в заблуждение и обстоятельства вашей жизни отнюдь не таковы, как мне описывали.

Замечание было невежливым и даже оскорбительным, и Анна прекрасно понимала, что ей стоит обидеться. На ее месте любой бы обиделся. Но, если разобраться, разве леди Брокенхёрст не права?

– Нет, графиня. Все это сущая правда. Понимаю, странно, что мы оказались в числе гостей на том памятном вечере в тысяча восемьсот пятнадцатом году, но с тех пор наша жизнь переменилась. После окончания войны дела у мистера Тренчарда пошли в гору.

– Не сомневаюсь. Он так и продолжает снабжать своих клиентов продовольствием? Должно быть, ваш супруг в этом поднаторел.

Сколько же всего ей еще предстоит выслушать?

– Нет, муж оставил свое прежнее занятие и стал компаньоном мистера Кьюбитта и его брата. Когда мы вернулись из Брюсселя, вскоре после того сражения, братьям Кьюбитт необходимо было найти пайщиков, и мистер Тренчард решил им помочь.

– Сам мистер Томас Кьюбитт? О боже! Полагаю, тогда он уже не был корабельным плотником?

Анна решила не обижаться и спокойно продолжила беседу:

– К тому времени он уже занялся строительством. Они с братом Уильямом искали средства на постройку Лондонского института на Финсбери-Серкус, и как раз тогда они встретили мистера Тренчарда. Он предложил Кьюбиттам помощь, и они втроем начали совместное дело.

– Я помню открытие института. Нам показалось, что он великолепен.

Насмехалась ли над ней леди Брокенхёрст? Трудно было сказать, искренне ли восхищается собеседница Анны или просто играет с ней, преследуя какие-то собственные цели.

– После этого они вместе работали на строительстве новой площади Тэвисток-сквер…

– Для свекра нашей хозяйки!

– На самом деле там участвовало несколько пайщиков, но основным действительно был герцог Бедфорд.

– Я хорошо помню, какой это был успех, – кивнула леди Брокенхёрст. – А потом, видимо, последовала Белгравия, для маркиза Вестминстера, который, должно быть, богаче Креза – благодаря Кьюбиттам и, как я теперь понимаю, вашему мужу. Как удачно все для вас сложилось! Наверное, вы устали от домов вроде этого? Ведь их в ведении мистера Тренчарда так много!

– Очень приятно видеть, как в новые дома вселяются люди, после того как уберут строительные леса и грязь.

Анна пыталась вернуть разговор в спокойное русло, но леди Брокенхёрст не сдавалась.

– Какая замечательная история! – воскликнула она. – Вы воистину дитя новой эпохи, миссис Тренчард. – Она засмеялась, но тут же опомнилась. – Надеюсь, я вас не обидела?

– Ничуть.

Анна прекрасно понимала, что леди Брокенхёрст ее провоцирует, – возможно, потому, что знает об увлечении своего сына Софией. Другой причины быть не могло. Анна решила расставить точки над «i» и выбить у собеседницы почву из-под ног.

– Вы правы, нынешние успехи мистера Тренчарда не объясняют нашего присутствия на том балу. Армейскому интенданту обычно не выпадает возможность вписать свое имя в список гостей на приеме у герцогини, но мы состояли в дружбе с любимцем вашей сестры, и он устроил нам приглашение. Возможно, это выглядело не вполне прилично, но на грани войны город живет по несколько иным правилам, нежели те, что действуют в гостиных Лондона в мирное время.

– Не сомневаюсь. И кто же был этот любимец? Я его знаю?

Анне стало намного легче, потому что разговор наконец-то достиг цели, ради которой затевался. И тем не менее она не представляла, в каком направлении вести его дальше.

– Ну же, миссис Тренчард, не скромничайте! Скажите, прошу вас!

Лгать не было смысла, ибо леди Брокенхёрст прекрасно знала, что должна ответить Анна.

– Да, вы очень хорошо его знали. Это был лорд Белласис.

Имя повисло между ними в воздухе, как зловещий меч из греческого мифа. Нельзя сказать, что леди Брокенхёрст потеряла присутствие духа, ибо подобное ей не грозило даже на смертном одре, но она оказалась не готова услышать имя Эдмунда, произнесенное вслух этой выскочкой. Она думала, будто все знает про свою собеседницу, но оказалось, что это далеко не так. Несколько секунд потребовалось графине, чтобы прийти в себя. Пока она медленно пила чай, царило молчание. Анна вдруг почувствовала прилив жалости к этой печальной, сдержанной женщине, столь же суровой к себе, как и к окружающим.

– Леди Брокенхёрст…

– Вы хорошо знали моего сына?

Анна кивнула:

– По правде говоря…

В этот момент появилась хозяйка:

– Миссис Тренчард, вы не хотели бы…

– Простите меня, дорогая, но мы с миссис Тренчард беседуем.

Герцогиню отчитали, словно нерадивую горничную, которая не успела вычистить камин к возвращению хозяев. Не проронив ни слова, герцогиня Бедфорд лишь кивнула и удалилась. Леди Брокенхёрст подождала, пока они снова не окажутся одни.

– Так о чем вы говорили?

– Я только хотела сказать, что моя дочь знала лорда Белласиса лучше, чем я. В то время страсти в Брюсселе накалились в ожидании войны. Город был полон молодых офицеров и дочерей старших командиров. А также мужчин и женщин, которые приехали из Лондона, чтобы увидеть все своими глазами.

– Как моя сестра и ее муж.

– Именно. В то время повсюду царило ощущение неопределенности. Никто не знал, что будет дальше: триумф Наполеона и порабощение Англии или, напротив, победа британского оружия. Нехорошо так говорить, но именно неизвестность и порождала ту особую атмосферу, будоражащую и пьянящую.

Собеседница кивнула:

– И главное, в воздухе витало понимание того, что некоторые из этих улыбчивых, очаровательных молодых людей, салютующих на парадах, разливающих вино на пикниках и вальсирующих с дочерями командиров, могут не вернуться домой. – Тон леди Брокенхёрст был ровным, но легкое дрожание голоса выдавало волнение. Как хорошо понимала ее Анна! – Да?

– Абсолютно верно.

– Думаю, им это нравилось. Я имею в виду – присутствовавшим там девушкам, таким, как ваша дочь. Ну как же: опасность, романтика – ибо, когда ты молод, опасность представляется романтичной. А где сейчас ваша дочь?

Опять. Дважды за один день.

– София умерла.

– А вот этого я не знала! – ахнула леди Брокенхёрст, подтверждая тем самым, что все остальное уже было ей известно. Насколько могла заключить Анна, они с герцогиней Ричмонд наверняка обсуждали всю эту историю бессчетное количество раз, и это объясняло поведение леди Брокенхёрст до сего момента. – Давно?

– Это случилось вскоре после сражения, – кивнула Анна, – после битвы при Ватерлоо прошло меньше года, так что уже давно.

– Я очень сожалею. – Леди Брокенхёрст впервые заговорила с подобием искренней теплоты. – На словах все всегда понимают, что приходится переживать бедным родителям, но я на самом деле вас понимаю. И знаю, что ничего забыть нельзя.

Анна удивленно смотрела на эту надменную матрону, которая только что старалась указать собеседнице ее место. Наверняка эта женщина в душе ненавидела ее. И все же, когда леди Брокенхёрст узнала, что и Анна тоже потеряла ребенка, что дерзкая девчонка, к которой так часто возвращались ее горькие размышления, мертва, в отношении ее что-то переменилось.

– Как ни странно, ваши слова и впрямь меня утешают, – улыбнулась Анна. – Недаром, видно, говорят, что несчастье не любит одиночества.

– А вы помните Эдмунда на том балу? – Леди Брокенхёрст оставила язвительность, и Анне было неловко наблюдать нетерпение, с которым графиня жаждала услышать хоть что-то о потерянном сыне.

На этот вопрос можно было ответить честно.

– Прекрасно помню. И не только на том балу. Он не раз заходил к нам в дом вместе с другими молодыми людьми. Все его очень любили. Очаровательный юноша, импозантный и веселый…

– О да. У моего мальчика было немало достоинств.

– У вас еще есть дети? – Едва вымолвив это, Анна прикусила язык. Она прекрасно помнила, что Эдмунд был единственным ребенком в семье. Он сам часто об этом говорил. – Простите меня, пожалуйста. Я вспомнила, что нет.

– Вы правы. Когда мы с мужем уйдем в мир иной, после нас совсем ничего не останется. – Леди Брокенхёрст разгладила шелк своих юбок, остановив взгляд на пустой каминной полке. – Ни следа.

На секунду Анна подумала, что леди Брокенхёрст сейчас расплачется, но решила продолжать вести себя как ни в чем не бывало. Почему бы и не попытаться утешить скорбящую мать? Что тут такого?

– Вы, верно, гордитесь лордом Белласисом? Он был замечательным юношей, и мы очень его любили. Порой мы сами устраивали маленькие балы, на шесть-семь пар, и я играла на фортепиано. Странно сейчас это говорить, но те дни накануне сражения были счастливыми. По крайней мере, для меня.

– Не сомневаюсь, – сказала леди Брокенхёрст и встала. – Я должна идти, миссис Тренчард. Но мне было приятно с вами пообщаться. Даже больше, чем я рассчитывала.

– Кто сообщил вам, что я приду сюда? – поинтересовалась Анна, глядя на нее в упор.

– Никто, – покачала головой леди Брокенхёрст. – Просто я спросила хозяйку дома, кто это беседовал с моей сестрой, и герцогиня назвала ваше имя. Мне стало любопытно. О вас и вашей дочери мне довелось говорить так часто, что нельзя было упустить шанс познакомиться с вами лично. Так или иначе, теперь я вижу, что была к вам несправедлива. Во всяком случае, для меня было истинным наслаждением вспомнить Эдмунда с тем, кто знал его. Я словно бы снова увидела сына – как он танцует, флиртует, наслаждается жизнью в свои последние часы, и мне приятно об этом думать. И я буду об этом думать. И потому спасибо вам.

Графиня удалилась, прямая и величественная, ловко лавируя между группами болтающих гостей, и цвета ее полутраура выделялись на фоне веселой яркой толпы.

Увидев, что она ушла, герцогиня Бедфорд вернулась.

– Боже мой, оказывается, мне вовсе не стоило о вас беспокоиться, миссис Тренчард. Теперь я вижу, что здесь вы среди друзей. – Ее слова были благожелательнее, чем тон, которым она это произнесла.

– Не то чтобы мы были друзьями, но нас объединяют общие воспоминания. А сейчас мне тоже нужно идти. Благодарю вас за прекрасный вечер.

– Приходите еще. В следующий раз расскажете мне все о том знаменитом приеме накануне сражения.

Но Анна почувствовала, что обсуждать тот далекий вечер с абсолютно посторонним человеком ей вряд ли захочется. Разговор со старой герцогиней и даже с ее суровой сестрой очищал душу, ибо каждую из них связывало с тем вечером что-то свое. Но не стоило копаться в этих воспоминаниях вместе с чужаком. Десять минут спустя Анна уже сидела в своем экипаже.

Лимингтон-Парк был не самым старым родовым поместьем Белласисов, но, без сомнения, самым роскошным. Они начинали свое восхождение среди мелкопоместного дворянства в скромном особняке в Лестершире, но в начале семнадцатого века женитьба одного из Белласисов на богатой наследнице принесла им в качестве желанного приданого поместье в Хэмпшире, и семья охотно переселилась на юг. За отчаянной мольбой о средствах, исходившей от короля Карла I в разгар гражданской войны, последовало обещание графского титула, и слово обезглавленного монарха сдержал его сын, триумфально вернувшийся в Англию во время Реставрации. Когда второй граф Белласис решил, что нынешний дом уже не соответствует их теперешнему положению, ему предложили большой дворец в палладианском стиле, спроектированный Уильямом Кентом[12]. Предполагалось, что деньги на строительство должны появиться вследствие рачительного вложения капитала, произведенного в первые дни реставрации империи, но внезапно разразившийся кризис помешал предприятию осуществиться. В результате дед нынешнего графа нанял в 1780-е годы архитектора Джорджа Стюарта, чтобы тот спроектировал вокруг уже имеющегося здания новый, более величественный наружный фасад. То, что получилось в результате, нельзя описать как уютное или хотя бы удобное жилище, однако внешний вид особняка свидетельствовал о традициях семьи и высоком положении хозяина. Так что, когда Перегрин Белласис, пятый граф Брокенхёрст, шел по просторному холлу или садился в библиотеке почитать роскошные издания, а собаки ложились у его ног или когда поднимался по лестнице, увешанной с обеих сторон портретами предков, он ощущал, что именно в такой обстановке и подобает жить благородному человеку. Его жена Каролина умела содержать такой дворец или, вернее, знала, как набрать для этого хорошую прислугу, и, хотя восторг леди Брокенхёрст по отношению к этому дому, как и все остальные ее восторги, сошли в могилу вместе с ее сыном, она, несомненно, была женщиной очень деловой и фактически взяла на себя управление поместьем.

Но сегодня утром мысли леди Брокенхёрст были заняты совсем другим. Поблагодарив служанку Доусон, которая поставила ей на колени поднос с завтраком, она посмотрела за окно, где по парку неслышно прошла стайка ланей. Графиня улыбнулась и на секунду застыла, прислушиваясь к непривычному ощущению внутри себя.

– Вы в порядке, миледи? – с тревогой спросила Доусон.

– Вполне, – кивнула Каролина. – Спасибо. Я позвоню, когда буду готова одеваться.

Служанка сделала книксен и вышла. Леди Брокенхёрст аккуратно налила себе кофе. Почему на сердце вдруг стало так легко? Что такого значительного произошло? Вчера эта мегера попыталась оклеветать ее погибшего сына. Каролина не сомневалась, что мальчик, о котором говорила миссис Тренчард, был внебрачным сыном Эдмунда, и тем не менее… Она прикрыла глаза. Эдмунд любил Лимингтон. Еще в детстве он изучил каждый дюйм поместья. Ребенка можно было спокойно оставить в любой его части с завязанными глазами, и он бы легко выбрался сам. Правда, без посторонней помощи малыш никогда не оставался, поскольку каждый сторож, каждый арендатор, каждый работник просто души в мальчике не чаял. Каролина прекрасно знала, что ее саму, равно как и мужа, здесь не любили. Их уважали. В определенной степени. Но не более того. Местные жители считали хозяев холодными и бесчувственными, черствыми и даже грубыми, но зато у них с Перегрином родился необыкновенный ребенок. Именно таким мать считала Эдмунда: чудесным мальчиком, который располагал к себе буквально всех. По крайней мере, таким погибший сын стал со временем казаться родителям: один за другим тянулись пустые, исполненные одиночества годы, пока воспоминания не покрыла патина истории и Каролина не пришла к мысли, что она родила идеального ребенка. Конечно, они хотели еще детей. Но в конце концов, после появления трех мертворожденных младенцев, в детских второго этажа обосновался один лишь Эдмунд. «Пусть хоть так, это уже хорошо», – неустанно повторяла себе леди Брокенхёрст.

Пока мальчик рос, арендаторы и деревенские жители ждали день, когда он унаследует поместье. Каролина это знала и, в общем-то, даже не обижалась. Люди связывали с Эдмундом надежды на лучшее будущее, и вполне возможно, что он бы им это будущее и впрямь обеспечил. Однако теперь всем оставалось лишь терпеть Перегрина и ждать, когда поместье унаследует его племянник Джон. Да уж, печально: старика, потерявшего интерес к жизни, со временем сменит жадный, самодовольный индюк, которому будет до окружающих не больше дела, чем до камней на дороге.

Но нынче утром Каролина почувствовала себя иначе. Она оглядела комнату, обитую зеленым в белую полоску шелком, высокое зеркало в золоченой раме над камином и гравюры на стенах, удивляясь, отчего сегодня все не так, как обычно. И вдруг с удивлением поняла, что счастлива. Похоже, это чувство настолько забылось, что ей потребовалось время узнать его. Однако именно так и было: Каролина была счастлива, что у нее есть внук. Разумеется, это ничего не изменит. Титул, поместья, лондонский дом – все по-прежнему достанется Джону, но у Эдмунда остался сын, и неужели они не познакомятся с родным человеком? Неужели не разыщут его и не помогут? В конце концов, Брокенхёрсты не первая аристократическая семья, которая может похвастаться тем, что среди их наследников есть дитя любви. Юная королева приняла при дворе всех бастардов покойного короля. Так неужели Каролина с мужем не смогут спасти юношу из безвестности? Ведь должно быть еще какое-то имущество, помимо наследуемого? Воображению рисовались мириады возможностей. Эта ужасная женщина сказала, что мальчика воспитал священник, а не она сама и ее вульгарный муж. Вот и хорошо, что мальчик попал в благородное семейство. При удачном стечении обстоятельств он пошел в отца, а не в мать. Может быть, ее внук даже джентльмен, в какой-то мере. Конечно, она поклялась, что ни словом, ни делом не раскроет никому правды, но так ли необходимо соблюдать клятву, которая дается людям, подобным миссис Тренчард? Графиня поежилась. Каролина Брокенхёрст была женщиной холодной и высокомерной – она и сама это признавала, – но отнюдь не бесчестной или вероломной. Каролина понимала, что не сможет нарушить слово и стать лгуньей. Должен быть какой-то иной выход из этого лабиринта.

Когда она спустилась, лорд Брокенхёрст еще сидел в столовой, погрузившись в «Таймс».

– Все идет к тому, что Пиль может выиграть выборы, – сказал он, не поднимая головы. – Мельбурну, кажется, пора готовиться на выход. Королеве это не понравится.

– Полагаю, принц благоволит сэру Роберту Пилю.

– Еще бы, – проворчал ее муж. – Он же немец.

Леди Брокенхёрст стало неинтересно продолжать этот разговор.

– Ты не забыл, что к обеду будут Стивен и Грейс?

– А Джона они разве не привезут?

– Думаю, привезут. Он как раз гостит у них.

– Проклятье! – Ее муж так и не поднял взгляда от газетной страницы. – Наверняка опять начнут выпрашивать деньги.

– Спасибо, Дженкинс, вы свободны. – Леди Брокенхёрст улыбнулась дворецкому, который навытяжку стоял рядом с буфетом. Дженкинс кивнул и удалился. – Право, Перегрин, зачем говорить подобное при слугах?

– Насчет Дженкинса можешь не беспокоиться. Он наверняка знает про эту семейку побольше нашего.

Дженкинс и впрямь был дитя Лимингтона. Сын фермера-арендатора, он в тринадцать лет поступил в дом графа лакеем да так там и остался, сделав за долгие годы просто головокружительную карьеру и дослужившись до дворецкого. Его преданность роду Белласисов была незыблема.

– Я насчет него не беспокоюсь. Но существуют же какие-то правила приличия. Нравится нам это или нет, но Стивен – твой родной брат и наследник, и к нему надо относиться уважительно, по крайней мере на людях.

– Не хватало еще ломать комедию у себя дома! Кроме того, Стивен станет моим наследником, только если переживет меня, а я уж, черт возьми, постараюсь, чтобы этого не произошло!

– Надо это записать! – язвительно заметила Каролина, но присела рядом и увлекла мужа разговорами о поместье. Она говорила с ним теплее, чем когда-либо за последние месяцы и даже годы, возможно чувствуя вину за то, что умалчивает о главном.

Было уже почти десять часов. У Анны Тренчард дрожали руки, а живот от тревоги скрутило в узел. Она глядела на себя в зеркало, мысленно заставляя Эллис, которая возилась с прической, поторопиться. Итак, последние завершающие штрихи, и сейчас все будет готово. На Анне была надета диадема, и несколько шпилек кололи голову. Можно не сомневаться, вечер еще не кончится, как она заработает себе головную боль.

Анна бросила взгляд на позолоченные часы, стоявшие на камине. Циферблат поддерживали два мрачноватого вида херувима. В экипаже до Белгрейв-сквер было меньше пяти минут езды. Невежливо будет приехать намного раньше назначенного времени, но она не могла больше ждать.

Анна сама на себя удивлялась: прежде она редко испытывала воодушевление от выхода в свет. Но, с другой стороны, часто ли случаются такие события: она ведь целых двадцать пять лет ждала встречи с собственным внуком.

Правду ли говорило письмо леди Брокенхёрст? Анна не могла заставить себя до конца поверить.

«Каков, интересно, мальчик собой?» – думала она, поправляя алмазное collier de chien[17]. Раньше у Чарльза были светло-голубые глаза, совсем как у Софии, но ведь все младенцы рождаются голубоглазыми, так что, вполне вероятно, цвет изменился. Анна помнила его запах, теплый, нежный, молочный, и его пухлые маленькие ножки, и коленки с ямочками, и крепкую хватку крошечной ручонки. Помнила все эмоции, которые пережила много лет назад: и обиду на то, что он лишил ее дочери, и невозможную, терзающую душу грусть, когда младенца забрали. Как одно маленькое, беспомощное человеческое существо может вызывать такие чувства? Анна взяла на руки Агнессу, которая сидела у ног хозяйки. Ее искренняя, безусловная любовь согревала душу – или, может быть, такса проявляла верность лишь в силу необходимости, понимая, что иначе останется без еды? Чувствуя вину за то, что усомнилась в преданности собаки, Анна поцеловала ее в нос.

