Николай Николаевич Алексеев (1893–1937) был весьма крупной личностью. Об этом заметном политике революционных лет, видном разведчике и ещё более выдающемся специалисте в области чисто карательной за последние годы кое-что уже написано. Но биография Николая Николаевича отменно богата и в ней ещё очень много непроясненного. Настоящий очерк концентрируется именно вокруг этих неизученных эпизодов.

Уже семейное окружение нашего героя вызывает немалое любопытство. Он происходил из семьи земского уездного агронома и народной учительницы. Неизвестно, были ли Алексеевы-старшие людьми левых взглядов, но, по крайней мере, все их сыновья и дочери стали революционерами, с отроческих лет примыкая к наиболее экстремистскому крылу — партии социалистов-революционеров.

Правда, как говорится, в семье не без урода. Старший брат Борис входил в ПСР, скрылся от преследований за границу, а после возвращения из эмиграции… работал на царскую полицию. В 1906–1907 гг. Алексеев-старший был разоблачен как агент охранки и после партийного суда, который грозил ему самыми скверными последствиями (эсеры имели обыкновение уничтожать предателей), смог благополучно скрыться. В историческое небытие Борис Алексеев провалился чрезвычайно основательно — даже советским карательным органам о его местонахождении ничего не было известно и в 1940 г. Возможно, что эсер-перевёртыш сгинул в гражданскую либо обосновался за границей и начал там вторую жизнь.

Старшая сестра Надежда родилась в 1888 г., получила среднее образование, в 1905–1918 гг. была эсеркой, а в 1920 г. вступила в коммунистическую партию. В 1920–1921 гг. она состояла на службе в Красной Армии. Когда начался «Большой террор», Алексеева-старшая заведовала хлопчатобумажной базой в Ярославле. После ареста областной верхушки Алексееву 20 июня 1937 г. исключили из партии «за связь с врагами народа» А. Р. Вайновым (секретарём обкома — А. Т.), завотделом обкома ВКП (б) Н. С. Журавлёвым и Колотиловым. Её апелляция в Комиссию партконтроля оказалась безуспешной: в сентябре 1939 г. КПК при ЦК ВКП (б), отметив, что брат и сестра Надежды Алексеевой были репрессированы как враги, подтвердила исключение.

Вторая сестра нашего героя — Вера Алексеева — была на два года старше Николая и родилась в д. Торжок Тверской губернии. Она не закончила своё высшее образование, поскольку в революционное движение окунулась ещё в 14-летнем возрасте, в год первой русской революции. С 1912 г. Вера состояла в партии эсеров, а в 1917–1919 гг. была левой эсеркой и примыкала к эсерам-борьбистам на Украине. Сразу после Октябрьского переворота она оказалась на культработе в Москве, но не надолго. Тыловая жизнь была не по Вере, боевой характер увлекал её в самую гущу событий.

Как и младший брат, Вера после Брестского мира уехала на юг и до 1920 г. вела активную подпольную работу в Одессе, Харькове и Ростове. С окончанием гражданской войны Вера Николаевна стала правоверной большевичкой и нашла себя в системе партийного просвещения в Харькове и Житомире. Выпустила, между прочим, книжку «1905 год в Харькове». В 1930-х гг. бывшая эсерка работала ответственным контролёром при уполномоченном Комиссии партконтроля при ЦК ВКП (б) по Орджоникидзевскому краю в Пятигорске. Там её 3 августа 1937 г. арестовали и до 1 апреля 1939 г. держали в тюрьме (это сведения архива КПК; согласно Книге памяти Ставропольского края, арест последовал 4 декабря 1938 г.). После освобождения из чекистского застенка в связи с прекращением дела следы её теряются[1].

Николай был младшим. Может показаться, что он до определенного момента повторял судьбу сестёр, идя от эсеров к их левому крылу, чтобы потом примкнуть к большевикам. На самом деле именно младший брат, родившийся в г. Ржеве Тверской губернии 1 ноября 1893 г., политически влиял на своих сестёр, ибо в своей карьере он пошёл чрезвычайно далеко. Идейное становление младшего поколения семейства Алексеевых произошло в Харькове, куда оно после смерти отца перебралось в 1907 г. из Ржева. В партию социалистов-революционеров Алексеев вступил семнадцатилетним — в конце 1910 г. Окончив 1-ю Харьковскую гимназию, гимназию, он проучился один курс на физико-математическом факультете МГУ, а затем поступил на юрфак Харьковского университета, мечтая приобрести специальность, нужную народу. На жизнь Николай подрабатывал службой в статистическом бюро.

В организации харьковских эсеров Николай вскоре занял видное место, став членом нелегального губкома партии. Руководящими работниками в организации были такие видные эсеры, как В. А. Карелин, А. Л. Колегаев, В. А. Агласов. Активное участие молодого борца с царизмом в организации подпольных кружков и типографий не осталось незамеченным властями. 6 января 1915 г. Алексеев был арестован за связь с эсеровской организацией. Следствие шло почти год. Военный суд в декабре 1915 г. весьма высоко оценил деятельность революционера, присудив ему по ст. 102, ч. 1 четыре года каторжных работ. Благодаря тому, что арест произошёл, когда Алексееву два месяца как исполнился 21 год (возраст совершеннолетия в царской России), основные эпизоды его преступной деятельности относились к периоду, когда подсудимый был не вполне правоспособным и правоответственным. Вероятно, в связи с этим каторжные работы эсеру были тут же заменены на четырёхлетнюю ссылку в большое с. Тулун Иркутской губернии. В Сибири Алексеев пробыл недолго — Февральская революция не только освободила его, но и предоставила широкие возможности для политической карьеры.

Карьера эта началась ещё в царской армии, куда его мобилизовали в начале 1917 г. Прослужив несколько недель, он был избран товарищем председателя полкового комитета 35-го запасного полка. Эта была первая ступенька. Вернувшийся из Сибири Алексеев в течение немногих месяцев стремительно выдвинулся в число видных политиков. Демобилизовавшись, он с мая 1917 г. приступил к работе в Харьковском губкоме партии левых эсеров-интернационалистов. Сначала Николай был избран зампредседателя Совета крестьянских депутатов в Харькове, а уже в июне стал членом президиума 1-го Всероссийского съезда Советов в Петрограде. В августе Алексеев входит в инициативную группу по созыву Совещания общественных деятелей в Москве, но этот опыт политического компромисса из-за противодействия большевиков оказался неудачным: М. В. Родзянко, П. П. Рябушинский и В. А. Маклаков плохо сочетались с радикальными социалистами, хотя меньшевики и эсеры были за коалицию с более умеренными партиями.

От Харьковского округа член так называемого Предпарламента Алексеев вскоре прошёл в депутаты Учредительного собрания, в котором, кстати, нашлось место заметному количеству будущих создателей карательной системы: от Ф. Э. Дзержинского и его заместителя в ВЧК-ГПУ И. С. Уншлихта, одного из палачей царской семьи наркомвнудела А. Г. Белобородова и председателя Петрочека М. С. Урицкого до начальников особых отделов фронтов И. А. Апетера и К. И. Ландера. Причём Апетер и Алексеев на закате своей чекистской карьеры стали столпами лагерной системы: первый работал начальником Соловецкой тюрьмы, второй — помощником начальника ГУЛАГа.

Во второй половине 1917 г. и январе 1918 г. Алексеев активно участвовал в работе 2-го и 3-го Всероссийских съездов рабочих и солдатских депутатов. После большевистского переворота левые эсеры, поддержавшие Ленина, стали его союзниками. Алексеев вскоре после образование Совнаркома получил солидную должность заместителя наркома земледелия, оказавшись ближайшим помощником ещё одного выходца из харьковской эсеровской организации — А. Л. Колегаева. Именно Колегаев с Алексеевым и осуществляли Декрет о социализации земли, узаконивший разгром наиболее культурных помещичьих хозяйств и перераспределение дворянских и кабинетских земель в пользу, в первую очередь, зажиточных крестьян.

Алексеев работал активно: за период с декабря 1917-го по март 1918 г. он принял участие в 11 заседаниях Совнаркома из 52-х и, в частности, был одним из авторов проекта принятого 22 февраля декрета об учреждении Чрезвычайной комиссии по разгрузке (эвакуации) Петрограда в связи с угрозой германского наступления. На время отсутствия Колегаева Алексееву предоставлялось право решающего голоса. Но уже в марте 1918-го эсеры ушли из Совнаркома в знак протеста против Брестского мира. Алексеев тут же уехал на столь знакомую ему Украину воевать с немцами[2]^.

Он воевал до лета в армии К. Е. Ворошилова, командуя 2-м отрядом левых эсеров и отступая с боями от Харькова до Царицына. Затем некоторое время находился в Москве, где вошёл во временное Центральное оргбюро созданной в сентябре 1918 г. Украинской ПЛСР, подменявшее ЦК. Партией, созданной из ряда украинских левоэсеровских групп, руководили В. М. Качинский, Б. Д. Камков, Е. П. Терлецкий; Алексеев был в числе видных организаторов. Осенью Николай Николаевич перебрался в Воронеж, где находился левоэсеровский Центр повстанческой работы. Затем нелегально вернулся на Украину и при наступлении на Харьков входил в Центральный штаб повстанческих отрядов (вместе с Дмитрием Поповым, Юрием Саблиным, Яковом Фишманом и другими известными эсерами)[3]. В январе — феврале 1919 г. украинские партизаны вместе с красными войсками захватили Харьков, Полтаву, Екатеринослав и Киев.

Политик расчётливый и способный предвидеть события, Алексеев сделал выводы из прошедших в начале 1919 г. массовых арестов левых эсеров в городах России, Украины и Белоруссии. Уже в марте 1919 г. вместе с В. М. Качинским, Е. П. Терлецким, братьями Г. и Л. Смолянскими он отколол от украинских левых эсеров радикальную группу, образовавшую Украинскую партию левых социал-революционеров (борьбистов) и начавшую активно сотрудничать с большевиками. Это событие произошло на 2-м съезде УПЛСР, где Алексеев не смог навязать делегатам решение признать большевиков. Составив Центральное оргбюро меньшинства, борьбисты захватили партийную газету «Борьба» и, по сведениям Зинченко, «взяли» кассу Киевского комитета. В Киеве в мае состоялся 3-й съезд, провозгласивший создание партии борьбистов, на котором Алексеев, разъясняя смысл этого названия, связывал его с лозунгом эсеров «В борьбе обретёшь ты право своё».

В это время политическая ситуация очередной раз резко обострилась: деникинская армия начала успешное наступление на Украину, захватив и незадолго до того освобождённый от белых Киев. В конце июля 1919 г. — перед эвакуацией из Киева — в среде борьбистов шли острые заседания с участием Н. Н. Алексеева, М. С. Горба, В. М. Качинского, Г. Б. Смолянского, С. Д. Мстиславского, В. И. Ревзиной и других виднейших украинских левых эсеров. Поскольку после разгрома в Москве так называемого левоэсеровского мятежа партия превратилась в постоянную мишень со стороны ЧК, часть её лидеров склонялась к капитуляции перед коммунистами.

Михаил Горб говорил своему знакомому Леониду Зинченко, что Алексеев прямо поставил вопрос о вступлении в РКП (б) — ради сохранения хоть какого-то политического влияния. Горб и ряд других цекистов поддержали Алексеева. Против резко выступали Вера Ревзина и некоторые другие. Во время эвакуации в Казань Зинченко плыл на одном пароходе со спасавшимися от белых сотрудниками Всеукраинской ЧК во главе с заместителем ВУЧК А. В. Шишковым. От чекистов Зинченко слышал, что Николай Николаевич несколько раз встречался с главой ВУЧК М. Я. Лацисом и что тот Алексееву якобы не доверял. О контактах Алексеева с Лацисом знали Смолянский и Качинский[4].

Не добившись сразу победы своей точки зрения, Алексеев сделал паузу. Во время деникинской оккупации Украины во второй половине 1919 г. он возглавлял подпольный обком борьбистов в Одессе, руководил боевыми группами и партизанскими отрядами. Затем, после успехов в борьбе с деникинцами, политический флирт борьбистов с коммунистами продолжился. Группировка Алексеева контактировала с большевиками, добиваясь определённых гарантий и привилегий.

Хотя борьбисты выступали за замену диктатуры пролетариата на «диктатуру всех трудящихся», были противниками комбедов и к тому же являлись изрядными националистами, украинские коммунисты сочли за благо воспользоваться поддержкой популярных в деревне эсеров. Почти 8-тысячная партия борьбистов была слишком заметна на украинской политической сцене, и большевики в конце 1919 г. согласились на вхождение её представителей в правительство, а также местные органы власти. Это вполне укладывалось в традиционную большевистскую практику использования, по словам Ленина, «полезных буржуазных идиотов».

Поскольку Алексеев оставался сторонником слияния с коммунистами, то весной-летом 1920 г. он, контролируя со своими единомышленниками Политбюро, стал одним из ликвидаторов собственной партии. 10 августа 1920 г. Алексеев подписал обращение о слиянии партии борьбистов с РКП (б). Те борьбисты, кто не согласился примкнуть к ленинцам, попытались заключить союз с левыми эсерами-интернационалистами, но образовавшаяся партия оказалась маловлиятельной. Таким образом, в течение года Алексееву удалось нанести левоэсеровскому движению на Украине два сокрушительных удара и как следует помочь большевикам «зачистить» политическое пространство.

За эти неоспоримые заслуги Алексееву (как и Терлецкому) засчитали стаж пребывания в РКП (б) с мая 1919 г., то есть с момента вступления в ряды борьбистов. В советизированной Украине Николай Николаевич сразу стал видным партийным чиновником. Когда из Одессы 7 февраля 1920 г. ушли белые, он стал членом Одесского губревкома, а в 1921 г. заведовал орготделом Харьковского губкома КП (б) У, активно занимаясь строительством партийного аппарата в провинции [5]. Для компартии размежевание среди украинских левых эсеров стало одним из важнейших политических достижений. И доверие к Алексееву, активно участвовавшему в расколе эсеров, а потом добившемуся слияния партии борьбистов с большевиками, было очень велико.

Но в республиканской партноменклатуре он не задержался. В 1920 г. Алексеев стал сотрудничать с военной разведкой, которая запланировала отправить его во главе спецгруппы за кордон. Однако в начале 1921 г. Феликс Дзержинский, озабоченный кадровым пополнением недавно созданного Иностранного отдела ВЧК, «перехватил» Алексеева для выполнения секретных операций ВЧК за рубежом, воспользовавшись его опытом матёрого подпольщика и знанием иностранных языков. Дзержинский добился принятия постановления ЦК об отправке Алексеева и ряда других украинских партийцев (И. В. Запорожца, М. С. Горба) в распоряжение ИНО. Окончание самого острого периода гражданской войны позволило ВЧК перейти к интенсивному насаждению нелегальных резидентур в Европе.

Интересно, что эсеры забрасывали руководителя ВЧК заманчивыми предложениями организовать за границей ликвидацию Бориса Савинкова. В архиве Дзержинского сохранилось письмо Х. Г. Раковского, написанное в январе 1921 г. В нем излагалось предложение группы бывших левых эсеров, вступивших в компартию, совершить теракт против Савинкова. Но Дзержинский 19 января ответил отказом: «Ко мне уже несколько раз обращались добровольцы из б[ывших] эсеров (разных толков) с предложением убить Савинкова. Я отклонял эти предложения, так как считаю, что такие авантюры нам никогда никакой пользы причинить не могут — а могут быть санкцией для их актов против наших товарищей. Но второе их предложение — наблюдение за Керенским, Зензиновым, Черновым и др. — вполне приемлемо, и желательно, если это люди для этого подходящи. М[ожет] быть, им пройти через фильтр Манцева и приехать к нам в Москву для дальнейшего направления за границу. […] Среди эсеров сейчас большое оживление, собирают свои силы, надеются, что весной власть перейдет к ним в руки как зрелый плод»[6]. Председатель ВЧК, считавший Савинкова опаснейшим врагом, в итоге направил за кордон большую разведгруппу, которая была призвана внедриться в савинковские группы.

Ставшие известными факты говорят о том, что формирование большой разведгруппы под руководством Алексеева началось ещё в 1920 г. О её составе можно узнать из показаний одного из участников этой закордонной операции — врача-эсера Л. Н. Зинченко, арестованного в 1937-м на Алтае. От Леонида Зинченко были получены нужные следствию свидетельства о шпионской деятельности группы Алексеева, но среди выдумок о вербовке наших разведчиков белоэмигрантами обнаружились интересные факты о первых советских нелегалах. Очень многие историко-биографические детали, сообщённые Зинченко, хорошо проверяются и совпадают с известными архивными и мемуарными свидетельствами.

Любопытную информацию о работе группы можно найти в опубликованных воспоминаниях Надежды Улановской, по чекистскому заданию (внешне замаскированному инициативой видного украинского большевика В. П. Затонского) вместе с мужем-анархистом А. П. Улановским ездившей в начале 1920-х гг. в Берлин. Отметим, что самые активные контакты с ЧК со стороны украинских левых эсеров и анархистов начались сразу после полной победы большевиков.

Характерен в этом отношении пример Леонида Зинченко, который с марта 1920 г. находился на польском фронте, мобилизованный туда борьбистами. Вскоре Зинченко вступил в компартию. В июле 1920 г. во время командировки в Киеве он повстречал своего старого киевского приятеля Мишу Горба, предложившего Леониду поехать за рубеж — как знающему языки — для секретной работы по линии ЧК. Тот дал принципиальное согласие и убыл обратно на фронт, а примерно в октябре 1920 г. в санчасти фронта Л. Зинченко объявили о переводе в распоряжение Киевского губкома КП (б) У.

В Киеве Горб направил Зинченко к начальнику Регистрода армии Б. С. Северному — то есть сначала к тайной миссии неофита должна была готовить военная разведка. Но затем Зинченко оказался в распоряжении чекистов и смог собственными глазами наблюдать постепенное формирование спецгруппы Алексеева, проходившей упомянутый Дзержинским «фильтр Манцева», главаря чекистов Украины, гордившегося прозвищем «кровавый». По, вероятно, политическим причинам из неё отвели известных украинских эсеров С. Д. Мстиславского (будущего писателя), который был против самоликвидации борьбистов, а также Ревзина. Ставшие вскоре видными разведчиками Николай Алексеев, Иван Запорожец и Василий Зеленин часто ездили из Харькова в Москву совещаться с Лубянкой, в Киеве же закордонными делами активно заправлял Михаил Горб[7].

На службе в ЧК оказались многие бывшие левые эсеры. Для украинских властей откомандирование Алексеева означало ослабление позиций бывших борьбистов (а среди них были такие заметные личности, как Г. Ф. Гринько, П. П. Любченко, А. Я. Шумский, которые заняли крупные должности в республиканской номенклатуре), что, разумеется, положительно воспринималось верхушкой КП (б) У. Когда началось сотрудничество Николая Николаевича со спецслужбами, пока точно сказать нельзя. Не исключено, что его успешная работа по разложению украинских эсеров была результатом негласных соглашений с советской тайной полицией.

Само проникновение в могущественный чекистский аппарат выглядело тогда гарантией выживания и предпосылкой неплохой карьеры. На эту наживку клюнули очень многие левые эсеры. Подался на службу в ГПУ В. М. Качинский. Хороший знакомый Алексеева М. С. Горб стал штатным чекистом уже в феврале 1920 г., а в начале 20-х с документами на имя М. Червякова работал резидентом в Германии. Видный борьбист И. В. Запорожец, являвшийся в 1920 г. членом Киевского губкома КП (б) У, с апреля 1921 г. работал в военной разведке, а несколько месяцев спустя был переведён в штаты ИНО ВЧК. По сведениям Л. Н. Зинченко, Алексееву предложили работать за кордоном летом 1920 г., после чего началась основательная и долгая организация специальной разведывательной группы.

Вероятно, Алексеев в качестве условия своей поездки в Европу поставил возможность личного отбора кандидатов в разведгруппу, в результате чего в её составе оказались сплошные выходцы из левоэсеровской партии. Ехать должны были под видом эмигрантов, целыми семьями, уделяя особое внимание созданию надёжного прикрытия для наиболее ценных членов группы. Остальные должны были перебираться за кордон по своему умению и везению — так, Улановским выдали огромное количество бриллиантов и валюты, но не озаботились найти хоть каких-нибудь документов, и их супружеская пара разведчиков по счастливой случайности ухитрилась купить прямо у проводника во время перехода эстонской границы.

Как отмечал Зинченко, к январю 1921 г. стало ясно, что из киевлян в Европу поедут Горб с женой и его дядя А. М. Уманский, журналист и бывший издатель питерских газет (Уманский в качестве известной фигуры, «вырвавшейся» из лап большевиков, должен был обеспечивать конспиративное прикрытие для Горба и Алексеева; именно он, редактируя газету «Живое слово», опубликовал 5 июля 1917 г. сведения о подкупе большевиков германским генштабом[8]), а также сам Зинченко с Евгенией Фёдоровной Суховой, которая должна была сыграть роль его жены. Ещё в группу включили Григория Гуревича-Волкова с женой Екатериной, Бресслера — бывшего левого эсера, ставшего коммунистом и председателем Киевского горкомхоза (с женой), а также брата жены Алексеева — анархиста Вейцмана (Н. А. Улановская запомнила его кличку — Дух). Вместе с Зинченко должен был ехать врач Литов с женой, отец которой жил в Чехословакии и должен был помочь «эмигрантам» с визой.

В феврале киевская группа выезжала в Харьков, где общалась с готовившими отправку Алексеевым, Запорожцем и Зелениным. В марте и апреле 1921 г. из Харькова и Одессы прибыли ещё несколько человек, которые оказались незнакомы Зинченко. Возможно, это были перевербованные в тюрьмах агенты Савинкова — золотой капитал Иностранного отдела ВЧК.

Киевские чекисты высказывали в разговорах с Зинченко неудовольствие по поводу того, что Алексеев со своими левыми эсерами до сих пор «дела не делает, а тратит много денег, что в их группе нет настоящих большевиков и т. п.». Была ли это правдивая информация, или Зинченко её приводил для компрометации Алексеева, сказать трудно. Но, действительно, до весны 1921 г. среди будущих разведчиков не было ни одного коммуниста, и только в конце мая в группу Алексеева прибыл большевик Иосиф Мах из Москвы. Уже в июне он уехал отдельно от остальных с неким личным заданием Алексеева. Горб в конце 1922 г. рассказывал Зинченко, что поездка Маха оказалась неудачной — он выбирался через Ригу, был провален и даже получил ранение…[9]

В июне 1921 г., перед самой заброской группы, в Киев прибыли Алексеев с женой, а также Запорожец и Зеленин. Они провели беседы с киевской частью группы, наметили задания каждому и уехали. Тогда Зинченко узнал, что Алексеев назначен «главным резидентом с местожительством в Париже», с которым будут связаны Горб, Запорожец и Зеленин. Зинченко и Бресслер передавались на связь к Зеленину. В течение июня-июля киевская и харьковская группы были переброшены за кордон — кроме Г. Гуревича-Волкова с женой, которых Алексеев (по версии Зинченко) оставил на Украине для связи с левыми эсерами, не вошедшими в компартию.

По данным, опубликованным Службой внешней разведки, Николай Николаевич возглавлял группу из семи разведчиков, которые, выдавая себя за беженцев из Москвы и Харькова, должны были осесть в Праге, Львове и Париже, чтобы внедриться в «Народный союз защиты родины и свободы» Б. В. Савинкова. В тесном контакте с ним действовали и разведчики, которые должны были тайно проникнуть в «Центр действия» Н. В. Чайковского, а также организации П. П. Скоропадского и С. В. Петлюры. Украинскими националистами занимался И. В. Запорожец, берлинских белоэмигрантов курировал М. С. Горб, а сам Алексеев обосновался сначала в Берлине, а потом в Париже, где его ближайшим помощником был В. Зеленин. В итоге за границу, помимо основных резидентов, были переброшены Зеленин, Бресслер, Зинченко, Вейцман-Дух с женой Розой, Литов, Улановские, а также бывшие белые офицеры Потоцкий и Павлов. Вполне возможно, что этот список неполный.