– Готова? – спросил Джеймс, просунув в дверь лысеющую голову. – Сьюзен и Оливер уже ждут в холле.

– Мы не должны приехать туда первыми, – сказала Анна, улыбнувшись энтузиазму Джеймса: для него не было ничего желаннее, чем попасть на пышный светский прием, а немногие из приемов отличались большей пышностью, чем «домашний вечер» в Брокенхёрст-Хаусе.

– Первыми мы и не приедем. На обед уже соберется целая толпа.

Замечание было вполне справедливым. Они находились, так сказать, во втором ряду приглашенных. Анна знала, что Джеймс душу продал бы, чтобы оказаться в списке гостей, приглашенных к обеду, но сегодня он был слишком воодушевлен, чтобы подобная мелочь испортила ему настроение. Было странно наблюдать, как в своем горячем стремлении быть принятым в Брокенхёрст-Хаусе муж словно бы забыл о главном, что связывает их семьи. Видимо, предполагалось, что они должны вести себя так, будто у них никогда и не было общего внука. Если Чарльз Поуп действительно появится на приеме, это станет для Джеймса отрезвляющим ударом, но волновать его сейчас не было смысла.

– Ну ладно. – Анна встала. – Эллис, принесите, пожалуйста, мой веер. Новый, «Дювельруа».

Несмотря на щедрость Джеймса, Анна мало интересовалась модой, но веера были одной из немногих ее слабостей. У нее собралась неплохая коллекция. «Дювельруа», изящно сделанный и расписанный вручную, был одним из лучших, и Анна приберегала его для особых случаев. Эллис подала веер госпоже. На нем была изображена французская королевская семья, которую десять лет назад возвела на трон революция. Анна засмотрелась на престарелого тучного монарха. Долго ли еще он будет держаться за эту беспокойную жизнь, которую символизирует коварная корона? А сколько времени она сама сможет хранить свою тайну? Как долго Тренчарды будут наслаждаться благоволением судьбы, пока все не рухнет?

Ее мысли прервал нетерпеливый голос Джеймса:

– Нельзя, чтобы лошади простыли.

Она кивнула и, прижимая веер к груди, попыталась успокоиться, пока шла вслед за бодро шагающим к лестнице мужем. Как она надеялась, как молилась, чтобы он понял, каких трудов ей стоило нарушить молчание.

«У меня не было иного выбора, – твердила себе Анна. – И может быть, со временем Джеймс меня простит».

Когда они спустились вниз, она поняла, что ошибалась, считая, будто муж выбросил эту историю из головы.

– Не забудь! – Джеймс легонько тронул жену за рукав. – Ничем не напоминай о том деле. Я категорически запрещаю!

Анна кивнула, но сердце у нее упало. Разумеется, в ту же секунду, как их с мистером Поупом представят друг другу, Джеймс поймет, что тайное стало явным. И что тогда? Бедняжка разрывалась между ужасом разоблачения и трепетом ожидания.

Тут Анна заметила, что не она одна взбудоражена до предела. Сьюзен сегодня тоже была гораздо оживленнее, чем обычно. Она зачесала каштановые волосы наверх и надела parure[18] из ожерелья, браслета и сережек. Но главное, невестка, вопреки своему обыкновению, не выглядела угрюмой и радостно улыбалась. Наконец-то Сьюзен удалось взять эту цитадель приступом, и она явно намеревалась выжать из своего успеха все возможное. Она три дня просидела с портнихой, добавляя последние штрихи к наряду. Наверное, это было слишком по-ребячески для молодой матроны, но результаты впечатляли: сегодня Сьюзен и впрямь выглядела невероятно хорошенькой. Анне пришлось это признать.

– Как чудесно у тебя лежат волосы, – любезно заметила свекровь.

Она искренне хотела начать вечер на дружеской ноте, но промахнулась. У Сьюзен в волосах сверкали бриллиантовые звезды, и они на самом деле выглядели очень красиво, но лицо женщины моментально помрачнело.

– Жаль, что у меня нет диадемы, – сказала она. – Я бы сегодня ее непременно надела.

– Надо будет потом это исправить, – рассмеялся Джеймс. – А теперь – все на борт!

И первым вышел на улицу, где у тротуара ждал экипаж. Анна решила пропустить замечание невестки мимо ушей. Право, не было ничего более утомительного, чем постоянное дотошное внимание со стороны Сьюзен. Сколько Анна потратила у модистки? Сколько сапфиров в этой брошке? Это была одна из причин, по которой Анне особенно не хотелось жить под одной крышей с сыном и его становившейся все более алчной женой.

Дорога до Брокенхёрст-Хауса заняла мало времени: с того момента, как две семейные пары Тренчард сели в экипаж, и до того, когда они вышли из него на углу Белгрейв-сквер, прошло всего несколько минут. Лакей открыл дверь и провел их мимо расшитых золотом диванов в холл с черно-белым мраморным полом, подвел к великолепной лестнице из зеленого малахита, вдоль которой с обеих сторон неподвижно стояли другие лакеи. С лестницы уже были слышны оживленные голоса гостей.

– Интересно, сколько народу Брокенхёрсты накормили до нас? – шепотом спросила Сьюзен у мужа, подбирая юбки.

– Гостей, похоже, полон дом.

Анна напрасно волновалась, что они приедут слишком рано. Когда Тренчарды прошли через двустворчатые двери гостиной, там уже было многолюдно. В дымке светлых шелков и громком шуршании тафты Анна различила несколько знакомых очертаний, но большинство гостей она видела впервые. Ожидая, пока дворецкий их объявит, она, в надежде увидеть внука, снова осмотрела комнату, вглядываясь в пары и группы людей, поглощенных разговором. Знать бы еще, как этот внук выглядит! Она улыбнулась про себя, сообразив, что рассчитывает сразу узнать Чарльза, хотя зацепиться ей было не за что. Анна не сомневалась, что его выдаст какая-то характерная деталь – форма подбородка, длинные тонкие брови, как у Софии, – что-нибудь непременно поможет ей узнать родного человека даже в переполненном зале.

– Как хорошо, что вы пришли! – сказала графиня, стоявшая у большой вазы с благоухающими бледно-розовыми лилиями, и направилась навстречу Тренчардам.

– Леди Брокенхёрст, – поприветствовала хозяйку Анна, почувствовав, что голос ее прозвучал чуть испуганно. Она так увлеклась ожиданием Чарльза Поупа, что не в состоянии была думать ни о чем другом.

Графиня перехватила мечущийся по комнате тревожный взгляд гостьи – женщины, которая так долго держала в секрете существование их общего внука. Теперь пришел ее черед пребывать в неведении. Каролине потребовалась вся сила воли, чтобы скрыть торжествующий вид.

– Какие прекрасные цветы! – сказала Анна, пытаясь вести себя как подобает. Но на самом деле ей хотелось схватить эту неприятную женщину за руку и завалить ее вопросами: «Он и вправду придет? Каков он собой? Как же вы все-таки разыскали его?» Но вместо этого Анна лишь прибавила: – И запах совершенно божественный!

– Их сегодня утром привезли из Лимингтона. – Хозяйка охотно подхватила свою роль. – Кажется, мы не знакомы с вашим мужем.

– Леди Брокенхёрст, – сказала Анна, отступая в сторону, – позвольте представить вам мистера Тренчарда.

Он был совсем не таким, как ожидала графиня. Гораздо хуже. Впрочем, Каролина не слишком задумывалась, как этот человек может выглядеть. Она знала, что Тренчард занимается коммерцией, так что на многое и не рассчитывала, но Джеймс был ниже ростом, чем она предполагала, и гораздо упитаннее. За минувшие годы она часто слышала от сестры о красоте Софии и теперь могла предположить, что свои достоинства девушка явно унаследовала от матери.

– Леди Брокенхёрст, было очень любезно с вашей стороны пригласить нас в этот очаровательный дом, который поражает своей красотой! – Джеймс отвесил своеобразный полупоклон, столь же неуклюжий, сколь и неуместный.

Улыбка Анны застыла. Ее муж ничего не мог с собой поделать. Его заискивание и подобострастие ясно говорили всем присутствующим, что Джеймс Тренчард – а значит, и его жена – даже после стольких лет успешной карьеры чужие в гостиных Белгравии.

– Вовсе нет, – возразила леди Брокенхёрст. – Сомневаюсь, мистер Тренчард, чтобы наш дом мог вас удивить. Поскольку вы сами же его и построили.

Джеймс с преувеличенной готовностью засмеялся:

– Позвольте представить вам моего сына мистера Оливера Тренчарда и его супругу.

Сьюзен вышла вперед и склонила голову.

– Графиня, – сказала она, и Анна поморщилась от вульгарности ее обращения. – Какая прекрасная гостиная!

Леди Брокенхёрст кивнула в ответ.

– Миссис Тренчард, – осторожно сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал бесстрастно.

Девушка была довольно мила. Голубое платье и ленты в тон продуманно контрастировали с ее густыми каштановыми волосами. Но самый живой интерес графини вызвал муж Сьюзен. Значит, вот это и есть младший брат Софии: вполне вероятно, что он помнил сына Каролины, хотя, разумеется, и был слишком молод, чтобы присутствовать на том балу у графини Ричмонд.

– Скажите, мистер Тренчард, вы занимаетесь тем же, чем и ваш отец? – спросила леди Брокенхёрст.

– Оливер работает у меня, – встрял Джеймс, не заметив выражения лица невестки. – Вернее, надо сказать, работает со мной, – поправился он. – Мы как раз начали новое предприятие – застройку Собачьего острова.

– Собачьего острова? – Судя по виду леди Брокенхёрст, название ничего ей не говорило.

– Это в Восточном Лондоне.

– В Восточном Лондоне?

Недоумение леди Брокенхёрст росло. Можно было подумать, что они обсуждают какую-то неизвестную цивилизацию, недавно открытую в далеком уголке Занзибара. Но Джеймс ничего не заметил.

– Мы проектируем новую набережную: там будут деловые здания, дома для рабочих и даже квартиры для управляющих. И еще мы расширяем доки. Кораблям уже не хватает места.

Анна пыталась встретиться с Джеймсом глазами. Неужели нельзя остановиться и не говорить о делах? Но он как ни в чем не бывало продолжал:

– Им нужно больше пространства для погрузки и разгрузки, ведь сейчас со всего мира к нам поступает столько товаров. Чем больше расширяется империя, тем больше…

– Понимаю, – одними губами улыбнулась леди Брокенхёрст. – Как увлекательно вы рассказываете. Но прошу меня извинить.

И под предлогом того, что необходимо кого-то друг другу представить, леди Брокенхёрст уплыла прочь, а Джеймс, Анна, Оливер и Сьюзен так и остались стоять у входа в гостиную, одни, ибо остальные игнорировали их присутствие.

– Странные люди, в разгар лета разжигают все камины, – вполголоса проворчала Сьюзен, обмахиваясь веером. – Здесь можно задохнуться. Оливер, давай пройдем дальше.

Джеймс двинулся было вслед за сыном и невесткой, но Анна тронула мужа за руку, чтобы тот остался. Джеймс вопросительно посмотрел на нее.

– Давай лучше постоим здесь, – сказала она. – Посмотрим на вновь прибывающих. Вдруг среди них окажется кто-нибудь знакомый, можно будет поговорить.

Анна глянула на дверь. Как раз в этот момент вошла стройная девушка со светлыми кудрями и очень светлой кожей. Девушку сопровождала мать, столь же восхитительная красавица.

– Графиня Темплмор, – объявил дворецкий. – И леди Мария Грей.

Леди Темплмор была одета в синее платье из муарового шелка, с кружевным воротником и широкими юбками на кринолине из конского волоса. Но внимание присутствующих привлекла все же не она, а дочь. Кремовое платье изящно обнимало плечи девушки, гладкие и безупречные, как у мраморной статуи из коллекции лорда Элгина[19]. Светлые волосы, разделенные пробором, были высоко подняты сзади и опускались по бокам (это называлось «уши спаниеля»), красиво обрамляя ее прехорошенькое личико. Анна смотрела вслед обеим дамам, пока они пробирались между гостями в смежную гостиную, поменьше.

– Мистер Тренчард?

Джеймс резко обернулся и увидел прямо перед собой одутловатого господина, втиснутого в сюртук. У незнакомца были крупное лоснящееся лицо, выдающиеся седые усы и длинный нос, который перекрещивали расширенные вены, похожие на ветви дерева. Этот человек явно питал слабость к долгим ночным попойкам с обилием портвейна.

– Я Стивен Белласис, – представился он.

– Сэр.

– Преподобный мистер Белласис – брат нашего хозяина, – тут же подсказала Анна. О семье Брокенхёрст она знала почти все.

Грейс неловко держалась позади мужа. Взгляд ее светло-карих глаз, устремленный куда-то в гущу собравшихся, казался отсутствующим. Губы супруга Стивена держала плотно сомкнутыми, а ее шелковое коричневое платье явно знавало лучшие времена.

– Миссис Белласис, – кивнул Джеймс. – Позвольте представить вам мою жену миссис Тренчард.

Анна вежливо кивнула. Взгляд Грейс переместился, оценив Анну и ее платье. Миссис Белласис выжала из себя слабую улыбку, которая практически не коснулась ее глаз.

– Вы, как я понимаю, работаете вместе с Кьюбиттами, – сказал Белласис, который стоял, выставив одну ногу вперед. – То, что улицы Лондона в одночасье превратились в белую колоннаду, – это ваших рук дело.

– Ну, все произошло не настолько быстро. – Джеймс уже привык к подобным нападкам. Такие упреки и раньше неоднократно швыряли ему в гостиных Лондона, и Тренчард уже потерял счет, сколько раз ему приходилось отбиваться от обвинений в том, что он обставил столицу «свадебными тортами». – Преподобный отец, то, что мы делаем, привлекает людей.

– Бунты тоже привлекают людей, сэр. И революция привлекает людей. Это плохое доказательство.

– Разве вы не в восторге от Брокенхёрст-Хауса?

– Размер комнат и высота потолков здесь достаточны. Но не могу сказать, что предпочел бы его лондонскому дому моих родителей.

– А где он находится?

– На Хертфорд-стрит, в Мейфэре.

Джеймс кивнул:

– Я бы сказал, что новые дома в большей степени, чем старые, предназначены для приема гостей.

– Вот на чем вы сколотили состояние? На желании людей показать себя?

Грейс знала, что Стивен просто злится на то, что у этого странного невзрачного человека намного больше денег, чем у них, но ему не хватает честности признаться в этом открыто, даже самому себе.

Джеймс не нашелся что возразить, и тогда Анна взяла инициативу на себя:

– Посмотрите, сколько уже народу!

На этот раз Грейс была готова поддержать разговор:

– Мы слышали от леди Брокенхёрст, что вы были знакомы с нашим покойным племянником лордом Белласисом.

– Да, это так, – подтвердил Джеймс, благодарный ей за спасение. – Мы хорошо его знали. Но, боюсь, это было уже слишком давно.

– И вы присутствовали на том знаменитом балу?

– Если вы о бале герцогини Ричмонд, то да, присутствовали.

– Как интересно. Сейчас это уже легенда, – улыбнулась Грейс, полагая, что сделала достаточно, чтобы загладить ущерб, нанесенный грубостью мужа.

– Весьма печальная легенда, – кивнула Анна. – Ужасно думать о бедном лорде Белласисе, да и обо всех тех блестящих молодых людях, которые отправились из бального зала умирать.

Стивен начал сожалеть о своей бестактности. И зачем только ему понадобилось идти через всю комнату и оскорблять этого человека, когда тот вполне мог оказаться полезным?

– Вы совершенно правы. Гибель Эдмунда стала ужасной трагедией для всей семьи. Теперь от полного вымирания нас отделяет только мой сын Джон, по крайней мере по мужской линии. Вон он, разговаривает с хорошенькой девушкой в голубом.

Джеймс посмотрел в ту сторону, куда указывал Белласис, и увидел молодого мужчину, поглощенного оживленным разговором со Сьюзен. Она водила указательным пальцем по краю бокала с шампанским и смеялась, бросая на собеседника взгляды из-под ресниц.

– А хорошенькая девушка в голубом – моя невестка, – прибавил Джеймс, глядя, как Джон наклонился к Сьюзен и легонько коснулся ее руки. – Кажется, ваш сын сумел ее развлечь.

– Джон готовится объявить о своей помолвке.

Видимо, Грейс сказала это, чтобы пресечь подозрения в непристойном поведении сына, но эффект получился противоположный.

Анна невольно улыбнулась. Хорошо бы несчастная девушка, кем бы та ни оказалась, узнала, что связывает свою жизнь с дамским угодником.

– Какая это, должно быть, радость для родителей! – вслух сказала она.

– Можем ли мы узнать имя его нареченной? – спросил Джеймс, которому не терпелось продемонстрировать свое знакомство с высшим обществом.

– Леди Мария Грей. – Грейс бросила взгляд в сторону смежной гостиной. – Дочь покойного графа Темплмора, – прибавила она и удовлетворенно улыбнулась.

– Прекрасная новость! – с завистью воскликнул Джеймс. – Правда, Анна?

Анна прежде всего почувствовала жалость к очаровательной девушке, которую она только что видела. Слишком хороша для этого фата. Но Анна ничего не ответила, поскольку все ее внимание привлек молодой человек, внезапно появившийся в дверях. Высокий, темноволосый, голубоглазый, с благородной формы бровями. Это наверняка он! Точная копия Эдмунда Белласиса. Его можно было принять за брата-близнеца Эдмунда. У Анны пересохло во рту, а рука так сжала бокал, что побелели костяшки пальцев. Юноша остановился на пороге, явно не решаясь присоединиться к гостям и оглядывая комнату в поисках кого-то.

Леди Брокенхёрст с неторопливой грацией направилась к нему, ловко уклонившись по дороге от двух разговоров, чтобы поприветствовать только что прибывшего гостя. Анна заметила на лице молодого человека явное облегчение, когда наконец показалась хозяйка. А потом они повернулись и пошли в ее сторону. Как ей следовало себя повести? Что сказать? Анна столько раз представляла себе эту сцену, не только с момента получения письма от леди Брокенхёрст, но и многие годы до того. Как будет выглядеть их встреча?

– Миссис Тренчард, – начала леди Брокенхёрст, подплывая к ней, как галеон под всеми парусами. В голосе графини звучало победное ликование, которое она не сумела скрыть. – Позвольте представить вам моего нового знакомого, – она сделала паузу, – мистера Чарльза Поупа.

Но реакция мистера Поупа оказалась совершенно неожиданной. Вместо того чтобы поприветствовать Анну, он упорно смотрел мимо нее, туда, где стоял Джеймс, и несколько раз беззвучно открыл рот, как рыба.

– Мистер Тренчард, – произнес наконец молодой человек, – что вы здесь делаете?

– Мистер Поуп, – пробормотал Джеймс и выронил бокал.

Громкий звук бьющегося хрусталя немедленно остановил разговоры, и все присутствующие повернулись к группе людей у входа. В центре ее стоял Джеймс, взмокший, растревоженный, остолбеневший и совершенно растерявшийся, с багровыми щеками и еще более яркими мочками ушей.

Первой пришла в себя, разумеется, леди Брокенхёрст.

– Так-так, забавно! – проговорила она, когда разговоры в комнате возобновились, а два лакея неслышно и деловито закружили вокруг, сметая с паркета стекло. – Я-то считала, что мистер Поуп – это мой секрет, а оказалось, мистер Тренчард, что вы с ним хорошо знакомы. Какая неожиданность! – рассмеялась она. – Давно ли вы знаете друг друга?

– Нет. Недавно, – замявшись, ответил Джеймс.

– Довольно давно, – одновременно с ним сказал Чарльз.

– Недавно? Довольно давно? – повторила леди Брокенхёрст, переводя взгляд с одного гостя на другого.

Анна повернулась к мужу. С того момента, как София объявила о своей беременности, она не чувствовала такого удара под дых. И на этот раз пинок оказался еще более безжалостным. Посещая на протяжении нескольких десятков лет пышные обеды и унылые приемы, где с ней говорили снисходительно и едва скрывая презрение, Анна научилась умело скрывать свои чувства, но сейчас у нее было такое лицо, какого Джеймс не видел за все сорок лет их брака. В ее расширившихся серых глазах ясно читалось понимание предательства и несправедливости, гнев на двуличность единственного человека, которому, как ей казалось, она может доверять.

– Да, дорогой, расскажи-ка нам, – сказала миссис Тренчард, едва только вновь обрела дар речи. – Как давно ты знаешь мистера Поупа?

Джеймс постарался преподнести все так, будто ничего особенного не произошло. Он встретил этого юношу, когда тот начал работать в Сити. Отец Чарльза приходился Джеймсу старым другом и в свое время просил его помочь мальчику советом, подсказать, как делать дела, когда Чарльз решил переехать в Лондон. Юноша произвел на Тренчарда самое благоприятное впечатление, и когда Джеймс услышал о планах Поупа купить фабрику в Манчестере, то понял, что может оказаться ему полезным: и в приобретении фабрики, и в поиске новых поставщиков хлопка.

– А где сейчас покупают хлопок? – спросила леди Брокенхёрст, помогая Джеймсу в его благородных попытках придать разговору обыденность. – Наверное, в Америке?

– Я бы предпочел получать его из Индии, если будет такая возможность, – ответил Чарльз.

– А я раньше торговал с Индией. – Джеймс почувствовал себя свободнее, вернувшись на знакомую почву. – Кое-что знаю о тех краях, и поэтому оказать помощь начинающему коммерсанту было вполне естественно. – Он даже попытался засмеяться, словно показывая, с какой легкостью между ними двоими установилась своего рода дружба.

– И как? – спросила Анна.

– Что «как»?

– Оказал помощь? – Ее голос был холоден как сталь.

– О да, и немалую! – подал голос Чарльз, не замечая летающих во все стороны стрел и движения подводных течений. – Я изучал бухгалтерский учет в Гилфорде и там же начинал свою коммерческую деятельность, а потому считал, что способен преодолеть любые трудности. Однако когда я перебрался в Лондон, то вскоре понял, что прежде играл в совершенно иную игру. Вмешательство мистера Тренчарда спасло мое дело и помогло мне встать на ноги. Без его любезной помощи я бы не справился. Кстати, это то же самое предприятие, которым интересуетесь вы, леди Брокенхёрст.

– И каким же образом вы «интересуетесь»? – Анна повернулась и посмотрела на хозяйку.

Но Каролину было не так-то легко смутить.

– Надо же какой маленький город Лондон! – Она восторженно всплеснула руками.

– Простите меня, но я не вполне понимаю. – Анне труднее, чем когда-либо, было сдерживать гнев. – Вы и мистер Тренчард… – Она буквально не могла найти слов.

– Вместе ведем дела? – участливо подсказал Чарльз. – В каком-то смысле да, и я очень этому рад.

– И как давно это продолжается?

– Месяцев девять или десять. Однако мистер Тренчард много лет был добрым другом моего отца.

Джеймс с готовностью закивал:

– Да, незадолго до смерти отец мистера Поупа попросил меня помочь сыну. Этот человек был моим давним другом, и, конечно же, я очень серьезно отнесся к его просьбе и охотно ее исполнил.

Леди Брокенхёрст взяла Чарльза за локоть и потянула за собой. У нее были иные планы. Рядом с ней стоял ее внук, сын Эдмунда, и ничто не имело право испортить это мгновение.

– Мистер Поуп, – любезно сказала она, – вы должны познакомиться с лордом Брокенхёрстом.

Тренчарды остались одни. Некоторое время жена молча смотрела на мужа.

– Анна, я… – самым елейным тоном пролепетал Джеймс.

– Не желаю с тобой разговаривать, – прошептала она, готовая немедленно убежать прочь.

– Но ведь сама ты знала, что он здесь будет? – спросил Джеймс. – Почему же мне не сказала?

Анна замялась. Она не умела лгать. В отличие от своего мужа. А тот продолжил, распаляясь от удачно найденного довода:

– Ты рассчитывала увидеть его. Понятное дело, тебя удивило, что я знаю Чарльза, но ведь ты-то ожидала, что он придет. Иными словами, ты ослушалась моих указаний и все рассказала хозяйке этого дома.

– Говори тише, – прошипела Анна, видя, как несколько гостей повернулись в их сторону.

– Я думал, мы договорились. – Шея Джеймса снова побагровела.

– У тебя нет морального права читать мне нотации, – парировала Анна и развернулась, чтобы уйти. – Ты скрывал от меня, что работаешь вместе с нашим внуком.

– Я с ним не работаю. Не совсем так. Я вложил средства в его дело. Помог мальчику советом. Неужели ты считаешь, что София была бы против?

– Мистер Тренчард! Вот вы где! Я вас искал, – послышался вкрадчивый голос преподобного мистера Белласиса. – Позвольте же познакомить вас с моим сыном, мистером Джоном Белласисом.

Джеймс ничего не мог понять. Что означало присутствие здесь Чарльза Поупа? И почему Стивен Белласис всеми силами старается представить ему своего сына? Может быть, все уже знают, что София приходилась Джеймсу дочерью? Что у него с лордом Брокенхёрстом общий незаконнорожденный внук? Сердце бешено колотилось в груди Тренчарда, когда Джон шагнул к нему и протянул руку.

А леди Брокенхёрст тем временем ходила с Чарльзом от одного гостя к другому. Казалось, она не может удержаться от того, чтобы не похвастаться юношей, и будь она менее сдержанна, возможно, призвала бы всех к молчанию и объявила о его присутствии во всеуслышание. Вместо этого она водила Поупа, как жеребца, победившего на скачках, и молодой человек останавливался, улыбался и любезно кивал, когда она бомбардировала его многочисленными именами и титулами. Всем, кто хорошо знал леди Брокенхёрст, картина представлялась странной. Каролина была не из тех женщин, которые продвигают своих фаворитов, находят гадких утят, а потом выдают их миру в виде прекрасных лебедей. Начинающий коммерсант мистер Поуп казался вполне славным юношей, и никто не желал ему зла, но что задумала леди Брокенхёрст, превознося добродетели этого скромного торговца хлопком?

Поскольку уйти домой Анна не могла, ей оставалось только перемещаться по залу, заводить светские разговоры и тянуть время, пока не придет пора откланяться. Если покинуть Брокенхёрст-Хаус в разгар суаре, то это неизбежно вызовет сплетни, а сплетни – последнее, что сейчас нужно было Тренчардам.

Леди Брокенхёрст представляла Чарльза многим значительным лицам. «Какой очаровательный юноша! – думала Анна. – Выдержанный, образованный и, похоже, скромный и добрый. Преподобный мистер Поуп с женой не просто дали Чарльзу образование, но и научили его хорошим манерам. Как бы любила сына София!» Анна просияла гордостью, но тут же одернула себя. Чем ей гордиться? Бабушка, отдавшая внука на воспитание в чужую семью…

А Джону тем временем нестерпимо хотелось отделаться от общества этого вздорного невысокого человечка, который упорно – и весьма пространно – объяснял ему хитросплетения своих деловых операций в Ист-Энде. Конечно, Джона интересовали деньги как таковые, но прилагать усилия, чтобы их заработать, – нет, это его не привлекало. Зачем трудиться, если ему и так уже улыбнулась удача: со временем он непременно унаследует титул и значительное состояние. Пусть отец, который сам начисто лишен способности зарабатывать деньги, восхищается деловыми людьми, но для Джона все обстоит иначе. Ему нужно только подождать. И кто станет осуждать юношу за то, что он развлекается в ожидании богатства? Азартные игры не слишком привлекали Белласиса-младшего, тем более что он имел перед глазами печальный пример отца. Джон питал слабость к женщинам и был большим ценителем красоты. Вне светского общества устроить себе подобное развлечение было сравнительно просто, пусть и накладно. Что же касается респектабельных дам, то тут он склонялся к когорте замужних. Легче всех сдавались скучающие жены, и впоследствии забота о репутации мешала любовницам требовать от Джона больше, чем он был расположен им дать. Угроза скандала крепко держала в рамках даже самых строптивых женщин.

Грядущая помолвка с Марией Грей не особенно повлияла на поведение молодого повесы. Да, Мария была чудо как хороша, и Джона это радовало. Но, по правде сказать, она оказывалась все более и более требовательной и даже – он не мог точно подобрать слово – более интеллектуальной, что ли, чем ему раньше казалось. Молодой человек начинал подозревать, что нареченная находит его – опять-таки, подходит ли здесь это слово? – неинтересным. И это уязвляло тщеславие юноши: еще бы, какая-то девчонка считает его, Джона Белласиса, одного из самых завидных женихов Лондона, скучноватым! Именно поэтому, хотя Мария тоже присутствовала на вечере и он ежеминутно рисковал нарваться на неприятности, Джон не мог оставить без внимания столь явные прелести Сьюзен Тренчард.

Сьюзен вела оживленную беседу с каким-то дипломатом из страны, о которой никогда прежде не слышала, и вдруг заметила, что Джон следит за ней. Тот подмигнул молодой женщине, и, конечно, Сьюзен следовало бы осудить его, но выразить неодобрение было трудно, и она начала хихикать. Ее собеседник сперва был озадачен, а затем, заметив топтавшегося позади Джона, оскорбился. Коротко извинившись, посланник пошел прочь.

– Мы снова встретились, – сказал Джон, подходя к Сьюзен поближе.

– И правда, мистер Белласис, – улыбнулась она, и ленточки в волосах дрогнули от восторга. – Ну вот, теперь вы заставили меня обидеть милейшего барона, не помню, как его там. А я ведь вела себя совершенно благопристойно.

– Ручаюсь, что ваше поведение всегда благопристойно, – рассмеялся Белласис и вдруг воскликнул: – Скорее! – Он потянул Сьюзен за дверь, в карточную комнату, где было гораздо менее многолюдно, чем в покинутой ими гостиной. – К нам приближался один страшный зануда, в прошлый раз я целых полчаса пытался от него вырваться.

Сьюзен проследила за его взглядом.

– Вообще-то, этот зануда – мой свекор.

– Как вам не повезло! – рассмеялся Джон, и она невольно рассмеялась вслед за ним.

– Знаю я таких людей, как вы, мистер Белласис. Заставляете бедных женщин говорить вещи, которые они говорить совсем не собирались.

– Это еще что! Я надеюсь, что также смогу заставить вас делать вещи, которые вы совсем не собирались делать.

Произнося эти слова, молодой человек пристально смотрел Сьюзен прямо в глаза, так что ей начало казаться, будто она погружается в какую-то очень глубокую пучину. Джон мысленно спросил себя, стоит ли ему предпринимать дальнейшие шаги. Он склонялся к тому, что для одного вечера уже вполне достаточно. Сьюзен была хорошенькой и при этом вовсе не казалась неприступной, но спешить ни к чему. За все время их разговора она лишь мельком упомянула мужа, следовательно, ее с уверенностью можно было отнести к категории скучающих жен. Но сейчас лучше было разойтись. Нет смысла давать повод для толков, когда еще ничего не произошло.

Мария Грей бесцельно бродила по комнатам. Ее мать разговаривала со своей престарелой тетушкой, и вместо того чтобы присоединиться к их беседе и в очередной раз выслушать, как удивительно, что с последней встречи девочка так выросла, Мария решила полюбоваться на висевший над камином портрет молодой графини Брокенхёрст работы Бичи. Но вскоре пышущий жар камина стал ей нестерпим, и она ретировалась на террасу.

– Прошу прощения, – сказала девушка, шагнув в прохладный воздух июньской ночи. – Я не хотела вам помешать.

Заслышав шаги, Чарльз Поуп обернулся. Он стоял у белой каменной балюстрады и задумчиво глядел на площадь.

– О нет, – ответил он. – Боюсь, это я вам мешаю. Если вы хотели побыть одна…

– Ничего подобного.

– Подозреваю, ваша матушка предпочла бы видеть вас в одиночестве. А никак не наедине с незнакомым мужчиной, которому вас даже не представили, – произнес Чарльз с лукавым видом.

Марию незнакомец заинтриговал.

– Моя матушка поглощена разговором с моей двоюродной бабушкой, от которой не вырваться без боя.

На этот раз он рассмеялся:

– Тогда, пожалуй, стоит представиться друг другу самим. Чарльз Поуп. – Он протянул руку, и Мария пожала ее.

– Мария Грей, – сказала она и улыбнулась.

Повисла пауза, во время которой оба обратили взгляды на лежавшую внизу площадь. Тротуары были почти пусты, но вдоль них стояли экипажи; какая-то лошадь изредка била копытом по земле, но с того места, где стояли Мария и Чарльз, привычный лязг металлических подков по камню был едва различим.

– Ну а вы от кого здесь скрываетесь? – наконец спросила она.

– Это так заметно?

Мария вдруг поймала себя на том, что изучает лицо собеседника. Тот был весьма привлекательным молодым человеком, но, похоже, в отличие от Джона, не отдавал себе в этом отчета. Это ей понравилось.

– Мне было так жаль вас, когда наша хозяйка водила вас по залу, всем демонстрируя. Откуда вы знаете Брокенхёрстов? Они ваши родственники?

– Боже мой, нет, конечно! – Чарльз покачал головой и внимательно посмотрел на милую девушку: она так уверенно чувствовала себя в окружении, которое для него самого было пугающе чуждым. – Я оказался здесь совершенно случайно. Я очень простой человек, самый заурядный.

Марию его откровение нисколько не поразило.

– Что ж, леди Брокенхёрст, судя по всему, с вами не согласна. Я никогда не видела ее в таком воодушевлении. Хотя, вообще-то, графиня не склонна проявлять чувства.

– Вы правы: леди Брокенхёрст по какой-то причине заинтересовалась мной, хотя, почему это произошло, я сказать не могу. Она хочет вложить деньги в предприятие, которое я основал.

Это было уже нечто совершенно из ряда вон выходящее.

– Леди Брокенхёрст хочет вложить деньги в деловое предприятие? – ахнула девушка.

Если бы Чарльз сообщил, что хозяйка особняка хочет прогуляться по Луне, Мария вряд ли изумилась бы больше.

– Разделяю ваши чувства. Мне тоже это непонятно, – пожал плечами Чарльз. – Но такое впечатление, что графиня загорелась этой идеей.

– А в чем состоит идея?

– Я купил в Манчестере ткацкую фабрику. Теперь мне нужно наладить поставки более качественного хлопка, а для этого необходимы дополнительные фонды. Леди Брокенхёрст собирается ссудить мне определенную сумму. Не думайте, она не останется внакладе, ибо вернет все с лихвой. Вот увидите.

– Нисколько не сомневаюсь! – Мария была тронута этим явным желанием произвести хорошее впечатление.

Чарльз видел ее веселое удивление. Может быть, он повел себя невежливо? Вряд ли этой красивой молодой женщине интересно слушать о его коммерческих делах. Разве не учили его никогда ни с кем не обсуждать денежные вопросы? И прежде всего, с леди?

– Не знаю, зачем я это сказал. Кажется, теперь вы знаете обо мне все, что возможно.

– Не совсем. – Мария пристально всматривалась в него. – Я думала, индийское производство хлопка находится в полном хаосе. Говорят, доставлять оттуда сырье слишком дорого и себя не окупает. Разве большинство фабрик не перешло на американский хлопок?

Теперь настал черед изумиться Чарльзу.

– Но откуда вам это известно?

– Меня интересует Индия, – улыбнулась Мария. Было приятно его удивить. – Мой дядя служил губернатором Бомбея. К сожалению, пока он занимал этот пост, я была слишком мала, чтобы навестить его, но он прекрасно осведомлен обо всех достоинствах и недостатках этой страны. До сих пор читает индийские газеты, хотя и получает их с опозданием на три месяца. – Мария рассмеялась, и Джон подивился тому, какие ровные и белые у нее зубы.

– Я никогда там не бывал, но полагаю, что это страна с великим будущим.

– В составе Империи. – Произнесла ли она это с неодобрением? Чарльз не разобрал.

– В составе Империи – сейчас, но не навсегда, – сказал он. – Как зовут вашего дядю?

– Лорд Клэр. Он жил в Индии с тридцать первого по тридцать пятый год. Привозил домой шелк, самый тонкий, какой я только видела, и драгоценные камни – просто завораживающей красоты! Вы знаете, что у индийцев есть колодцы, в которые нужно спуститься на тысячу ступеней, прежде чем вы доберетесь до воды? И города, где небо полно воздушных змеев? И храмы, сделанные из золота? Я слышала, там не хоронят своих мертвых, как у нас. Их сжигают или спускают по реке. Мне всегда хотелось поехать в Индию!

Чарльз вглядывался в ее чистые синие глаза, восхищался нежностью ее губ и изгибом волевого подбородка. Никогда еще ему не встречалась столь очаровательная девушка.

– Вы уже знаете, с каким именно регионом Индии будете вести дела? – продолжила Мария, заметив взгляд юноши, но еще не решив, как его воспринимать.

– Пока нет. Думаю, с севером…

– Ага! – Воодушевление окрасило девушке щеки, и Джеймс подумал, что в жизни не видел никого красивее. – Тогда на вашем месте я бы обязательно посетила Тадж-Махал в Агре, – сказала она, тихонько вздохнув. – Его называют самым прекрасным из когда-либо построенных памятников любви. Падишах Империи Великих Моголов был так сражен горем после смерти своей возлюбленной жены, что приказал выстроить мавзолей. Боюсь, жен у него было несколько, что мы, разумеется, решительно осуждаем. – Мария рассмеялась, и Чарльз вместе с ней. – Но она была любимой женой. Как утверждают, мрамор мавзолея меняет цвет: от ярко-розового утром до молочно-белого вечером и золотого, когда он освещен луной. Легенда гласит, что оттенок отражает настроение женщины, которая видит этот храм.

Чарльз Поуп был покорен. Эта манера двигаться и говорить, незаурядный ум, то, как пленительно она не осознавала собственной красоты.

– А мужчины, которые видят мавзолей? – спросил Чарльз. – Что происходит с ними?

– Потеряв ту самую женщину, они вдруг понимают, что найти ей замену гораздо сложнее, чем им казалось.

Они все еще смеялись, когда послышался голос:

– Мария?

– Да, мама, – обернулась девушка.

В дверях вырисовывался силуэт леди Темплмор.

– Нас зовут ужинать, – сказала она, смерив Чарльза взглядом с головы до ног. Было очевидно, что молодой человек не снискал ее одобрения. – Пора найти Джона. Я за весь вечер не перекинулась с ним и парой слов.

И мать с дочерью тут же удалились. Чарльз неподвижно стоял, зачарованно глядя туда, где сидела Мария, и очнулся лишь с появлением леди Брокенхёрст, которая, отыскав юношу на балконе, настойчиво позвала его с собой: только что начали подавать ужин.

Гости столпились в обеденном зале, где уже накрыли льняными скатертями круглые столики, поставили на них серебряные канделябры, тарелки ручной росписи и хрустальные графины. Чарльз никогда не видел такой роскоши. Он знал, что в высшем обществе жизнь устроена на широкую ногу, и слышал, что леди Брокенхёрст славится своими приемами, но подобного размаха увидеть не ожидал.

– Мистер Поуп, – сказала она, указывая на место рядом с собой, – вы сядете здесь.

За столом оставалось всего четыре свободных стула. Чарльз лихорадочно озирался. Может быть, хозяйка все-таки пригласит на это почетное место кого-нибудь другого? Он почувствовал, что краснеет. Графиня постучала по сиденью сложенным веером и улыбнулась, подняв глаза на Поупа. Тому ничего не оставалось, как принять приглашение. Гости приходили и уходили, а лакеи сновали по залу, и вскоре Чарльз уже принялся за тарелку охлажденного супа. Вслед за тем появились холодный мусс из лосося, куропатка, закуска из оленины, ананасы, мороженое и, наконец, засахаренные фрукты. Угощение подавалось на новый манер, «à la Russe»[20], когда лакеи подносят очередное блюдо и встают слева от гостя, чтобы тот мог взять, что ему хочется. И все это время леди Брокенхёрст была исключительно мила, упорно вовлекала Чарльза в разговор и даже однажды остановила проходившего мимо мужа, чтобы тот выслушал, как Поуп рассказывает о своих планах.

Сьюзен Тренчард лежала в постели и прислушивалась к звону колоколов церкви Всех Святых в Айзелуорте. То и дело из-за стены пробивались звуки реки: плеск вёсел, крики лодочников. Сьюзен оглядела комнату. Она была отделана как спальня в аристократическом доме, а не в съемном жилище: тяжелые парчовые гардины, камин в классическом стиле и изысканная кровать с пологом, которая оказалась такой удобной. Другая женщина встревожилась бы, обнаружив, что Джон Белласис держит в Айзелуорте домик: маленькая столовая и просторная, роскошно обставленная спальня – вот, в общем-то, и все, не считая служебных помещений и, вероятно, каморки для единственного, на редкость молчаливого человека, который им прислуживал. Кстати, слуга не задавал никаких вопросов, когда они с Джоном приехали, а просто подал им аппетитный обед и провел в спальню, где уже были задернуты гардины и зажжен свет. И это опять-таки могло бы навести на размышления, что малый подозрительно хорошо знаком с привычками хозяина и подобные визиты ему не в новинку. Но Сьюзен была слишком довольна, чтобы выискивать недостатки во внезапно свалившемся на нее счастье. Давно уже ей не было так хорошо. Она потянулась.