Большинство разведчиков ехало с жёнами, включая Алексеева, взявшего с собой супругу — Евгению Никоновну Вейцман. За счёт конфискованных большевиками ценностей группа была очень хорошо снабжена и не испытывала финансовых трудностей. Использование заагентуренного (или введённого в заблуждение) Уманского оказалось ключом к воротам на Запад. Если он действительно был дядей М. Горба, то неудивительно, что последний смог без труда осесть за кордоном и стать эффективным резидентом ИНО. Впрочем, Горб мог и сыграть роль племянника этого издателя, умершего в конце 1922 г.

Оседание за кордоном шло не очень быстро. Только 30 сентября 1921 г. от Алексеева в Иностранный отдел ВЧК поступило первое сообщение: «Находимся три недели в Риге… Установили связь с Прагой и Веной. В Париже пока [из наших] никого… Савинков две недели в Париже…» 17 декабря 1921 г. Алексеев сообщал Дзержинскому, что в Прагу выехали два агента-перевёртыша его группы, работавшие раньше у Савинкова — полковник Потоцкий и ротмистр Павлов. Они должны были получить от Савинкова адреса явочных квартир его сторонников в России.

Разведчиков перебрасывали в Западную Европу через Польшу и Прибалтику. В столицу Франции Алексеев захватил и родственника — Вейцмана-Духа, обладавшего ценнейшим прикрытием — родителями жены, мелкими буржуа, давно и совершенно легально жившими в Париже. В Киев Вейцман-Дух прибыл из Харькова за несколько дней до отправки за кордон и уехал секретно от всех; в Париже он находился на связи у Зеленина. Для легализации Алексеев купил родственнику такси и регулярно выдавал деньги. Выполнив задания резидента и внедрившись в «Центр действия», тот не уехал вместе с агентами Алексеева в Россию, а остался в Европе. В 1930-х гг. «Дух» с женой продолжал жить в Париже, работая шофёром и выполняя поручения советской разведки. Вряд ли можно сомневаться в том, что после отъезда Николая Николаевича в Советскую Россию в западноевропейских странах осталась солидная агентурная сеть. По крайней мере, «Дух» оказался агентом «глубокого оседания» [10].

Сам Алексеев выдавал себя за помещика Николая Николаевича Николаева. По версии Зинченко, легализоваться в Париже Алексееву помогли рекомендации Уманского, адресованные В. Л. Бурцеву — старому народовольцу, одному из эмигрантских лидеров, редактору «Общего дела». Таким образом, успешно специализировавшийся на разоблачении как провокаторов царской полиции, так и советских агентов Бурцев был искусно введён чекистами в заблуждение.

Показания Л. Зинченко также дают определённую информацию об активной закордонной работе этого разведчика-медика. Зинченко довольно долго ожидал германскую визу в Польше, выдавая себя во Львове (где осели сначала и Запорожец с Литовым, в сентябре 1921-го уехавшие в Прагу) за врача, эмигрировавшего с Украины. Не теряя времени даром, он занялся медицинской практикой и смог установить знакомство с приехавшим парижанином, назвавшимся Николаем Зелинским — членом конспиративной эмигрантской организации Н. В. Чайковского «Центр действия», ориентированной на интеграцию антибольшевистского движения внутри России. Зелинский казался личностью, любопытной для чекистской разработки: так, в декабре 1921 г. к нему в санаторий приезжал старый товарищ по Киевскому университету — вице-консул Чехословакии Новотный с женой… Зинченко получил от Запорожца задание на разработку Зелинского.

Потом Зинченко вызвали в Берлин, где находились Горб и Зеленин. Они передали доктору, что Н. Н. Алексеев высказал удовлетворение добытыми материалами о «Центре действия» и велел ему через Чехословакию ехать в Париж, где базировался «Центр», чтобы там внедриться в него. В начале 1922 г. Зинченко перебрался в окрестности Праги и с помощью доктора Литова устроился работать в клинику Карлова университета. Вскоре в Прагу приехал Зелинский, с которым Зинченко постоянно общался.

Некоторое время спустя Зелинский поведал, что его настоящая фамилия — Вакар, и познакомил Зинченко с Н. В. Чайковским — старым народовольцем, а затем эсером и народным социалистом, бывшим в 1918 г. главой антибольшевистского Временного правительства Северной области в Архангельске и членом Уфимской директории. Чайковский сказал, что руководит «Центром действия», тесно связан с англичанами и рассчитывает, что бежавший от красных доктор будет давать ему информацию о российских делах.

Впоследствии Зинченко выяснил, что филиал организации Чайковского в Чехословакии возглавлял некто Ментцель, а в Киеве — инженер Оберучев (или Оверучев). Контекст показаний Зинченко свидетельствует в пользу того, что, вероятно, сведения об Оберучеве-Оверучеве как эмиссаре белоэмигрантов являются выдумкой алтайских чекистов.

Несколько месяцев спустя Зинченко смог — благодаря рекомендациям известного доктора-масона А. М. Аршавского и В. Л. Бурцева — переехать в Париж, поближе к штаб-квартире Чайковского. Эти рекомендации для своего агента помог устроить сам Алексеев незадолго до своего отъезда из Парижа. Зинченко работал в парижской клинике Аршавского и попутно активно выполнял задания резидентуры. Он часто встречался в Париже с Зелинским-Вакаром, а также с его соратниками по «Центру действия»: известным кадетом И. П. Демидовым, на квартире которого жил Вакар, а также эмигрантами Сапонько и Гордоном, которые выпускали газету-брошюру, чтобы через Украину переправлять её в Россию. Вакар редактировал это издание, добывал средства, был автором и даже корректором (речь, вероятно, шла о журнале «Новь»)[11].

По сведениям Зинченко, в Париже он встречался с лицами различных взглядов: бывшим социал-демократом доктором И. И. Манухиным, монархистом В. В. Шульгиным, издателем милюковских «Последних новостей» в Париже П. Я. Рыссом, бывшим генерал-лейтенантом Н. Н. Головиным, Чайковским и др., а в Берлине контактировал с «мистиками» Ф. А. Степуном и Н. А. Бердяевым, сменовеховцами и был близок к кругам, группировавшимся вокруг известнейшей кадетской газеты «Руль». Встречаясь с эмигрантами, близкими к бурцевскому «Общему делу», Зинченко слышал, как они упоминали помещика Николая Николаевича Николаева (Алексеева), причём Аршавский считал «Николаева» своим человеком, полезным делу «Великой России» [12].

Надежда Улановская вспоминала, как она, поселившись в Берлине у знакомых анархистов, несколько недель просматривала «Руль», ища сообщение, замаскированное под рекламное объявление. Найдя его только через два с половиной месяца, Надежда посетила Алексеева, жившего в прекрасной гостинице. Услыхав о том, что её муж до установления связи с Алексеевым уехал работать на шахтах, чтобы не тратить народные средства, резидент пожал плечами: «Поехал в Рур работать шахтёром? Но у нас же есть деньги!»

Надежда узнала, что некоторые члены группы были арестованы при пересечении границы и их пришлось выкупать за огромные суммы с помощью подпольных адвокатов. Удачный переход Улановских через несколько границ выглядел невероятно: «Николай с женой смотрели на нас с удивлением: дуракам счастье!» Рядом с супругой резидента, кутавшейся в соболий палантин, Надежда выглядела затрапёзно, и Алексеев, опасавшийся, что скромно одетая девушка вызовет в шикарной гостинице подозрения, велел ей срочно купить одежду побогаче.

Свою нелегальную работу с Алексеевым и Зелениным Н. Улановская в мемуарах вспоминала не без некоторой иронии. По заданию Алексеева, обнаружившего в «Руле» заметку о бедственном положении генерала Л., который был не в состоянии оплачивать квартиру, Алексей Улановский познакомился с этим эмигрантом и предложил помощь якобы от лица офицерства. Надежда вспоминала, как муж свёл этого Л. с Алексеевым: «Короче, его завербовали. Генерал нас познакомил с молодым ротмистром. Мы их угощали обедом, винами. Решено было создать Крестьянский союз, еще какие-то планы были. Генерал говорил, что в России у него закопан клад, огромные деньги. Конечно, они нас сразу раскусили, но делали вид, что не знают, кто мы. В общем, и мы и они вели игру». Также Улановская сообщает, что резидентура Николая занималась изучением того, в состоянии ли белая эмиграция организовать покушение на Ленина, который должен был посетить международную Генуэзскую конференцию[13].

Действия Алексеева-разведчика привели к созданию агентурной сети ВЧК в Париже и были наверху сочтены эффективными: адреса нелегальных резидентур Савинкова и Чайковского в Советской России оказались на Лубянке. Серьёзных неприятностей от «обработанных» белоэмигрантских структур у большевиков не было: «Центр действия» Чайковского не смог наладить сколько-нибудь заметной работы в Советской России и просуществовал только до 1923 г., после чего был распущен, а в августе 1924 г. чекистам удалось выманить Савинкова в СССР и арестовать.

Примерно в сентябре 1922 г. Алексеев, проработав за кордоном 13 месяцев, вернулся в Москву. Бывший начальник ИНО ВЧК Я. Х. Давтян дал ему хорошую характеристику как «работнику крупного масштаба». Бывший борьбист И. В. Запорожец заявил, что знает Алексеева как «честного, стойкого, преданного и делового работника» [14]. Карьера Алексеева была на подъёме. Новые ответственные задания не замедлили.

В вышедшем в 2002 г. массивном томе из серии «Архивы Кремля» под названием «Судебный процесс над социалистами-революционерами» глухо упоминаются эсеры-свидетели: просто Алексеев и Н. Н. Алексеева. Следует отметить, что этим Алексеевым скорее всего был однофамилец нашего героя, в одно время с ним действовавший на Украине — И. Ф. Алексеев (Небутев). А Н. Н. Алексеева — это та самая старшая сестра Николая Николаевича Надежда, эсерка с 1905 г. Бывшие социалисты-революционеры обязаны были подтвердить лояльность, и участие в процессе стало для них этаким оселком. Стратегия чекистов состояла именно в том, чтобы заставить прирученных эсеров показывать на других, несломленных. И бывшие видные члены эсеровской партии: А. А. Краковецкий, Д. Е. Кудря, М. Я. Броун-Ракитин, Надежда Алексеева — стали главными среди примерно 40 свидетелей обвинения и дали самые опасные для подсудимых показания.

Так, в обвинительное заключение был включён эпизод с якобы имевшим место летом 1918 г. покушением на видного красного командира Р. И. Берзина на Урале. Однако в судебном заседании сторона обвинения не предприняла попыток выяснить детали этого покушения и не привела никаких доказательств его реальности, хотя обвиняемый Лев Герштейн категорически отрицал свою причастность к данному эпизоду. В письме к жене он, в частности, написал: «Алексеева показала о покушении… на Берзина. Вот, что называется, из пальца высосала. В полной уверенности, что он опровергнет эту чушь, я предложил запросить Берзина, но к моему изумлению, он письменно сообщил, будто в июле-августе (1918 г.) на него было правым с.-р. организовано покушение, об этом-де знает какой-то музыкант А. Вот так пишется история, и я попал в великие террористы».

Помимо Г. И. Семёнова, прямо сотрудничали с ВЧК и его заместительница в боевом отряде Л. В. Коноплёва, а также бывший видный боевик А. А. Краковецкий[15]. Вряд ли можно сомневаться в том, что если бы Н. Н. Алексеев не уехал за границу, то он тоже бы отметился в этом процессе. Но наш герой появился в Москве чуть позже и 14 сентября 1922 г. получил должность уполномоченного закордонной части ИНО ГПУ. Занятия только лишь этой работой продлились совсем недолго.

Политический сыск требовал подготовленных кадров. Откликнувшись на усилия Ленина, Троцкого и Сталина по борьбе с высоколобыми противниками режима, которых в условиях окончания гражданской войны и введения нэпа расстреливать и сажать в прежних количествах не полагалось, ГПУ 2 ноября 1922 г. создало Особое бюро по делам административной высылки антисоветского элемента и интеллигенции. Алексеева, оставив в штатах Иностранного отдела ГПУ, по совместительству назначили в Бюро одним из трёх заместителей печально известного сыщика-провокатора Я. C. Агранова. Как раз тогда Агранов направил в Политбюро обширную записку об антисоветски настроенной интеллигенции. Власти прониклись и поручили ему очистить Россию от бродильного элемента, не согласного с большевиками. В помощники Якову Агранову нашли чекистов пообразованней. Так Николай Алексеев стал ближайшим коллегой одного из самых отвратительных деятелей красной охранки, помогая ему в «освещении антисоветского движения среди интеллигенции».

Разведчик Алексеев, человек, без всякого сомнения, умный и отважный, сразу вписался в аппарат политической полиции. Юридическое образование ничуть не мешало Алексееву (как, впрочем, и Ленину, Менжинскому, Вышинскому) уничтожать носителей идей правового государства. Можно согласиться с А. А. Папчинским и М. А. Тумшисом насчёт того, что участие в массовом изгнании лучших представителей русской интеллигенции стало, вероятно, решающим этапом в становлении Алексеева как видного деятеля тайной полиции. Будучи в своё время студентом, он не мог не знать таких видных учёных и публицистов, как экс-марксист Николай Бердяев или эсер Питирим Сорокин. Но сравнительно высокая грамотность Алексеева была использована в ГПУ именно для того, чтобы определить опасность того или иного исследователя или публициста. Деятельность Алексеева в пресловутом Особом бюро пока совершенно неизвестна; во всяком случае, прямого его участия в допросах высылаемых интеллектуалов в современных публикациях не отмечено[16]^.

«Очистку России» от «растлителей учащейся молодёжи», как выражался о своих оппонентах Ленин, провели очень быстро и «философский пароход» увёз в Германию многие десятки выдающихся россиян. Надобность в специальном органе отпала, и уже в феврале 1923 г. Бюро было влито в Секретный отдел ГПУ, а Агранов стал особоуполномоченным по важнейшим делам — на правах начальника отдела — Секретно-оперативного управления (СОУ) ГПУ, куда входили основные отделы лубянской конторы. Алексеев остался замом Агранова, а когда того сделали помощником начальника СОУ, Николай Николаевич сам стал особоуполномоченным. К сожалению, пока почти неизвестно, чем конкретно занимался Алексеев на этой важной должности. Ясно только, что это касалось важных следственных дел и имело отношение к политическому сыску[17].

Есть основания полагать, что в 1923 г. Алексеев имел отношение к делу знаменитого Николая Карловича фон Мекка (1863–1929) — строителя-железнодорожника, одного из основоположников отечественного автомобилизма и автоспорта, мецената, впоследствии — представителя в Госплане от Наркомата путей сообщения. Арестовывали Мекка несколько раз. На письме его жены Александры Мекк (племянницы П. И. Чайковского) Дзержинский в июле 1923 г. наложил следующую резолюцию: «Тов. Алексееву Жена Мекка заявляет, что она была секретарем своего мужа и знает все его дела. Полагаю, что ее следует допросить и только после этого решить вопрос о свидании. Ваше мнение? И в каком положении дело?»[18] Очень вероятно, что делом именитого арестанта занимался именно особоуполномоченный Н. Н. Алексеев. А резолюция Дзержинского очень характерна своей полицейской въедливостью и желанием ловчее надавить на узника. Отпущенный же через некоторое время фон Мекк в 1929 г. снова окажется на Лубянке и будет расстрелян.

А в 1924 г. Иностранный отдел ОГПУ вспомнил об Алексееве и вторично отправил его за кордон.

Н. Н. Алексеев — одна из крупных фигур в истории первых лет советской политической разведки. Выезжал он за рубеж только дважды, но обе командировки оказались очень важны и стали серьёзными ступеньками его последующей карьеры. Признание Советской России британцами открывало возможности легального шпионажа под крышей официальных советских дипломатических и торговых представительств. Летом 1924 г. в Лондоне была создана первая резидентура ИНО ОГПУ. В ней работало два человека: Алексеев (под фамилией Васильцев и кличкой «Оскар») и машинистка Л. Орлова. В Лондоне Алексеев вряд ли мог выдавать себя за представителя западной страны, мешала типичная славянская внешность: открытое лицо, серые глаза, русые волосы, пухлые губы. Тем не менее резидент во время своей годичной командировки успешно выполнял задания непосредственно Дзержинского и нашёл интересные агентурные источники.

Председатель ОГПУ интересовался работой резидента, о чём свидетельствует записка железного Феликса Менжинскому от 22 августа 1924 г., в которой тот сообщал своему заместителю о выступлении на Политбюро полпреда в Великобритании Х. Г. Раковского. Тот «получил в Лондоне сведения, что у нас в Ленинграде, Москве, Ростове готовится восстание. Эти сведения должен иметь и Алексеев. Прислал ли что-либо об этом нам?»[19] Воспринимаемые всерьёз сведения о восстаниях в 1924 г., да ещё и в основных центрах страны, наглядно свидетельствовали о паранойе, царившей среди большевистской верхушки. Что касается Раковского, то этот бывший глава совнаркома Украины не мог не знать Алексеева.

Основные подробности работы резидентуры в Великобритании пока не рассекречены. Известно, что она имела в своём распоряжении агента «Германа» (он же В-1) — корреспондента «Дейли геральд», хорошо известного в левых кругах и британской компартии, работавшего «на материальной основе» и завербованного ещё в 1922 г. Бриллиантом в короне советской заграничной агентуры он не был, поставляя сведения не столько об Англии, сколько о колониях. Но «Герман» также помогал в наружном наблюдении за белоэмигрантами и считался ценным источником. Другой агент состоял в британской компартии и имел своих людей в Скотланд-Ярде, которые помогали подчищать полицейские архивы, устраняя компромат на коммунистов туманного Альбиона.

В 1924 г. по своей инициативе к лондонскому временному поверенному в делах обратился П. П. Дьяконов — видный эмигрант, бывший военный атташе России в Лондоне. Он хотел получить советское гражданство и работу в качестве военного специалиста. Но советские товарищи убедили экс-генерала конспиративно трудиться в окружении великого князя Кирилла Владимировича, провозгласившего себя российским императором и популярного в эмигрантских кругах. С Дьяконовым работало много резидентов, поскольку его служба на «органы» продолжалась в течение целых 17 лет. Платили важным агентам в середине 20-х годов сравнительно сносно — от 25 до 60 фунтов ежемесячно. Информация лондонской резидентуры шла Чичерину, Рыкову и Сталину, а также в Разведупр и Коминтерн[20].

Когда в конце 2002 г. МИ-5 рассекретила более трёхсот своих старых досье, мир с удивлением узнал, что на советскую разведку, по мнению англичан, работала Клэр Шеридан — писательница, скульптор, политическая журналистка, путешественница и кузина Уинстона Черчилля. Об этой женщине, через необъятную постель которой прошло немало великих мира сего — от Троцкого до Чаплина — в последние годы появились любопытные публикации. Оказывается, ещё в 1911 г. молодая Клэр познакомилась с латышским боевиком Яковом Петерсом, который был ловко оправдан адвокатами после громкого процесса по делу грабежей и убийств, совершённых в Лондоне латышами-политэмигрантами. В 1918 г. Я. Х. Петерс стал одним из создателей ВЧК, а потом работал полпредом «органов» в Туркестане и начальником Восточного отдела ОГПУ.

Увлечённая романтикой революции, Клэр приехала в Советскую Россию в 1920 г. и вылепила бюсты Ленина, Троцкого и Дзержинского. Она восторженно вспоминала: «Мне никогда не доводилось лепить более прекрасную голову, чем голова Дзержинского… А руки его — это руки великого пианиста или гениального мыслителя». Есть сведения, что в 1921 г. она побывала в Туркестане, где работал Петерс. А в 30-х годах Клэр Шеридан посетила фашистскую Германию, где познакомилась с Гитлером и принимала активное участие в некоторых мероприятиях нацистской партии.

Шеридан позднее утверждала, что честно помогала британской разведке следить за виднейшим большевиком Львом Каменевым, в компании которого она впервые приехала в Россию. Однако английские спецслужбы были уверены в том, что кузина Черчилля занималась шпионажем и с конца 1925 г. передавала советским разведчикам содержание бесед со своим знаменитым родственником. Обнародованы также слова одного информатора МИ-5, который уверял, что скульпторша работает именно на русских, и те недавно пользовались ее услугами в Константинополе, а также заслали в Алжир, чтобы она сообщала информацию о делах в Северной Африке[23].

Учитывая, что Клэр побывала в Туркестане у Петерса, вполне можно предположить, что её там связывали с выдающимся и крайне распутным чекистом не только личные, но и служебные взаимоотношения. В Константинополе советские разведчики имели солидную резидентуру, африканские дела их тоже интересовали. Что до качества сведений в досье, то особой шпиономанией британцы не страдали, контрразведывательный аппарат в межвоенный период держали скромный, но профессиональный, поэтому улики против Шеридан можно считать достаточно серьёзными. Пока нет прямых свидетельств нелегальной работы Клэр на Советский Союз, ничего не известно и о её возможных контактах с резидентом ИНО ОГПУ в Лондоне. Но в последние месяцы жизни Алексееву припомнят именно «английскую шпионку» Шеридан…

Дзержинский оказался доволен расторопностью своего подчинённого и по возвращении исправно продвигал Алексеева по службе. Успешного резидента ждало ответственное назначение. Интеллектуал Алексеев по возвращении из Лондона сразу стал — с июля 1925-го — заместителем начальника Информационного отдела ОГПУ (туда входил и цензурный аппарат), а в 1926 г. возглавил ИНФО и так называемый политконтроль — цензуру. Его заместителями работали И. В. Запорожец и Я. С. Визель, среди начальников восьми отделений отдела были известные чекисты М. А. Герасимова и А. И. Агаянц, будущий резидент ИНО в Германии.

Со временем отношения начальника ИНФО со старыми товарищами по разведке испортились. В 1929 г. Зинченко встречался с приезжавшим в Сибирь своим киевским знакомым Блитцем, работником газеты «Борьба» в 1919 г. Тот «рассказал мне, что Зеленин живёт с Кисловской Лелей, которая была в Ростове во времена деникинщины в организации левых эсеров, что Зеленин в немилости у Алексеева, за что, не знает он, что Горб обставил по «царски» себя и всех своих, а Алексеев большой барин, всем руководит, что он держит всех в руках и что они с Горбом царапаются»[23]. С другой стороны, есть и другие свидетельства о неприязни к «барину» Алексееву со стороны сослуживцев.

Ещё в конце 1920-х гг. работавший в Секретном отделе М. П. Шрейдер очень резко выступил на общем партсобрании ОГПУ против Алексеева, дав ему отвод при выборе парткома. Шрейдер разругал шефа ИНФО как чванного и грубого начальника, шпынявшего подчинённых и проявлявшим тем самым «антипартийное поведение». Его дружно поддержали, и Алексеев, которого в мемуарах Шрейдер охарактеризовал как любимца Ягоды и подхалима, был почти единодушно забаллотирован. За начальника ИНФО подняли руки только один-два подчинённых; даже Ягода, во время выступления Шрейдера сверливший оратора ненавидящим взглядом, не решился поддержать Алексеева. Кто-то из чекистов после оглашения результатов голосования крикнул, под общий смех и аплодисменты: «Провалился единогласно!» Мемуарист даже связал скорое удаление Алексеева в провинцию именно с этим конфузом.

Примерно в 1930 г. Шрейдер и Алексеев совершенно случайно встретились в купе поезда, следовавшего из Ленинграда в Москву. Возвращавшийся из северной столицы Алексеев, гостивший там у главного ленинградского чекиста Ф. Д. Медведя, в ответ на приветствие Шрейдера с кислой миной пробормотал что-то нечленораздельное, а затем вымученно передал неожиданному соседу, что слышал от Медведя об успехах Шрейдера на ниве разоблачения «валютчиков». А затем, увидев, как попутчик снимает пояс с прицепленной кобурой, иронично спросил, не собирается ли Михаил Павлович в него стрелять? (бешеный характер Шрейдера был общеизвестен). Тот не менее ехидно ответил, что террор — не его стихия, уев Николая Николаевича эсеровским прошлым. После этой пикировки чекисты молчали всю дорогу… [24]

По оценке очень информированного резидента-перебежчика Г. С. Агабекова, ИНФО, центральный аппарат которого на 1928 г. насчитывал порядка 100 сотрудников (для сравнения: в 1923 г. в ИНФО было только 17 чел.), следил за настроениями во всех слоях общества и содержал колоссальный штат секретных осведомителей: «Этот же отдел выполняет роль цензуры над литературными и театральными произведениями и перлюстрирует корреспонденцию, обращающуюся внутри СССР… Алексеев работает не за страх, а за совесть, но всё-таки не пользуется большим доверием у президиума ОГПУ. При нём всегда в качестве заместителя имеется один из надёжнейших партийцев». Агабеков имел в виду Ивана Запорожца, хорошего знакомого и коллегу Алексеева по закордонным операциям.

Постановке дела политической информации руководство ОГПУ уделяло большое внимание. За полгода до прихода Алексеева в ИНФО Дзержинский, как бы забыв о специфике чекистских наблюдений, ориентированных на вскрытие в первую очередь теневых сторон, писал своему заместителю Менжинскому: «Наши сводки таковы, что они дают одностороннюю картину — сплошную чёрную — без правильной перспективы и без описания реальной нашей роли». В самом ИНФО в августе 1924 г. отмечали низкое качество сводок, поступавших из губернских отделов ОГПУ — так, очень волновавшие верхи случаи произвола местных властей освещались периферийными отделениями ИНФО хуже, чем в газете «Беднота».

В последующем проверки местных отделов ИНФО показывали, что чекисты зачастую были не прочь схалтурить, опираясь на легальные и уже готовые доклады властных структур: «Главным источником для сводок… продолжают оставаться казённые материалы. Они только глаже и внимательнее обрабатываются, редакционно замаскированы». Заместитель председателя ОГПУ Г. Г. Ягода также уделил немалое внимание реформированию ИНФО.

В результате с 1925 г. началось расширение объёма и дифференциации информации, идущей наверх через каналы ОГПУ. Руководство страны получало от ИНФО не только текущую информацию о ситуации в стране, но и подробные тематические сводки по актуальным вопросам: о реакции населения на военную угрозу, о политическом настроении деревни, о массовых выступлениях против закрытия церквей и арестов священников, о попытках еврейских погромов на Украине. Информационный отдел ежемесячно представлял в Кремль объёмные «Обзоры политического состояния СССР», дававшие общее представление по стране в целом, а также многочисленные аналитические доклады по крупным проблемам и справки по отдельным конкретным вопросам («Рабочие», «Крестьяне», «Красная Армия», «Национальный вопрос», «Заграничная эмиграция», «Антисоветские партии», «Преступность и борьба с нею», «Важнейшие политические дела»).

Очень подробно центральную власть информировали о положении в деревне, причём до конца 1927 г. сводки фиксировали истинные причины крестьянского недовольства: непосильные налоги, «ножницы цен», произвол местных властей. Затем весь негатив стал связываться с происками классового врага.

С осени 1927 г., когда Сталин начал наступление на основы нэпа, в сводках стало меньше информации по хозяйственным вопросам и гораздо больше места стал занимать анализ политической обстановки, причём пристрастный. Чекисты хорошо понимали, как меняется положение в стране и настроение в коридорах власти, поэтому, например, 100-страничная «Докладная записка об антисоветских проявлениях в деревне за 1925–1927 гг.» своим появлением зафиксировала перемену в том, что интересовало государственное руководство в деревне: не ситуация в целом, а лишь «антисоветские проявления» и классовая борьба как таковая. Чекисты уповали на насилие: так, по мнению авторов записки, после арестов участников мирной группы «Пахарь», ориентированной на диалог с властями, «политическое состояние района улучшилось», хотя в реальности дело обстояло совсем наоборот.

Борьба с внутрипартийной оппозицией привела к тому, что среди «антисоветских» высказываний селян приводились такие: «Оппозиции не дают говорить, а ведь она поддерживает нас, крестьян…» и даже — «Троцкий наш вождь!» В 1929–1930 гг. ИНФО сообщал, что контрреволюционная активность в деревне прикрывалась «флагом правых». Негативные упоминания Троцкого, Бухарина и Рыкова, по мнению современных исследователей, вписывались в сводки с мест работниками самого ИНФО.

Значительная часть получаемой чекистами информации «добывалась» путём перлюстрации. Обычно из интересующего цензоров письма делалась выписка, но нередко политически острое послание конфисковывалось. Перлюстрация из-за ограниченности цензорского штата носила выборочный характер. Когда в результате грабительских хлебозаготовок в армию из деревни хлынул поток возмущённых писем, власти очень обеспокоились политическим состоянием вооружённых сил.

В феврале 1928 г. Н. Н. Алексеев отправил заместителю полпреда ОГПУ в Закавказье Л. П. Берии шифротелеграмму, в которой рекомендовал из-за «невозможности стопроцентного охвата» корреспонденции в первую очередь обращать внимание на письма, идущие в армию из «хлебозаготовительных районов», и при необходимости их конфисковывать. В начале октября 1929 г. замначальника Секретно-оперативного управления ОГПУ Т. Д. Дерибас и начальник ИНФО Н. Н. Алексеев выпустили специальный циркуляр «Об обслуживании районов сплошной коллективизации», где поставили перед местными органами ОГПУ задачи срочно изучать проистекающие из опыта сплошной коллективизации «новые формы деятельности кулачества и… классовой борьбы», велев послать в районы своих работников и обратить особое внимание «на взаимоотношения крупных колхозов с окрестным крестьянством».

В конце 1929 — начале 1930 гг. основными темами сводок ИНФО стали «кулацкий террор», «классовая борьба» и враждебная деятельность «антисоветских элементов», связанные с начавшейся коллективизацией. Органы власти получали массу сведений о разрушительных последствиях творимого над крестьянством насилия и нарастающего в связи с этим протеста [25]. Но Сталину такие сведения были не нужны. В это же самое время Алексеев перестал быть начальником ИНФО, однако его устранение не было связано с потоком негативной информации. Хотя Сталин и знал о некоторых былых промахах в работе Алексеева, он довольно долго считал нужным сохранять в должности своего информатора, ограничиваясь в необходимых случаях мягкими мерами воздействия.

Например, в декабре юбилейного 1927 г., когда орденами Красного Знамени была награждена большая группа чекистов, Алексеев не получил этой самой престижной в те времена награды. Алексееву вручили только ведомственный значок «Почётного работника ВЧК-ГПУ». Почему, говорит постановление Политбюро от 12 мая 1927 г. «О Политконтроле», где ОГПУ обвинялось в «плохой постановке дела политконтроля за перепиской» и обязывалось принять меры «к улучшению постановки работы в этой области». Для расследования инцидентов в области контроля за перепиской создавалась специальная комиссия. Такой шум на самом верху возник в связи с наглой задержкой цензорами ОГПУ дипломатического послания, отправленного в Москву из Лиги Наций 29 апреля, а полученного в НКИД только 8 мая.

Вскрытие документов, адресованных одному из важнейших советских ведомств, не имело отношения к разведке и контрразведке, а контролировало самих дипломатов. В результате нарком иностранных дел не смог своевременно отреагировать на этот документ, когда к нему обращались за разъяснениями представители московского дипкорпуса. Скомпрометированные нкидовцы были в ярости, и Политбюро отреагировало практически мгновенно. Приказом Менжинского цензоры были наказаны. Но несколько месяцев спустя грубые действия перлюстраторов на местах вызвали новые дипломатические осложнения. В результате в феврале 1928 г. ОГПУ специальным приказом запретило вскрытие и контроль иностранной дипломатической корреспонденции. Этим тонким делом в исключительных случаях мог отныне заниматься только Отдел контрразведки ОГПУ.

Известно, что у Алексеева были контакты с Н. И. Бухариным. В декабре 1936 г. Бухарин рассказывал коллегам по Политбюро: «Я… одно время был представителем Центрального Комитета в ГПУ, и у меня сохранились большие связи. Я был членом Политбюро, имел большой авторитет и часто ходил в ГПУ, чтобы познакомиться с некоторыми материалами о настроениях и т. д. Однажды [в 1928 г.] я пришел в ГПУ в тот момент, когда происходил целый ряд всевозможных крестьянских волнений и прочее. Ягода мне рассказал об этих вещах. Я его спросил: почему вы не сигнализируете об этом ЦК? Он говорит: это ваше дело ставить такие большие вопросы.

Я его тогда попросил дать мне более связный материал. Он вызвал своего референта, если не ошибаюсь, Алексеева. […] Я от этих сообщений пришел в большое волнение. Должен сказать, что абсолютно субъективно, без всяких каких-нибудь своекорыстных интересов, я всегда тревожился о положении дел в стране. Когда этот Алексеев рассказал мне все эти вещи, я понял что дело неладно. Я с налета, сгоряча, побежал к Ворошилову, у которого в это время был Бубнов, и сказал о том, что происходит»[26].

Таким образом, Алексеев впоследствии оказался виновным в связях с правыми уклонистами и даче им политически заострённых материалов ОГПУ, но этот «предательский» эпизод, насколько можно судить, в 1937 г. не был использован следователями.

Место начальника ИНФО в иерархии центрального аппарата ОГПУ долгое время выглядело весьма прочным: Алексеев отлично наладил осведомление кремлёвской верхушки о нюансах в настроениях общества и, будучи одним из самых образованных и толковых руководителей Лубянки, мог рассчитывать на успешное продолжение карьеры. Покровительство Г. Г. Ягоды тоже значило чрезвычайно много. Но тут проворство коллег, сфабриковавших дело на одного из работников ИНФО, необратимо испортило послужной список Алексеева.

Дело в том, что ОГПУ, откликаясь на сталинский заказ, сфабриковало дело о «всесоюзном троцкистском центре», который якобы имел своего осведомителя в аппарате органов госбезопасности. Им назначили уполномоченного ИНФО Б. Л. Рабиновича, которого в январе 1930 г. расстреляли. Приказ Коллегии ОГПУ об этом факте был немедленно разослан на места, чтобы всемерно усилить бдительность (двумя месяцами ранее точно так же весь оперсостав был проинформирован о расстреле «предателя» Я. Г. Блюмкина).

Алексееву, хотя он в приказе и не упоминался, пришлось отвечать за кадровый провал. Бывшего депутата Учредилки 1 января 1930 г. лишили места на Лубянке и, после некоторых раздумий, услали в провинцию, назначив в феврале 1930 г. полномочным представителем ОГПУ по Центрально-Чернозёмной области. Правда, в марте 1931 г. опального чекиста избрали в члены советского парламента (ВЦИКа) 15-го созыва — место, где он в революционные годы уже поработал, являясь не номинальным, как в сталинскую эпоху, а вполне реальным парламентарием[27].

Командировка в Воронеж показала, что Алексеева всё же ценят — загнали его не в медвежий угол, а дали в подчинение огромный регион с населением в дюжину миллионов душ. Центрально-Чернозёмная область объединяла в себе большую часть территории семи современных областей: Воронежской, Курской, Липецкой, Орловской, Тамбовской, Белгородской и Брянской. Алексеев прибыл в переломный момент, когда разгоралась война с крестьянством, активно поддержанная властями региона. Тамошний секретарь обкома Иосиф Варейкис в записке, разосланной членам Политбюро, хвастался достижениями в «раскулачивании» и сулил не позднее весны 1930 г. сделать область зоной сплошного «коллективного земледелия». В ответ главе Совнаркома РСФСР Сергею Сырцову пришлось унимать подобных областных начальников, вызвавших своей дикой политикой целый ряд крестьянских восстаний.

Инициативы Варейкиса сочетались с должностными обязанностями Алексеева, получившего недвусмысленные инструкции из Москвы. По директиве ОГПУ СССР от 2 февраля 1930 г. Алексеев должен был срочно арестовать и осудить тройкой при полпредстве ОГПУ от трёх до пяти тысяч «активных кулацко-белогвардейских контрреволюционных элементов» и выслать в Северный край 10–15 тыс. членов их семей. «Кулацкая операция» разворачивалась в области стремительно, с большим перевыполнением контрольных цифр: на 5 февраля было арестовано 1.616 чел. и ликвидировано 43 «контрреволюционных группировки», на 15 февраля — 7.183 чел., ликвидировано 143 группировки. К 5 марта чекистами, помимо мелких группировок, было ликвидировано 11 «повстанческих организаций» общей численностью 161 чел. В феврале — мае 1930 г. из области было выселено почти 43 тыс. «раскулаченных».

Крестьянский протест не замедлил и огромная область забушевала. За период с декабря 1929-го по 14 февраля 1930 г. (то есть к моменту приезда Алексеева) в области произошло 38 антиколхозных выступлений с 25 тыс. участников. В с. Полтавка Репьевского района Острогожского округа 31 января 1930 г. против политики властей выступило почти всё село — около двух тысяч человек. Во время перестрелки были тяжело ранены два местных коммуниста. 2 февраля выступление подавили с помощью воинских частей — четверо крестьян оказалось убито, 105 — арестовано. Всего в Острогожском округе с 4 января по 5 февраля массовые выступления произошли в 20 сёлах.

В с. Тишанка Таловского района Борисоглебского округа 19 февраля по набатному звону выступили 3,5 тыс. человек с требованием раздачи обобществлённого скота и инвентаря. Крестьяне разобрали скотину, избили председателя колхоза и двух милиционеров, а также потребовали в 24 часа вернуть арестованных с Соловков и возвратить священникам конфискованные дома. Под лозунги: «Долой Советскую власть!», «Долой колхозы!» встали и три соседних села — Александровка, Шанино и Новая Чигла. В тот же день отряд ОГПУ численностью в 100 чел. и вооружённый тремя пулемётами арестовал 60 участников выступления, а затем к ним добавились ещё около двухсот задержанных. Впоследствии чекисты отчитались, что агентурным путём выявили в Новой Чигле «повстанческую группировку».

В Сосновском районе Козловского округа во время сбора семенного хлеба 16 февраля 3 тыс. крестьян выступили с лозунгом: «Семфонд мы не дадим!» и попытались освободить арестованных, а 22 февраля в том же округе в шести сёлах Берёзовского района толпа пыталась разгромить коммуну «Красный пахарь», причём коммунары открыли огонь, застрелив одного крестьянина и ещё двух ранив. Были зафиксированы и другие выступления в ряде районов с числом участников 1000 — 1.500 чел. Ответ ОГПУ был сокрушительным: в течение января и февраля 1930 г. при поддержке частей Отдельной дивизии особого назначения ОГПУ в Льговском, Острогожском и Елецком округах чекистами были ликвидированы 132 «организованные повстанческие группы»[28].

На случай массовых выступлений населения при окружных и городских отделах ОГПУ спешно создавались милицейские резервы. Обком ВКП (б) приказал окружкомам и райкомам иметь скрытые военные отряды, при необходимости готовые сразу выступить на боевую операцию. С помощью ОГПУ при каждом райкоме были образованы отряды численностью в 25 чел. во главе с командиром РККА. Сами гепеушники создавали оперативно-чекистские группы, состоявшие из опытных работников окружных отделов и районных уполномоченных ОГПУ, которые активно действовали в сельской местности, арестовывая «повстанчески настроенных лиц» и изымая оружие у населения.

Местную власть спасала только вооружённая сила. Дивизион 1-го полка дивизии особого назначения пробыл в области два с половиной месяца в непрерывных перебросках, пока не был перебазирован в бурлящий Дагестан. В конце февраля 1930 г. руководство области в телеграмме Сталину просило либо увеличить количество внутренних войск, либо разрешить использовать против повстанцев «отдельные проверенные части РККА». Внутренних войск всё время не хватало, поэтому привлекали и армию: так, части четырёх полков РККА активно участвовали в подавлении выступлений в Острогожском округе. С помощью особистов среди красноармейцев были решительно пресечены «антиколхозные настроения».

Руководители войск ОГПУ между тем отмечали, что при ликвидации одного из восстаний повстанцы применили тактику комбинированной борьбы: огонь с фронта и движение в атаку с фланга. В одном из районов повстанцы в разных точках зажгли обороняемое село, пытаясь этим расстроить боевые порядки воинской части и окружить её. Были специфические трудности и у чекистов-оперативников: часть насильственно завербованной агентуры, проявляя солидарность с основной массой крестьянства, отказалась от сотрудничества с «органами».

В селе Петровском Щигровского района Курского округа 9 марта из толпы крестьян на предложение чекистской группы разойтись и предупредительные выстрелы был дан вооружённый ответ — около 30 выстрелов. Залпом оперативной группы было убито трое крестьян, толпа рассеялась. На 13 марта 1930 г. массовыми выступлениями были охвачены восемь округов — Усманский, Острогожский, Льговский, Елецкий, Курский, Орловский… В марте заместитель полпреда Б. М. Гордон докладывал Ягоде о массовых выступлениях во многих районах против коллективизации и закрытия церквей: толпы избивали коммунистов и актив, так что Алексееву пришлось выехать в Козловский округ, где разгорелись наиболее массовые волнения. Там в ликвидации выступлений участвовали две чекистские опергруппы, а также манёвренные группы из состава кавдивизиона и стрелковых взводов внутренних войск.

В селах Сухая Берёзовка и Коршево Бобровского района с 22 по 29 марта антиправительственные выступления поддержали свыше 30 тыс. человек. Этот протест также был подавлен вооружённой силой. В с. Липовка Лосевского района Россошанского округа весной 1930 г. произошло восстание с численностью участников до двух тысяч. За село произошёл настоящий бой, в котором погибло 18 крестьян. Понёс потери и чекистский отряд. Часть повстанцев прорвала окружение и скрылась в лесу, где некоторое время продолжала сопротивление.

В Тамбовском округе активно действовали повстанцы из числа бывших участников крестьянской армии А. С. Антонова. В контролируемых сёлах они свергали советскую власть, назначали старост, возвращали «раскулаченным» дома и имущество. Специальные охранные отряды патрулировали окрестности и наблюдали за порядком. Чекисты, разрабатывая агентурным путём связи тамбовских повстанцев с украинскими, арестовали на территории округа некоего Тодоровича — якобы видного деятеля украинской «контрреволюционной организации», пытавшегося создать повстанческий отряд. Внедрённый в «повстанческую организацию» в Песковском районе Борисоглебского округа воронежский оперработник раздобыл сведения о якобы имевшихся связях этой организации с казаками Хопёрского округа. В апреле 1930 г. организация была ликвидирована. Внедрение сотрудника ОГПУ было осуществлено и при ликвидации отряда Суханова в Острогожском округе.

При необходимости чекисты устраивали и настоящие карательные вылазки. Так, весной 1930 г. в селе Коршево Острогожского округа крестьянами было убито 14 членов коммуны. В ответ отряд коммунаров во главе с уполномоченным ОГПУ организовал карательную экспедицию и уничтожил семерых крестьян[29].

Выполняя февральскую директиву, Алексеев к маю 1930 г. смог отчитаться о том, что «раскулачено» 77,2 тыс. хозяйств, или более 300 тыс. человек. При этом тогда же восстановлению в правах «в порядке исправления перегибов» подлежали 31,6 тыс. хозяйств. Такого огромного процента «перегибов» в стране больше нигде не было.

Подавив крупные крестьянские выступления против коллективизации в Борисоглебском уезде, Таловском и Бобровском районах, Алексеев в течение двух лет своей работы ещё не раз занимался высылкой крестьян. В ходе второго вала раскулачивания, начавшегося весной 1931 г., уже к апрелю из 33 районов области было выслано — на сей раз в Восточную Сибирь — почти 21 тыс. человек, а 29 мая 1931 г. Алексеев получил от Ягоды указание выселить в Казахстан 10.556 «кулацких семейств». В течение 1931 г. в области было зафиксировано 1.836 протестных крестьянских выступлений.

Также деятельность полпреда оказалась отмечена массовыми арестами инакомыслящих и фабрикацией ряда крупных дел против «бывших». В июле-августе 1930 г. «органы» изъяли большое количество бывших антоновцев, белых, социалистов, монархистов и прочих «контрреволюционеров». Чекисты отмечали большой успех проведённой операции, отразившейся на масштабах антисоветских действий: если за март 1930 г. в области произошло 625 крестьянских выступлений, то с августа по ноябрь — только 53. Было ликвидировано более 50 повстанческих отрядов, изъяты 271 винтовка, 852 обреза и 821 револьвер.

Алексеев уверял руководство ОГПУ, что по области отмечается усиленная работа партии эсеров, представители которой руководят повстанческими организациями. Чекисты одну такую организацию, построенную якобы «по принципу дореволюционных эсеровских кружков», ещё в начале 1930 г. нашли в Белгородском округе, заявив, что её возглавлял бывший офицер и член Союза освобождения Украины. Пять «эсеровских повстанческих организаций» ликвидировали в Тамбовском округе, в сентябре 1930 г. крупная эсеровская организация была разгромлена в Корочанском районе. Согласно версии ОГПУ, повстанческая организация «Таловская» имела свои ячейки в большинстве сёл Таловского района и насчитывала 275 чел[30].

Центрально-Чернозёмная область была вторым по значению (после Ленинградской области) районом распространения иосифлянского движения в русской православной церкви, враждебно относившегося к любым уступкам со стороны церковного руководства по отношению к безбожной власти. Именуя себя истинно-православными, сторонники епископа Козловского Алексия (Буя) в конце 1920-х гг. отвергли власть митрополита Сергия и взяли под контроль более 80 приходов епархии. Репрессии против истинно-православных начались сразу, а в 1930–1932 гг. приобрели особенно массовый характер.

Весной 1930 г. чекисты раскрыли огромную «повстанческую организацию» «Истинно-православные христиане», состоявшую из 492 участников, в том числе 81 священнослужителя и 75 монахов. Организация имела свой руководящий центр в Воронеже и в 1929-м провозгласила открытую борьбу с властью. Полпредство ОГПУ уверяло, что «истинно-православные» создали свои опорные пункты в Тамбове, Козлове, Боброве и многих районах, располагая как руководителями, так пропагандистами и связниками. Опорные пункты, в свою очередь, опирались на ячейки в сёлах, которые создавались так называемым церковным активом. Именно этой организации чекисты приписали организацию многочисленных восстаний в нескольких округах области в январе и феврале. К повстанческой деятельности иосифляне вряд ли имели прямое отношение, но антиколхозную агитацию вели активно. К 1 апреля 1930 г. по делу «истинно-православных христиан» было арестовано 286 чел.

В мае 1930 г. была проведена ещё одна серия массовых арестов, повторившаяся год спустя. Однако скрывшиеся от репрессий священнослужители к январю 1932 г. смогли возобновить свою нелегальную деятельность, объединив 27 групп — в Воронеже, Козлове и 25 сёлах. Но вскоре чекистам удалось завербовать священника В. Кравцова и с его помощью раскрыть катакомбников. Новые аресты активных иосифлян были проведены позднее, осенью 1932 г[31].

В конце 1930 г. была раскрыта «организация» бывших дворян, чиновников и духовенства. Это дело, названное чекистами «Краеведы», стало фактически филиалом громкого «Академического дела» на группу виднейших русских историков. В сентябре 1930 г. академик С. Ф. Платонов под давлением чекистов среди заговорщиков назвал своего ученика С. Н. Введенского, доцента Воронежского университета, историка и краеведа, которого взяли 5 ноября. Затем последовали аресты других, связанных с ним краеведов, не только воронежских, но и из Курска, Орла, Липецка, Тамбова, Ельца, Задонска и т. д. Всего по делу этой «монархической организации» прошло 92 человека. Пятерых приговорили к расстрелу, остальных — к 3-10 годам лагерей. Среди осуждённых были сотрудник Курского музея и нумизмат Т. А. Горохов; П. С. Ткачевский — краевед из Орла; П. Н. Черменский, много писавший о прошлом Тамбовщины… И только в 1978 г. приговор был отменён. Дожили до этого двое из 92 краеведов[32].

Затем пришёл черёд «кулацко-эсеровских повстанцев», собранных в группы, получившие названия «Зелёная армия» и «Правая Оппортунизма». Летом 1931 г. была разгромлена «организация» демобилизованного члена ВКП (б) Н. М. Чешенко, бывшего начальника пограничной заставы. Он в приграничных с Украиной Чернянском и Ново-Оскольском районах якобы пытался создать единую организацию из скрывавшихся в лесах мелких повстанческих групп. Чекисты арестовали 23 активиста «организации», получив от Чешенко признания в том, что он планировал захватить Новый Оскол и освободить арестованных «кулаков» (в 1989 г. Чешенко был реабилитирован).