– Тебе, пожалуй, надо одеваться, – сказал Джон, стоя в изножье кровати и застегивая брюки. – Я ужинаю в городе, а тебе надо вернуться, так чтобы успеть переодеться.

– Нам обязательно уходить прямо сейчас?

Сьюзен села на кровати. Каштановые кудри змеились по ее гладким белым плечам. Она подняла глаза на Джона и прикусила пухлую нижнюю губку. В таком настроении она была неотразима и знала об этом. Джон подошел, сел рядом, провел пальцем по ее шее, по изгибу ключицы, и Сьюзен прикрыла глаза. Он взял ее за подбородок и поцеловал.

Как удачно все сложилось! Отправляясь на званый вечер к тетушке, Джон вовсе не планировал заводить очередную интрижку. Их встреча со Сьюзен Тренчард была неожиданной, но за весь светский сезон эта находка оказалась для него самой удачной. Белласис не сомневался, что Сьюзен развлечет его еще не на одну неделю.

Их отношения развивались быстро, за что следовало благодарить Спир, камеристку Сьюзен. Эта костлявая невзрачная женщина на удивление легко взялась помогать ему в соблазнении своей госпожи. Правда, и саму Сьюзен не пришлось долго уговаривать: трудно устоять перед человеком столь опытным в альковном искусстве, как Джон Белласис. Он всегда безошибочно выделял в толпе женщину, способную на адюльтер. Откровенная скука и нелюбовь миссис Тренчард к мужу стали очевидны, как только Джон подошел к ней в тот вечер в Брокенхёрст-Хаусе. Оставалось только сделать пару комплиментов, сказать, как она красива, с интересом нахмуриться, выслушивая ее болтовню, – и через некоторое время уже можно будет спокойно забрать свой трофей у рыхлого и безвольного Оливера Тренчарда. И сейчас, глядя в голубые глаза Сьюзен, Джон думал о том, что женщины, в сущности, очень примитивные существа. Они будут трепетать от нерешительности, делать вид, что одна только мысль о супружеской измене ввергает их в смятение и наводит ужас. Однако все это были лишь хорошо известные Джону стадии, через которые женщины чувствовали себя обязанными пройти. Как только Сьюзен начала смеяться его шуткам, он уже знал, что она будет принадлежать ему.

После той первой встречи на Белгрейв-сквер Белласис отправил Сьюзен письмо. Из осторожности послал его по почте, наклеив на конверт «красный пенни» – так называлась новая почтовая марка. В письме он в самых цветистых и романтических выражениях описал, как ему приятен был их разговор и какая миссис Тренчард редкая красавица. Он вспоминает о ней с восторгом и никак не может забыть ту встречу. Джон удовлетворенно улыбался, представляя, как она читает всю эту чушь.

Далее Белласис предлагал встретиться: он приглашал Сьюзен на чашку чая в отеле «Морли» на Трафальгарской площади. Это было популярное заведение, куда тем не менее не заходили знакомые Джона. Приглашение служило своего рода пробой. Если Сьюзен принадлежит к тем женщинам, которые в состоянии изобрести предлог проехаться по Лондону и встретиться с ним в середине дня, значит она готова вольно обращаться с правдой, способна на изворотливость, и, следовательно, стоит продолжать ее добиваться. Когда Сьюзен в сопровождении Спир прошла через вращающуюся дверь отеля, Джон едва смог сдержать ликование.

Однако следует сказать, что во многом молодой человек ошибался. Он так высоко ставил свои способности к обольщению, что ему совершенно не приходило в голову: соблазнять Сьюзен вовсе не было необходимости. На самом деле та затеяла собственную игру. Да, миссис Тренчард с первой встречи почувствовала к Джону искреннюю симпатию, но вполне возможно, что этим бы дело и ограничилось, не узнай она в тот же вечер о блестящих перспективах молодого Белласиса. Именно тогда Сьюзен и решила, что сперва станет его любовницей, а там уже посмотрит, как далеко все может зайти. Джону следовало насторожиться: с какой стати в тайну посвящена камеристка? А иначе просто и быть не могло, поскольку Спир сопровождала госпожу в отель. Однако он ничего не заподозрил и не понял, что миссис Тренчард во всей этой истории – активная, а отнюдь не пассивная участница.

Сьюзен прекрасно знала, что никто не заподозрит ни в чем предосудительном замужнюю женщину, выходящую из дому с камеристкой. Есть масса законных причин передвигаться по Лондону, да и не только по городу: магазины, обед, визиты – при условии, что госпожу сопровождает служанка. Сделав Спир доверенным лицом, Сьюзен обеспечила успех своим планам. Джону она, разумеется, позволит считать, что это он вскружил ей голову и вовлек в грех – все мужчины любят чувствовать, что ведут в танце, – однако на самом деле Сьюзен вполне осознанно приняла решение сойти с прямой дороги.

В назначенный день она сказала Оливеру, что встречается со старой школьной подругой, приехавшей из провинции, а потом заглянет на выставку в Национальную галерею. Оливер даже не дал себе труда спросить, как зовут женщину, с которой она встречается. Кажется, он только обрадовался, что супруга нашла себе занятие.

Спир тактично исчезла, как только они вошли в холл отеля, и предоставила госпоже подойти к Джону одной. Он сидел в углу, рядом с роялем, а за спиной у него стояла пышная пальма в кадке. Джон был еще привлекательнее, чем Сьюзен запомнилось, – намного привлекательнее ее жалкого мужа. Пробираясь между стульями и столиками, Сьюзен, к своему удивлению, вдруг почувствовала, что теперь, когда наступил решающий момент, она волнуется. Только не подумайте, что ее пугала перспектива адюльтера. Миссис Тренчард вот уже год или два знала, что рано или поздно это произойдет – такой убогой стала редкая и неловкая возня в постели с Оливером. И к тому же Сьюзен была бесплодна. Раньше это разбивало ей сердце, но теперь оборачивалось на пользу. Она позволила себе улыбнуться. Видимо, волнение осталось у нее от девичьей скромности, осколок которой каким-то образом уцелел, когда она закалилась, превратившись во взрослую женщину. Сьюзен опустила голову, чтобы не встретиться взглядом с компаниями дам, сидевших за столиками и пивших чай. «Морли» был не из тех отелей, куда заглядывали ее близкие знакомые – по крайней мере, в этом Джон не ошибался, – но осторожность никогда не помешает. Столица Великобритании – город маленький, а репутацию можно разрушить за один день.

Сьюзен быстро села спиной к залу и посмотрела на Джона. Искушенный в любовных делах – или, по крайней мере, считавший себя таковым, – Белласис тут же взялся успокаивать Сьюзен, а та ему не мешала. Миссис Тренчард прекрасно знала, что Джон сможет в полной мере наслаждаться этой интрижкой только в том случае, если будет испытывать азарт завоевания добродетельной женщины, а ей очень хотелось сделать ему приятное. Ее скромность и смущение сыграли свою роль, и, разумеется, вскоре Джон начал предлагать встретиться снова, но на этот раз при несколько иных обстоятельствах.

Оливер Тренчард не удовлетворял Сьюзен как мужчина. Первые пять лет брака они безуспешно пытались зачать ребенка, но потом Оливер практически оставил жену в покое. Она и не винила его. Как только стало понятно, что наследника не будет, мысль о соитии уже не привлекала двух не слишком привязанных друг к другу людей. Они практически никогда не обсуждали это между собой, разве что иногда Оливер, особенно если выпивал лишнего, желая во время ссоры обидеть Сьюзен, упрекал ее в бесплодии. Это случалось редко, однако Сьюзен со временем поняла, что, как бездетная жена, она потеряла влияние на мужа и ей никогда не добиться влияния на его родителей. Отсюда следовало, что если она не будет осторожна, то может остаться ни с чем. Даже родной отец постепенно потерял интерес к дочери. Виной этому, по крайней мере отчасти, было безрассудное поведение Сьюзен, однако сама она предпочла объяснять отцовскую холодность разочарованием: как же, единственная дочь не может родить ему внуков. Тренчарды, полагала она, наверняка были бы рады, если бы невестку унесла какая-нибудь болезнь: это позволило бы Оливеру найти себе другую жену, и тогда детские на Итон-сквер уже больше не пустовали бы. Наверное, осознание этой горькой истины и склонило Сьюзен к мысли, что если она хочет чего-то добиться в жизни, то пора уже активно действовать самой. Естественно, этот путь занял немало времени – от оптимизма к разочарованию, а затем к решимости взять судьбу в собственные руки, – и как раз когда эти идеи окончательно сформировались у нее в голове, она встретила Джона Белласиса.

Поэтому, когда в тот день Джон предложил Сьюзен проехаться в Айзелуорт, где у него было «несколько комнат, в которых можно укрыться от лондонской суеты», она едва дала себе труд сделать вид, что колеблется. Однако следовало придумать убедительный повод для поездки в Айзелуорт на целый день. Сьюзен решила не лгать относительно того, в какое место направляется, поскольку ее мог кто-нибудь случайно увидеть и уличить во лжи. К чему лишний риск? Можно сказать, что она подумывает купить небольшой садик и хочет посмотреть, что сейчас продают. Многие богатые лондонские семейства держали в том районе сады, которые снабжали своих владельцев фруктами до конца лета и даже осенью, и хотя Оливер проворчал, что лишние расходы им ни к чему, возражать не стал. Чтобы окончательно придать поездке невинный характер, Сьюзен решила поехать вместе со Спир и подыскать там место, где служанка будет ждать, пока госпожа не освободится.

Так они и сделали. Чуть дальше по набережной, недалеко от жилища Джона, нашелся отель «Бридж инн», где Спир предстояло коротать время с трех часов дня. Когда все было улажено, Сьюзен ушла пешком, ничего не сообщив кучеру. Она предусмотрительно рассказала всем, даже слугам, о покупке сада, поскольку это давало повод для множества подобных визитов в будущем.

– Я тут подумал, может, дать лошадям отдохнуть и вернуться вместе с тобой? – сказал Джон, погладив ее щеку большим пальцем.

– Это было бы замечательно! – ответила она, сонно потянувшись. – Если бы было возможно.

– А это невозможно? – удивленно спросил Белласис. – Но почему?

Сьюзен одарила его томной улыбкой, обещавшей в будущем, как только представится возможность, намного больше.

– Я еду со служанкой в экипаже своего мужа.

Сначала Джон не мог сообразить, в чем суть затруднения. Можно посадить служанку на козлы с кучером, а самим преспокойно ехать в город в экипаже. Кто-то может увидеть его с хорошенькой замужней женщиной в карете ее супруга? Ну и что? Белласиса это нисколько не беспокоило. Но по зрелом размышлении даже он понял, что Сьюзен очень важно сохранить репутацию, так что о совместной поездке не может быть и речи. На секунду Джон заподозрил, что она так же сильна, как он сам, и столь же уверенно управляет событиями, но наваждение тут же исчезло: он видел лишь смеющуюся женщину, с полуприкрытыми глазами, лежавшую на подушках, безумно в него влюбленную. Это его устраивало, и он не стал настаивать.

Со вздохом, который должен был продемонстрировать, что самое страстное ее желание – никогда не разлучаться с любимым, Сьюзен встала с постели и накинула ночную сорочку. Потом босиком подошла к окну, шаркая по роскошному турецкому ковру, и взяла корсет.

– Спир осталась ждать в «Бридж инн», – сказала она, с притворной скромностью поджав губы. – Так что мне потребуется помощь.

Джон удивленно поднял брови и тоже делано вздохнул. Сьюзен засмеялась, и он к ней присоединился, хотя, по правде говоря, сложные детали женской моды находил чрезвычайно утомительными.

– Мне придется зашнуровывать корсет?

– Нет. Это делают только в театральных комедиях. Шнуровку затягивают, но главное другое – самыми упрямыми бывают вот эти крючки спереди.

Чтобы управиться с этими кошмарными крючками, Джону потребовалось больше пяти минут, а потом Сьюзен еще попросила помочь ей застегнуть сзади непослушные пуговички, которые шли по всей спине сверху донизу. В комнате становилось все жарче, и у него вспотели пальцы, пока он возился с желтым шелком.

– Хорошо бы в следующий раз ты надела что-нибудь менее… утомительное, – беззлобно проворчал он.

– Увы, я не могу разгуливать по улицам в халате. Даже ради тебя. Кстати, когда ты помогал мне раздеваться, то так не переживал.

И опять у Джона закралось подозрение, что Сьюзен над ним смеется. Каким-то образом получалось, что это он идет у нее на поводу, а не наоборот, как ему представлялось. Но молодой человек снова решительно отмел эту мысль.

– Давай в следующий раз встретимся в Лондоне? – предложил Белласис, глянув на карманные часы. – Ну или хотя бы где-нибудь поближе?

Сьюзен кивнула:

– Эти новые железные дороги все меняют.

– В каком смысле?

– Я только хотела сказать, – улыбнулась она, – что мы можем встретиться в каком-нибудь удаленном местечке и успеть домой к чаю. Говорят, до Брайтона теперь можно будет доехать за час-два, а до Йорка – всего за пять-шесть часов. Дух захватывает от такой перспективы!

Но Джон не разделял ее восторгов.

– Не понимаю, зачем постоянно что-то менять. Меня все устраивает как есть.

– Ну, что касается нашего сегодняшнего дня, я бы и впрямь ничего не стала менять. – Сьюзен потешила тщеславие любовника именно таким способом, как ему нравилось. Разумеется, она знала об этом. – А теперь мне и правда пора.

Она еще раз поцеловала Джона, проведя языком по его губам – обещание следующей встречи.

– Не заставляй меня ждать слишком долго, – шепнула она ему на ухо и, не успел он ответить, уже вышла и направилась к прихожей, где ждал молчаливый слуга, чтобы открыть ей дверь. Видно было, что малый следует привычному порядку действий, в котором его ничто не удивляет.

Единственной трудностью для Сьюзен было добраться из комнат Джона до отеля «Бридж инн». После этого при ней окажутся служанка и экипаж, и она будет степенна и благопристойна, как истинная лондонская матрона. Сьюзен предусмотрительно надела более густую, чем обычно, вуаль, чтобы любой, кто бросит на лицо женщины случайный взгляд, не мог бы с уверенностью ее опознать. Так или иначе, самообладание не покинуло ее, и обратный путь до отеля она проделала спокойно и без приключений. Спир чинно ждала госпожу с пустой чайной чашкой. Когда Сьюзен вошла, служанка встала:

– Я гуляла, мэм.

– Ну и правильно. Хуже было бы, если бы вы весь день проторчали в пабе.

– Я ходила встречаться с агентом по недвижимости, и он дал мне несколько описаний садов, выставленных на продажу. – Спир достала три-четыре рекламных проспекта. – Подумала: может, пригодится.

Сьюзен молча взяла листки, аккуратно их сложила и убрала в ридикюль. Теперь прочное алиби было обеспечено.

Джеймс Тренчард сидел в своем кабинете на Грейс-Инн-роуд за элегантным, инкрустированным позолоченной бронзой столом в стиле ампир. На втором этаже, над его конторой, находилась большая, отделанная деревянными панелями комната с солидными картинами и внушительной мебелью. В комнату вела винтовая лестница. Хотя Джеймс никогда и не произносил этого вслух, но считал себя коммерсантом-джентльменом. Большинство современников Тренчарда сочли бы подобное наименование оксюмороном, но так уж ему хотелось себя чувствовать, и он старался, чтобы окружающее пространство это отражало. В углу на круглом столике были аккуратно расставлены рисунки Кьюбитт-тауна, а над камином висел прелестный портрет Софии. Написанный во время их пребывания в Брюсселе, он изображал дочь в самую пленительную ее пору. Юная и уверенная, она смотрела прямо на вас. На ней было надето кремовое платье, а волосы уложены по моде того времени. Портретное сходство было велико, весьма велико, и девочка была на картине как живая, именно такой отец ее и запомнил. Может быть, по этой причине Анна отказалась повесить портрет на Итон-сквер, где он навевал на нее грусть, но Джеймсу нравилось смотреть на свою любимую потерянную дочь; он любил вспоминать Софию в редкие моменты тишины, когда сидел в одиночестве.

Но сегодня он, как ни странно, разглядывал не портрет, а лежавшее на столе письмо. Его доставили в присутствии секретаря, однако Джеймс хотел прочитать послание один. Он вертел конверт в пухлых руках, изучал витиеватый почерк и плотную кремовую бумагу. Не было необходимости вскрывать конверт, чтобы узнать, от кого письмо, поскольку он уже однажды получил точно такое же, где сообщалось, что мистера Джеймса Тренчарда включили в список кандидатов на членство в «Атенеуме». Сейчас это, видимо, был окончательный ответ от Эдварда Маграта, секретаря клуба. Джеймс затаил дыхание. Ему так неистово хотелось быть принятым, что он никак не решался прочитать письмо. Он знал, что для многих «Атенеум» не вяжется с представлением о модном клубе. Тамошняя еда была печально знаменита своей убогостью, а в высшем обществе заведение считали своего рода лондонским перевалочным пунктом для всевозможных церковников и ученых. Однако, как ни крути, то было место, где встречаются джентльмены, этого никто не стал бы отрицать. Разница состояла лишь в том, что правила в «Атенеуме» были несколько революционными: клуб принимал в свои ряды выдающихся людей из мира науки, литературы и искусства и даже тех, кто состоял на государственной службе, не слишком интересуясь их происхождением и образованием.

Такая политика привела к тому, что состав «Атенеума» был куда более пестрым и разномастным, чем в прочих джентльменских клубах. Так, его членом стал Уильям Кьюбитт, а разве Джеймс не помог им с братом построить половину фешенебельного Лондона? Разве это нельзя считать государственной службой? Уильям согласился порекомендовать в «Атенеум» Тренчарда и еще несколько месяцев назад подал заявку на его членство. Однако, поскольку никакого ответа от клуба они не дождались, Джеймс принялся надоедать компаньону просьбами похлопотать о приеме. Он понимал, что являет собой отнюдь не идеальную кандидатуру, даже с учетом либеральных правил «Атенеума»: сын рыночного торговца не совсем то происхождение, которому позавидуют столпы влиятельного общества, но неужели Бог будет к Джеймсу так жесток, что отвергнет его? Джеймс знал, что ему никогда не попасть ни в «Уайтс», ни в «Будлз», ни в «Брукс», ни в любое другое истинно элитное место, но разве это справедливо? Кроме того, Тренчард слышал, что клубу требуются наличные деньги, которые у него имелись, и в достаточном количестве. Разумеется, есть риск, что в «Атенеуме» к нему будут относиться с пренебрежением и даже станут насмехаться, да и Анна не поймет, зачем вдруг мужу непременно понадобилось стать членом джентльменского клуба, но Джеймсу, несмотря ни на что, требовалось ощущение, что он принадлежит к миру избранных, пусть даже за эту привилегию и придется заплатить. Справедливости ради следует отметить: в глубине души Джеймс осознавал, что его честолюбивые устремления – вздор. Если великосветские тупицы и франты все-таки нехотя окажут ему снисхождение, это никак не повлияет на подлинную ценность его жизни, но тем не менее… Свою тайную страсть к клубам Тренчард долее сдерживать был не в силах. Это был мотор, который тянул его вперед, а двигаться надо было как можно дальше и как можно быстрее.

Дверь открылась, и появился секретарь.

– Пришел мистер Поуп, сэр. Просит оказать ему честь и принять его.

– Просит принять? Хорошо, пригласи.

– Надеюсь, я не побеспокоил вас, мистер Тренчард, – произнес Чарльз, энергично входя в кабинет, – но ваш секретарь сказал, что вы у себя, а я хочу сообщить вам новости.

Как всегда, его улыбка была теплой, а манеры обходительными.

– Конечно проходите, – кивнул Джеймс, откладывая письмо. Он встал, чтобы пожать молодому человеку руку, удивляясь, какое удовольствие доставляет ему просто смотреть на своего внука. – Присядете?

– Да, если не возражаете. Простите меня, сэр, я слишком волнуюсь.

– Вот как? Так что у вас за новости?

– Леди Брокенхёрст любезно написала мне, какую именно сумму они с мужем желают вложить в мою фабрику. Так что теперь, полагаю, у меня есть все необходимые деньги!

По Чарльзу было видно, что он вне себя от радости, однако пытается сдерживаться. Без сомнения, он был весьма благовоспитанным молодым человеком.

– Всех необходимых денег нет ни у кого, – улыбнулся Джеймс, хотя его терзали противоречивые чувства.