В сентябре 1931 г. чекисты разрабатывали «повстанческую организацию», состоявшую из строительных рабочих областного центра. Они под руководством бывшего офицера Свиридова планировали захватить оружейные склады и поднять совместное восстание городской и сельской контрреволюции, а особая боевая группа готовила террористические акты. Также воронежские чекисты разоблачили попытки создания «контрреволюционных ячеек» в стрелковом полку и авиационном парке.

С конца января по начало апреля 1931 г. чекисты провели две массовые операции по репрессированию антисоветских элементов. По завершению первой операции подчинённые Алексеева отчитались о разгроме 210 «группировок» и аресте 4.260 чел., после второй — об осуждении 2.418 чел. и выселении за пределы области 3.859 «кулацких» семей. Всего в 1930–1931 гг. из области было выселено 128,4 тыс. крестьян. С февраля 1930-го по апрель 1931 г. особая тройка полпредства ОГПУ под руководством Алексеева осудила 19.238 чел. Из них 15.233 были привлечены за контрреволюционную агитацию и участие в группировках и организациях, 3.023 — за активное участие в повстанческом движении, 973 — за совершение террористических актов. Наибольшее количество репрессированных пришлось на 1930 г. — осуждено тройкой 13.120 чел., в том числе к расстрелу — 1.280. В 1931 г. тройкой оказалось осуждено 9.025 чел[33].

Правой рукой Алексеева во всех репрессивных акциях с июня 1930 по октябрь 1931 г. был заместитель полпреда — старый чекист С. С. Дукельский, давний знакомый нашего героя по работе на Украине. Бывший сотрудник ИНО ОГПУ М. Р. Розенблюм, работавший у Алексеева в ИНФО уполномоченным, в 1930 г. был приглашён им в Воронеж и назначен начальником Экономического отдела полпредства. А вот давно работавший в Воронеже начальник Административно-организационного отделения полпредства А. А. Дзенис в 1931 г. был отправлен Алексеевым максимально далеко — зампредом ГПУ Якутии[34].

Постоянные атаки на крестьянство продолжались всё время пребывания Алексеева в области. О накале репрессий в последний период работы полпреда говорят недавно обнародованные документы. Только за январь — март 1932 г. чекисты «оперативно ликвидировали» на селе 104 разработки, арестовав 1.281 чел. Из них 223 чел. были записаны в пять контрреволюционных организаций, а 1.058 — в 99 «кулацких группировок». Помимо того, было арестовано и 1.075 так называемых «контрреволюционных одиночек». Всего за 1932 г. арестам органами ОГПУ подверглось 16.782 жителя области.

Разгромил Алексеев и некую «меньшевистскую» организацию, а также «монархическую», созданную якобы «врангелевским генералом Новиковым». В 1932 г. воронежские чекисты «раскрыли» множество групп повстанческого характера: «Крестьянский союз», «Крестьянская партия народной свободы», «Церковники», «Воинствующий Архангел». В рамках дела «Гидра» в трёх районах области было ликвидировано 12 «повстанческих группировок».

В 1932 г. только у работников Особого отдела полпредства ОГПУ в производстве находилось 296 дел оперативной разработки, за каждым из которых стояли потенциальная «антисоветская группировка» либо активный «антисоветчик». Все оставшиеся в области «кулацкие» хозяйства ставились под наблюдение «органов» и делились на семь категорий — в зависимости от предрасположенности к неповиновению. А в целом подучётный «контрреволюционный элемент» делился на целых 14 категорий.

Отметим, что преемники Алексеева сочли действия его подчинённых по насаждению агентуры недостаточными и в 1932–1934 гг. серьёзно обновили агентурно-осведомительный аппарат, обратив внимание и на его расширение, и на проверку имевшихся донесений с помощью агентов-маршрутников, которые выезжали в те районы, где негласная сеть оставляла желать лучшего. Однако в центральном аппарате ОГПУ были довольны результатами работы Алексеева и весной 1932 г. перебросили его в не менее ответственный регион — Западную Сибирь.

А разорённое хозяйство Центрально-Чернозёмной области в следующем году накрыл убийственный голод, от которого погибло свыше 240 тыс. человек. Массовые аресты недовольных и огромная смертность от голода имели следствием почти полное прекращение сопротивлению коллективизации. Как отметил современный исследователь, «массовый голод… окончательно засвидетельствовал политическое поражение чернозёмного крестьянства… [которое] не имело больше сил противиться государственному террору»[35].

Сибирский период в жизни Алексеева стал не менее кровавым по сравнению с воронежским. И это при том, что во времена Алексеева, в отличие от его предшественника Леонида Заковского, в крае не было сколько-нибудь заметных крестьянских выступлений. Но именно при нём проходила последняя массовая стадия раскулачивания, при нём было расселение в глухомани высланных из крупных городов под маркой деклассированных… Также при Алексееве были нанесены исключительные по жестокости удары по интеллигенции.

Прибыв в Новосибирск, Алексеев уже 25 апреля 1932 г. был утверждён крайкомом ВКП (б) в должности полпреда ОГПУ с разрешением посещать все, включая закрытые, заседания бюро (12 июня его избрали в члены бюро крайкома). Приняв с 26 по 28 апреля дела от Заковского, Алексеев, взявший на себя также руководство Особым отделом СибВО, приступил к формированию своей команды. Правда, первоначально руки Алексеева были до некоторой степени связаны кандидатурой заместителя: на эту должность прибыл секретарь Коллегии ОГПУ А. М. Шанин, доверенное лицо Ягоды, много лет руководивший учётами и архивами ОГПУ.

Г. С. Агабеков характеризовал Шанина как «прихлебателя» Ягоды и «уголовную личность с явно садистскими наклонностями». Характерно, что он принял должность 7 апреля — на три недели раньше Алексеева. Для Александра Шанина назначение вторым лицом в региональное представительство ОГПУ было очевидным понижением (возможно, связанным со сталинским разгоном ряда руководителей карательного ведомства летом 1931 г. и временным ослаблением позиций Ягоды), но летом следующего года его вернули в Москву, избавив от положения надсмотрщика за полпредом.

И тогда Алексеев смог назначить своим заместителем выдвинувшегося при Заковском энергичного начальника ЭКО полпредства М. А. Волкова-Вайнера. Начальником Секретно-политического отдела (СПО) он сделал И. Д. Ильина, которого выписал из Воронежа и держал при себе всё время. Ильин, отлично справившись с фабрикацией «белогвардейского заговора», в 1933 г. сдал дела И. А. Жабреву и до весны 1935 г. возглавлял Особый отдел СибВО. Алексеев получил ряд опытных столичных контрразведчиков из Особого отдела — К. И. Науиокайтиса (не задержавшегося в Новосибирске), К. Ф. Роллера и Р. К. Баланду. Возможно, эти лица прибыли из Москвы по инициативе бывшего секретаря Коллегии ОГПУ и помощника начальника Особого отдела ОГПУ А. М. Шанина, пристроившего в Сибири разведчиков польско-литовского происхождения, оказавшихся в опале после изгнания из «органов» начальника Особого отдела ОГПУ поляка Я. К. Ольского. Новым работником в Сибири стал начальник Транспортного отдела А. М. Боярский, проработавший до 1934 г.

Начальником Общего отдела полпредства и начальником АХО УНКВД при Алексееве всё время был привезённый им с прежнего места работы В. С. Григорьев. Расстрелами ведал комендант М. И. Пульхров, также прибывший к Алексееву из Воронежа. В 1932 г. в Западную Сибирь из Татарии прибыл Д. Ф. Аболмасов, обвинённый тамошним полпредом Д. Я. Кандыбиным в развале работы. М. П. Шрейдеру, сменившему Аболмасова в ЭКО, уезжавший из Казани в Сибирь чекист со слезами рассказывал, что Кандыбин сожительствовал с его первыми двумя жёнами и затем пытался совратить третью, а получив отпор, стал преследовать Аболмасова, обвиняя в служебных упущениях…[36]

В 1933–1934 гг. в аппарате Особого отдела и отделе наружной службы краевой милиции работал, по характеристике М. А. Волкова-Вайнера, выдающийся «боевик» С. А. Икка, в 1931 г. награждённый орденом Красного Знамени за участие в разгроме пришедших из Афганистана басмаческих отрядов Ибрагим-бека, а затем отправленный — как знавший восточные языки — в заграничную «спецкомандировку», где выполнял некие опасные задания. В 1933 г. Икка вернулся из-за границы, «подлечился, потому что у меня был сильный психоз», и приехал в Новосибирск к своему старому знакомому М. А. Волкову-Вайнеру.

Постепенно продвигался по службе молодой оперативник С. П. Попов, замеченный и обласканный Алексеевым ещё в Воронеже. В Новосибирске Попов стал начальником 1-го отделения СПО полпредства и вместе со своим непосредственным начальником И. Д. Ильиным внёс огромный вклад в фабрикацию множества крупных политических дел. Из Воронежа в ЭКО полпредства ОГПУ по ЗСК в 1932 г. прибыл и А. И. Гаевский, но он не сделал особой карьеры, хотя, как умелый чекист, привлекался к чтению лекций молодым оперативникам.

Аппарат полпредства ОГПУ резко вырос к середине 1932 г., а затем основной рост шёл за счёт районных отделов и заместителей по оперработе в политотделах МТС и совхозов. К началу июля 1932 г. в аппарате ПП ОГПУ (без милиции) насчитывалось 523 коммуниста и кандидата, т. ч. 41 женщина. По социальному положению они в основном относились к рабочим и служащим (по 40 %), на 20 % — к крестьянам. Оперработники составляли примерно 60 %, остальные входили в строительный отдел и отдел связи, закрытый военный кооператив и финотдел. Самым крупным оперативным отделом был СПО (52 партийца) и Особый (46), ЭКО был вдвое меньше (26), но в течение следующего года его численность подтянули до уровня конкурентов.

К июлю 1933 г. в новосибирском аппарате полпредства ОГПУ было примерно 300 оперработников. Основные отделы — Особый, СПО и ЭКО — насчитывали 140 партийцев (соответственно 44, 48 и 48 коммунистов и кандидатов). Партийная прослойка общего отдела (туда входила и комендатура) составляла 72 чел., отдела кадров — 35, оперода, спецотдела и учётно-статистического отдела — 31, погранохраны — 60, оперкурсов — 44 (годом ранее — 17), отдела фельдсвязи — 108, управления Сиблага — 48, оперчекотдела Сиблага — 18. На территории новосибирского вокзала трудились 17 чекистов-транспортников, сам же транспортный отдел числился отдельно и в нём насчитывалось порядка 30 чел.

К июлю 1934 г. число оперработников заметно не изменилось. Рабочих насчитывалось 33 %, крестьян — 12 %, служащих — 55 %. Вступивших в ВКП (б) до 1925 г. среди них было 40 %. По чекистскому стажу преобладали те, кто пришёл в «органы» в 1930 г. и позднее — 46 %; чекистов со стажем до 1920 г. было 12 %, а тех, кто поступил в 1921–1929 гг. — 42 %. Таким образом, половина чекистов имела стаж работы менее 5 лет. Основным звеном на местах были районные подразделения ОГПУ. В каждом районе (всего около 170) существовали райаппараты и райотделы, состоявшие обычно из двух-трёх оперативников. На железнодорожных станциях и пристанях работали либо небольшие оперпункты, либо одиночные линейные уполномоченные. В ряде городов имелись оперсекторы (Омский, Барнаульский, Томский, Минусинский, Нарымский), насчитывавшие от 15 до 75 оперработников и курировавшие работу как окрестных райаппаратов ОГПУ, так и заместителей начальников политотделов МТС и совхозов по оперработе.

Общая численность персонала Барнаульского и Омского оперсекторов на середину 1934 г. превышала 70 чел. в каждом, а Нарымский, образованный летом 1931 г. на базе Колпашевского РО ОГПУ, был намного меньше. В Барнаульском оперсекторе насчитывалось 73 коммуниста, причём в СПО их работало 16, в особом отделении — 12, по линии ЭКО — 7, в общей части (секретариат, оперативные учёты, комендатура) — 11, в фельдсвязи — 19, по 4 партийца числились в совхозе ОГПУ и системе «Динамо». Текучесть кадров была высокой: с марта по август 1934 г. из Барнаула выбыло 22 работника, вновь прибыло — 16. При оперсекторах были прокуроры, контролировавшие следствие; «свой» прокурор имелся и при полпредстве ОГПУ.

В Улале (Ойротия) и Абакане (Хакасия) существовали небольшие по численности областные управления. Все четыре имевшихся горотдела концентрировались в Кузбассе — Кемеровский, Прокопьевский, Анжеро-Судженский и Сталинский, в них насчитывалось 15–25 оперработников. В наиболее крупных райотделах, вроде Барабинского, могло быть до десятка оперативников. Значительное количество оперработников имелось в погранотрядах (Ойротском, Минусинском), лагерных пунктах и спецкомендатурах Сиблага. Всего агентурой и следствием занималось до 1.500 чекистов, державших под неусыпным контролем более 8 млн жителей края. Важной вспомогательной структурой был Отдел фельдсвязи (более 1.000 работников), являвшийся по сути филиалом Отдела кадров — примерно десятая часть фельдъегерей ежегодно переводилась на оперативную работу, многие из них участвовали в арестах, а порой и в расстрелах осуждённых. Чекистские задания зачастую приходилось выполнять и милиции[37]^.

В кадры ОГПУ, где всё время была огромная текучесть, легко принимали сомнительных лиц с партбилетом, скомпрометировавших себя в служебном и моральном отношении. Омский нарсудья А. И. Вишнер в июле 1932 г. был снят с должности крайкомом ВКП (б) после заметки в «Гудке» о неправильном выселении жильцов дома и занятии их квартир судебными работниками. В том же году его взяли в 3-ю часть (позднее именовалась оперативно-чекистским отделом) Мариинского отделения Сиблага ОГПУ, а затем назначили начальником Новосибирского домзака, где Вишнер исправно участвовал в расстрелах осуждённых. Получив должную закалку, Вишнер оказался в штатах Отдела кадров УНКВД по ЗСК. Хозяйственник П. П. Огольцов в конце 1932 г. получил строгий партвыговор от Кемеровского горкома партии за допущенные убытки в тресте общепита, а в 1933 г. был направлен в ОГПУ[38].

Все враждебные строю лица должны были состоять под наблюдением, и материалы о их настроениях концентрировались в делах оперативного учёта, поднимаясь от райотделов в вышестоящие чекистские структуры. Алексеев получил большое и перспективное хозяйство — к его приезду только в сельской местности чекисты вели агентурную разработку 63 «контрреволюционных группировок», насчитывавших 573 участника. От районных аппаратов полпредство требовало активного учёта враждебных элементов и разоблачения групповой «контрреволюционной активности».

Из цифр, представленных в ноябре 1933 г. работниками Тяжинского РО Томского оперсектора ОГПУ, следовало, что контрольные цифры «насаждения сети на мирное и военное время» — 462 чел. (42 резидента, 33 спецосведомителя, 387 осведомителей) были непомерно велики, поэтому чекисты утверждали, что могут добиться «насаждения» в районе лишь 351 агента — 38 резидентов, 22 спецосведомителей и 291 осведомителя (84). Задание оперсектора означало не менее 100 осведомителей и 10 резидентов на каждого оперативника, из-за чего негласная работа становилась во многом формальной, а основные функции руководства осведомительной сетью ложились на плечи резидентов. Найти же в рядовом районе порядка 75 квалифицированных негласных работников для исполнения обязанностей резидентов и спецосведомителей, как указывалось в заданиях для Тяжинского РО ОГПУ, было практически невозможно. В связи с этим говорить о реальности принимаемых обязательств в районных отделах ОГПУ не стоит. Но если чекисты смогли «насадить», как запланировали, 38 резидентов и 22 спецосведомителя, это значит, что они, вероятно, завербовали основную часть районного начальства и специалистов[39].

Помимо арестов, в начале 30-х годов чекистами в отношении «социально близких» применялась и так называемая профилактика, ставшая основным методом работы с инакомыслием в КГБ 1960–1980 гг. Лиц, критиковавших советские порядки, вызывали в «органы» и там предупреждали о необходимости вести себя потише. Так, в информации ОГПУ для Барнаульского горкома ВКП (б) от 23 марта 1932 г. говорилось, что жена рабочего Чулкова «ходит по квартирам рабочих и ведёт следующий разговор, что меня уже два раза таскали в ГПУ за то, что я говорю, что эта власть заморила рабочих… а я говорила и буду говорить, чтобы эта власть скорее провалилась»[40].

Чекистский аппарат, доставшийся Алексееву от предшественника, был готов к любым зверствам. Привычно били и издевались над арестантами и во всех отделах краевого управления, и в местных горрайотделениях, и в лагерных пунктах. В октябре 1932 г. прокурор Запсибкрая в циркуляре, адресованом городским и районным прокурорам, отмечал, что органы ОГПУ повсеместно грубо нарушают законность: арестовывают «социально близких», затягивают сроки пребывания под стражей, а также избивают допрашиваемых и создают «невыносимые условия содержания».

Что касается полпреда, то его боялись сами сотрудники. Годы подполья и службы в ОГПУ не лучшим образом повлияли на характер Алексеева: этот внешне привлекательный высокий блондин отличался крайней грубостью, работая с подчинёнными методом накачек и разносов.

Запомнив, как Алексеев гонял новосибирских чекистов, его личный парикмахер Иван Вертинский, арестованный в 1937-м, рассказал следователю, что полпред гораздо лучше относился к нему, нежели к своим подчинённым: «Алексеев грубо обращается с сотрудниками, материт их и выгоняет из кабинета. Я хвастался, что… Алексеев и его секретарь Соснин ко мне относятся лучше, чем к оперативным сотрудникам, что я превратился в «дворцового брадобрея», что мне доверяют и дают брить важных арестованных генералов… [в том числе], кажется, Болдырева…»

Алексеев действовал очень активно и инициативно, поэтому вряд ли его имел в виду Г. Г. Ягода, когда 23 сентября 1933 г. объявил приказ «О дисциплине в органах и войсках ОГПУ», в котором недовольно констатировал: «Ряд ПП шлют длинные телеграммы, в которых не всегда понятно, кто и за что арестован, за многословием которых не видно содержания. Часто эти длинные телеграммы прикрывают оперативную бездеятельность аппарата»[41]. Аппарат Алексеева совершенно невозможно было упрекнуть в бездеятельности.

О террористической деятельности Алексеева наглядно свидетельствуют следующие ставшие известными цифры. Так, за 1932 г. только в тюрьмах и колониях края (без Сиблага ОГПУ) от голода и болезней погибли 2.519 чел. Во второй половине 1932 г. чекистами было арестовано более 2.200 «вредителей» и «расхитителей социалистической собственности». Всего же в течение 1932 г. по ст. 58 УК было арестовано 10.980 чел. Подавляющее большинство политзаключенных осуждалось во внесудебном порядке тройкой при полпредстве ОГПУ, которую возглавлял сам Алексеев или его ближайшие помощники.

Доля судебных учреждений в решении судьбы привлекавшихся по политическим статьям была многократно меньше — за 1932 г. народные суды края осудили 90.548 чел., в том числе 248 — по ст. 58. В 1933 г. нарсуды осудили 90.536 чел., из них 138 «контрреволюционеров» (в тот год тройкой только расстреляно было примерно в 10 раз больше). С декабря 1932 г. по июнь 1933 г. в крае оказалось арестовано около 15 тыс. деревенских «вредителей», из которых порядка 12 тыс. за тот же период было осуждено, а 1.500 — освобождено как необоснованно привлечённые. В том же году на о. Назино и в его окрестностях в Нарыме по вине лагерной администрации голодной смертью погибли несколько тысяч городских жителей, выселенных из Москвы, Ленинграда и других крупных городов как «социально-вредный элемент». Смертность заключенных Сиблага ОГПУ в 1933 г. составила 15,9 % от среднесписочного состава, что означало гибель от голода и эпидемии тифа 7,7 тыс. человек [42].

Писатель Р. В. Иванов-Разумник, сидевший в новосибирской тюрьме осенью 1933 г., вспоминал о некоторых сокамерниках: «Был здесь и нагловатый гепеушник, обвинявшийся «в преступлениях по должности». Он нисколько не унывал и был уверен, что во всяком концентрационном лагере снова всплывёт на командные высоты. Был здесь и доставленный по этапу из Петербурга бывший помощник инспектора милиции по обвинению в бандитизме. Красочно рассказывал, как в отделении милиции избивают арестованных до полусмерти, «да так, чтобы никакого знака на теле не оказалось». Был здесь и рабочий из Минусинска, арестованный за то, что брат его принимает участие в каких-то «чёрных бандах». Был здесь и бывший красный партизан, ныне служивший в каком-то учреждении. Целая группа лиц там «созналась» во вредительстве, а вот его никак не могли уговорить и убедить, что он тоже должен «сознаться». То, что он рассказывал, было до того потрясающим, что не только в Англии, но даже где-нибудь и в Сербии немедленно арестовали бы следователей, так ведущих дело»[43].

Спецификой сибирской ситуации в период работы нового полпреда был голод. В поражённой рядом неурожайных лет Сибири, где темпы коллективизации и хлебозаготовок били рекорды, голод начался ещё осенью 1931 г. и продолжался до 1934-го. В докладе одного из ответственных работников, подготовленном для ЦКК ВКП (б) и адресованном Я. Э. Рудзутаку, Н. К. Антипову и А. И. Криницкому, говорилось, что на 1932 г. 70 % западносибирских колхозников не имели коров, а остальные должны были лишиться последней скотины в ходе обязательных мясопоставок. Падёж молодняка в совхозах составлял две трети от численности.

Чиновник делал вывод, что колхозы и совхозы «прокормить страну… в ближайшее время не сумеют». Также он заявил: «Я не видел ни одного колхоза, в котором бы не произошла огромная убыль населения из-за бегства из деревни в город. Причём это бегство происходит семьями и избы совершенно заколачиваются»[44]. Оставленные без семенного зерна, особенно пострадали многие алтайские районы, где люди массами опухали и умирали от голода.

Однако на территории современных Новосибирской и Омской областей тоже свирепствовал голод. Инспектор Барабинского райздравотдела в марте 1932 г. обследовал большое село Карповка (1000 дворов) и обнаружил из живности двух куриц, петуха и несколько тощих собак. Около 500 семейств уехали, побросав дома, остальные страдали от дистрофии, собирали падаль, опухали. Имевший 650 трудодней колхозник Ф. Бородин, у которого было пятеро детей, на глазах инспектора ругал их: «Черти, не умирают!..»

Положение в Татарском и Называевском районах было ещё хуже. Между тем в июле 1932 г. бюро Барабинского райкома партии, игнорируя продовольственную катастрофу, по докладу начальника РО ОГПУ постановило в 5-дневный срок выявить все классово-чуждые элементы в колхозных правлениях, развернуть работу по возвращению вышедших из колхозов «бедняцко-середняцких элементов», а также ликвидировать нарушения законности в колхозах и сельсоветах, которые используют «кулаки» для своей агитации[45].

Обилие разорённых коллективизацией людей кололо властям глаза. В сентябре 1932 г. заместитель Алексеева А. М. Шанин писал в крайком и крайисполком, что многочисленные попрошайки — беспризорники, больные, инвалиды — «резко бросаются в глаза едущим (по железной дороге) пассажирам, а в особенности иностранцам». Чекист просил власти дать распоряжение райисполкомам «о принудительном водворении указанных лиц в детдома и дома инвалидов». А когда в том же 1932 г. руководство Покровского райкома ВКП (б) во главе с секретарём И. П. Жуковым отправило письмо Сталину о жутком голоде в районе, присовокупив посылку с образцами суррогатов, которыми питались колхозники, то крайком поручил лично товарищу Алексееву немедленно наказать номенклатурного «клеветника», осмелившегося вынести сор из избы[46].

Один раз о том, что творилось в Сибири тех лет, можно было прочесть в газете — благодаря грубой промашке партийной печати, в нескольких словах идеально охарактеризовавшей всё происходящее. Как член бюро крайкома Алексеев участвовал в решении вопроса по поводу возмутительной ошибки в газетном заголовке — 3 ноября 1933 г. краевая «Сельская правда» вышла с торжественной шапкой, приуроченной к октябрьской годовщине: «На земле, залитой кровью, создана новая колхозная жизнь». Что называется, не в бровь, а в глаз. За напечатание «Сельской правдой» почти 100-тысячным тиражом невольной правды бюро постановило редактору Н. Понурову дать выговор, а номер с заголовком, «имеющим контрреволюционную сущность» — изъять[47].

Но и обычные опечатки наряду с двусмысленными заголовками тоже внимательно отслеживались. Из-за неграмотности наборщиков, например, «светские владыки» из статьи Н. В. Крыленко превращались в «советских владык», Сталинград — в Сталингад, а «неизменное руководство» Сталина — в «низменное». Молодой сибирский журналист Г. М. Марков, будущий глава Союза писателей СССР, вспоминал, как в первой половине 30-х годов он, редактор краевой молодёжной газеты «Большевистская смена», если проскакивала «политическая опечатка» («гиблый ум» Сталина вместо «гибкий» и т. д.), звонил в «органы», которые обеспечивали возвращение и уничтожение тиража[48].

1933 год оказался особенно урожайным в части истребления «бывших». На январском объединённом пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) 1933 г. Сталин заявил, что «уничтожение классов достигается не путём потухания классовой борьбы, а путём её усиления». Он поставил задачу «развеять в прах последние остатки умирающих классов», дав подробный список подлежавших арестам и физическому уничтожению. Формулировки вождя были самыми широкими: «частные промышленники и их челядь, частные торговцы и их приспешники, бывшие дворяне и попы, кулаки и подкулачники, бывшие белые офицеры и урядники, бывшие полицейские и жандармы, всякого рода буржуазные интеллигенты шовинистического толка и все прочие антисоветские элементы». По всей стране — от Белоруссии до Дальнего Востока — органы ОГПУ всемерно усилили фабрикацию дел, а всего в течение 1933 г. было арестовано 283 тыс. «контрреволюционеров».

Алексеев оказался в числе самых активных исполнителей сталинского поручения. Представители уничтоженного большевиками строя вызывали особенную ненависть полпреда. Хотя бывших белых офицеров по всей Сибири к концу 1920-х гг. насчитывалось не более четырёх-пяти тысяч, Алексеев сочинил байку о том, что их только в Западной Сибири 10 тыс. и все они представляют собой готовые повстанческие кадры.

Выступая в феврале 1933 г. на объединённом пленуме крайкома и крайисполкома, Алексеев гневно обрушился на тех хозяйственников, которые ещё не избавились от бывших белых офицеров. Его возмущению не было границ: «Бывшего 3-го Барабинского (Барнаульского — А. Т.) полка офицеров белой армии в одном городе (Барнауле — А. Т.) сидят 24 гаврика… начали искать дальше, оказывается, подполковник есть. Когда дальше стали искать — [нашёлся] полковник, а ещё дальше — начальник дивизии. Сидят все вместе живые. […] Приходится нашим партийцам спрашивать наших хозяйственников — почему они подбирают такую сволочь?» На чью-то реплику: «Грамотные люди!» полпред воскликнул: «Это верно, но почему можно думать, что грамотные люди безопаснее безграмотных?!» Роберт Эйхе тут же подал уточняющую реплику: «Они грамотны по контрреволюционным делам». Сообщив собранию о раскрытии за последнее время 107 контрреволюционных групп в колхозах (с 700 участников, из которых 25–30 чел. были коммунистами), Алексеев тут же подчеркнул, что «это очень мало»[49]^.

Что касалось хищений, то даже не очень большие цифры украденного вызывали очень жестокие меры: по словам Алексеева, из 70 проходивших по делу «Союзтранса», где было расхищено свыше 6.000 руб. (два десятка месячных зарплат), расстреляли 36 чел. Услышав аплодисменты и крики «мало!», Алексеев пообещал собравшимся, что борьба с расхитителями социалистической собственности только начинается, и под одобрительный смех заявил, что «едва ли придётся огорчаться цифрами снижения» количества осуждённых. Он отметил, что за последние пять месяцев в крае было арестовано «по кооперативно-торговой системе» 2.229 человек, в том числе около 100 коммунистов. Активно применялся и знаменитый «указ о колосках» от 7 августа 1932 г., по которому к августу 1933 г. в крае было осуждено около 13,6 тыс. человек.

Алексеев свои выступления перед партийцами использовал не только ради пропаганды чекистских успехов, но и для запугивания чиновников и активистов мифическими повстанцами. Выступая 4 июля 1933 г. перед краевым сельхозактивом, полпред подчеркнул опасный для власти опыт повстанческой борьбы, приобретённый крестьянством в годы гражданской войны: «Опыт наших сибирских восстаний говорит за то, что народ здесь повстанческую деятельность знает, имеет практику исключительно большую. Здесь умудрялись, начав с 3-х винтовок и десятка охотничьих ружей, в период Колчаковщины находить пулемёт. Так что народ здесь прошёл хорошую школу гражданской войны. Да и кулачество, которое принимало в известной части участие в партизанском движении, тоже эту школу прошло»[50].

Главным делом Алексеева в Сибири, помимо завершения коллективизации, стала фабрикация двух огромных дел, уничтоживших и стёрших в лагерную пыль тысячи крестьян и интеллигентов — «заговора в сельском хозяйстве» и «белогвардейского заговора». Удар по «бывшим» — офицерам и священникам, торговцам и служащим царского и колчаковского правительств, зажиточным крестьянам — был беспощадным. Новый полпред утёр нос спецам своего предшественника Л. М. Заковского, которые посадили и расстреляли очень многих, но так и не смогли представить московскому начальству убедительных доказательств существования масштабной общесибирской повстанческой организации.

Ещё в 1931 г. работники Секретно-политического отдела усиленно разрабатывали дело «Паутина», утверждая, что «факт существования на территории ЗСК широко разветвлённой и сложно построенной, многочисленной по составу к-р организации является установленным». Считалось, что в Сибири под прикрытием Общества по изучению Сибири и её производительных сил (ОИС) — крупнейшего в регионе научного общества — осуществлялась консолидация вредительской организации, а Совет ОИС формировался из лидеров «отраслевых вредительских групп». По агентурной разработке «Паутина» проходили бывший генерал-лейтенант, главком Уфимской директории Василий Болдырев, известный учёный-библиограф, директор краевой библиотеки Пантелеймон Казаринов, писатель Максимилиан Кравков, а также около тридцати других видных интеллигентов Новосибирска, Томска и Омска, впоследствии большей частью осуждённых по делу «белогвардейского заговора» и другим делам.

Однако людям Заковского не удалось осудить даже «головку» общесибирской заговорщицкой организации. Напрасно замначальника Особого отдела СибВО А. К. Залпетер в апреле 1931 г. просил, чтобы на Лубянке сняли показания против В. Г. Болдырева с арестованных в рамках огромного дела «Весна» военачальников А. А. Свечина и А. А. Балтийского — те не дали никаких компрометирующих материалов против Болдырева, арестованного по прямому предложению начальника Особого отдела союзного ОГПУ Я. К. Ольского. Заковский в ответ заявил, что полагаться на благоприятные для Болдырева показания Свечина и Балтийского не стоит, предложив подчинённым искать «новые факты на Болдырева» на месте. Но те не справились с поручением полпреда. В итоге Болдырев, проведший несколько месяцев за решёткой, был освобождён.

В докладной записке по «Паутине» от 17 октября 1931 г. говорилось, что следствие по делу арестованных членов контрреволюционной группы ОИС и Западно-Сибирского географического общества закончено и направлено в Коллегию ОГПУ. Но дело оказалось прекращено и возвращено в Новосибирск — с указанием, что в следственных и оперативных материалах нет доказательств наличия сговора обвиняемых, заранее обусловленного образа действия, целевой установки, нелегальных организационных связей, то есть всех тех «элементов, присущих оформленной подпольной организации». Почти одновременно с «Паутиной» лопнуло дело о вредителях в Сибирском геодезическом управлении. Арестованные по указанным делам восемь человек были освобождены, причём пятеро из них дали подписку о сотрудничестве с ОГПУ…

На основе дела «Паутина» в феврале-марте 1932 г. стали формироваться новые агентурные дела с разбивкой по отраслям: «Плановики», «Историки», «Географы», «Геодезисты», «Мистики», «Мелиораторы», «Растениеводы» и др. Именно эти разработки легли в основу фабрикации «белогвардейского заговора». Алексеев, прочно устроившийся в Новосибирске, в конце 1932 — начале 1933 гг. настроил аппарат на то, чтобы материалы по отдельным «антисоветским группировкам» были выделены в два сверхкрупных производства. Были заброшены составленные ещё при Заковском планы использовать Болдырева «втёмную» для легендирования существования в Сибири заговорщицкой организации и ведения оперативной игры с белоэмигрантами.

Фактически Алексеев выполнял указание Сталина, отправившего в декабре 1932 г. на места записки зампреда ОГПУ Г. Е. Прокофьева и начальника ЭКО ОГПУ Л. Г. Миронова о разоблачённых контрреволюционных организациях в Ветеринарном управлении Наркомзема СССР и Трактороцентре. Вождь приказал: «Ввиду исключительного значения рассылаемых материалов предлагается обратить на них серьёзное внимание». Фабрикация громких заговоров («белогвардейского» и «сельскохозяйственного») началась немедленно после сталинского указания и была успешно завершена к весне и лету следующего, 1933 г. Одновременно с ними было сфабриковано и менее крупное так называемое «лесное дело», по которому в июне 1933-го Коллегия ОГПУ и местная тройка осудили 338 работников лесного хозяйства[51].

Трудно сказать, имел ли Алексеев опыт крупных провокаций в период работы особоуполномоченным при СОУ и в Информационном отделе союзного ОГПУ. Скорее всего, имел, поскольку уже воронежский опыт его деятельности оказался исключительно богат на фабрикацию массы контрреволюционных организаций, а сибирский этап в этом отношении — вообще нечто выдающееся.

Собственно, выдумать повстанческую или шпионско-диверсионную группу было не так чтобы очень сложно — «враги» были под рукой всегда. Гораздо труднее было обеспечить видимость правдоподобия шитых белыми нитками следственных материалов. Выручала провокация, то есть участие в оперативных мероприятиях (под видом завзятых контрреволюционеров) штатных и особенно внештатных сотрудников госбезопасности, которые брали на себя роль организаторов и активистов той или иной «организации». Аппарат, подобранный Алексеевым, мастерски проделывал такие штуки. Даже совершенно отпетому Заковскому ни разу не удалось в Сибири состряпать такого дела, по которому можно было бы разом расстрелять тысячу человек. Николай Николаевич старательно продвигал по служебной лестнице самых умелых фальсификаторов, вроде С. П. Попова или И. А. Жабрева, доросших впоследствии до начальников региональных управлений НКВД.

Самого Алексеева в 37-м не допрашивали относительно нарушений законности в период работы в провинции, поскольку следователей интересовали сведения о «шпионско-заговорщицкой деятельности» бывшего резидента и полпреда. Но от многих подчинённых Алексеева такие показания взяли. Ниже будет процитирован рассказ о методах своей работы одного из ближайших подручных Алексеева — начальника Барнаульского оперсектора ОГПУ Ивана Жабрева, имевшего огромный специфический опыт и фабриковавшего липовые повстанческие организации ещё в бытность своей службы в Новониколаевской губчека.

В течение 1930–1933 гг. Жабрев упрятал за решётку более четырёх тысяч «врагов»: в 1930-м арестовал в Бийском округе свыше 1.500 человек, в 1931–1932 гг. в Барнаульском оперсекторе «ликвидировал 37 к-р повстанческих организаций с количеством участников 1.409 человек, 128 к-р группировок повстанческих, вредительских, срывательских и т. п. с количеством участников 1.120 человек». За эти отменные успехи он был переведён в Новосибирск и назначен начальником СПО полпредства ОГПУ по Запсибкраю. Три года спустя он покинул Сибирь, а в конце 1938 г. Жабрева арестовали как «заговорщика». Помимо информации о мифическом заговоре в НКВД, следователи на всякий случай выпытали из него сведения о «вредительской работе», поскольку «избыточные» репрессии с окончанием ежовщины трактовались как антисоветское стремление озлобить население и настроить его против сталинского руководства.

Жабрев во время следствия раскрыл ряд самых охраняемых секретов чекистской кухни, касавшихся фирменного метода — провокации. Сомневаться в откровенности Жабрева здесь нет оснований, т. к. эти факты хорошо проверяются рассекреченными следственными делами. Из его пространных показаний следует, что в среде сибирских чекистов первой половины 30-х годов «…было пущено крылатое выражение «соцзаказ». Под этим «соцзаказом» разумелось проведение заведомо фальсифицированных дел в зависимости от политической обстановки. Из таких проведённых фальсифицированных дел могу привести дело «Мимикрия»… проведённое начальником [Барнаульского оперативного] сектора Чистовым с моим участием. Сущность этого дела сводилась к тому, что простая хищническая группа была оформлена в конечном счете путём провокационной работы агентуры в широкую диверсионную группу в рабочем снабжении и питании на [барнаульском] меланжевом комбинате».

Между прочим, дело «Мимикрия» дошло до самого Политбюро ЦК. В ноябре 1933 г. спецколлегия Запсибкрайсуда приговорила к расстрелу шестерых «вредителей в рабочем снабжении» во главе с начальником отдела снабжения барнаульского Текстильстроя А. А. Халтуриным. Проверка, как сообщал Сталину Прокурор СССР И. А. Акулов, показала, что осуждённых начальник Барнаульского оперсектора П. В. Чистов и оперативник С. В. Толмачёв уговорили признаться, предъявив к ним «требование доказать [этим] преданность партии и Соввласти, ввиду якобы необходимости создать политический процесс о вредительстве с тем, чтобы на примере этого процесса ликвидировать расхлябанность, бесхозяйственность и т. п. явления в среде торгово-кооперативных работников». На записке Акулова Сталин начертал: «Членам ПБ. Надо разрешить проверку». Судя по тому, что дело было прекращено только в 1963 г., высочайше санкционированная проверка не спасла осуждённых.

Далее Жабрев показал: «Второе дело — «Степные» — по Завьяловскому и Тюменцевскому районам Барнаульского сектора, в которых на базе небольших антисоветских групп агентура была приведена в активное провокационное положение, [и] в работе была создана «мощная» антисоветская организация. Перед ликвидацией этого дела Чистов распространил по отдельным организациям через агентуру значительное количество оружия, взятого из комендатуры [оперсектора]. Это всё проводилось под моим руководством.

Дело «Паспортисты». По агентурной разработке по указанию быв. ПП ОГПУ Алексеева готовился провокационный налёт на политотдел. О всей этой провокации я был осведомлён через Чистова. Налёта не было только потому, что Алексеев испугался размера провокационных действий в агентурных разработках и следствии, проводимых Чистовым. […].

По агентурному делу «Цепочка», которое велось на троцкистскую группу в Новосибирске, Попов с моего ведома направил агента, работавшего по этой разработке, на провокацию с целью увязать большое количество троцкистов, хотя и не входящих в эту группу». Далее Жабрев пояснял, что упоминавшийся выше налёт на политотдел Калманской МТС готовился с целью доказать факт покушения на его начальника К. В. Рыневича. С помощью агентуры же было сфабриковано крупное дело на «церковно-монархическую организацию» в Томске, якобы связанную с харбинскими белоэмигрантами — «вся организация по существу была сфальсифицирована» Жабревым и томским чекистом В. П. Журавлёвым. По этому делу, именовавшемуся старообрядческой повстанческой организацией «Сибирское братство», в 1932–1933 гг. было осуждено 283 чел., в том числе три епископа, 32 священника и 74 монаха. Центр организации находился в Томске, а повстанческие ячейки «насаждались под видом скитов и монастырей в глубокой Нарымской и Минусинско-Абаканской тайге».

Также по прямому указанию Алексеева было придумано дело работников «Союзутиля» братьев Громовых, а также Колоярцева, Абрамова и других, «которые якобы готовились совершить теракт над Эйхе» (о последней истории будет сказало ниже — А. Т.). С секретарём Запсибкрайкома партии Робертом Эйхе наш герой был на «ты» и не забывал умаслить жестокого латыша сообщением о раскрытии очередного на него покушения. Точно так же будут поступать и следующие руководящие чекисты Западной Сибири — В. М. Курский, С. Н. Миронов, Г. Ф. Горбач, поскольку могущественный Эйхе сидел в Новосибирске до самой осени 37-го и чекистские усилия по охране своей персоны в высшей степени одобрял. В 1934 г., продолжал Жабрев, было «сфальсифицировано дело на группу, пытавшуюся взорвать мост через Обь в Барнауле, дело на лиц, осуждённых за участие в фашистской организации [немцев] в Гальбштадтском районе» [52].

Упомянутый Жабревым Серафим Попов, ведущий следователь СПО ПП ОГПУ — УНКВД по ЗСК в течение целых пяти лет, оказавшись за решёткой, довольно нахально обвинял своего бывшего начальника за дела 1933 г.: «Жабрев, работая длительное время начальником Барнаульского сектора, сумел подобрать ряд надёжных для себя лиц и воспитал их в антисоветском духе — сделал из них способных на самые ужасные преступления, на любую мерзкую липу. Им было совершенно безразлично, идёт ли речь о враге или о друге советской власти. Это были Матусевич и Журавлёв, которые фальсифицировали следствие, опирались на своих людей. Жабрев сумел создать в Барнауле крепкую группу из лиц, потерявших [моральный] облик и превратившихся в прямых провокаторов.

Барнаульский сектор под руководством Жабрева особенно выделялся наглой фальсификацией и поэтому сумел дать количественно большую периферию — боевые группы, входившие в «белогвардейский заговор» и «заговор в сельском хозяйстве». Только по этим двум делам по Барнаульскому сектору было арестовано и осуждено тройкой свыше 2500 человек. Жабрев, как особо отличившийся в этом, сразу же был назначен начальником СПО УНКВД (ПП ОГПУ — А. Т.)». На допросе в январе 1939 г. Попов показал: «…На первых порах следствия мне стало ясно, что дело о белогвардейском заговоре дутое и является сплошной фальсификацией. Ежедневно утром начальник СПО Ильин собирал следователей и давал им схемы будущих показаний арестованных. Следователи по этим схемам составляли протоколы, которые потом давали подписывать арестованным». Также Попов показал, что «между СПО и ЭКО шло активное соревнование в фальсификации следствия, координируемого полпредом Алексеевым»[53].

На очной ставке 9 февраля 1939 г. Жабрев и Попов подтвердили факт массовой фабрикации дел в Барнаульском оперсекторе ОГПУ, назвав в качестве виновных начальников отделений сектора П. Ф. Аксёнова (умер в Новосибирске в 1960-м), Г. Л. Биримбаума (арестован в 1939 г., осуждён на 10 лет, освобождён в начале войны и возвращён в НКВД), В. П. Журавлёва (умер в 1946 г. при не вполне ясных обстоятельствах) и Г. А. Линке (исключён из партии в Новосибирске в 1942 г.). Жабрев признал, что руководил созданием «белогвардейского заговора» и «заговора в сельском хозяйстве» путём подлога и фабрикации следственных материалов.

В случае с несостоявшимся налётом на политотдел с покушением на его начальника К. В. Рыневича Алексеев, как показывал Жабрев, испугался размаха провокации. Но обычно Николай Николаевич не пугался, и количество его жертв в Сибири исчисляется многими и многими тысячами. Так, в колхозах одной только Сростинской МТС в 1933 г. было арестовано более 320 мужчин, из-за чего некоторые колхозы к посевной следующего года лишились до половины работников. Самым крупным делом стал «заговор в сельском хозяйстве», по которому в апреле 1933 г. было приговорено к расстрелу 976 чел. Всего же по «заговору» оказалось осуждено 2.092 чел., из которых основная часть — 1.954 — прошла через тройку полпредства ОГПУ, а 138 — через Коллегию ОГПУ.

Из осуждённых тройкой расстреляли 952 чел. (и ещё один осуждённый к ВМН умер от сыпного тифа до приведения приговора в исполнение), осудили на 10 лет лагерей — 686, на 5 лет — 248, к меньшим срокам — 67 чел. Правда, согласно сведениям В. Ф. Гришаева, в Новосибирске 11 апреля 1933 г. были расстреляны ещё 84 участника заговора, что заметно увеличивает число его жертв. Наибольшее количество «заговорщиков» было расстреляно в Барнауле — 330, в Омске — 281, Томске — 104, Ойрот-Туре (ныне — Горно-Алтайск) — 78, Бийске — 57, Барабинске — 19[54].

Алексеев 14 апреля 1933 г. доложил на бюро крайкома ВКП(б) о «раскрытии» двух заговоров — «белогвардейского» и «сельскохозяйственного». Руководство Сибири на самом деле к тому времени уже хорошо знало о гигантском размахе «вредительства» и «повстанчества», позаботившись, чтобы все «враги» были быстро осуждены во внесудебном порядке. Заслушав полпреда, крайком постановил просить Коллегию ОГПУ «при рассмотрении дел этих организаций применить самые суровые репрессии к контрреволюционным белогвардейским, повстанческим и вредительским элементам». В собственной же твёрдости сибирские руководители не сомневались. 7 марта 1933 г. Эйхе в телеграмме, адресованной Сталину, просил дать тройке право применять высшую меру наказания в отношении «контрреволюционеров». Вождь подождал, но 4 апреля 1933 г. Политбюро ЦК ВКП (б), откликаясь на телеграмму крайкома, предоставило тройке полпредства ОГПУ по Запсибкраю «право рассмотрения дел по повстанчеству и контрреволюции».

Именно через тройку прошло основное количество «заговорщиков». Массовые казни по «заговору в сельском хозяйстве» были произведены в том же апреле и начале мая, так что на всесоюзном совещании полпредов ОГПУ, созванном 3 мая 1933 г., Алексеев смог отчитаться просто о выдающихся результатах своей работы.

Сомневаться в том, что такое дело можно было сфабриковать только с помощью разветвлённой агентуры, нет оснований. Подробно данный «заговор» не изучался (по нему только в Новосибирске одних специалистов-аграрников было арестовано 69, много интеллигенции «изъяли» и в Омске), но известно, что его «младший брат» — пресловутый «белогвардейский заговор», по которому было арестовано 1.759 бывших белых офицеров, интеллигентов, церковнослужителей и красных партизан — был достоверно создан с помощью ряда чекистских агентов. Они деятельно помогли сфабриковать этот «заговор», за что получили (хотя и не все) фирменную чекистскую благодарность — пулю в затылок.

Следовавший в обвинительном заключении под вторым номером (сразу за знаменитым генералом, учёным, мемуаристом В. Г. Болдыревым) Х. Е. Бутенко — бывший полковник царской армии и глава войск Приморского правительства при Колчаке — был агентом ОГПУ с 1923 г. Другим чекистским помощником являлся также записанный в руководители заговора Р. П. Степанов — бывший генерал-майор, командовавший 2-й Оренбургской казачьей дивизией и воевавший в корпусе генерал-лейтенанта А. С. Бакича. Незадолго до ареста агент Степанов был внедрён в германское консульство в Новосибирске — бывшего генерала устроили туда на работу в качестве истопника, но поскольку вся советская обслуга маленького консульства и так была заагентурена, Алексеев счёл возможным пожертвовать этим источником и провёл его по «заговору».

Другой крупный «заговорщик», согласившийся сотрудничать с ОГПУ — зоолог М. Д. Зверев (1896–1996) — был досрочно освобождён и, по всей вероятности, продолжал негласно работать на «органы», выступая лжесвидетелем в делах по обвинению интеллигенции. Д. М. Лихтанский на допросе в ноябре 1957 г. показал, что «ранее выполнял задания органов госбезопасности» и по службе в отряде генерала А. С. Бакича знал многих осуждённых по «белогвардейскому заговору». В начале 30-х годов этот агент возглавлял энергобюро строительства «Сибкомбайна» в Новосибирске. К уголовной ответственности он не привлекался. Помогал фабриковать «белогвардейский заговор» и агент Н. А. Кедроливанский — судя по фамилии, происходивший из священников. Он тоже не арестовывался и умер в Новосибирске в сентябре 1951 г[55].