С одной стороны, он мог только порадоваться за этого полного энергии и энтузиазма юношу, мечты которого вот-вот исполнятся, но с другой… Нельзя было обольщаться. Необычность всей истории – дама из высшего общества вкладывает целое состояние в дело скромного незнакомца – не могла не вызвать пересудов, а вспомнив, какое внимание леди Брокенхёрст по необъяснимой причине недавно оказывала Поупу на званом вечере, кто-нибудь достаточно скоро сложит два и два.

А Чарльз продолжал:

– Если взять вашу долю, сэр, а также средства леди Брокенхёрст, то мне хватит, чтобы выплатить ссуду за фабрику, приобрести новые станки и прочее оборудование и вообще улучшить качество производимого материала. Я смогу отправиться в Индию, наладить поставки сырья, найти там агента, а дальше останется только сидеть и смотреть, как наша продукция выходит в лидеры всей текстильной индустрии. Нет, не подумайте, я вовсе не собираюсь просто так сидеть и смотреть, – прибавил он, засмеявшись.

– Я понимаю, – улыбнулся в ответ Джеймс.

Внутренне он клял себя, что не взялся полностью финансировать предприятие: таким образом необходимость вмешательства графини отпала бы сама собой. Тренчард легко мог бы это сделать, но не желал слишком уж облегчать Чарльзу жизнь, полагая, что мальчику нужно научиться вести дела в современном мире. Однако теперь Джеймсу хотелось кусать себе локти. Впрочем, леди Брокенхёрст наверняка нашла бы другой способ проникнуть в жизнь Чарльза. Как только графиня узнала, кто он такой, ее ничто уже не могло удержать. Вот ведь угораздило же Анну все ей рассказать! Но, в тысячный раз прокручивая в уме ситуацию, Джеймс понимал, что пути назад нет. Катастрофа, которая погубит их семью, уже не за горами.

– Что ж, признаюсь, я несколько удивлен, – лукаво усмехнулся он юноше. – Ибо когда на днях я услышал, что графиня принимает живое участие в ваших начинаниях, то спросил себя, возможно ли это, и засомневался, что леди Брокенхёрст и впрямь исполнит обещание. Но она его исполнила. Я ошибся и от души этому рад.

Чарльз горячо закивал:

– Я собираюсь начать делать запасы хлопка-сырца, пока не наберу объем, достаточный для работы фабрики в течение года. После этого я отправлюсь на пароходе в Индию, чтобы, так сказать, поставить на место последний фрагмент мозаики. И тогда у меня все будет готово.

– Действительно. А что, мистер Поуп, у вас так до сих пор и нет никаких объяснений, почему леди Брокенхёрст вдруг проявила к вашему предприятию такой интерес? Она никогда не говорила, с какой стати решила помогать? Все это представляется довольно странным.

– Согласен. – Чарльз недоуменно покачал головой. – Леди Брокенхёрст очень хорошо ко мне относится. Говорит, что сочувствует, хотя не знаю, что это может в данном случае означать. Приглашает к себе домой. Но никогда не рассказывает даже то, каким образом обо мне узнала.

– Так или иначе, следует радоваться, что такая особа оказывает вам покровительство.

– Да. Но когда-нибудь я узнаю правду. Графиня сказала, что я напоминаю ей одного человека, к которому она когда-то была очень привязана. Но ведь не это же подлинная причина, верно? – Юноша поднял брови, недоумевая от подобного предположения.

– Остается лишь строить догадки. Возможно, за этим стоит нечто большее. Но я даже не подозреваю, что именно.

«Какой я хороший лжец, – подумал Джеймс. – Сам от себя такого не ожидал: надо же, могу смотреть человеку в глаза и врать ему так же легко, как ставлю подпись на бумагах. Каждый день узнаешь о себе что-то новое».

Он рассеянно взял со стола конверт и вскрыл его. Письмо действительно было от Эдварда Маргата. Джеймс пробежал глазами послание от начала до конца и обнаружил долгожданное: «…И мы с большим удовольствием принимаем Вас в члены „Атенеума“».

Тренчард улыбнулся, но улыбка вышла кривоватой. Много ли пройдет времени, прежде чем его попросят покинуть клуб?

– Хорошие новости, сэр? – спросил Чарльз, сидевший прямо напротив, перед камином, и наблюдавший за реакцией Джеймса.

– Я стал членом клуба «Атенеум», – сказал Джеймс, уронив письмо на стол.

Какая горькая ирония судьбы: как раз теперь, когда он наконец-то, затратив немало усилий, сделался «своим», хотя бы до некоторой степени, все грозило рухнуть. Леди Брокенхёрст вряд ли станет держать слово. И даже если она промолчит, другие догадаются сами. Прежде всего, Каролина наверняка должна была рассказать все мужу, чтобы договориться о вложении денег в предприятие Чарльза. Однако здесь Джеймс ошибался. Графине потребовалось всего лишь сказать лорду Брокенхёрсту, что она намерена поддержать коммерческое начинание молодого Поупа, и Перегрин охотно пошел на поводу у жены, как делал всегда.

Джеймс с ужасом думал о том, что если тайна, которую они много лет тщательно скрывали, и впрямь станет всеобщим достоянием, то слухи за один день облетят весь Лондон, и тогда Софию заклеймят как потаскуху, а к нему, Джеймсу Тренчарду, станут относиться как к отцу гулящей дочери. Они погибнут, а все лишь из-за того, что Анна проявила к графине сострадание.

Чувствуя нависший над головой дамоклов меч, Джеймс Тренчард решил, что надо наслаждаться моментом, ибо продлится он недолго. Поэтому он пригласил Чарльза отобедать в своем новом клубе, чтобы отпраздновать хорошую новость, и они вместе вышли на яркое солнце. Садясь рядом с внуком в экипаж и приказывая Кверку ехать на Пэлл-Мэлл, Джеймс не мог удержаться от мысли, что это, возможно, один из самых счастливых дней его жизни. Ведь он вот-вот войдет в прославленные залы одного из самых фешенебельных лондонских клубов, членом которого мечтал стать много лет, и рядом с ним сидит сын Софии. Он позволил себе улыбнуться.

Когда экипаж леди Брокенхёрст остановился у дома на Итон-сквер, Эллис едва могла сдержать любопытство. Прижавшись к окну в гардеробной миссис Тренчард, так что дыхание ее туманило стекло, она силилась разглядеть, что происходит внизу на улице. Графиня, в элегантной шляпке с пером и с зонтиком в руках, наклонилась к кучеру, отдавая ему приказания. Рядом с ней в коляске, тоже закрываясь от теплого солнечного света изящным зонтиком с бахромой, сидела леди Мария Грей. Она была одета в юбку в бело-голубую полоску и модный облегающий темно-синий жакет в морском стиле. Лицо обрамляла подобранная в тон синяя шляпка, отделанная кремовыми кружевами. Одним словом, Мария выглядела, как она того и добивалась, совершенно неотразимо. Дамы не вышли из экипажа на тротуар. Вместо этого один из форейторов подошел к двери и позвонил в колокольчик.

Эллис знала, что они приехали за хозяйкой, так что стрелой бросилась к лестнице, прихватив все, что может потребоваться. Миссис Тренчард уже ждала в холле.

– Я вам сегодня утром еще понадоблюсь, мэм? – спросила камеристка, сжимая в руках зеленый плащ.

– Не понадобитесь, Эллис. Спасибо.

– Наверно, едете в какое-то славное место, мэм?

– Да.

Анна была слишком захвачена грядущими событиями, чтобы обратить на вопрос должное внимание. Кроме того, если уж ей чудом удалось скрыть цель своей поездки от Джеймса, так неужели бы она стала откровенничать с камеристкой.

Эллис, разумеется, прекрасно знала, куда направляется хозяйка, но ей хотелось получить подтверждение. Однако если она и огорчилась, то виду не подала.

– Хорошо, мэм. Желаю приятно провести время!

– Спасибо.

Анна кивнула лакею, и тот открыл ей дверь. Зонтик от солнца был у миссис Тренчард с собой. Она хорошо подготовилась.

Обе женщины, и леди Брокенхёрст, и Мария, улыбнулись ей, когда она поднялась по ступенькам экипажа. Мария пересела спиной к лошадям – большая любезность по отношению к человеку более низкого положения, и Анна это оценила. В общем, ничто не должно было испортить этот день. Леди Брокенхёрст была для Анны не самой желанной спутницей, однако двух женщин кое-что объединяло – ни одна из них не стала бы этого отрицать – и нынче они в каком-то смысле собирались это отметить.

– Вам удобно, моя дорогая? – (Анна кивнула.) – Тогда едем.

Кучер подхватил вожжи, и экипаж тронулся.

Сегодня Каролина Брокенхёрст решила быть с миссис Тренчард любезной. Как и Анна, она предвкушала новую встречу с молодым человеком, и ее жалость к этой женщине, чей мир грозил вот-вот рухнуть, стала даже чуть сильнее, чем раньше. Каролина понимала, что правда уже совсем скоро должна выйти на поверхность, после чего репутация Эдмунда отчасти выиграет, а вот репутация Софии Тренчард будет безвозвратно погублена. Это было весьма печально. Даже сама Каролина это признавала.

Когда они проезжали мимо Букингемского дворца, Анна смотрела на стену, ограждавшую дворцовый парк, и думала о том, как странно устроен мир. Молодая женщина двадцати с небольшим лет стояла на высшей точке социальных устремлений. Очутиться рядом с ней было пределом мечтаний, венцом успешной жизни для таких людей, как Джеймс: умных, талантливых, энергичных. Но что такого она сделала, эта юная леди? Да ничего. Просто родилась в королевской семье. Нет, Анна не была революционеркой и вовсе не желала, чтобы в стране произошли политические катаклизмы. Ей не нравились республики, и она охотно склонилась бы перед королевой в глубоком реверансе, представься ей вдруг такая возможность. И тем не менее миссис Тренчард не могла не удивляться нелогичности системы, в которой она существовала.

– Смотрите! Ее величество в Лондоне!

Взгляд Марии был устремлен вверх. И действительно, на крыше дворца, над стеной, примыкающей к дальней стороне открытого двора[24], развевался королевский штандарт. Анна разглядывала огромный портик с колоннами с застекленным проездом для карет, предназначенным защищать от дождя и солнца членов королевской семьи, когда они садились в карету или выходили из нее. Всю жизнь на глазах у публики – ужасно, если задуматься. С другой стороны, они, должно быть, привыкли быть объектом всеобщего любопытства.

Экипаж выехал на Мэлл, и вскоре Анна уже восхищалась великолепием Карлтон-Хаус-Террас, которая даже сейчас, через десять лет после постройки, потрясла ее новизной и великолепием архитектуры.

– Я слышала, что лорд Палмерстон поселился в доме номер пять, – сказала Мария. – Вам знакомы эти дома?

– Внутри я никогда не бывала, – ответила Анна.

Но ничто не могло заставить Марию замолчать. Она была взволнованна, как ребенок в магазине игрушек, и обе женщины знали почему.

– Мне ужасно нравится, как выглядит старый герцог Йоркский! Не знаю, по какой причине ему так быстро поставили памятник на площади Ватерлоо, но я очень рада, что колонну установили.

Они подъехали к тому месту, где белые террасы домов прерывались и широкая лестница вела к высокой колонне, служившей постаментом второму сыну короля Георга III.

– Интересно, какого размера эта статуя на самом деле?

– Это я могу вам рассказать, – отозвалась Анна. – Пять лет назад я была здесь, на этом самом месте, когда устанавливали памятник. Он был вдвое больше человеческого роста. Футов двенадцать, наверное, а может, и тринадцать.

Она улыбнулась Марии. Девушка определенно вызывала у нее симпатию. И не только потому, что была влюблена в Чарльза (пусть никакого счастливого исхода у этой истории быть не могло), нет, Мария нравилась миссис Тренчард и сама по себе. Она была смелой девушкой, обладала сильным характером и в иных жизненных обстоятельствах наверняка могла бы совершить немало славных дел. Возможности дочери разорившегося графа, конечно, невелики, но вины Марии Грей в том не было.

На мгновение Анне стало стыдно, что она скрыла сегодняшнюю затею от Джеймса. Надо было и его тоже пригласить с собой. Возможно, муж сказал бы, что день у него расписан по секундам, но на эту встречу он точно выбрался бы. Тренчарду нравилось бывать в обществе внука, которого он знал намного лучше, чем сама Анна, и Джеймс не трудился это скрывать. Ни от кого, даже от Оливера.

И все-таки Анна умолчала о планирующемся визите в контору Чарльза Поупа. Она позволила мужу считать, что, побеседовав с леди Брокенхёрст, убедила графиню впредь вести себя более осмотрительно, когда она захочет выказать Чарльзу знаки внимания. Так что сегодняшняя поездка на службу к внуку, en pleine vue[25], в экипаже Брокенхёрстов, в обществе графини, собственной жены и юной светской красавицы в придачу, привела бы Джеймса в ужас. Анна прекрасно знала, что Каролине Брокенхёрст нет никакого резона хранить их общий секрет, он должен раскрыться, и эта эскапада лишь ускорит разоблачение, вину за которое Джеймс, разумеется, свалит на нее. Может, именно это и было причиной, по которой она утаила затею от мужа? И если так, чувствовала ли она вину? Ведь он же сам лгал ей многие годы – по крайней мере, не рассказывал правды. Теперь пришел черед Анны. Так или иначе, сейчас все прочие ее чувства пересиливало желание еще раз увидеть внука.

Три женщины непринужденно беседовали, двигаясь по улицам Лондона по направлению к Сити и конторе Чарльза Поупа в Бишопсгейте.

– Вы нашли свой веер? – спросила леди Брокенхёрст, когда они ехали по Уайтхолл.

– Какой веер?

– Тот славный «Дювельруа», который был у вас на ужине. Я еще обратила внимание, какой он изящный. Было бы обидно его потерять.

– Но я вовсе не теряла его, – ответила Анна, тронутая тем, что графиня запомнила, какой у нее был веер.

– Не понимаю, – проговорила озадаченная леди Брокенхёрст. – Ваша служанка приходила недавно его искать. По крайней мере, так сказала моя камеристка.

– Эллис? Приходила к вам искать мой веер? Ничего не понимаю. Расспрошу ее, когда вернусь домой.

Анна стала размышлять о том, что Эллис в последнее время ведет себя странно. «Как, в сущности, мало всем нам известно о прислуге, – думала она, – даже о камеристках и камердинерах, которые каждый день непосредственно общаются со своими хозяевами. Они разговаривают с господами и смеются, если их поощряют к этому, и порой даже становятся им друзьями. Или, по крайней мере, так это выглядит со стороны. Но много ли хозяева на самом деле знают об этих людях?»

Вскоре экипаж оставил позади фешенебельную часть Лондона и поехал по тесным, извилистым улочкам старого города, застройка которого едва ли изменилась с тех времен, когда на троне находились Плантагенеты. Анну поразило, что отдельные кварталы, расположенные совсем недалеко от главных магистралей, буквально утопают в грязи. Кучер Хатчинсон как мог старался объезжать злачные места, но чем дальше, тем сильнее делался запах открытых сточных канав, тем у´же и неприятнее становились улицы.

Путешествие приближалось к концу: они проезжали нищие рыночные ряды неподалеку от церкви Святой Елены. Тротуары и переулки были сплошь забиты торговцами с гружеными деревянными тележками. Разговор сидевших в экипаже дам полностью потонул в их громких криках:

– Горох! Шесть пенсов за пек![26]

– Ярмутская селедка, три штуки на пенни!

– Вкусные молодые кролики! – завопил какой-то парень. Он шагал рядом с экипажем, подняв в воздух зажатых в кулаке за задние лапы несчастных зверьков, которые отчаянно пытались вырваться.

– Зачем же их, бедняжек, держать живыми? – вздохнула Мария, обращаясь, скорее, к себе самой, чем к торговцу.

Но тот обернулся и посмотрел ей в глаза:

– А как же еще сохранить их свежими, мисс?

Он еще некоторое время молча глазел на Марию, видимо недоумевая, откуда на их улице взялось это чудесное создание с далекой планеты, а потом не спеша вытер рукой нос и отвернулся, переключившись на пассажиров следующего экипажа.

Повсюду бегали мальчишки и девчонки, по большей части без башмаков, и играли со всем, что попадало им в руки: со старыми коробками, кирпичами, пустыми раковинами от устриц, усеивавшими булыжную мостовую. У одного даже был старый обруч, судя по всему, выброшенный каким-то отпрыском богатой семьи. Но этим детям, занятым игрой, еще повезло. У других их сверстников не оставалось времени на развлечения. Они пытались продать хоть что-нибудь. Анна заметила чумазого мальчугана лет шести, не больше, который апатично пробирался сквозь толпу, высоко подняв связку грязных луковиц в надежде найти покупателя. На каменных ступенях углового дома сидела старуха, перед ней стояла корзина с переложенными вереском яйцами. Она плотно закуталась в толстый черный плащ, несмотря на яркое солнце, а седеющей головой прислонилась к грубой кирпичной стене. Когда дамы добрались до конторы Чарльза Поупа, от вида нужды и голода все их чувства уже успели притупиться.

Мария первой прервала молчание:

– Не могу видеть босоногих детишек. Им, должно быть, очень холодно, бедняжкам! – Она покачала головой.

– Я тоже, – ответила Анна, сочувственно тронув Марию за колено.

Каролина Брокенхёрст была менее сентиментальна.

– Но что мы можем поделать? Никакая благотворительность с этим не справится.

– Этим детям нужно больше, чем наша благотворительность, – сказала Мария. – Им нужно, чтобы все изменилось.

Анна хотя и промолчала, но вежливо кивнула в знак согласия.

Контора Чарльза Поупа располагалась на третьем этаже просторного и довольно старого здания, которое некогда, видимо, являлось жилым, но уже давно было отдано под нужды такого серьезного дела, как коммерция. Комнаты Чарльза находились достаточно высоко, чтобы туда не долетал шум улицы. Поднявшись на несколько маршей крутой лестницы, дамы вошли, и не успели они еще осведомиться о Чарльзе, как распахнулась внутренняя дверь и появился он сам.

– Леди Брокенхёрст! – воскликнул молодой человек и, широко улыбаясь, двинулся им навстречу. – Какой чудесный сюрприз!

Это и впрямь был сюрприз. Чарльз едва верил своим глазам.

Каролине было приятно видеть столь явную радость внука. Возможно, следовало предупредить его о визите, но леди Брокенхёрст хотелось оценить атмосферу этого места, а если бы Чарльз узнал обо всем заранее, то наверняка постарался бы создать более благоприятное и, возможно, обманчивое впечатление. Про первый визит она написала, чтобы Поуп имел возможность подготовиться к встрече, но на сей раз не стала этого делать. Правда, имелся риск, что они не застанут Чарльза на месте, но графиня решила рискнуть. Она и не догадывалась, что Анна Тренчард, в отличие от нее, не собиралась рисковать понапрасну и накануне отправила лакея Билли осведомиться, будет ли мистер Поуп у себя в конторе завтра днем, строго-настрого приказав слуге не называть никаких имен. В результате Чарльза уведомили, что кто-то едет к нему, вот только не сказали, кто именно. Эллис узнала новость от Билли, после того как госпожа уехала, так что теперь у камеристки появилось о чем доложить мистеру Белласису. Сама Анна, естественно, и не подозревала, какие интриги плетутся вокруг нее.

Теперь же, когда женщины наконец-то оказались в Бишопсгейте, Каролину больше всего интересовало, как отреагирует Чарльз на присутствие Марии Грей.

– Не могу поверить, что вы здесь! – едва увидев девушку, выпалил он. И, чтобы загладить впечатление, добавил: – Я имею в виду, все вы!

Каролина и прежде подозревала, что между молодыми людьми что-то происходит, а теперь она в этом уже не сомневалась. Вернее, скажем так, между Чарльзом и Марией могло бы что-то происходить, если бы они это себе позволили.

– Леди Брокенхёрст упомянула, что будет проезжать мимо, и я решила напроситься сопровождать ее, – пояснила Мария. – Надеюсь, вы не против?

– Вовсе нет. Ничуть. Совсем даже наоборот.

Мария кивнула, протянув Поупу руку, чем привела его в замешательство. Что он должен сделать: пожать руку или поцеловать? Ее шуршащая сине-белая юбка выглядела чуждо в блеклых интерьерах его рабочего кабинета. Светлые кудри, нежные губы. Чарльз едва нашел в себе силы посмотреть девушке в глаза.

– Вы очень добры, мистер Поуп, если и вправду не возражаете против нашего внезапного вторжения, – поспешно сказала Каролина.

«Кажется, леди Брокенхёрст пытается загладить мою неловкость, – подумал он. – Неужели у меня все написано на лице?» И с горечью напомнил себе, что Мария помолвлена с племянником графини. Правда, та с виду не выказывала неудовольствия.