Признания ряда намеченных в руководящий центр интеллигентов — самого Болдырева, профессора-правоведа Б. П. Иванова, краеведов П. К. Казаринова и И. М. Залесского, профессора Н. П. Шаврова, бывшего товарища министра финансов колчаковского правительства Г. А. Краснова позволили чекистам достаточно быстро сфабриковать огромное дело. Подсаживаемый в камеры к Болдыреву и Краснову агент С. П. Волконский, бывший князь и экономист крайплана, уговаривал их признаваться, обещая небольшое наказание: «Волконский держался браво и убеждал всё Краснова в том, что тот хорошо сделал, что признался».

На местах внутрикамерная обработка арестованных тоже давала превосходные, с точки зрения следователей, результаты. Арестованных сексотов Омского оперсектора ОГПУ И. В. Антипина, Н. С. Ольшаневского, А. И. Рыбьякова и В. Д. Шалаева (все они были жителями Тевризского района) использовали недолго, но эффективно. Эта четвёрка, помещённая в отдельную камеру, обработала около 70 человек из Тевризского района. Сексоты «помогли» арестованным признаться в заговорщицкой деятельности, за что их вознаградили освобождением или умеренным наказанием. Трое из них сидели меньше месяца и были освобождены уже в начале мая 1933 г. с прекращением дела, а четвертый (Антипин) получил пять лет ссылки. Рыбьяков двумя годами ранее уже арестовывался как «повстанец» и, вероятно, в этот раз купил себе свободу, дав подписку о сотрудничестве. Был у чекистов эффективный рычаг давления и на Ольшаневского — тот был бесправным ссыльным. Всего Омский оперсектор подготовил для осуждения тройкой 288 участников «белогвардейского заговора». А самыми успешными показали себя алтайские чекисты, арестовавшие 1.102 чел.: 710 партизан, 270 «церковников-монархистов» и 122 бывших офицера[56].

Согласно версии следствия, «заговорщики», тесно связанные с японским и германским консульствами в Новосибирске и объединённые в 238 ячеек, планировали установление в России буржуазно-демократической республики путём восстания, приуроченного к японской интервенции. Число схваченных по «белогвардейскому заговору», среди которых было 362 бывших офицера, немногим уступало «заговору в сельском хозяйстве», но расстрелянных по нему оказалось примерно втрое меньше — возможно, потому, что тройка получила полномочия расстреливать только на определённое время. Из 1.759 арестованных к маю 1933 г. было осуждено 1.057, в том числе 219 — к расстрелу, 92 — к 10 годам лагерей, 250 — к пяти годам… Дела ещё на 477 чел. были переданы для рассмотрения тройкой полпредства ОГПУ, а на 225 наиболее важных — отправлены в Москву, на суд Коллегии ОГПУ, которая определила высшую меру 28 из них. Новые казни «белогвардейских заговорщиков» были произведены в августе 1933 г.

Признания в антисоветской заговорщицкой деятельности вымогались угрозами, непрерывными многосуточными допросами, содержанием на голодном пайке (200–300 граммов хлеба в сутки) в холодных камерах и прямыми избиениями. Такая ситуация отмечалась повсеместно: специальный приказ союзного ОГПУ от 27 июля 1932 г. «Ко всем чекистам» говорил о наказании некоторых оперработников за издевательства над заключёнными. Но демонстративность такого рода наказаний хорошо известна из советской практики — под суд отдавали лишь тех оперативников, которые не могли скрыть факты применения пыток.

Преемственность отношения к арестантам у работников ВЧК-ОГПУ-НКВД не вызывает сомнения. В течение всех 1920-х гг. избиения подследственных также были нормой. Архивно-следственные дела начального периода коллективизации нагляднейшим образом свидетельствуют о массовых избиениях и пытках арестованных крестьян. А показания схваченных по делу о «белогвардейском заговоре» добывались омскими, к примеру, чекистами с помощью психологического шантажа, обмана (за подпись под протоколом обещали маленький срок и скорое освобождение), а также изощрённых избиений и заполненного водой подвального помещения, где на связанных арестованных бросались спасавшиеся от потопа крысы…[57]

Вот типичный исполнитель истребительных заданий В. Е. Большаков, работавший в СПО Бийского горотдела ОГПУ. В 1933-м он, совсем недавно пришедший в «органы», сфабриковал в Бийске (в рамках всё того же «белогвардейского заговора») дела на 70 чел., из которых шесть было расстреляно, 45 — осуждено на срок от трёх до десяти лет лагерей и 11 — сослано. Большакова вскоре уволили из НКВД в связи с осуждением брата за хищение зерна, а заодно исключили из партии за использование служебного положения и притупление бдительности.

Заверяя начальство в своей полной лояльности, он утверждал, что среди проведённых им дел по «белогвардейскому заговору» было и дело человека, приходившегося ему родственником. Большаков пояснял, что ему было неловко выпячивать этот факт из соображений секретности: «Парторганизация райотдела НКВД хорошо знала, что я лично… арестовал и вёл следствие по… родственнику жены, и я лично проводил дальнейшие операции по этому родственнику; не мог же я везде и всюду кричать, что я-де своего родственника расстрелял».

Ещё один из многих отличившихся при фабрикации алексеевских заговоров — Н. Г. Нефёдов, начальник Алтайского райотдела ОГПУ. По делу «белогвардейского заговора» в 1933 г. он допросил, применяя жестокие избиения, 62 чел., из которых 6 — были расстреляны, 47 — отправлены в лагеря и 9 — сосланы. Участвовал Нефёдов и в расстрелах осуждённых. Барнаульские чекисты избивали арестованных, морили голодом, замораживали (иногда до смерти) в специальной неотапливаемой камере — и в конце концов получали признания в существовании очередной контрреволюционной организации.

Виновные в расстреле 81 человека Яков Пасынков, Василий Большаков, Николай Нефёдов, Мирон Шорр, Михаил Носов, Михаил Самородов, Г. Дюженко (всего 13 оперативников) были в 1957 г. охарактеризованы как «специально подобранные следователи, известные как квалифицированные фальсификаторы», действовавшие с контрреволюционной целью истребления партийно-советского и хозяйственного актива. Президиум Алтайского крайсуда 19 декабря 1957 г., определив, что повстанческой организации под маркой «белогвардейского заговора» не существовало, а осуждённые по этому делу были честными добросовестными тружениками, постановил привлечь следователей по грозной статье 58-7 (вредительство) и направил это решение в краевую прокуратуру для дальнейшего расследования[58]. Но, насколько известно, никто из живых на то время из чёртовой дюжины следователей не был привлечён к какой-либо ответственности.

Борьба с внутрипартийной оппозицией была очень важной стороной чекистской работы. Соответственно, недовольство сталинской политикой внутри партии ОГПУ оформляло в качестве проявлений вездесущего «троцкизма». Например, в 1932 г. были созданы «троцкистские дела» в Томске и Омске. В апреле 1932 г. партийные власти Томска констатировали вскрытие «контрреволюционной троцкистской группировки в городе Томске» из 13 коммунистов (среди них были И. Г. Муранов, П. Н. Рочев, А. Е. Колесников, В. Н. Раков и др.). В числе разоблачённых оказались три члена пленума горкома партии, трое секретарей партколлективов и один секретарь партячейки. В сентябре 1932 г. бывшие коммунисты из Томска и Нарыма во внесудебном порядке были осуждены; попали под удар и некоторые нарымские чекисты, не удосужившиеся разоблачить врага[59]. На этих примерах «предательства генеральной линии» воспитывалась бдительность и непримиримость партийцев.

В 1933–1934 гг. с подачи новосибирских чекистов было сфабриковано дело «Всесоюзного троцкистского центра», базировавшееся в основном на сибирских материалах. Из-за стойкости известных троцкистов в «Центр» удалось ввести только рядовых сторонников Троцкого из числа молодых ссыльных. Чтобы получить солидную цифру «заговорщиков», чекисты разбавили группу из 39 арестованных случайными людьми, не имевшими отношения к оппозиции. Работники 1-го отделения СПО под руководством Попова и Жабрева сфабриковали агентурное дело «Цепочка», использовав провокатора, оговорившего тех, на кого указали чекисты. Обвинения были столь натянутыми, что большинство арестованных отделались небольшими сроками наказания. Троцкистской партийной молодёжи исправно вменялись в вину контакты и поддержка ссыльных лидеров троцкизма — Х. Г. Раковского, Н. И. Муралова, которых, однако, пока не трогали, прилежно собирая многотомные дела агентурного наблюдения[60].

В конце 1932 г. подручные Алексеева сфабриковали дело о сибирском филиале «Союза марксистов-ленинцев», арестовав нескольких работников крайплана из числа переброшенных в провинцию столичных партийцев, обвинённых в своё время в правом уклоне. Сразу после дела московской группы Рютина-Слепкова в Новосибирске предприняли меры по отысканию сторонников этих последовательных критиков сталинской политики. Они оказались под рукой.

Один из вождей группы — А. Н. Слепков — отбывал ссылку на берегах Иртыша в городке Таре, а довольно известный столичный публицист В. В. Кузьмин трудился заведующим сектором крайплана. К ним присоединили ещё троих — К. К. Кацарана (заведующего секцией капитального строительства крайплана), И. В. Юдалевича (замначальника краевого УНХУ) и Г. И. Раевича (заведующего конъюнктурной секцией и секцией сельскохозяйственной статистики крайплана). Внезапная поездка Кузьмина в августе 1932 г. в Москву, вызванная крахом его семейной жизни, в глазах чекистов стала попыткой организации сибирских «рютинцев» по заданию мифического московского центра.

Одним из инициаторов ареста был парторг крайплана С. Я. Эдельман, который 30 марта 1933 г. написал Эйхе подробную записку, в которой, отвечая на упрёки в недостаточной бдительности по отношению к «рютинцам», изложил свои чекистские заслуги: «Непосредственным поводом к аресту Кузьмина, Кацаран[а] и остальных было заявление, сделанное мной ГПУ (тов. Шанину в присутствии [начальника СПО ПП ОГПУ — А. Т.] тов. Ильина) о тех подозрениях, которые есть у меня и других членов нашей ячейки в отношении антипартийного поведения, контрреволюционной деятельности Кузьмина… Это заявление ГПУ я сделал, будучи тогда секретарём партячейки, на основании, во-первых, того, что мы всё время брали под сомнение партийную искренность и честность Кузьмина, Кацаран[а] и Раевича, и, во-вторых, тех косвенных подозрений, которые у меня были в отношении связи Кузьмина и гр.[уппы] Рютина, Слепкова, Марецкого и других». Характерно, что эта записка оказалась в следственном деле на «рютинцев»[61].

Кузьмин со Слепковым были отправлены в Москву, где ими занимались столичные следователи, оформившие подследственным довольно умеренные сроки. Сдержанная позиция лубянского начальства не позволила алексеевским подчинённым развернуть перспективное дело. Поначалу новосибирские следователи, сломав «марксистов-ленинцев», взяли от них показания о том, что Бухарин, Рыков и Томский решили приступить к террористическим методам борьбы со сталинским руководством.

Чекисты опирались на следующее красноречивое место в дневнике Кузьмина от 3 ноября 1928 г.: «Вчерашнее замечание Саши [А. Н. Слепкова] — и в следующий раз даже в шутку не говори таких вещей, как убить «К[обу]», тебя за это расстреляют». В обнаруженном у Кузьмина при обыске наброске политической программы значился и пункт о «немедленной высылке Кобы» (Сталина) за границу. Эти записи не были забыты чекистами. В 1937-м Н. И. Ежов на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП (б) подчёркивал, что мысль убить Сталина была зафиксирована в дневнике террориста-рютинца Кузьмина ещё в 1928 г.

Из показаний К. К. Кацарана, знакомого с Кузьминым с конца 1929 г., становится известным факт разговора Кузьмина с Бухариным, который в 1931 г. осведомился, подаст ли ему Кузьмин, недовольный отступничеством вождя, руку. Бухарин тогда сказал ученику: дескать, Володя, если вы обратили внимание на место в моей статье о крестовом походе папы римского против СССР, где было рассказано и о построении ордена иезуитов, и об отказе иезуитов от собственной личности во имя провозглашённой цели — так я его «специально подпустил». Тогда же Бухарин подчеркнул, что заявления об отходе от прежних взглядов не следует принимать всерьёз: «Всё это есть г…но, а главное, надо сохраниться (в политическом смысле — А. Т.)». В дневнике Кузьмина была обнаружена запись, свидетельствовавшая о его согласии с Бухариным: «В случае вскрытия лица лицемерить, признавать свои ошибки… лицемерить вовсю — обманывать эту шайку бюрократов…»

И. В. Юдалевич выжил и рассказал о жестоком следствии: ночных допросах, выстойках, карцере с голодным пайком. Он писал, что «отказывался стоять, не выносил ругани, грубости, оскорблений, застращивания, а на попытку ударить меня лез в драку… изматерил нач. отдела, запустил в следователя чернильницу». Но в итоге был сломлен и подписал признание в антисоветской агитации. Не выдержали натиска бригады С. П. Попова и остальные арестованные. Всего Кузьмин, Слепков и их подельники назвали десятерых членов крайплана в качестве сообщников, но этот материал следователи не смогли развернуть в дело и отправили в архив, ограничившись осуждением трёх членов группы на три года лагерей каждого.

Алексеев, чувствовавший настроение верхов, зажимал инициативу своих чекистов, которые пытались всучить Москве липу о подготовке «бухаринцами» и «рютинцами» террора против верхов. В 1937-м С. П. Попов и прочие оперативники СПО УНКВД по Запсибкраю обрушились на Алексеева с Жабревым за то, что те не оценили добытые материалы и вычеркнули формулировку о «террористическом центре правых» из обвинительного заключения. А Ягода в апреле 1937 г. был вынужден подписать признание в том, что он укрывал от разоблачения правых террористов: «так было с бухаринской «школкой», ликвидация которой началась в Новосибирске и дело о которой мы забрали в Москву лишь для того, чтобы здесь его свернуть»[62].

В марте 1933 г. в советской печати было опубликовано сообщение об аресте английских инженеров крупнейшей фирмы «Метро-Виккерс» по обвинению во вредительстве и диверсиях — дескать, коварные иностранцы подкупали советских специалистов, чтобы те совершали диверсионные и вредительские акты на электростанциях. Как только в апреле 1933-го начался судебный процесс, лейбористское правительство Макдональда ввело эмбарго на 80 % советского экспорта в Великобританию и запретило Совфрахту фрахтовать суда под английским флагом.

Советский суд вынужден был оправдать англичан («свои» же получили по «червонцу»), осудив на три года только управляющего московской конторой «Метро-Виккерс» Лесли Чарльза Торнтона, которого ОГПУ считало резидентом «Интеллидженс Сервис». Вскоре Торнтона (он «признался» после 21-часового непрерывного допроса) пришлось амнистировать, после чего эмбарго было тут же снято. Само собой, что никто в мире в этот процесс не поверил, но дело было сделано: совдеповская репутация очередной раз изгажена, собственные же граждане получили новую острастку.

Дело «Метро-Виккерс», несколько лет назад прекращённое за отсутствием состава преступления — одно из главных, проведённых в рамках реализации многолетней гепеушной агентурной разработки «Блок»[63], которая ориентировалась на вскрытие шпионажа и вредительства среди иностранных специалистов. Была она чистой фальсификацией и принесла крупные международные скандалы, но сыграла свою роль в укреплении убеждённости Сталина, которая в нём и без того была сильной, что все иностранцы — шпионы.

В рамках агразработки «Блок» западносибирские чекисты провернули заметное дело в Кузбассе. Операция по «подставе» заграничным специалистам нужного человека была осуществлена ещё при Заковском — в 1931 г. с англичанами, монтировавшим импортное оборудование на площадке «Кузнецкстроя», начал специфическую работу заключённый инженер Ч., выходец из княжеского рода. В 1932–1933 гг. этот спецагент из «шарашки» выявил и «шпионскую», и «вредительскую» деятельность английских специалистов, что позволило чекистам в начале 1933-го «разоблачить» и арестовать 16 англичан и их агентов, включая Фёдорова-Шинкевича, якобы завербованного британской разведкой ещё в период его пребывания в эмиграции, а затем заброшенного в СССР.

Ещё один серьёзный удар по специалистам Кузбасса был нанесён в 1934 г. Обрадованный Ягода тут же сообщил в ЦК об очередном крупном успехе своих контрразведчиков. На стол Сталину легло донесение о том, что на Сталинском (Новокузнецком) металлургическом комбинате арестована группа инженеров, шпионивших в этот раз на Японию. Дескать, ещё в начале 1933 г. ОГПУ получило некие агентурные данные о том, что ряд молодых инженеров комбината ведёт шпионскую работу. Следствие обвинило их в создании подпольной «Российской партии национального возрождения». По версии ОГПУ, инженеры Н. В. Латкин, Г. С. Савельев, Л. Н. Дампель и Д. И. Саров (специалист-доменщик с мировым именем, имевший несчастье в 20-х годах работать в Японии) ожидали японской интервенции и планировали после начала войны диверсии, а также убийства руководящих работников.

Получив в августе 1934 г. чекистское спецсообщение, Сталин написал Кагановичу: «Всех уличённых в шпионстве в пользу Японии надо расстреливать. И. Сталин». Несколько дней спустя Политбюро постановило поручить А. Я. Вышинскому, В. В. Ульриху и ягодинскому заместителю Г. Е. Прокофьеву направить в Новосибирск выездную сессию Военной коллегии Верховного суда, которой поручалось «всех уличённых в шпионстве в пользу Японии расстрелять». Вскоре Вышинский доложил, что выездная сессия 15 сентября приговорила Сарова, Латкина и Давыдова к расстрелу, Дампеля и Излера — к 10 годам заключения, Регуша — к двум годам; один из подсудимых — Черепанов — был оправдан[64].

На местах фабриковали и другие шпионское группы. В январе 1934 г. оперативники отделения ДТО ОГПУ ст. Барнаул арестовали старшего диспетчера А. Ф. Куплайса, якобы вместе с Королем и Подобедовым создавшего по заданию японской разведки шпионско-диверсионную группу. По этому делу были проведены массовые аресты, в т. ч. привлекли и бывшую машинистку ОДТО ОГПУ ст. Барнаул Е. В. Николаеву-Матвееву. Король признался в том, что от Куплайса получил взрывчатку, которую затем передал Подобедову. По каким-то причинам дело развернуть не удалось; Короля завербовали в осведомители и отпустили, но тот, к конфузу чекистов, две недели спустя отправил им письмо с отказом от показаний, и скрылся из Барнаула. В марте 1934 г. большая группа работников ст. Барнаул была осуждена тройкой на сроки от 5 до 10 лет.

Естественно, новосибирские чекисты старательно «пасли» германское консульство, а с приходом Гитлера к власти стали проявлять активность в попытках связать работников консульства и его обслуживающий персонал с политическими делами. В марте 1933 г. советские граждане, работавшие в консульстве в качестве обслуживающего персонала, были допрошены в ОГПУ, где от них угрозами добивались дачи компрометирующих показаний о Г. Гросскопфе и других сотрудниках консульства. Чекисты потребовали сохранить факт вызова в ОГПУ в секрете, но, судя по тому, что консул отправил сообщение об этом своему начальству, требование «органов» хранить тайну было выполнено не всеми допрошенными.

В апреле 1933 г. консул Г. Гросскопф сообщал в своё посольство об усилиях чекистов увязать консульство с делом «белогвардейского заговора»: якобы истопник Фёдоров (агент Р. П. Степанов) был близок к В. Г. Болдыреву и служил звеном, через которое экс-генерал снабжал немцев шпионской информацией. В это же время на крыше консульства была проведена установка некоей линии связи, вёдшей прямо к зданию полпредства ОГПУ и в которой Гросскопф подозревал часть подслушивающей аппаратуры. Консул потребовал от властей убрать эту проводку и отремонтировать поврежденную крышу.

Год спустя контрразведчики стали работать агрессивней. В апреле 1934 г. посетители начали жаловаться Гросскопфу на то, что некие лица в гражданском фотографируют их при выходе из консульства. Затем «топтуны» выясняли адрес посетителя, после чего последний оказывался вызванным в ОГПУ. На допросе посетителям в качестве доказательства того, что они были в консульстве, предъявлялась фотография. Гросскопф проинформировал об этом посольство и дополнительно пояснил, что положение здания консульства облегчает ведение наблюдения: оно было зажато между жилыми домами, в которых обитали партийно-советские функционеры, а также сотрудники «органов». Пятиэтажное здание ОГПУ находилось на параллельной улице; с трех его верхних этажей можно было с расстояния примерно 100 метров вести качественное наблюдение за входом в консульство, который весной и летом с немецкой тщательностью освещался весь вечер[65].

Борьбой с «вредительством» активно занимались сотрудники Экономического отдела полпредства ОГПУ. На их счету был не только «заговор в сельском хозяйстве». Много дел подчинённые полпреда «слепили» на железнодорожников, благо поводов было предостаточно. Путевое хозяйство не выдерживало темпов индустриализации: рельсы Томской железной дороги, уложенные в 1911–1913 гг., двадцать лет спустя требовали полной замены. Но ни рельсов, ни шпал почти не меняли из-за отсутствия ресурсов. И если в период 1915–1916 гг. аварий на Томской дороге не было вообще, то потом они стали стремительно нарастать и в начале 1930-х ежедневно обнаруживалось по 50–60 одних только лопнувших рельсов. Их ремонтировали «сплотками» из кусков и пускали поезда со скоростью не 75 км/ч, а втрое меньшей. Запасных рельсов у чекистов не было, а вот места на нарах имелись. За постоянные аварии и малую скорость поездов ОГПУ сажало железнодорожников пачками.

Осенью 1932 г. Транспортный отдел полпредства ОГПУ по Запсибкраю приступил к фабрикации очередного, достаточно рядового группового дела на железнодорожных рабочих и служащих. Непосредственно им занималось отделение чекисты ст. Новосибирск-1, которые отрапортовали, что ими раскрыта контрреволюционная повстанческо-вредительская троцкистская организация, которая организационно не оформлялась, названия не имела — «но проводила свою контрреволюционную деятельность организованными пьянками на производстве». Единственный признак организованной деятельности — совместные застолья под хлебное вино и нехорошие разговоры про власть.

Чекисты, осознавая крайнюю шаткость аргументов, завернули довод ещё покруче, придумав, что вредительство осуществлялось «особым методом самотечной контрреволюционной деятельности». То есть такой, при которой формальные контрреволюционные установки отсутствовали, а на деле самотёком (алкогольным?) шла опасная подрывная работа.

Обвинения были как классические (подготовка свержения советской власти к будущей интервенции какой-либо из враждебных держав, вредительство, антисоветская агитация, создание повстанческих ячеек из бывших партизан в деревне и в армии), так и более оригинальные — якобы рабочие желали восстановить военный коммунизм и отдать землю всему крестьянству, хотя большой следственной тайной осталось, каким образом уравнительная политика военного коммунизма сочеталась бы с отменой результатов коллективизации. Жертвами этого дела стали десять рядовых рабочих и служащих: машинисты Н. Ф. Коротков и В. С. Иванов, заведующий конторой вагонного цеха депо станции Новосибирск-1 М. Ф. Каменев, четыре слесаря, табельщик… Машиниста Иванова изобличили ещё и как проповедника-баптиста, призывавшего рабочих требовать изменений в политике партии и к тому же «срывавшего спаренную езду».

Нередко бывало, что в те годы московское руководство, которое визировало обвинительные заключения местных органов ОГПУ, довольно решительно заворачивало их под предлогом отсутствия сколько-нибудь видимых доказательств организационной деятельности тех или иных антисоветских лиц. На этот раз Лубянка покорно проглотила очередной малосъедобный сибирский пряник. Тройка полпредства ОГПУ по Запсибкраю, опираясь на согласие старших товарищей, 17 мая 1933 г. по ст. 58-7-10-11-13 осудила пятерых на 5 лет концлагеря, четверых — на 3 года ссылки в Восточную Сибирь, одного — на 5 лет ссылки в трудпосёлок.

Наиболее активно в этом деле орудовали следователи А. С. Яковлев и А. Д. Кальван; координировал следствие начальник отделения А. Я. Мушинский и руководитель чекистского аппарата Омской железной дороги Ф. М. Горюнов. Расплата, пусть и частичная, настигла почти всех фабрикаторов: Горюнов отсидел в 1939–1943 гг. за нарушения законности, Кальван и Мушинский — по полтора-два года как «шпионы», выйдя реабилитированными на свободу в 1939 г. Что касается Анфима Яковлева, то его в 37-м бдительные коллеги разоблачили как имеющего родственников за границей, и он счёл за благо побыстрее исчезнуть из Новосибирска[66].

Во второй половине 1933-го были арестованы 10 руководящих работников управления Томской железной дороги — начальник службы пути Н. Н. Иванов, начальник локомотивной части П. А. Абрамов, старший инженер службы пути А. Г. Лепиков и другие. Все 2 апреля 1934 г. от Коллегии ОГПУ получили за «вредительство» от пяти до десяти лет заключения. А чуть ранее (18 и 19 марта) по делам № 66 и № 78 прошли через тройку ОГПУ по ЗСК целых 149 чел., записанных в участники контрреволюционных филиалов, действовавших на станциях Томской дороги.

Весной 1933 г. было сфабриковано «вредительское» дело на 14 работников Запсибкрайдортранса. В Москве его подвергли сомнению, но это не облегчило участи обвиняемых: проигнорировав указание столичного начальства доследовать материалы дела, сибирские чекисты пропустили его через тройку, которая исправно отмерила всем лагерные сроки. Несколько недель спустя активно участвовавший в допросах фигурантов этого дела уполномоченный транспортного отдела полпредства ОГПУ Н. Н. Благовещенский был исключён из ВКП(б) за систематическое пьянство и допрос арестованного в нетрезвом виде; полгода спустя за приверженность спиртному и «связь с чуждым элементом» его попросили и из «органов».

В том же 1933 г. подчинённые Алексеева арестовали 338 чел. (325 рядовых и 13 — руководителей) в учреждениях лесного хозяйства — «вредительскую» группу, по их заключению, возглавлял инженер крайплана Е. И. Покровский. В мае 1933 г. чекисты арестовали «повстанческую группу» из 23 участников в Томске — поводом послужили волнения рабочих завода «Металлист», где несколько месяцев не выплачивали зарплату.

Также в 1933 г. чекисты сфабриковали дело о вредительстве на новосибирской бумажной фабрике — в результате на небольшом предприятии тройкой 11 апреля 1933 г. оказалось осуждено 12 чел. технического персонала, в т. ч. семеро 14 апреля были расстреляны: технический директор Л. И. Мовшович, технорук Н. А. Степанов, консультант И. П. Вележев… Обвинения также включали в себя «обработку рабочих и служащих в контрреволюционном духе», травлю и выживание с фабрики коммунистов. Восемь обвиняемых вину не признали, из 20 свидетелей только пятеро после неоднократных передопросов показали лишь о том, что арестованные высказывали недовольство плохим снабжением и низкой зарплатой.

Следователи так торопились, что оставили не подписанными большинство протоколов допросов, а агента по заготовкам Г. Н. Шалагина допросили только по биографическим данным и осудили по ст. 58–10, хотя он первоначально обвинялся в спекуляции хлебом. Несмотря на такое «следствие», новосибирский облсуд в 1959 г. прекратил дело с уклончивой формулировкой — за недоказанностью.

В 1934 г. органы ОГПУ закончили следствие на «контрреволюционную группу», совершавшую диверсии на льнозаводах. Дело было передано в Москву, где Коллегия ОГПУ 13 марта 1934 г. осудила 27 человек, работавших в системе Запсибльнотрактороцентра, к различным срокам заключения, в том числе 14 человек — на 10 лет лагерей. В 1956-м все они были реабилитированы[67].

Все народности Западной Сибири были, с точки зрения полпреда, рассадниками опаснейшего национализма. Стандартным обвинением в адрес национальной интеллигенции было намерение дождаться интервенции Японии, затем поднять восстание и отделиться. По этой схеме создавались крупные «заговоры». В феврале-марте 1933 г. чекисты Минусинского оперсектора и Хакасского облотдела ОГПУ сфабриковали дело «Глубинка» на жителей Хакасии и юга Западно-Сибирского края. Минусинский оперсектор арестовал 158 человек (12 подпольных ячеек), Хакасский облотдел — 129 (7 ячеек).

По мнению чекистов, повстанческая организация намеревалась свергнуть советскую власть, установить буржуазный строй, вернуть частную собственность и свободную торговлю, отменить результаты коллективизации и даже процедуру лишения избирательных прав. Сформированные ячейки боевиков в период до восстания должны были заниматься вредительством и диверсиями в колхозах, совхозах и на предприятиях. Восстание приурочивалось к моменту объявления войны Японией Советскому Союзу, которая ожидалась не позднее текущей весны. Следствие провели быстро, не заботясь о получении прокурорских санкций на арест и предъявлении обвинения. Сфабрикованные заранее протоколы подписывались крестиками либо вместо подписи ставился отпечаток пальца. Протокол допроса обвиняемого Вакулина был заготовлен заранее, но не был подписан ни следователем, ни обвиняемым.

Тройка полпредства ОГПУ 27 апреля 1933 г. осудила 194 чел., в том числе 42 — к высшей мере наказания. В ночь на 12 мая минусинские чекисты расстреляли 16 чел., хакасские — 24. Руководители «повстанческой организации» В. Е. Седельников и М. П. Стрельченко были расстреляны в Новосибирске. Уцелевшие «повстанцы» в 1956 г. дали показания о методах вымогательства признаний: минусинский оперативник И. Хохлов «завязывал… на голове верёвку и при помощи палки сдавливал голову и требовал подписать протокол… применялась жаркая выстойка у раскалённой печи и длительная голодовка»; «Хохлов и следователь Буда ежедневно избивали… подключали электрический ток, садили в ледяной подвал без одежды»; «Буда давал выстойку у стены 12 часов, избивал… Хохлов садил на стул в холодную камеру…» Садист-«электрификатор» Михаил Буда был младшим в большом чекистском семействе: его братья Леонид, Николай и Семён — бывшие партизаны — все подвизались на руководящих постах в карательной системе и потом оказались за решёткой (Леонид выжил, остальных расстреляли), а младший в конце 30-х отделался увольнением из НКВД и прожил длинную жизнь.

В марте 1933 г. в Ойротии было арестовано свыше 40 участников «контрреволюционной организации» во главе с М. А. Кучуковым, Табаковым и др.). В 1934-м были вскрыты новые «ячейки» в четырёх аймаках автономии. Запсибкрайком 13 июля 1934 г. утвердил резолюцию по докладу Алексеева «о вскрытой контрреволюционной деятельности буржуазно-националистических элементов в районах Ойротии, Хакасии и Горной Шории». Полтора месяца спустя спецколлегия краевого суда осудила в Новосибирске большую группу южно-сибирской национальной интеллигенции и номенклатуры, якобы образовавших повстанческий «Союз сибирских тюрок».

Среди них были председатель Таштыпского райисполкома К. Майтаков, художник-алтаец Г. Гуркин-Чорос (бывший член Сибирской областной думы, вернувшийся из эмиграции), инспектор крайоно И. Михайлов-Очи, редактор Шорской секции ОГИЗа Я. Тельгереков. Алтайцы (в 30-х годах их именовали ойротами), хакасы и шорцы опять-таки опирались на помощь японских интервентов, у которых хотели найти деньги и оружие. В состав будущего буржуазно-демократического государства они планировали включить и Тувинскую республику, а потом намеревались связаться с контрреволюционными элементами Средней Азии…

В число предъявленных обвинений входили также «ставка на поднятие национальной культуры, внедрение родного языка и усиление коренизации государственного и хозяйственного аппарата». Одних хакасов по этому делу было арестовано 30 чел., алтайцев — около 50. В 1934 г. они получили в основном не очень большие сроки, но в 37-м многие из фигурантов дела были расстреляны[68].

Ответом на репрессии было создание национальных повстанческих отрядов. И если в Горном Алтае вооружённое сопротивление было сломлено к течение 1930 г., то в Хакасии его вспышки фиксировались до 1933 г. Известно, что в 1933 г. в Саралинском районе оперотряд ОГПУ в течение трёх месяцев охотился за повстанцами, которых укрывали соплеменники; в подавлении вооружённого сопротивления коренного населения Хакасии руководящую роль тогда сыграли местные оперативники М. А. Дятлов, А. П. Казарин, Г. А. Керин, П. Чеменев под руководством начальника облотдела ОГПУ П. И. Капотова.

Успешная чекистская комбинация опиралась, как позднее писал Г. А. Керин, в частности, на услуги давнего агента Сыхды Кирбижекова, который ещё в начале 1920-х гг. был заслан в крупный повстанческий отряд И. Н. Соловьёва, но потом считался предателем, переметнувшимся к бандитам. Однако позднее чекисты смогли возобновить связь с Кирбижековым, ставшим одним из признанных повстанческих лидеров, и тот со своими друзьями застрелил вожака группы «повстанческих банд» Турку Кобелькова заодно с его женой и братьями Кензеновыми. Обезглавленный отряд был частью перебит людьми Сыхды, а частью пленён чекистами[69].

С 1931 г. под чекистским наблюдением находилась община новосибирских татар, группировавшаяся вокруг мечети. Как видно из материалов оперативного дела № 405, цели ОГПУ-НКВД «были направлены на разложение мусульманской общины в г. Новосибирске, внесение разлада в мусульманский совет, компрометацию руководителей общины муллы Галямова Нугмана и муллы Валеева Гарифа и отрыв от них верующих. Эта задача к 1935 году успешно была выполнена, в составе совета получился раздор, а Галямов и Валеев — скомпрометированы». Расколоть общину чекисты смогли с помощью агента «Востокова» и ещё двух секретных сотрудников.

Обострение отношений с Германией после прихода нацистов к власти крайне болезненно сказалось на многочисленных сибирских немцах. Чекисты бросились фабриковать дела на «фашистские террористические» группы; особенно отличились при этом работники Особого отдела СибВО во главе с И. Д. Ильиным и бывшим видным разведчиком К. Ф. Роллером-Чиллеком. Всего же немцев, которых насчитывалось в крае 59 тысяч, за 1934 г. было арестовано 577 чел. и их в основном распределили по пяти «фашистским организациям» и 84 «группировкам».

Для дополнительного нагнетания атмосферы террора были осуждены по обвинению в фашистской деятельности даже партийно-советские руководители Немецкого района на Алтае. Во время поездки В. М. Молотова по Сибири осенью 1934 г. ему сообщили о «саботаже хлебопоставок» в Немецком районе бывшего Славгородского округа, после чего член Политбюро дал соответствующие указания. Вскоре чекисты подготовили к открытому процессу 33 руководящих работника-немца, включая двух секретарей райкома и председателя райисполкома. В апреле 1935 г. в Новосибирске спецколлегия крайсуда рассмотрела это беспрецедентное дело на номенклатуру районного уровня и вынесла суровые приговоры — трое были расстреляны, остальные осуждены на лагерные сроки[70].

Процесс репрессий в 1932–1934 гг. носил выраженный циклический характер и, как и прежде, зависел в основном от политических решений верхов. К концу 1931 г. основные репрессивные акции против сибирского крестьянства закончились, а тройка в течение 1932 г., насколько известно, осуждала в меньших масштабах и, как правило, не приговаривала к высшей мере наказания. Однако 1933 г. дал вспышку жесточайших преследований крестьянства, «бывших», интеллигенции (в т. ч. национальной). В первом полугодии 1934 г. размах репрессий значительно уменьшился, чтобы снова вырасти во второй половине года. Карательные акции в середине 30-х приобрели более ровный характер, уменьшилась смертность в местах заключения и ссылки, количество расстрелов до 1936 г. включительно было относительно невелико. Но это было затишье перед бурей.

В период коллективизации по церкви был нанесён сильнейший удар. К середине 1930 г. на территории Сибири уголовному преследованию подверглось до половины священнослужителей, многие были расстреляны. В первой половине 30-х годов ожесточённая война с церковью продолжалась. Чекисты бдительно следили за религиозными людьми, пресекая их попытки соединяться и распространять свои взгляды. «Церковная контрреволюция» казалась особо опасной своей непримиримостью и монархической пропагандой.

Большая часть населения оставалась верующими, а священники и проповедники публично и резко высказывались против советских порядков. Заключённый епископ Амфилохий на допросе в августе 1933 г. показал следователю Сиблага: «Сейчас я снова заявляю, что советской власти и её укладу я желаю падения, в этом нахожу возможность восстановления правильной духовной жизни народа. Эти взгляды я высказывал своим духовным единомышленникам, бывшим вместе со мною в лагере».

Особенным упорством в противостоянии властям отличались иоанниты — православная секта, поклонявшаяся Иоанну Кронштадскому и считавшая его воплощением Святого Духа. Иоанниты страстно верили в различные чудеса, в спасение царской семьи, скорый конец света и т. д. Лидер новосибирских иоаннитов Михаил Иванович Антонов был расстрелян тройкой в 1930 г. Но его последователи оставались важным объектом приложения чекистских усилий.

Среди активных верующих распространялись настроения религиозной экзальтации, легко передававшиеся населению. Достаточно было унизанной бусами с ног до головы страннице Устинье Стародубовой, именовавшей себя «царицей небесной», и её спутнице Полине Игнатьевой искупаться в реке и сказать, что все, кто совершит омовение вслед за ними, исцелятся, как до 200 женщин с. Троицкое Уч-Пристанского района последовали примеру монахинь. Они купались вместе с детьми и затем говорили, что у них прошли различные болезни.

Затем Игнатьева и Стародубова смогли организовать в Новосибирске нелегальный монастырь, ликвидированный чекистами весной 1932 г. Арестовав несколько человек, следователи обвинили их в том, что они «занимались организацией чудес, исцелением бесноватых и проч., вели пораженческую агитацию среди посещавших эту церковь, доказывая неизбежность падения соввласти и восстановления монархии во главе с Михаилом».

Ссыльную 60-летнюю Устиньку (У. Ф. Стародубову) приютила истово верующая дочь дьякона Полина Игнатьева, утверждавшая, что от странницы исходит «целительная сила». Ещё в 1930 г. тюремная экспертиза признала Устиньку душевнобольной «в форме олигофрении типа дебильности». Увешанная бусами Устинька накладывала на бесноватых, кричавшим дикими голосами, свои бусы, посыпала особым песочком и те затихали. М. Ионова показала: «Устинька — святой человек…», а сама она считает «советскую власть сатанинской, но данную богом за грехи человеческие».

После каждого молитвенного собрания считавшаяся святой Устинька принимала ванну, а потом в этой воде мылись те, кто хотел исцелиться от каких-либо хворей. Эти «чудеса» происходили почти ежедневно. Освятили самовольно построенный земляной барак и ходили к женщинам с исполнением треб архимандрит Сергий (С. Скрипальщиков), священники Константин Виноградов и некоторые другие (потом визиты прекратились из-за сектантской направленности монастыря). Риза была сшита из скатерти, священные предметы и 30 икон взяты в местной церкви. Верующие уверяли, что на стенах барака появляются лики святых.

В июне 1932 г. из Барнаульского оперсектора ОГПУ ушла телеграмма в Новосибирск, что следственный материал на иоанниток Устинью Стародубову и Полину Игнатьеву «обобщён в следственном деле по ликвидированной разработке «Последыши»», которое планируется на тройку. В ответ Н. Н. Алексеев и И. Д. Ильин строго указали И. А. Жабреву на затяжки, которая «лишали нас возможности своевременно закончить следдело Новосибирской к-р группировки и по Вашей вине — за что ставим Вам на вид. На виновников затяжки воздействуйте административно. В суточный срок вышлите нам все добытые следственные данные о деятельности Игнатьевой и Стародубовой, в деле «Последыши» оставьте копии».

В итоге П. Игнатьева и К. Виноградов были высланы в Казахстан, М. Ионова и С. Скрипальщиков осуждены на три года лагерей, а Устинья Стародубова отправлена на принудительное психиатрическое лечение[71].

Эпизоды религиозного экстаза отмечались и в других сёлах. Чекисты Чарышского РО ОГПУ сообщали в крайком, что «факты разжигания религиозного фанатизма масс за 1932 г. имели место в районе в июле месяце…. появились «святые письма», которые были распространены по всему району среди единоличников и колхозников». В августе 1932 г. «в момент хлебоуборочной кампании в с. Тулата на почве религиозного фанатизма… Бычкова Мария объявила себя святой, о чём было извещено население с. Тулата и соседних сёл. Бычкова стала производить публичное исцеление больных и при исцелении больной старухи её удушила. Производила сборища, проповедывала о святости, принимала приношения. По делу привлечено 4 человека, осуждены на 8-10 лет»[72].

Много хлопот доставляли чекистам и старообрядцы, а также неправославные секты, вроде евангельских христиан, и другие церковные объединения всевозможных толков. Изучение противостояния верующих и богоборческой власти позволяет высветить одну из самых ярких страниц народного сопротивления большевистскому режиму.

При Алексееве быстро разрасталась империя Сиблага. Она охватывала густую сеть лагерей и бесчисленных посёлков в глухой тайге, где под присмотром чекистов и милиции маялись, умирая от голода и болезней, ссыльные крестьяне.

Основные высылки «раскулаченных» прошли ещё при Заковском. В 1932-м Политбюро разрешило властям Запсибкрая выселить не более тысячи семей, хотя товарищ Эйхе упирал на то, что нашлись целых семь тысяч кулацких хозяйств. В следующем году Эйхе ждал куда более неприятный сюрприз. В начале 1933 г. под давлением союзного ОГПУ власти приняли решение очистить приграничные и центральные районы страны от всех подозрительных элементов, а также разгрузить тюрьмы от так называемых деклассированных, включая многочисленных уголовников-рецидивистов. Опираясь на опыт расселения сотен тысяч крестьян, чекистские верхи запланировали миллион человек выселить в Западную Сибирь, а миллион — в Казахстан.

Получив сведения о таких несусветных масштабах, Эйхе запаниковал и отправил телеграмму Сталину, в которой сообщил, что ОГПУ не знает сибирских условий и принять на расселение можно не более четверти названной цифры. В итоге вселение в край оказалось не столь значительным в абсолютных величинах, но исключительным по своей бессмысленной жестокости и числу жертв.

Дикость советской системы наглядно воплотилась в осуществлении этой «очистки», когда власти хватали людей на улицах Москвы, Ленинграда, Харькова, Сочи, торопясь уложиться в планы и сроки — ведь по «малинам» в поисках настоящего ворья бегать хлопотно да и небезопасно, жулики к тому же наглы и склонны к побегам, а вот законопослушные граждане будут сидеть тихо, надеяться на исправление ошибки и никуда не сбегут. Уголовников-рецидивистов среди ссыльных оказалось 10–20 %, остальные были либо бродягами, либо обычными крестьянами и горожанами. У милиции была инструкция от 11 февраля 1933 г. о производстве арестов всех тех, кто не покинул городов после отказа в получении паспорта[73], однако массовым арестам и высылке в ходе «очистки» подвергались многие, просто оказавшиеся на улице без документов.

Но и наличие документов спасало не всегда. Среди схваченных на улице и оказавшихся в Сибири оказался даже работник кремлёвской пожарной охраны, которому не помог и бывший при нём пропуск в Кремль. Многих — часто это были деревенские жители, обвинённые в саботаже хлебозаготовок — отправляли семьями. С Кавказа в Тарский округ переселили до 3.000 семей черкесов и кабардинцев. Чистили и сибирские города: так, в ходе одной из облав был окружён рынок в Сталинске (Новокузнецке) и все, оказавшиеся без документов, были арестованы и затем сосланы[74].

Алексеев, выступая в июле 1933 г. перед начальниками политотделов МТС, критиковал «перегибы» районных властей, сообщавших завышенные цифры количества кулацких хозяйств. Также он отметил следующее: «В других краях поступили ещё похлеще, как, например, на Сев[ерном] Кавказе. Причём арестовывали в деревнях кто кому ни лень, столько, сколько влезет и даже больше того, что влезет в тюрьму. Забили все тюрьмы, начали импровизировать, устраивать подвалы, загонять туда людей и т. д. Вот, например, Северный Кавказ в порядке выселения в трудовые посёлки стал очищать свои курортные местности и выселял всяких людей, в частности, прислал к нам кулака 103 лет и женщину 86 лет выселил в трудпосёлок, как проститутку (в зале смех)». С чувством юмора у партийцев был порядок…

Только за весенние месяцы 1933 г. в Западную Сибирь выслали около 39 тыс. человек. Чекисты отнесли 22,6 тыс. к сельскому населению, 8,2 тыс. — к городскому и пригородному, а 8 тыс. — к рецидивистам. Алексеев в телеграмме Ягоде зафиксировал, что 92 % «городского деклассированного соцвредного элемента» представляли собой мужчин в основном до 30 лет, «очень плохо одетых, обутых, вовсе не имеющих трудовых навыков». Подчеркнув, что прибывший «рецидив» будет расселён в отдалённых северных посёлках, он заявил: «Учитывая особые трудности освоения Севера [в] сельском хозяйстве, полную неприспособленность деклассированного элемента [к] этой деятельности, прошу подобного контингента [в] дальнейшем [в] край не направлять».

В ответ начальник ГУЛАГа М. Д. Берман 27 мая обещал «деклассированный элемент» больше не отправлять, а уже прибывших лиц с криминальным прошлым указывал разместить не в трудпосёлках, а лагерях. Однако на деле Москва ещё почти полгода продолжала массовую чистку и отправку многих десятков тысяч «социально-вредных» за Урал. 23 июля 1933 г. Омский оперсектор ОГПУ сообщал о прибытии эшелона, доставившего из Москвы 1.719 человек: «Из состава имеется значительная часть инвалидов, стариков и женщин с малолетними детьми. […] По неточному определению, из всего контингента примерно 30–35 % рецидива, воров, проституток, бродяг и прочих»[75].

Безобразия при переселении продолжались всё время: когда в конце навигации (20 октября 1933 г.) на пристань Черемошники под Томском пришла баржа с 866 «трудпереселенцами», людей после высадки 6 дней продержали на снегу, а потом отправили в холодных вагонах. Всего в 1933 г. в Западную Сибирь выслали 132 тыс. человек, в том числе 5,2 тыс. цыган[76].

Отношение советских властей к инвалидам и умственно неполноценным напоминало нацистскую программу эвтаназии. Если нацисты практиковали прямые убийства тяжелобольных в клиниках, то в СССР применялась ссылка на прямую гибель в непригодные для жизни места. Бессудные высылки из городов и сёл в первой половине 1930-х гг. широко затрагивали не только «саботажников», «антисоветчиков» и уголовников, но и многочисленных деревенских дурачков, а также инвалидов и тому подобную публику.

В феврале 1930 г. руководители Лубянки указывали полпреду ОГПУ по Средне-Волжскому краю Б. А. Баку: «Установлено, что в Вашем эшелоне № 501 имеется значительное количество переселяемых, не имеющих тёплой одежды… включительно до детей. Большое количество накожных больных, есть сумасшедшие, идиоты. Предлагается расследовать причину таких явлений и ликвидировать на будущее время». В 1933 г. среди высланных в Сибирь горожан оказалось много безногих, безруких, а также «слепых, явных идиотов, малолетних детей без родителей»[77].

Многих ссыльных фактически обрекали на смерть. 70 тыс. из них оказались на шахтах Кузбасса, где выжить было проще. Хотя всё относительно. Показателен ведомственный конфликт между начальником 6-го отделения Сиблага в г. Сталинске (Новокузнецке) А. К Сабольчи с секретарём горкома Р. М. Хитаровым, бывшим секретарём исполкома молодёжного Коминтерна. Из-за плохого ремонта двух десятков бараков Сабольчи в октябре 1933 г. — с согласия начальника Сиблага А. А. Горшкова — угрожал снять своих рабочих с Кузнецкстроя, которых насчитывалось до 3,5 тыс. Часть заключённых жила в палатках, и лагерный начальник требовал, чтобы комбинат выполнил условия договора и обеспечил рабочих жильём.