Мария опомнилась первой.

– Мы едем к торговцу шелком, – радостно затараторила она. – «Николсон и компания». – У нее были свои основания скрывать истинные причины их приезда. – Мы не смогли устоять против возможности нагрянуть к вам по пути.

Чарльз, краснея, принял у нее из рук зонтик и отложил его в сторону.

– Что мне предложить вам? Чаю? Вина?

Он обвел взглядом комнату, словно надеялся отыскать изящную бутылочку, когда-то спрятанную и забытую, а теперь таинственным образом оказавшуюся на полке и как раз подходящую для приема благородных дам в такой прекрасный день. И только тут заметил Анну, которая держалась поодаль, позади остальных.

Леди Брокенхёрст вышла вперед:

– Разрешите представить вам Чарльза Поупа. Миссис Тренчард – супруга того самого мистера Тренчарда, который так много вам помогал.

Графиня улыбнулась. Как причудливо качается маятник судьбы, делая то одних, то других хозяевами положения. Меньше месяца назад она даже не подозревала, что у нее есть внук. Анна Тренчард четверть века хранила его существование в тайне. И вот теперь Каролина представляет Чарльза ей самой. Ну просто восхитительная ирония судьбы!

Чарльз смотрел на миссис Тренчард. У нее было приятное, доброе лицо и благожелательные глаза – они внимательно изучали Чарльза из-под шляпки. Что-то подсказывало юноше, что они уже встречались, только он не мог понять, где именно. И вдруг его осенило.

– Мы с вами недавно беседовали в доме леди Брокенхёрст, – сказал он.

– Совершенно верно, – любезно улыбнулась Анна.

В действительности ей хотелось закричать, схватить его и крепко прижать к груди. Но хотя это было невозможно, она все равно была счастлива. Улыбка ее ни в коей мере не была фальшивой.

– С кем вы только в тот вечер не говорили, – деликатно улыбнулась графиня.

Анна метнула в нее взгляд. Леди Брокенхёрст слишком заигралась, наслаждаясь неловкостью ситуации.

– Я слышал про вас от вашего мужа, – продолжил Чарльз. – Мистер Тренчард – мой благодетель, я польщен, я просто потрясен тем, сколько всего ваш супруг сделал для меня. Я бесконечно благодарен ему за немалую помощь, которую он мне оказал, и мне приятно принимать здесь его жену. – Улыбка Чарльза тоже была вполне искренней. – Не хотите ли пройти в мой кабинет?

Он проводил дам во внутреннюю комнату, где нашлись диван и несколько стульев, на которые гостьи сели, после того как Чарльз собрал бумаги и чертежи, лежавшие почти на всех поверхностях.

– Насколько я помню, наш разговор прервался, когда мой муж уронил бокал, – улыбнулась Анна. Ту сцену она проигрывала в уме много раз.

– Ваш муж был очень добр ко мне, миссис Тренчард, – продолжил Чарльз. – Это правда. Он проявил исключительную щедрость. И главное, он поверил в меня. Если бы не мистер Тренчард, я бы и не мечтал завести собственную фабрику. Ваш супруг буквально изменил мою жизнь.

Леди Брокенхёрст в общем не возражала против сказанного, но на лице у нее мелькнула тень возмущения, что немедленно отследил Чарльз. Графиня не собиралась делить роль благодетельницы с каким-то утомительным и невзрачным человеком.

– Ничуть не меньше я обязан вам, леди Брокенхёрст, – быстро сказал Поуп. – Вы и лорд Брокенхёрст перебросили мост через бурный поток, что отделял меня от моего будущего. Теперь, благодаря вам, я могу начать серьезное дело, – закончил он, решив, что получилось неплохо.

– Сколько слов! – воскликнула Мария. – Если бы я не знала, то подумала бы, что вы пытаетесь нам что-то продать.

Не на такой отклик рассчитывал Чарльз, но девушка весело засмеялась и захлопала в ладоши, увидев выражение его лица, а дверь тем временем открылась, помощник Поупа внес поднос со всем необходимым для чаепития, и момент возразить был упущен. Но от Каролины ничто не укрылось.

– Это Индия? – спросила Мария, глянув на большую карту в раме, занимавшую почти всю стену.

– Индия! – Чарльз обрадовался возможности вернуть разговор на безопасную почву.

Мария поднялась на ноги, желая рассмотреть карту поближе:

– Она новая?

Чарльз подошел и встал рядом.

– Самая последняя, – подтвердил он. – Их все время обновляют. Чем больше наносят провинций, тем подробнее становятся карты.

– Замечательно!

– Вам нравится? – просиял молодой человек.

Чарльз уже досадовал на себя. Ему так хотелось произвести впечатление на юную леди своей солидностью и целеустремленностью, однако вместо этого он каждый раз, как только Мария с ним заговаривала, скалился, словно клоун в цирке.

– Раньше у меня висела карта, где все территории были отмечены по одному принципу: туземные княжества закрашены зеленым, а территории под управлением Ост-Индской компании – розовым. А эта карта демонстрирует, скорее, географические характеристики. Как видите, картографы особенно постарались показать реки, горы и пустыни.

– Трудно представить себе такую огромную страну, – сказала Мария, проводя по бокалу пальцем в лайковой перчатке. – Бенгалия, – прочитала она. – Пенджаб. Кашмир… – Она вздохнула. – Какое это, должно быть, неизведанное и романтичное место!

– Отдельные части страны действительно дики и не тронуты цивилизацией. Там водятся тигры. – Чарльз произнес это с глубокомысленным видом, надеясь, что выглядит экспертом. – А еще слоны, змеи, обезьяны. В Индии множество различных религий и языков. Это просто отдельный мир.

– Как бы я хотела увидеть тигра в джунглях! – воскликнула Мария, поворачиваясь к Чарльзу. Она стояла так близко, что ему казалось, будто он чувствует у себя на щеке тепло ее дыхания.

– Когда увидите тигра, главное, чтобы в этот момент вы сидели на спине слона.

– Они там так передвигаются? – ахнула девушка.

– Жители Индии используют слонов, как мы – экипажи, – пояснил Чарльз. Он прекрасно понимал, что ему следует отстраниться, но не хотел этого делать. Если Мария испытывает неловкость, решил он, то пусть сама отойдет на шаг. Но девушка тоже не сдвинулась с места. Ее широкая верхняя юбка касалась ног Чарльза. Он постарался успокоиться и продолжил объяснения: – Эти животные умны и очень надежны, но ездить на них – все равно как плыть на лодке по морю, раскачиваясь на волнах.

– Могу себе представить, – ответила Мария, мечтательно прикрыв глаза.

– А вот здесь, – Чарльз показал на верхнюю часть карты, – в древности проходила часть Великого шелкового пути, который начинался в Китае, далее шел через эти горы и продолжался до самой Европы.

– А теперь ему пришла пора стать Великим хлопковым путем.

Марии было удивительно хорошо, даже лучше, чем она предвкушала. «Но почему? – мысленно спрашивала она себя. – Неужели виной всему лишь присутствие этого мужчины? Неужели достаточно такой малости?»

– У меня ощущение, что торговля хлопком ведется уже довольно давно, – заметила Анна, подходя к карте.

– Так и есть, миссис Тренчард, – подтвердил Чарльз. – И Индии предстоит со временем занять в этой области лидирующую позицию.

– Полагаю, сейчас главенствующее положение занимают плантации в южных штатах Америки. – Мария явно пришла в контору мистера Поупа в полной мере вооруженная знаниями.

– Но откуда вам это известно?

– Забыла. Где-то читала, – покраснела девушка.

В действительности Мария проштудировала все до единой книги и статьи, которые только смогла отыскать. Зачем? Просто ей хотелось, чтобы было что сказать, когда она встретится с Поупом в следующий раз.

– Своих поставщиков я все-таки предпочел бы найти в Индии, – сказал Чарльз.

– Почему? – искренне заинтересовалась Анна.

Она так привыкла к постоянному ворчанию Оливера, недовольного всем миром, и к жалобам Сьюзен, что уже почти забыла, какого рода разговоры можно вести с молодыми людьми, когда они находятся в самом начале такого серьезного испытания, как взросление. В отличие от ее сына, этот человек имел в жизни цель и был полон решимости добиться успеха. А такое видеть всегда приятно.

– Американцы удерживают низкие цены на хлопок благодаря использованию рабов, а я аболиционист, последователь Уилберфорса и Кларксона. Я противник получения какой бы то ни было прибыли за счет использования рабского труда. – Поскольку присутствующие одобрительно закивали, Чарльз поднял руку. – И прежде чем вы станете превозносить мою добродетель, скажу, что отчасти преследую и свои корыстные интересы. Я уверен, в современном мире рабство проживет недолго, а когда его отменят, Америка не сможет конкурировать с Индией. И я предпочел бы, чтобы в тот день, когда это произойдет, мой бизнес прочно стоял на ногах, и тогда мы окажемся впереди всех конкурентов.

Анна встретилась глазами с леди Брокенхёрст. Как он благовоспитан! Анна не могла винить эту женщину в том, что та желала признать внука публично. От миссис Тренчард также не укрылось, какой интерес проявляет к Чарльзу Мария Грей… Неужели о счастливом браке не может быть и речи? Анна видела, что леди Брокенхёрст уже строит какие-то планы в отношении молодой пары, не задумываясь о племяннике своего мужа. А почему бы и нет? Ведь внебрачные дочери покойного короля, мать которых была актрисой, удачно вышли замуж: графиня Эрролл, виконтесса Фолкленд, леди де Л’Иль… И разве не женился на леди Мэри Кеппель незаконнорожденный сын герцога Норфолка, через десять лет после того, как Тренчарды вернулись из Брюсселя? Анна была уверена, что где-то об этом читала. Так что прецеденты были. Чего бы ожидала от родителей в подобной ситуации София? Это был главный вопрос, который они с Джеймсом должны были себе задать. Анна заметила, что Чарльз смотрит на нее, и как ни в чем не бывало спросила:

– Мистер Поуп, вы уже решили, в какие именно районы Индии поедете? Есть ли там возможности для развития вашего дела? Такой человек, как вы, наверняка полон идей.

– О, идей у него множество! – с восторгом вставила Мария, сложив пальцы домиком. – И всего этого добиться в таком молодом возрасте… – Она обвела кабинет маленькой ручкой в перчатке. Девушка совершенно не подозревала, насколько очевидно выдает свои чувства.

– Мистер Поуп, вы необычный человек, – сказала леди Брокенхёрст, подходя к его рабочему столу. Он был завален кипами перевязанных красной бечевкой бумаг, а также какими-то коробками. – Вы образчик активности и трудолюбия, и тем не менее, в отличие от большинства деловых людей, вы родились и выросли в совершенно иной среде. При обычном порядке вещей сын сельского викария – вы ведь сын викария? – поступил бы в армию или во флот, но, скорее всего, проповедовал бы в приходе, ожидая, пока кто-то поможет ему средствами к существованию.

Анна не могла взять в толк, куда клонит леди Брокенхёрст. Если Чарльз проявлял деловые способности, то наверняка унаследовал их от Джеймса, а вовсе не со стороны Белласисов. Ни один Белласис со времен Крестовых походов не стал бы утруждать себя ведением счетных книг. На мгновение Анна почувствовала гордость за мужа. Пусть вечное стремление Джеймса двигаться вверх и казалось ей порой утомительным, но все равно он, бесспорно, был умным человеком, прирожденным коммерсантом.

– А как вы узнали, что я сын викария?

Хороший вопрос. Графиня растерялась, но лишь на долю секунды.

– Вы же сами мне сказали. Когда я в прошлый раз здесь была.

– А-а! – кивнул Чарльз. – Ну, видимо, все дело в том, что мой отец не был обычным викарием. Он был удивительным человеком.

– Был?

– Он недавно умер.

Конечно умер! Анна и забыла. А ведь муж рассказывал ей о смерти преподобного мистера Поупа и даже показывал некролог в «Таймс». Недоставало ли Джеймсу их переписки? Почти двадцать пять лет он получал подробные отчеты о том, как идут дела у Чарльза. Правда, с тех пор, как Джеймс сам начал общаться с внуком, роль мистера Поупа как передаточного звена должна была практически сойти на нет. Однако в любом случае тот неплохо выполнял свой долг.

– Судя по всему, ваш батюшка был замечательным человеком, – вслух сказала Анна.

– Мне очень повезло. – Чарльз поднял взгляд на пастельный рисунок, висевший у него над письменным столом.

На портрете был изображен в профиль пожилой мужчина с проседью в волосах, одетый во все черное. Белые ленты священника подчеркивали тонкие черты лица, а вид у мистера Поупа был одухотворенный, словно бы мыслями он устремлялся к горним сферам. В правой руке викарий держал книгу, которая при ближайшем рассмотрении оказалась Библией. Меловые блики были прописаны очень тщательно, и вся картина напомнила Анне работы Джорджа Ричмонда. В сущности, Анна была благодарна преподобному мистеру Поупу. Может быть, исходным мотивом, побудившим его принять в семью бездомного и нежеланного малыша, и был дополнительный доход, но впоследствии Поуп, без сомнения, полюбил мальчика и дал ему хороший старт в жизни.

– Какая интересная картина, – произнесла леди Брокенхёрст, разглядывая портрет. – По ней можно заключить, что сходство передано точно, хотя я и не была знакома с вашим батюшкой. Судя по портрету, это был умный и добрый человек.

– У моего отца было немало достоинств. По-моему, я рассказывал вам о нем, когда мы встретились в первый раз.

– Расскажите еще!

«Какая невозмутимая лгунья! – Анна почти восхищалась Каролиной. – Вот в чем беда нашего общего положения, – думала она. – Мы все неизбежно превращаемся в обманщиков». Они с леди Брокенхёрст были сейчас воплощением лжи, однако обе выставляли себя невинными перед ничего не подозревающим внуком. Лгала даже Мария, если до сих пор убеждала себя, что собирается выйти замуж за Джона Белласиса, когда было совершенно понятно, что она этого ни за что не сделает, по крайней мере добровольно. Не лгал один только Чарльз, он всего лишь надеялся скрыть, что безумно влюблен в Марию Грей.

– Вообще-то, я не родной ребенок Поупов, – легко произнес Чарльз. Но действительно, с чего ему было испытывать неловкость? – Моя мать умерла при родах, а отец погиб в сражении незадолго до того. Так мне сказали. Мой отец был двоюродным братом мистера Поупа, и они с женой – я привык считать ее своей матерью – решили, что возьмут меня на воспитание. Супруги были бездетны, так что, видимо, все от этого выигрывали, но главное, они очень хорошо ко мне относились, а мать и сейчас добра ко мне и любит, как родного сына.

– А что же мистер Тренчард? Какова во всем этом его роль? – Теперь, когда первый шаг был сделан, Анну снедало любопытство.

– Изначально мне была уготована церковная карьера, как и предположила леди Брокенхёрст. Но по мере того как я взрослел, отец замечал, что мои интересы лежат в другой сфере, и сумел добиться для меня места ученика в банкирском доме. Когда я впервые приехал в Лондон, то сразу увидел, что понять этот мир мне будет нелегко. И тогда отец попросил мистера Тренчарда быть моим проводником, пока я не встану на ноги. Они с батюшкой были давними друзьями.

Анна следила глазами за леди Брокенхёрст. Та слушала тайную историю своего внука с явным удовольствием.

– Какое счастливое стечение обстоятельств, что у преподобного мистера Поупа оказались друзья в деловом мире!

– О-о! Друзья у него были повсюду. К счастью, мистер Тренчард принял во мне живое участие и с тех пор не выпускал меня из виду. Когда я решил оставить службу в банке и пришел к нему с идеей купить ткацкую фабрику, он поддержал мои стремления, что сделало возможным претворить мечту в реальность. А теперь лорд и леди Брокенхёрст любезно предоставили мне все необходимые средства, чтобы я мог полностью запустить производство.

– Фабрика уже работает? – Мария почувствовала, что слишком долго молчит.

– Да, но не очень эффективно на том сырье, которое удается раздобыть. Теперь я хочу наладить более стабильные поставки, что позволит мне расширить производство. И это стало возможным благодаря леди Брокенхёрст… Распорядиться, чтобы принесли еще чаю?

– Пожалуй, нет. Благодарю вас.

Анна сидела рядом с Марией на диване. Солнечный свет струился через большие окна, завешенные жалюзи, и вычерчивал на деревянном полу полосатый узор. Чарльз собрал чайные принадлежности и составил их на поднос. Анна следила за его плавными, даже грациозными движениями. Просто невероятно, что пухлый писклявый младенец, которого она недолго подержала на руках четверть века тому назад, вырос в такого красивого и уверенного в себе мужчину.

Сидевшая рядом Мария тоже внимательно следила за Чарльзом Поупом. Значит, его родной отец был военным, а приемный – священником… Ну и что в этом плохого? Может быть, не самая выгодная партия, но, по крайней мере, он джентльмен. Конечно, Джону Белласису со временем достанется хорошее наследство, но разве Чарльз сам не заработает себе большое состояние? И еще неизвестно, кто из них двоих разбогатеет быстрее. Лорд Брокенхёрст наверняка будет здравствовать еще много лет. Держа все эти соображения в уме, Мария без умолку говорила, задавала вопрос за вопросом, расспрашивая Чарльза о его деле и дальнейших планах, внимательно вслушиваясь в каждое его слово. Сколько времени ему потребуется, чтобы добраться до Индии? Он поедет один? Как он сможет определить, оказавшись на месте, насколько надежны поставщики?

– Прежде всего, важно качество сырья, – разъяснял Поуп, с энтузиазмом расхаживая по кабинету. – Ситуация в Индии сложная, и в настоящее время хлопок продается по большей части низкосортный, но после того как мы найдем нужного поставщика, надо будет налаживать с ними долгосрочные отношения. Только так мы сможем улучшить дела. В целом климат сейчас благоприятный, так что все возможно.

– Золотые слова! – раздался возглас, сопровождаемый медленными, громкими аплодисментами. – Отлично сказано, приятель!

В дверях, опершись о косяк, стоял Джон Белласис. Чарльз уставился на него с недоумением.

– Сэр? Чем я могу вам помочь? – спросил он.

Человек этот вроде бы казался Чарльзу знакомым, но держался гость независимо и даже враждебно, словно они уже стали врагами. Белласис прищурил глаза, стиснул челюсти. Весь его вид выражал высокомерие.

– Джон?! – воскликнула леди Брокенхёрст. – Что ты здесь делаешь?

– То же самое я могу спросить и у вас, дражайшая тетушка. – Ответа он ждать не стал. – Да это ведь леди Мария, разрази меня гром! И вам доброго дня! – продолжал Джон, не обращая ни малейшего внимания на Чарльза, который прошел через весь кабинет и встал рядом с застывшей от ужаса девушкой.

– Как ты узнал, где нас искать? – вновь заговорила леди Брокенхёрст.

– Ну, положим, про всех вас я и не знал. Я ожидал увидеть здесь только вас, тетя, но не… – Он невидящим взглядом посмотрел на Анну. – Прошу прощения?

– Миссис Тренчард, – подсказал Чарльз.

– Да, конечно, миссис Тренчард. Как я мог забыть.

Разумеется, Джон на самом деле прекрасно знал, кто перед ним, – все-таки они сидели рядом за одним столом на том памятном вечере, – но не хотел этого показывать.

– А уж обнаружить здесь леди Марию – это просто благословение небес, – произнес Белласис тоном, который свидетельствовал об обратном.

Получив записку от Эллис, которая просила его прийти на Пикадилли, Джон сперва рассердился: что за дерзость – какая-то служанка смеет посылать за ним. Однако, услышав, что у ее госпожи на сегодня запланирована поездка в Бишопсгейт, он признал, что камеристка поступила разумно. Кто такой этот мистер Поуп, эта взявшаяся из ниоткуда личность, которая так загадочно завладела всеобщим вниманием? Джон просто был обязан докопаться до сути и выяснить, что помогло молодому коммерсанту получить над всеми такую власть. Может быть, брат отца когда-то давно совершил нечто постыдное и теперь Поуп шантажировал его? Допустим, но тогда как это объясняет интерес Тренчардов? Джон дал Эллис монетку, поблагодарил ее и спросил:

– А как сама миссис Тренчард объяснила причину этой поездки?

– Она о ней вообще не упоминала, сэр. Мне лакей сказал. Хозяйка обычно помалкивает.

– Да? Ну ничего, посмотрим, что она запоет, когда я застукаю их в логове этого «молодого льва» – миссис Тренчард и мою дражайшую тетушку!

– Вы меня не выдадите, сэр?

Эллис еще не готова была лишиться места. Она собиралась уйти тогда, когда будет удобно ей самой, но никак не раньше.

– Не волнуйтесь. Мне тоже не выгодно, чтобы вас уволили: ведь тогда я не смогу пользоваться вашими услугами.

Сейчас Джон пребывал в затруднении: ну и как объяснить Анне Тренчард, едва знакомой ему женщине, свое появление на встрече, о которой он не должен был знать?

Сегодня утром Белласис направился в Брокенхёрст-Хаус, и по счастливой случайности лорд Брокенхёрст оказался дома. Джону не потребовалось много времени, чтобы дядюшка сам рассказал племяннику, что Каролина уехала в Бишопсгейт, навестить молодого мистера Поупа.

– Вы оба принимаете в этом юноше такое участие, сэр, – заметил Джон.

– Каролина считает его многообещающим, да и мне этот юноша кажется довольно милым.

Перегрин никогда не противился, если жена начинала проявлять к чему-либо живой интерес. Слишком редко это случалось после смерти Эдмунда.

– Как странно! – воскликнул Джон. – Я как раз сейчас направляюсь в Бишопсгейт. Ведь случаются же подобные совпадения! Можно заодно заглянуть к Поупу, вдруг застану там тетушку.

Джон знал, куда ехать, – предпринятое им расследование уже дало результаты, а лорд Брокенхёрст даже и не вспомнит, что Джон не спросил у него адреса. Обеспечив таким образом себе алиби, Джон взял кеб и отправился в путь.

Теперь он стоял в кабинете лицом к лицу со своим противником, а заодно и с миссис Тренчард, Марией Грей и своей тетушкой.

– Боюсь, чая уже нет. Но если вы хотите, я распоряжусь, чтобы принесли еще, мистер?..

То, что Чарльз не в состоянии его узнать, привело Джона в страшную ярость. Этот юный выскочка осмелился не запомнить его на ужине? Да откуда взялся этот отвратительный тип, который словно бы зачаровывает всех женщин? Обычно это была прерогатива Джона. Пожалуй, отец прав, решил Белласис: было что-то странное – и до крайности отвратительное – в том, как его тетя возится с этим ничтожеством. А главное, от Джона и его отца уплывали деньги, и это Белласису-младшему совсем не нравилось. До сих пор будущее представлялось ему сравнительно безоблачным. Можно брать в долг, пока не помрет дядюшка, а потом отцовское, а скорее, его собственное наследство все поправит, и жизнь станет легкой, как перезвон свадебных колокольчиков. Но теперь появление мистера Чарльза Поупа грозило опрокинуть его лодку.

– Вы уже встречались с племянником лорда Брокенхёрста мистером Белласисом, это было на суаре, – сказала графиня, вставая со своего места. Нежданное вторжение Джона явно вызвало у нее раздражение. И несколько выбило из колеи. Она встретилась взглядом с Анной. Этот акт пьесы закончен. Пора уезжать.

– Мистер Белласис, ну конечно! – коротко кивнул Чарльз. Сердце его упало. Стало быть, это жених Марии. – Приношу свои извинения. Там было так многолюдно, я с непривычки совсем растерялся.

– По вам это было не заметно, – парировал Джон, разглядывая Чарльза из своего кресла. У этого человека не было ничего за душой, и тем не менее тетя проехала пол-Лондона, чтобы выпить чая в его невзрачном кабинете. – Вот, значит, все мы и собрались, – заключил он, сложив руки домиком.

– И мы хотели бы знать, почему здесь оказались вы? – поинтересовалась Мария.

Она произнесла это с улыбкой, однако глаза ее смотрели настороженно.

– Да, Джон, – кивнула леди Брокенхёрст. – Почему ты здесь?

– Сегодня утром я был у вас дома, и дядя сказал мне, что вы уехали в Бишопсгейт. У меня неподалеку была назначена встреча, и мне стало любопытно еще раз взглянуть на мистера Поупа. Он какой-то таинственный человек. Для меня, по крайней мере. Моя тетушка и моя невеста, а как теперь выясняется, еще и жена одного из самых известных застройщиков Лондона проделали неблизкий путь, дабы побывать в этой скромной конторе, и мне хотелось бы знать почему. Надеюсь, эпитет «скромная» не обидел вас, сэр? – с притворной учтивостью спросил он.

Чарльз выдавил из себя улыбку:

– Нет, что вы, не беспокойтесь.

– Тетя, когда я узнал, что вы едете сюда, – продолжил Джон, – то понял: вот он, мой шанс все узнать.

Чарльз почувствовал, что пора вмешаться и сгладить острые углы:

– Откровенно говоря, мистер Белласис, для меня и самого тоже загадка, почему все вдруг стали проявлять такой интерес к моему благополучию. – На этот раз улыбка Поупа была вполне искренней. – Можете не сомневаться.

– Хотел спросить. – Джон повернулся к Марии. – В четверг я еду в Эпсом. Лошадь моего кузена участвует в скачках, и я подумал, может быть, вы и леди Темплмор захотите составить мне компанию?

– Я, конечно, спрошу маму, но, боюсь, она не слишком любит скачки.

– А вы, Поуп? Как насчет лошадей? Интересуетесь?

– Не особенно, – ответил Чарльз.

Сердце у него запело, когда Мария отвергла предложение провести день с этим человеком. Считать ли это добрым знаком?

– Я так и думал, – сказал Джон. Он встал и подошел к карте, заложив руки за спину. – Наверное, у вас голова слишком забита хлопком, – добавил он и засмеялся, чтобы выдать оскорбление за шутку.

Леди Брокенхёрст стала потихоньку двигаться к двери.

– Не будем отнимать время у мистера Поупа, ему уже пора вернуться к делам, – сказала она. – А у нас с вами, дамы, свои дела. Джон, вы пойдете с нами за покупками?

– Вряд ли, тетя. Если только вы не полагаетесь на собственный вкус. – Говоря это, он обворожительно улыбался. – Как я уже сказал, мне нужно еще кое-что сделать.

Леди Брокенхёрст кивнула. У Джона явно не было желания провести остаток дня, таскаясь по складу торговца шелком, но она его за это не винила.

Джону Белласису пришлось взять себя в руки, прежде чем переступить порог родительского дома на Харли-стрит. Он и сам не мог сказать, почему так недолюбливал его. Может быть, потому, что дом был таким невзрачным по сравнению с роскошным дворцом его тети на Белгрейв-сквер. Может, он напоминал Джону, что его происхождение не настолько блестяще, как хотелось бы. Но не исключено, что все обстояло гораздо проще: отец с матерью наводили на него тоску. Это были скучные люди, обремененные проблемами, которые сами себе создали, и в душе Белласису-младшему все чаще хотелось, чтобы отец уже сошел наконец со сцены, оставив его прямым наследником дяди. Как бы то ни было, когда Джон открыл дверь, он почувствовал упадок сил.

Приглашение пообедать дома с родителями Джон обыкновенно принимал без особого энтузиазма. Как правило, он изобретал какую-нибудь отговорку: срочное дело и его, к сожалению, никак нельзя отложить. Но сегодня – в который уже раз – он нуждался в средствах, так что ничего не оставалось, как быть учтивым с матушкой, ведь она всегда потакала сыну и редко ему в чем-либо отказывала. Крупные суммы Джону не требовались, но надо было как-то продержаться до Рождества, а тут еще приходилось тратиться на Эллис и Тёртона. Но то было вложение средств, как убежденно твердил себе Джон. Небольшие издержки в ожидании крупного вознаграждения, по крайней мере, он очень на это надеялся.

Джон даже не догадывался, что именно могут раскопать дворецкий и камеристка, но чутье подсказывало ему: Тренчарды что-то скрывают. И поэтому любой факт, проливающий свет на личность Чарльза Поупа и его связи, мог оказаться полезен. Джон поставил на дворецкого. Едва увидев Тёртона, Белласис распознал в нем человека корыстного, и к тому же дворецкие традиционно пользовались большей свободой доступа, чем камеристки. Тёртон обладал карт-бланшем на передвижение, имел право бродить по всему дому и мог брать ключи, которые не выдавались слугам более низкого ранга; территория же камеристки ограничивалась покоями ее госпожи. Разумеется, когда при встрече Тёртону было предложено изучить бумаги мистера Тренчарда, он поначалу изобразил удивление и испуг, но Джон нашел аргумент, оказавшийся на удивление убедительным: пообещал ему вознаграждение в размере шестимесячного жалованья.

Войдя в маленькую гостиную, располагавшуюся в передней части дома, Джон застал отца за чтением «Таймс». Тот сидел у окна на стуле с высокой спинкой.

– А мамы нет? – спросил Джон, оглядывая комнату.

Если мать где-то бродит, то, может быть, удастся обойтись без обеда и сразу перейти к насущному вопросу – обсуждению финансов.

Комната была украшена причудливо. Бóльшая часть мебели и особенно картины, с их тяжелыми позолоченными рамами и сложными сюжетами, выглядели слишком помпезно, не вписываясь в пропорции довольно скромного помещения. Было заметно, что когда-то эти столы и стулья размещались в более просторных интерьерах. Даже лампы казались чересчур громоздкими. От всего этого невольно развивалась клаустрофобия – ощущение, которым был пронизан весь дом.

– Мама на заседании комитета, – сказал Стивен, откладывая газету. – Что-то там насчет трущоб Олд-Никол.

– Олд-Никол? Зачем она тратит время на это гадкое ворье и любителей петушиных боев? – поморщился Джон.

– Не знаю. Спасает их от самих себя, не иначе. Ты же ее знаешь, – вздохнул Стивен и почесал пальцем гладкую макушку. – Пока она не вернулась, мне надо кое-что сказать тебе… – Белласис-старший замялся. Вообще-то, он был не из стеснительных, но сейчас выглядел сконфуженным. – Меня до сих пор тревожит тот долг: ну, помнишь, я брал деньги у Шмитта.

– Я думал, ты с ним уже расплатился.

– Расплатился. Граф Сикорский оказался щедр и в начале лета одолжил мне часть суммы; кроме того, я взял ссуду в банке. Но прошло шесть недель, и Сикорский задает мне вопросы. Хочет получить свои деньги обратно.

– А ты на что рассчитывал?

Стивен пропустил вопрос сына мимо ушей.

– Ты как-то упоминал о польском ростовщике.

– Который берет пятьдесят процентов. И какой смыл обращаться к одному кредитору, чтобы расплатиться с другим…

Джон сел. Разумеется, этот момент рано или поздно должен был настать. Отец взял в долг огромную сумму, не имея возможности ее вернуть. Джону не особенно хотелось заморачиваться отцовскими проблемами, однако ситуацию необходимо было как-то разрешать. Он считал себя безответственным, но женщины, по крайней мере, гораздо более безопасное пристрастие, чем азартные игры.

Стивен с выражением полнейшей безнадежности на лице смотрел в окно. Он был по уши в долгах, и теперь лишь вопрос времени, когда он окажется на улице и присоединится к армии попрошаек и бродяг. А может, его просто отволокут в тюрьму Маршалси и будут держать там, пока он не заплатит? Смешно, право слово: его жена уехала хлопотать о бедных, а на самом деле для этого вовсе не надо было никуда ехать.

Впервые в жизни Джон искренне пожалел отца, видя, как тот с потерянным видом бессильно сидит в кресле. Не вина Стивена, что он родился вторым. Джон всегда, сознательно или подсознательно, считал, что во всех его бедах виноваты родители. Их вина была в том, что семья живет не в Лимингтон-Парке, в том, что у них нет большого дома на Белгрейв-сквер, и даже в том, что он, Джон, родился старшим сыном второго сына, а не первого. Он был еще ребенком, когда произошла та давняя трагедия, но сейчас ему казалось справедливым, что Эдмунд Белласис погиб и тем самым сделал наследником его, Джона. По крайней мере, решение всех проблем было не за горами. Иначе ситуация выглядела бы совсем уж безнадежной.

– Полагаю, нам может помочь тетушка Каролина, – сказал Джон, стряхивая с брюк пылинку.

– Серьезно? Ты меня удивляешь. – Отец повернулся и посмотрел на сына. Его руки были сжаты, а в глазах застыла мольба. – Я думал, мы от этой мысли уже отказались.

– Посмотрим. – Джон потер руки. – Я тут продолжаю, как говорится, идти по следу.

– Ты имеешь в виду, продолжаешь разузнавать про этого мистера Поупа?

– Да.

– Что-то явно происходит. Этот выскочка приобрел над ней такую власть, что ситуация выглядит не просто странной, но даже непристойной. – Вспотевшее лицо Стивена блестело под лучами солнца, а взгляд темных глаз так и метался по комнате. – Помяни мое слово, Каролина что-то скрывает!

– Согласен, – кивнул Джон, вставая с кресла. Отчаяние отца почему-то приводило его в замешательство. – А когда у меня будет больше фактов, я предъявлю их тете, а заодно подниму тему нехватки средств и напомню, что мы одна семья, а родственники должны помогать друг другу.

– Веди себя осторожнее.

– Хорошо, – кивнул сын.

– Если бы Перегрин помог нам, когда я просил, – продолжал рассуждать вслух Стивен, – то мы бы не оказались в подобной ситуации.

Тут уже Джон не сдержался:

– Мы бы не оказались в подобной ситуации, дорогой папочка, если бы ты не играл на деньги, которых у тебя нет. И вообще, если уж на то пошло, в критической ситуации находимся не мы, а ты. Я, слава богу, не задолжал крупную сумму одному из самых сомнительных заимодавцев Лондона.

Стивен даже не защищался:

– Ты должен мне помочь.

– Джон! – воскликнула Грейс, входя в комнату. – Как хорошо, что ты здесь!

Джон посмотрел на мать. Она была одета в простое темно-серое платье с длинными узкими рукавами и простыми белыми рюшами у шеи. У Грейс весь гардероб был словно специально сшит для серьезных встреч и благотворительных дел. Она считала вульгарным одеваться на подобные мероприятия по последней моде и никогда не одобряла женщин, которые вздыхают о страданиях бедных, а сами носят платья, превышающие по стоимости средний годовой доход простой семьи. К тому же она просто не могла позволить себе подобные наряды.

– Как ты? – спросила Грейс у Джона. Взбив прическу, примятую шляпкой, она подошла к сыну и поцеловала его. – Мы тебя этим летом почти не видели.

– У меня все хорошо. – Целуя мать, он метнул в отца выразительный взгляд. Когда Джону что-то было нужно, он умел включить все свое обаяние.

– Как прошло собрание?

– Отвратительно, – сказала она, поджав тонкие губы. – Почти целое утро мы толковали о так называемом черном понедельнике.

– Это еще что такое?

– День, когда надо платить ренту. Говорят, очереди в ломбарды выстраиваются вдоль всей улицы.

– В ломбарды? – переспросил Джон. – Стало быть, у этих людей есть что заложить?

– Выходит, что так, – кивнула Грейс, усаживаясь напротив Стивена. – В общем, мне рассказать нечего. Кстати, я хотела спросить, нет ли у тебя новостей? – Она пытливо посмотрела сыну в глаза.

– Какого сорта новостей?

– Если отбросить излишнюю деликатность, мы с папой не понимаем, чем вызвана задержка с объявлением помолвки. – Грейс кивнула мужу, чтобы тот поддержал ее, но Стивен был слишком погружен в собственные беды, чтобы помогать жене.

– Ничего про это не знаю, – пожал плечами Джон. – Спросите лучше у леди Темплмор.

Грейс ничего не ответила, но Джон невольно призадумался над словами матери. Действительно, почему они не публикуют объявление? Правда, если уж говорить совсем откровенно, насколько ему самому нужен этот брак? Но вне зависимости от того, хотел Белласис-младший жениться или нет, быть отвергнутым он, разумеется, не намеревался.

Анна сидела за завтраком и ела яичницу-болтунью. Они с Джеймсом полночи не ложились, пытаясь понять, что будут делать, когда леди Брокенхёрст признает Чарльза. Но в конце концов Анна была вынуждена согласиться с тем, что муж прав. Они потеряют Чарльза в ту самую секунду, когда графиня введет его в свою семью. Если они хотят защитить память Софии, то не смогут объяснить внуку, кто они такие и как с ним связаны. Придется довольствоваться тем, что Джеймс вложил деньги в дело Чарльза и стал его благодетелем. Через это и надо поддерживать отношения. Хотя вести себя даже в этом случае придется осторожно, чтобы никто не заподозрил правды.

– Еще один тост, мадам? – наклонился к Анне Тёртон.

– Я больше не хочу, благодарю вас, но, может быть, для миссис Оливер.

Дворецкий кивнул и ушел распорядиться. Тёртон разделял мнение Джеймса, что для замужней женщины несколько эксцентрично спускаться вниз ради завтрака. И Джеймс, и Тёртон предпочли бы, чтобы обе дамы завтракали у себя в спальне, как все остальные женщины их круга, но Анне эта традиция казалась признаком изнеженности, и она наотрез отказывалась ей следовать. Джеймс давно уже понял, что переубедить супругу не удастся. Сегодня она сидела, гоняя вилкой по тарелке куски яичницы, не в силах ничего проглотить. То, что должно было произойти, казалось Анне мучительно несправедливым, но, с другой стороны, не сама ли она навлекла на себя эту беду? Разве они с Джеймсом не отдали ребенка на воспитание, желая сохранить все в тайне? А кто пошел и все рассказал леди Брокенхёрст? Опять же, она сама! Анна вновь спросила себя, как спрашивала уже бессчетное количество раз: можно ли было сделать что-то еще, чтобы спасти Софию? Почему ее славная девочка умерла? А если бы они остались в Лондоне, а не положились на сельского врача? Она не знала, на кого гневаться: на Бога или на себя.

Анна была настолько поглощена этими невеселыми размышлениями, что едва заметила, как в столовую вошла Сьюзен.

– Доброе утро, мама!

Анна подняла голову и кивнула:

– Доброе утро, моя дорогая!

На невестке было очаровательное домашнее платье серого цвета. Спир, должно быть, добрых полчаса трудилась над волосами госпожи, подколов их сзади и оставив у лица два тугих локона, красиво контрастирующих с прямым пробором.

– У тебя очень хорошо лежат волосы.

– Благодарю, – ответила Сьюзен. Она немного постояла у огня, на котором подогревались блюда, потом повернулась и пошла на свое место за столом. – Тёртон, – сказала она, когда дворецкий вновь появился в столовой, – мне, пожалуйста, только тост и чашку кофе.

– Тост уже готовится, мэм.

– Спасибо. – Она глянула на свекровь, широко улыбнувшись.

Анна улыбнулась ей в ответ:

– Много дел запланировано на сегодня?

– Очень, – кивнула Сьюзен. – Сперва магазины, потом примерка и обед с приятельницей.

Тон ее был таким же радостным, как и улыбка, хотя на самом деле молодой женщине было не слишком весело. Скорее уж, наоборот. Но Сьюзен была хорошей актрисой и знала, что пока она не примет определенного решения, нельзя ни единым движением выдать, что ее тревожит.

– А где Оливер?

– Катается верхом. Хотел опробовать свою новую лошадь. Уехал еще на рассвете, так что груму пришлось нелегко. Оливер решил похвастаться ею в парке, – прибавила Сьюзен и кивнула Тёртону, который принес тарелку с горячими тостами. – Спасибо. – Затем отломила кусочек, но есть не стала, а лишь молча вертела поджаренный хлеб в руках.

Анна пристально следила за невесткой.

– Тебя что-то гнетет, моя дорогая. Я могу чем-нибудь помочь?

– Вряд ли, – игриво тряхнула головой Сьюзен. – Не думаю. Ничего такого. Просто перебираю в уме, что надо сегодня сделать. И портниха меня тревожит. На прошлой примерке юбка совсем плохо сидела, молюсь, чтобы на этот раз все было сделано как следует.

– Ну, если тебя беспокоит только это, тогда и впрямь ничего особенного, – улыбнулась свекровь.

И все же что-то определенно происходило. Когда она внимательно посмотрела на невестку, ей вдруг показалось, что очертания подбородка у Сьюзен стали мягче, а скулы выступают не так резко, как раньше.

«Может, набирает вес, – подумала Анна. – Тогда понятно, почему она не ест». Анна решила ничего не говорить. Что может быть досаднее для молодой женщины, чем услышать, что она растолстела.

Сьюзен подняла взгляд, словно почувствовав, что свекровь ее изучает. Но прежде чем она успела что-либо сказать, вернулся Тёртон с письмом на маленьком серебряном подносе.

– Прошу прощения, мэм, – сказал он, предварительно кашлянув, и подошел к Анне. – Только что прибыло для вас.

– Спасибо, Тёртон, – поблагодарила Анна, забирая с подноса письмо. Она глянула на марку – «новый красный пенни», весьма разумное нововведение[31], а затем внимательно изучила штемпель – Фейвершем, графство Кент, – но не смогла припомнить никого, кто бы жил в этом городе.

– Оставлю вас наедине с письмом, – произнесла Сьюзен, вставая из-за стола. На самом деле она просто почувствовала приступ тошноты и хотела оказаться одна у себя в комнате, на тот случай, если чутье не подвело ее.

«Как непросто лгать», – уже не в первый раз подумала она.

Анна подняла глаза от конверта:

– Хорошо вам пообедать. С кем, ты сказала, у тебя встреча?

Но Сьюзен уже вышла из комнаты.

Джон Белласис сидел в большом кожаном кресле в библиотеке «Клуба армии и флота» на Сент-Джеймс-сквер, попивал кофе и читал «Панч», новый журнал, о котором он был наслышан, но который прежде еще ни разу не видел. Джон был одет в модные кремовые брюки, голубой жилет «Валенсия», белую сорочку и черный сюртук – он явно хорошенько принарядился. Сегодня приезжал его друг Хьюго Вентуорт, и Белласис не хотел показаться неудачником.

Клуб для офицеров всех родов войск открылся всего четыре года назад, в 1837 году – в год восшествия на престол юной королевы Виктории. И Вентуорт, служивший в Пятьдесят втором полку легкой пехоты, был его полноправным членом, однако Джон не завидовал приятелю. Белласис бывал здесь несколько раз и всегда находил разговоры с военными пресноватыми, а еду… Еда оставляла желать лучшего. Неспроста капитан Хиггинсон Дафф окрестил это заведение «Лохмотья». История гласила, что, вернувшись из клуба, он отозвался о поданном ему неаппетитном ужине как о «пайке в „Лохмотьях и голоде“». «Лохмотья и голод» был убогим игорным домом, где отметился и отец Джона. Заведение было печально знаменито своими грязными залами и отвратительными обедами, так что замечание капитана явно задумывалось как оскорбление. Но члены клуба не обиделись, а восприняли все с юмором, и с тех пор клуб получил прозвище «Лохмотья».

– Беллаcис! – раздался рокочущий бас Хьюго Вентуорта, который стоял в дверях и показывал пальцем на Джона. – Вот ты где! – Он прошел через весь зал, невообразимо великолепный в своем мундире, и турецкий ковер смягчал топот его тяжелых башмаков. – Выглядишь франтом, – сказал он. – Ты умеешь себя подать.

– Ерунда, – покачал головой Джон. – Все мы знаем, что никакой гражданский костюм не составит конкуренцию военной форме.

Хьюго кашлянул:

– Сейчас, наверное, еще рано для бокала мадеры?

– Для бокала мадеры никогда не рано, – ответил Джон.

Но эта светская беседа уже начала его утомлять. Ему не терпелось перейти к делу, которое привело его сюда.

– Отлично, отлично! – Хьюго огляделся и подозвал клубного официанта. – Мадеры, пожалуйста, – сказал он, когда тот подошел. – Нам обоим.

– Что у тебя нового? – спросил Джон.

Видимо, прежде чем Вентуорт начнет свой рассказ, придется все же вытерпеть некоторое количество пустой болтовни.

– Мне только что сообщили, что я отправляюсь на Барбадос, – посерьезнев, ответил Хьюго. – Откровенно говоря, мне это совсем не улыбается. Не выношу жару, а там такой климат…

– Еще бы. Представляю себе.

– Ну да ладно, будь что будет. Кстати, видел в «Таймс» объявление о твоей помолвке. Мои поздравления! Она очаровательная девушка!

– Мне очень повезло, – покривил душой Джон.

– Когда свадьба?

– Думаю, скоро.

Его тон недвусмысленно давал понять Вентуорту, что пора уже сдвинуться с мертвой точки, и капитан наконец это сделал.

– Вот, – сказал он, достав пакет и вытащив из него несколько бумаг. – Я тут немного порылся кое-где, как ты и просил.

– И?.. – Джон выпрямился.

Именно за этим он сюда и пришел. Он был сам не свой с тех пор, как изучил копии документов, которые принесла ему Эллис. Правда, служанка не смогла раздобыть оригиналы, однако было ясно, что подобной информацией пренебрегать нельзя. В первом письме София писала своей камеристке, что носит под сердцем ребенка, которого сразу после рождения должны отдать на воспитание в семью неких Поупов. Это известие Джон воспринял легко. Он давно уже понял, что Чарльз Поуп состоял в кровном родстве с одним или несколькими основными игроками этой партии. Но раньше Джон предполагал, что Поуп – сын Джеймса Тренчарда. Теперь оказалось, что он его внук, сын покойной дочери. Все становилось понятно: Тренчард стремился сохранить тайну, чтобы защитить доброе имя дочери, и Джон понимал почему. Письма также позволили ему найти недостающий фрагмент головоломки. Отцом ребенка Софии Тренчард был Эдмунд Белласис, кузен самого Джона. Теперь все встало на свои места: покровительство, оказываемое Тренчардом Чарльзу Поупу; нескрываемая нежность к нему со стороны леди Брокенхёрст. Одним словом, может, Джон слегка и удивился, но это вовсе не стало для него сенсацией.

Но потом Белласис прочитал остальные бумаги. Сверху лежал документ, подтверждающий венчание в Брюсселе. Именно тогда он и пообещал заплатить Эллис неслыханную сумму в тысячу фунтов, если та добудет оригиналы. Служанка умчалась, а Джон призадумался. Если брак действительно был зарегистрирован, если София и Эдмунд были мужем и женой, то зачем было скрывать ребенка и отдавать его Поупам? Почему мальчика не воспитывали бабушка с дедушкой в роскоши Лимингтон-Парка? Почему Чарльз не был официально признан виконтом Белласисом, наследником своего деда, предшествующим в линии наследования и Стивену, и самому Джону? В пачке оставались еще письма, в них-то и обнаружился ответ. София Тренчард писала камеристке, какой она испытала ужас и стыд, узнав, что над ней «подшутили». Значит, вот в чем дело? Настоящего венчания не было? Брачное свидетельство – фальшивка, а Эдмунд Белласис обманом убедил девушку, что оно настоящее? Видимо, так все и произошло. Никакого иного объяснения, учитывающего все обстоятельства, Джон придумать не мог. Тогда кто же такой этот Ричард Бувери, который подписал поддельное свидетельство и составил письмо, объясняющее, почему церемония была проведена в Брюсселе? Скорее всего, какой-нибудь офицер, приятель Эдмунда, его сослуживец. Иначе почему он тоже там оказался? Одно было ясно: София считала, что коварный Бувери сыграл роль священника, чтобы помочь Эдмунду затащить ее в постель.

Но прежде, чем ликовать, – и прежде, чем решать, что делать дальше, – Джон решил удостовериться, что пресловутый Бувери и впрямь самозванец. Если это подтвердится, то тогда Джон знает, что ему делать. Когда Эллис в тот день так больше и не появилась, Белласис понял, что не сможет, как надеялся, обезопасить себя, швырнув оригиналы в пламя, мерцающее в камине его скромной гостиной. Прихватив бутылку бренди, Джон упал на диван и стал размышлять. Уже за полночь он вспомнил про своего приятеля, капитана Хьюго Вентуорта, который не просто служил в Пятьдесят втором полку легкой пехоты, но и очень интересовался его историей. А ведь Эдмунд Белласис на момент своей гибели был приписан к этому же воинскому подразделению, так что Вентуорт наверняка сможет поднять документы в полковом архиве и выяснить, служил ли там Бувери. И тогда Джон написал Хьюго, предоставив ему ту информацию, которую был готов доверить бумаге, попросив его оказать старому другу скромную услугу и «немного порыться в документах».

И теперь бумаги лежали перед Джоном.

– Вот. – Хьюго похлопал себя по груди. – Я принес то письмо, где ты спрашиваешь про Ричарда Бувери… Такой человек и впрямь существовал. Ричард Бувери, младший сын лорда Тидуорта, на самом деле был капитаном Пятьдесят второго полка, как и твой кузен лорд Белласис. Они вместе погибли при Ватерлоо.

При этих словах Джон почувствовал прилив облегчения. Эдмунд повел себя как подлец, да и его приятель-офицер, помогавший соблазнить Софию, ничуть не лучше. В результате на свет появился Чарльз Поуп, и, поскольку тот был незаконнорожденным, он, Джон, по-прежнему может претендовать на наследство.

– Может, опрокинем еще по бокальчику? Или это будет многовато? – улыбнулся он Вентуорту.

– Я бы не возражал! Но подожди, я не закончил, есть кое-что еще.

Хьюго развернул лист бумаги, исписанный своим мелким почерком.

Джону показалось, будто бы чья-то ледяная рука прикоснулась к его спине.

– Что такое?

Хьюго откашлялся и стал читать, разбирая свои записи:

– После подписания с Наполеоном в тысяча восемьсот втором году Амьенского мирного договора капитан Бувери вышел в отставку и принял духовный сан.

– Но ты же сказал, что он сражался при Ватерлоо, – непонимающе уставился на приятеля Джон.

– Вот какая получается вещь. – Хьюго разгладил бумагу. Было видно, что Вентуорт выяснил нечто исключительное и наслаждается этим.

– Продолжай, – проговорил Джон замогильным голосом.

– Судя по всему, он принял решение вернуться в Пятьдесят второй полк сразу после того, как в феврале пятнадцатого года Наполеон бежал с острова Эльба.

– Но разве это разрешено? Священнослужителю?!

– Все, что я могу сказать, – да, в этом случае было разрешено. Может быть, отец его потянул за нужные рычаги. Кто знает? Ричард Бувери был снова принят в полк. Так сказать, образчик Церкви воинствующей[32]. – Хьюго хохотнул, довольный собственной шуткой. – Думаю, он был храбрым малым. Когда старина Бони снова вошел в Париж, без единого выстрела, то наверняка понимал, что антифранцузская коалиция не потерпит его возвращения и что грядет крупная битва. Очевидно, Бувери счел своим долгом сражаться за родную страну.

У Джона лихорадочно билось сердце. Некоторое время он молчал, чтобы восстановить дыхание. А затем поинтересовался:

– Но обладал ли Бувери полномочиями совершать венчание, когда снова стал офицером?

– Конечно. Он же был священником до начала сражения и погиб священником.

– Значит, если накануне битвы он обвенчал в Брюсселе какую-то пару, то брак будет считаться законным?

– Да, об этом можно не беспокоиться. Кого бы Бувери тогда ни обвенчал, эти двое определенно являются мужем и женой. Так что, надеюсь, я развеял все твои тревоги на этот счет.

Он ждал, что Джон что-нибудь скажет, но Белласис молчал и лишь в остолбенении смотрел на друга.

– Как я тебе и говорил, новости хорошие. – Хьюго помахал слуге, указав на пустые бокалы, и вскоре тот вернулся с графином. – Знаю, ты будешь меня благодарить, но, право, не стоит. Мне и самому было крайне интересно. Я даже подумываю, не написать ли что-нибудь о том времени. Вот только не знаю, хватит ли мне усидчивости.

Но Джон и сейчас ничего не сказал. Удивленный упорным молчанием приятеля, Хьюго предпринял еще одну попытку:

– А я знаю участников венчания, которое так тебя взволновало? За твоей просьбой, видимо, стояла какая-то история?

– Нет-нет, – очнулся Джон. – Просто один мой родственник… В общем, его мать умерла при родах, а отец погиб в сражении. Их сын беспокоится о своем статусе, ты же понимаешь. – Джон картинно закатил глаза, и его собеседник рассмеялся.

– Ну, в таком случае можешь передать своему родственнику, что ему не о чем тревожиться. Он такой же законнорожденный, как и сама королева Виктория, и обладает всеми правами.

Каролина Брокенхёрст недоуменно смотрела на посетительницу и не могла взять в толк, о чем та говорит.

– Не понимаю, – наконец сказала она.

Анна не удивлялась. Это и впрямь было трудно постичь сразу. Собираясь к Каролине, она долго прикидывала, как лучше все объяснить, но в конце концов пришла к заключению, что надо просто сказать все как есть.

– Теперь мы знаем, что ваш сын Эдмунд перед смертью действительно женился на моей дочери Софии. Чарльз Поуп – законнорожденный ребенок, да и никакой он вовсе не Поуп. Он Чарльз Белласис, точнее, виконт Белласис, законный наследник своего деда.

В тот день Джеймс Тренчард пришел домой переполняемый радостью. В руке он держал вожделенный документ. Его юристы зарегистрировали брак, и он был утвержден Комитетом по привилегиям. Этот последний этап мог занять некоторое время, но юристы изучили бумаги и не увидели никакой сложности. Иными словами, хранить тайну больше не было необходимости. Анна первой сказала, что надо немедленно поставить в известность леди Брокенхёрст. Она отправилась к графине и, застав ту в одиночестве, сообщила ей эту новость.

Каролина Брокенхёрст безмолвствовала, поскольку в голове у нее крутилось множество мыслей. Неужели Эдмунд и впрямь мог жениться, ничего не сказав родителям? И на ком – на дочери интенданта Веллингтона? Сперва графиня преисполнилась негодования. Как такое вообще могло произойти? Девчонка, должно быть, была не промах. От герцогини Ричмонд, своей сестры, Каролина знала, что София была хорошенькой. А теперь выясняется, что эта девица в придачу ко всему была интриганкой! Но потом до сознания Каролины стала доходить более важная истина. У них, у нее и Перегрина, есть законный наследник. И этот наследник трудолюбив, талантлив и умен. Конечно, Чарльзу надо немедленно оставить коммерцию, в этом больше нет никакой нужды. Его способностям найдется применение в Лимингтоне или в других родовых поместьях. Есть еще и дома в Лондоне, которыми больше века никто не занимался. Так что дел у их внука будет предостаточно. Каролина снова обратила взгляд на сидевшую перед ней женщину. Между ними не существовало дружеских отношений, даже сейчас, но они не были и врагами. Для этого их слишком многое объединяло.

– И он ничего не знает? Чарльз, я имею в виду.

– Ничего. Джеймс хотел сперва удостовериться, что не будет никаких досадных препятствий.

– Понятно. Тогда прямо наутро пошлем ему записку. Приходите завтра вечером сюда, вместе ему обо всем расскажем.

– А лорд Брокенхёрст? Где он сейчас?

– Охотится в Йоркшире. Завтра возвращается – так, по крайней мере, он обещал. Я отправлю мужу телеграмму, чтобы он точно оказался здесь, а не поехал сразу в Хэмпшир. – Она задумалась. – Пусть мистер Тренчард добился подтверждения брака, но чем он тогда объяснил то, что на метрическом свидетельстве Чарльза значится девичья фамилия вашей дочери?

– Не важно, так или иначе, по закону отцом всех детей, зачатых в браке, считается муж, – улыбнулась Анна.

– Даже если он погиб?

– Если ребенок родился не позднее девяти месяцев после смерти отца, то отцовство признается за покойным, вне зависимости от того, носила ли жена его фамилию и упомянут ли он как отец в метрической книге.

– Но ведь мужья, бывает, не признают своего отцовства?

– Для этого, вероятно, существует какой-то механизм, – поразмыслив, ответила Анна, – но это точно не наш случай. Достаточно посмотреть на лицо Чарльза, и сразу станет ясно, кто его отец.

– Это верно.

Только теперь наконец графиню понемногу затопила теплая волна облегчения. У них есть законный наследник, которого она и так уже боготворила, и скоро у него будет собственная семья – жена и дети, которых они с Перегрином смогут любить.

Должно быть, мысли Анны приняли то же направление, поскольку она вдруг спросила:

– Где леди Мария? Ей что-нибудь известно?

– Я сказала девочке, что Чарльз – наш внук, – кивнула Каролина, – рассудив, что этого хватит, чтобы ублажить чувства ее матери. К сожалению, я ошиблась, но, так или иначе, Мария знает о нашем родстве.

– А где она сейчас? – поинтересовалась Анна.

– С леди Темплмор. Вчера вечером из Ирландии приехал ее брат Реджи, и сегодня утром лакей принес приглашение. Она отправилась домой на ужин: повидаться с братом и попросить помочь ей вместе уговорить мать. Мне не терпится написать Марии, что никого уговаривать больше не потребуется, но пусть все идет, как идет.

Эдмунд Белласис и София Тренчард

Анна и Джеймс Тренчард, 1815

Анна и Джеймс Тренчард, 1841

Грейс и Стивен Белласис

Джон Белласис

Графиня и граф Брокенхёрст

Чарльз Поуп и леди Мария

Оливер и Сьюзен Тренчард

Мода 1815 года

Мода 1815 года

Мода 1840 года

Мода 1841 года

Мода 1841 года

Белгрейв-сквер, 1841

Белгрейв-сквер, 2016

Брокенхёрст-Хаус. Белгрейв-сквер, 10

Парадный вход и парадная лестница в Брокенхёрст-Хаусе

Дом Тренчардов. Итон-сквер, 110

Белгрейв-Мьюс-Норт

Белгрейв-Мьюс-Саут

«Томас Кьюбитт», гастропаб

«Лошадь и грум», паб

Уилтон-Кресент

 Цитата из произведения Л. П. Хартли «Посредник» (1953). В 1985 г. в Кембридже также вышла книга известного американского историка и географа Дэвида Лоуэнталя под названием «Прошлое – чужая страна». – Здесь и далее примеч. перев.

 По решению Венского конгресса 1814–1815 гг. Южные Нидерланды, бывшие до этого в составе Франции, вошли в Королевство Нидерландов.

 Театральный жест (фр.).

 Глава дома Расселов носит титул герцог Бедфорд.

 Аббатство Уоберн – поместье герцогов Бедфорд, где находится крупная коллекция произведений искусства.

 Высший свет (фр.).

 Чартерхаус – одна из самых старых и престижных частных мужских школ в Великобритании.

 Собачий остров (англ. Isle of Dogs) – полуостров на территории Лондона, окруженный Темзой, где некогда находились королевские псарни, а впоследствии – судоремонтные верфи.

 Шератон – стиль английской классической мебели.

 В положении (фр.).

 Имеется в виду сэр Генри Уильям Бичи (1753–1839) – британский художник, придворный портретист.

 Кент Уильям (1684–1748) – английский архитектор и садовод, стоявший у истоков британского классицизма и системы английского парка.

 «Олбани» – фешенебельный многоквартирный комплекс в Лондоне.

 Светский сезон – период в несколько месяцев (обычно с апреля по август), когда в Лондоне проходят основные светские мероприятия: балы, выставки, скачки и прочее.

 Пакстон Джозеф (1803–1865) – знаменитый английский архитектор, садовод и ботаник; по его проекту были построены Хрустальный дворец (ныне не сохранился) и Великая оранжерея, на тот момент самое большое в мире стеклянное здание.

 К тому времени Манчестер стал крупнейшим мировым центром текстильной промышленности.

 Колье-«ошейник» (фр.).

 Гарнитур (фр.).

 Элгин Томас Брюс (1766–1841) – британский дипломат, вывезший из турецкой Греции в Великобританию исключительное по культурному значению собрание древнегреческого искусства, ныне известное как мраморы Элгина.

 В русском стиле (фр.).

 Непобедимая армада – испанский флот, отправленный в 1588 г. в ходе англо-испанской войны для завоевания Англии, но потерпевший крупное поражение и почти полностью погибший.

 Карлейль (Карлайл) Томас (1795–1881) – британский писатель, философ и историк.

 Гран-тур (фр. Grand Tour – «большое путешествие») – обязательная поездка, которую в XVIII–XIX вв. совершали в образовательных целях сыновья европейских аристократов.

 Изначально Букингемский дворец имел три крыла, окружавшие открытый дворик; восточный фасад был достроен позднее.

 У всех на виду (фр.).

 Пек – мера объема сыпучих тел; приблизительно равняется 9 л.

 Бержер – мягкий стул с подлокотниками и высокой спинкой.

 Девять Достойных – персонификация идеалов рыцарства и вооруженной добродетели в средневековой христианской (католической) традиции. Девять человек, избранных в качестве образа для подражания всем европейским дворянам, которые обязались с оружием в руках стоять за веру: Гектор, Александр Великий, Юлий Цезарь, Иисус Навин, Давид, Иуда Маккавей, король Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский.

 Майская королева – девушка, идущая во главе процессии на праздновании Майского дня. Во время праздничных церемоний майской королеве воздают почести, коронуют венком, устраивают вокруг нее танцы.

 Письменный столик (фр.).

 В отличие от предыдущей марки, которая называлась «черный пенни», на «новом красном пенни» хорошо был виден почтовый штемпель.

 Церковь воинствующая – теологический термин для обозначения видимой христианской церкви на земле, в противоположность Церкви торжествующей, которая является небесной.

 Имеется в виду графиня Мария Валевская (1786–1817) – любовница Наполеона, отличавшаяся верностью и кротким нравом.

 Титул учтивости – у аристократии некоторых стран личный титул, используемый как основной способ именования наследников титулованных дворян. Поскольку в Великобритании носителем титула является не любой представитель рода, а только его глава, титул сыновей должен быть на ранг ниже: так, например, сын графа – виконт.

 Муж, снисходительно относящийся к изменам жены (фр.).