Хитаров, назвавший ремонт бараков и условия жизни зэков «вполне удовлетворительными», пожаловался Эйхе, который принял его сторону. А помощник начальника ГУЛАГа Л. Н. Мейер (Захаров) взял под защиту Александра Сабольчи, поскольку тот хотя и сильно преувеличил число живших в палатках, но правильно заострил вопрос, предостерегая «всех товарищей от повторения прошлогоднего положения с лагерем в Кузнецке (высокая заболеваемость, инвалидность и смертность до 25 % состава)»[78]. Беспощадный к «рабочей силе» Хитаров в следующем году за успехи в строительстве получил орден Ленина…

Десятки тысяч привезённых разбросали по нарымским болотам, где происходили ужасные вещи. Ещё весной 1932 г. замначальника краевого управления исправительно-трудовых учреждений А. Е. Емец, проверявший вместе с руководством крайсуда работу Колпашевского ИТУ, отметил, что в нём, где содержались в основном лишенцы, «кулаки», середняки, молодёжь, «попавшая за пустяки», творилось «безобразие, превосходящее всякое нормальное воображение» и «адские условия нарочито созданы для физического истребления людей», получавших в день по 300 граммов полусырого хлеба и пивших гнилую воду из болота, из-за чего за короткое время погибло более 100 чел. Комиссия установила, что в декабре 1931 г. леспромхоз прекратил снабжение больных и раздетых заключённых, работавших на лесозаготовках, из-за чего из 300 чел. в тайге умерли и пропали без вести 270. Емец сообщал в Новосибирск:

«Подавляющее количество ссыльных — молодёжь от 15 до 25 лет, в большинстве, если не все, это не классовые враги, не чуждый элемент. Многие — настоящие пролетарии московских и ленинградских заводов, квалифицированные рабочие и крестьяне, колхозники и их дети. Нужно удивляться, как эти люди, доведённые до крайнего отчаяния, не наделали больших политических, по своим последствиям, бед местному партийному и советскому руководству. Бежавших из ссылки местное население, руководимое представителями власти расстреливает, топит в реках, заживо закапывает в могилы целыми пачками, а находящиеся в бараках и на работах буквально гниют от болезней, гибнут от холода и голода. В распоряжении ИТУ есть деньги, материалы, рабочая сила, но нет только желания… работать и ответственно относиться к своим обязанностям. Аппарат засорен всякой дрянью… некоторым сотрудникам по договорам были отданы в эксплуатацию судебно-ссыльные женщины в качестве работниц и исполняющих обязанности жён»[79]. В 1933 г. в Нарыме случились ещё более ужасающие трагедии.

Последовавшая в мае — июне 1933 г. известная драма на острове Назино в огромной степени стала результатом стремления упрятать ссыльных как можно дальше. Власти Томска поспешили избавиться от барж с шестью тысячами «деклассированных» из Москвы и Ленинграда, отправив их вниз по Оби. Районные власти всеми силами старались не допустить размещения опасного контингента у себя, в результате чего в мае 1933-го 6.074 чел. были высажены с двух барж на обской остров Назино (на севере современной Томской области), относившийся к Александро-Ваховской комендатуре Сиблага. Это было сделано для того чтобы вызывавшие страх рецидивисты — их было меньшинство среди высланных — оказались как можно дальше от населённых пунктов.

В пути людей не кормили, на острове же не оказалось никакого жилья, а на следующий день выпал снег. Полная неготовность чекистов принять такое количество народа и обилие рецидивистов обернулось страшной трагедией: в течение месяца погибло до трёх тысяч человек. Сильные отбирали у слабых еду и одежду, развернулась охота за владельцами золотых зубов, процветало людоедство… Конвоиры пачками расстреливали и топили в реке полуживых задержанных беглецов. Отчаявшиеся ссыльные переплывали Обь в поисках железной дороги (до Транссиба на самом деле были многие сотни вёрст) и наугад шли по болотам, бесследно пропадая в трясине. Назино получил название «острова смерти». Руководство Сиблага очень вяло реагировало на сигналы партийных властей о кошмаре на острове.

Роберт Эйхе добился того, чтобы Политбюро ЦК ВКП(б) 15 июля 1933 г. разрешило тройке полпредства ОГПУ применять высшую меру к «бандитствующим элементам, терроризирующим местное население и уже осевших трудпоселенцев». С мая по октябрь 1933 г. к суду по Александро-Ваховской комендатуре было привлечено 84 чел. из состава как заключённых, так и комендантской обслуги, из которых к расстрелу приговорили 34, в том числе 11 — за людоедство, 23 — за мародёрство и избиения.

Помощник начальника Сиблага Иван Долгих, оправдываясь, объяснял краевой контрольной комиссии, разбиравшей причины назинской трагедии: «Мы не располагаем необходимыми кадрами ни в какой мере. […] Из последней партии присланных на работу в комендатуры партийцев — один застрелился, много пошло под суд, много спилось…» Глава контрольной комиссии М. И. Ковалёв спросил у райуполномоченного ОГПУ по Александровскому району М. П. Семернева: «А не было разговоров, что с этими людьми нянчиться не следует, что их прислали туда умирать?» Тот уклончиво ответил: «Проскальзывали такие случаи со стороны медицинского персонала, который иногда рассуждал, что в силу сложившейся обстановки люди должны тут умирать».

Ситуацию с укрывательством назинской драмы изменило письмо принципиального инструктора Нарымского окружкома партии В. А. Величко в крайком и ЦК ВКП (б). Он тщательно изучил трагедию спецпереселенцев и верно изложил её причины. Но краевые власти, вынужденные проверить информацию Величко и признать её правильность, сделали всё для того, чтобы ограничить дело о массовой гибели на «острове смерти» наказанием некоторых чекистов среднего уровня и комендантов, непосредственно занимавшихся расселением[80].

В Москве же совершенно не заинтересовались описанием назинских кошмаров. Лишь почти полгода спустя Политбюро ЦК рассмотрело письмо Величко и фактически ограничилось принятием к сведению информации Запсибкрайкома о наказаниях виновников. Они были самыми умеренными: получивший строгое партвзыскание начальник Сиблага А. А. Горшков потерял должность, привлечённые к уголовной ответственности его подчинённые М. П. Семернев и М. З. Белокобыльский недолгое время спустя вернулись на службу в ОГПУ…

Всего за 1933 г. в край в рамках кампании по «очистке» было завезено 132 тыс. человек, из которых 15,5 тыс. смогли бежать. Число погибших неизвестно. По стране же в тот год цифры убыли спецпереселенцев были следующими: 216 тыс. бежавших и 152 тыс. умерших[81].

Замначальника Сиблага И. И. Долгих не зря подчёркивал проблему нехватки подготовленных кадров. На службу в карательно-исправительную систему в изобилии попадали всяческие подонки, не нашедшие себе места в жизни. Но и мобилизованные в ОГПУ бывшие военнослужащие либо партийно-советские работники стремительно проникались чувством безнаказанности и абсолютной власти над «врагами народа».

Например, бывший чекист Г. Ф. Креков в 1930 г. был исключён из партии в Кузнецком округе Сибкрая с привлечением к уголовной ответственности за кражу хлеба у крестьян и связь с уголовниками, с которыми он производил бандитские налёты и стрелял из берданки в начальника милиции. Затем Крекова восстановили в партии и взяли в ОГПУ поселковым комендантом, где он продолжил заниматься уголовщиной. Бывший дезертир российской армии П. И. Белозёров участвовал в подавлении Западносибирского мятежа, потом работал в милиции Томска, где за избиение арестованного был осуждён на три года заключения условно. В 1930-м его мобилизовали в «органы» и назначили комендантом в Томском отделении Сибулона ОГПУ.

А вот типичный сталинский крепостник В. В. Маньков, зампред Бирилюсского райисполкома. Он обвинялся в пьянстве, грубости, хулиганстве и незаконной конфискации имущества крестьян, за что был в 1933-м выгнан из райисполкома… и тут же оказался направлен «для укрепления» Бирилюсской комендатуры Сиблага. Маньков быстро вырос до участкового коменданта Парбигской комендатуры Сиблага, был премирован месячным окладом, путёвкой на курорт и фотоаппаратом. К 1938 г. он дослужился до начальника 1-го отделения отдела трудпоселений УНКВД по Новосибирской области[82].

Правда, примеров незадавшихся карьер можно было бы привести куда больше. Текучесть комендантских работников в спецпоселениях Сиблага была огромной. Значительную часть уволенных составляли лица, совершившие преступления, в том числе тяжкие. Союзный прокурор И. А. Акулов доложил 4 июня 1934 г. Сталину о массовых нарушениях закона в системе ГУЛАГа — только за весну 1934 г. через Коллегию ОГПУ прошли 130 дел о расстрелах в лагерях, избиениях зэков, изнасилованиях и других тягчайших преступлениях. Прокурор подчеркнул, что руководство лагерей занимало примиренческую позицию по отношению к преступникам-чекистам[83]. В системе спецпоселений чекистская преступность также была очень высокой.

Затерянный в тайге и болотах аппарат Нарымского оперсектора ОГПУ выделялся своими криминальными наклонностями. В Нарымском округе спаянно действовали гепеушники, милиционеры и местные партийцы, тоже чекисты «по мандату долга», не уступавшие профессиональным карателям по жестокости. «Кулацкая» ссылка стремительно увеличила население округа втрое — со 100 тыс. до почти 300 тыс. Собственно, так называемая советская власть в Нарыме практически отсутствовала — это была территория, подконтрольная Сиблагу, коменданты которого возглавляли разбросанные в тайге и болотах посёлки ссыльных крестьян, которых было вдвое больше, чем «нормальных» колхозников. Дела на представителей нарымских властей когда глухо, а когда и откровенно сообщают об их преступлениях.

Например, краевая контрольная комиссия ВКП (б) 12 июля 1932 г. предупредила свои подразделения в нарымских районах (Александровском, Колпашевском и Каргасокском) за то, что они не обращают внимания на многочисленные грубейшие нарушения ревзаконности в отношении ссыльных: «дело о преступлениях в Колпашевском ОИТР, насилия, издевательства, симуляция расстрелов, сдачи в аренду женщин, зверское уничтожение 22-х ссыльных в Александрово, убийство 3-х ссыльных в Колпашево…»[84]

Убийствами ссыльных, неимоверно ухудшивших криминогенную обстановку в Нарыме, не брезговали и рядовые советские работники. Председатель колхоза Степан Перемитин 21 июня 1932 г. задержал 12 беглых спецпереселенцев, двоих из которых он с помощью счетовода расстрелял на берегу Оби и сбросил в воду. И лишь осенью 1934 г. Нарымская окружная комиссия по чистке ВКП (б) утвердила исключение Перемитина из партии и постановила расследовать его участие в убийстве спецпереселенцев. Милиционер Больше-Гривской комендатуры Михаил Бессмертных в 1932-м застрелил ссыльного Аношкина, перевозившего бежавших спецпереселенцев. Расследование также заставило себя ждать очень долго — только 28 августа 1934 г. милиционер за это убийство был исключён из партии, а ещё погодя Нарымский окружком поручил окрпрокурору расследовать убийство Аношкина.

В конце 1933 г. дело коменданта 3-го участка Александро-Ваховской райкомендатуры Сиблага Лермонтова, обвинявшегося в неких нарушениях законности, было передано в полпредство ОГПУ. Вскоре полпред приказал наказать Струлевича — участкового коменданта Тевризской спецкомендатуры: в феврале 1934 г. за допущение арестов и избиений переселенцев он был арестован на 15 суток и понижен в должности. Его помощник Вассерман, издевавшийся над спецпереселенцами и дававший «прямые установки на расстрелы стрелкам», был отдан под суд[85].

Колпашевский райкомендант Бейман, его помощники Д. Д. Самосюк и Сиднев 16 октября 1933 г. Нарымским окружкомом ВКП (б) были привлечены к ответственности за «допущение безобразного отношения к вселению нового контингента на Кияровские гари»; о тяжести их преступления говорит то, что не позднее 1934 г. всех их уволили из ОГПУ. В группе наказанных чекистов оказался и райуполномоченный по Александровскому району Нарымского округа М. Р. Аришак: в ноябре 1933 г. его арестовали и отдали под суд за преступную халатность, способствовавшую массовой гибели спецпереселенцев на о. Назино: «прекратил вовсе информацию ПП [ОГПУ] и [Нарымского] округа, не развернул чекистское обслуживание трудпоселенцев… без всякой проверки обвиняемого из деклассированных Лебедева, приговорённого к 10 годам концлагеря, подверг высшей мере наказания»[86].

Моральный уровень что оперативных, что комендантских работников был исключительно низок. Парторг Нарымского оперсектора ОГПУ М. В. Цыплятников в конце 1932 г. получил выговор от Н. Н. Алексеева за задержку расследования дела по обвинению двух вахтёров в служебных преступлениях, а в феврале 1933 г. лишился должностей парторга оперсектора и члена Колпашевской райКК ВКП (б) за «пьянство с антисоветским элементом». В итоге Цыплятникова сняли с должности и перевели в Колпашевскую участковую комендатуру, что для оперработников являлось серьёзным наказанием. Секретарь Нарымского оперсектора ОГПУ В. П. Носков в августе 1934 г. был исключён из партии за систематическое пьянство, дебоши, попытку покончить самоубийством и политическую неграмотность.

Типичнейший набор проступков, за которые «гоняли» комендантов, виден в деле Сергея Ледоховича — помощника участкового коменданта Каргасокской комендатуры Нарымского оперсектора ОГПУ, который в конце 1933 г. был исключён из партии за систематическое пьянство, дебош, связь с чуждым и антисоветским элементом, «отпуск продуктов для обмена на вино и за разложение… аппарата комендатуры». Случались — по пьяному делу — и вызывавшие панику властей курьёзы: Р. М. Тюрин, поселковый комендант в Чаинском районе Нарымского округа, будучи в нетрезвом виде, 3 августа 1933 г. страшно перепугал местное начальство сообщением о якобы начавшемся восстании в Тигинском сельсовете[87].

Любопытно взглянуть на политическую благонадёжность аппарата, доставшегося Николаю Николаевичу от предшественника. Не все сотрудники карательного ведомства являли собой образец большевистской бдительности и непримиримости к врагу…

Сразу после приезда Алексееву пришлось разбираться с фактами связи работников Томского оперсектора ОГПУ с ссыльными троцкистами. Всё это было, разумеется, сильно раздуто, но закончилось для некоторых чекистов печально.

25-летний уполномоченный Нарымского оперсектора ОГПУ Матвей Толстыкин был арестован по делу «томской организации троцкистов» и в июне 1932 г. счёл за лучшее покончить с собой в камере. Алексееву пришлось ещё и краснеть на бюро крайкома за своих нерасторопных подчинённых, давших ускользнуть из-под следствия «активному троцкисту». В особую папку бюро крайкома 5 июня 1932 г. по докладу полпреда подшили решение «поручить т. Алексееву привлечь к ответственности лиц, ответственных за недостаточный надзор за арестованным. …Тщательно расследовать все материалы о прямых или косвенных связях отдельных чекистов с троцкистами… Оперативные действия согласовывать с тов. Эйхе».

Связи чекистов со злейшими врагами партии были расследованы. Практикант Томского оперсектора ОГПУ коммунист В. И. Гордеев был обвинён в том, что получил от троцкиста Колесникова письмо ссыльного виднейшего оппозиционера Христиана Раковского и, зная о существовании в Томске «троцкистской организации», не сообщил об этом. В мае 1932 г. Гордеева исключили из партии, арестовали и дали три года лагерей (правда, потом освободили досрочно). Новый полпред ОГПУ пытался расширить круг обвиняемых в связях с троцкистами чекистов, но не особенно преуспел. Райуполномоченный Нарымского оперсектора ОГПУ в Кривошеинском районе М. И. Новичков — чекист с десятилетним стажем — в июне 1932 г. был арестован в связи с троцкистским делом, но в сентябре его освободили с отказом от обвинений. Сотруднику Томского оперсектора ОГПУ В. К. Иванову повезло меньше — в 1933 г. он был арестован и осуждён по 58-й статье на три года концлагеря[88].

Решительная чистка аппарата от сочувствовавших Троцкому оперативников (реальных или придуманных) не позволила Николаю Николаевичу почивать на лаврах проявленной высокой бдительности. Довольно скоро его ждал оглушительный в своей неожиданности удар. Самым ошеломляющим происшествием для отдела кадров полпредства ОГПУ и лично Алексеева стало, без сомнения, скандальное бегство 30-летнего оперативника Барнаульского оперсектора ОГПУ М. А. Клеймёнова — это в самый разгар репрессий, когда каждый сотрудник оперсектора был следователем по делу громадных «белогвардейского заговора» и «заговора в сельском хозяйстве», когда весь аппарат работал темпами, близкими темпам 37-го, когда даже секретарь оперсектора А. В. Копейкина выполняла функции не только ведения делопроизводства и учёта агентуры, но и держала на связи группу осведомителей, «освещавших» духовенство![89] Мало того. Следствие выяснило, что Клеймёнов и ряд его сторонников планировали поднять вооруженное восстание в Бийске.

Михаил Клеймёнов внешне выглядел чекистом абсолютно типичным — крестьянского происхождения, с начальным образованием и опытом низовой руководящей работы. Именно из таких и шло до середины 1930-х пополнение «органов». Алтайский уроженец и член компартии с 1925 г., он после мобилизации в армию служил в качестве оружейного мастера в 28-м Ойротском кавпогранотряде ОГПУ. Потом демобилизовался, работал в кооперации, организовал коммуну в родном селе, стал инструктором Троицкого райкома партии, а в 1930-м Бийским окружкомом ВКП (б) оказался выдвинут на чекистскую работу. В 1930–1933 гг. произошёл очень резкий скачок в численности карательного ведомства, и люди, подвизавшиеся на низовой партийно-комсомольской и профсоюзной работе, стремительно выдвигались на оперативные должности. Клеймёнов работал в Бийске и Барнауле, а потом, насмотревшись на то, как чекисты «работают» с его земляками, решил сбежать.

Осенью 1960 г. он, вспоминая молодость, рассказывал следователю Алтайского УКГБ, что в 1933 г. на Алтае свирепствовали голод и произвол властей: «Крестьянство выражало недовольство. Органы ОГПУ производили много арестов. Следствие велось с грубым извращением законов, сопровождалось избиениями и фальсификациями. Настроение крестьянства и произвол в органах ОГПУ со стороны отдельных работников вызвали и во мне протесты и возмущения». Активистом Михаил Антонович не был: характерно, что в декабре 1932 г. его фамилии не оказалось в обширном списке награждённых оружием и часами в связи с 15-летием «органов». Но избежать крещения кровью ему не удалось.

Клеймёнов не упоминал о своём участии в казнях осуждённых, но документы об этом существуют. Начальник оперсектора И. А. Жабрев сознательно вязал свой аппарат кровавой порукой, одновременно воспитывая у следователей чувство безнаказанности: сами арестовали сотни крестьян по поддельным справкам о кулацком происхождении, сами пытали, сами и расстреляли. Все концы в воду. На молодого чекиста явно глубоко повлиял расстрел 327 осуждённых по заговору в «сельском хозяйстве» в ночь на 28 апреля 1933 г., в котором участвовало 37 сотрудников Барнаульского оперсектора ОГПУ. На акте о расстреле остались подписи 10 основных исполнителей, в том числе и Клеймёнова. Возможно, среди обречённых он в ту ночь встретил кого-то из своих знакомых. Кстати, в те же недели в Барнауле прошли массовые казни и осуждённых по «белогвардейскому заговору». Клеймёнов осознал, что ему предстоит заниматься такими делами и далее. После мыслей о самоубийстве пришла идея «дезертировать» из системы.

Согласно справке из следственного дела на Клеймёнова, он «в 1933 г. в Троицком и Бийском районах организовал к-р повстанческие организации для свержения советской власти. После того как восстание этой организации, назначенное на 1 августа 1933 г., не состоялось, Клеймёнов бежал в Китай». Чекисты долго потом вспоминали этот казус и ругали друг друга за потерю бдительности: «По делу изменника органов НКВД Клеймёнова имелись сигналы ещё в 1932 г., но отдел кадров это просмотрел».

На самом деле Клеймёнов не был настоящим заговорщиком, у него были только намерения. Летом 1933 г. он встретил своего старого друга С. О. Суспицына, приехавшего в Барнаул из Бийска на совещание районных пожарных инспекторов. Обсудив, что вытворяют власти с народом, друзья задумались о том, что они могут противопоставить этим преступлениям. Суспицын заявил, что знает несколько человек, готовых поднять восстание, и предложил Клеймёнову примкнуть к ним и возглавить мятеж. Тот согласился, после чего написал воззвание, в котором призывал крестьянство к вооружённому выступлению. Суспицын обещал через три дня приехать и начать действовать. Не дождавшись Суспицына в указанный срок, Клеймёнов, обдумав ситуацию и поняв, что восстание будет обречено, решил отказаться от выступления и бежать за границу. Воззвание он уничтожил.

Клеймёнов и примкнувший к нему брат Суспицына — М. О. Суспицын — на попутной машине, а затем на подводах добрались до Горного Алтая, желая уйти в Китай. (Также скрылись и позднее были объявлены в розыск ещё два человека.) Чтобы выиграть время, Клеймёнов послал в оперсектор телеграмму о том, что получил травму и задержится в районе. Перебираясь через горы, беглецы повстречали напавших на них охотников-казахов и разбежались, потеряв друг друга.

В итоге экс-чекист не смог перейти границу и жил на нелегальном положении под фамилией Проскуряков в Казахстане и Саратовской области до 1948 г., пока не был вычислен, пойман и осуждён (среди обвинений значилась и попытка вновь уйти за кордон). Бывшие же его коллеги были уверены, что Клеймёнов благополучно обосновался в Китае и торгует там чекистскими тайнами[90]. Неприятность для всего аппарата ОГПУ в целом была очень серьёзная — побег за границу оперативного работника неизбежно компрометировал начальство. Такой факт не мог не вызвать нареканий на Алексеева, убранного из центрального аппарата как раз в связи с делом «изменника», пусть и придуманного.

Тем более что фактическое дезертирство — под разными предлогами — ряда оперативников из ОГПУ не исчерпывалось казусом с Клеймёновым. Даже закалившиеся в фабрикациях крупных политических дел следователи порой старались покинуть «органы». Вот один из заметных авторов «белогвардейского заговора» — Москвитин из всё того же Барнаульского оперсектора ОГПУ. В 1933-м он сфабриковал дела на 53 человека, из которых троих расстреляли, шестерых упрятали на десять лет в лагеря, а 23 дали по пять лет. А уже в ноябре 1933 г. Москвитина исключили из партии «за потерю классового чутья, дезертирство с учёбы и работы из органов ОГПУ»[91].

Но замечательные успехи чекистов края, провёдших масштабнейшие дела и расстрелявших к исходу лета 1933 г. значительно более тысячи «врагов народа», перевесили на тот момент бегство одного из рядовых оперработников. Работавший до мая 1933 г. начальником Барнаульского оперсектора ОГПУ И. А. Жабрев был, как уже говорилось выше, переведён в Новосибирск на должность начальника СПО полпредства и сохранял свою новую, куда более ответственную, должность более трёх лет. И сам Алексеев, насколько известно, не был наказан и продолжал работать в Новосибирске ещё полтора года.

Полученные щелчки обязывали Николая Николаевича держать ухо востро и пресекать малейшие кадровые ошибки. А их хватало. В 1933 г. участковый комендант Тарской спецкомендатуры Сиблага ОГПУ Д. Ф. Нестеров — хозяин над тысячами раскулаченных — был разоблачён как скрывший своё происхождение. В приказе Алексеева от 11 декабря 1933 г. Нестеров фигурировал в качестве кулака, подлежащего немедленной «экспроприации».

Мстислав Ерофеев — уполномоченный ЭКО полпредства ОГПУ — активно участвовал в фабрикации «заговора в сельском хозяйстве», во главе группы оперативников курируя «вскрытие» его барнаульского филиала. По мнению своего начальника М. А. Волкова-Вайнера, Ерофеев показал себя не только хорошим чекистом, но и самодуром с «интеллигентским душком». Этот «душок», проявившийся в неподобающих разговорах, и сгубил активного чекиста. Летом 1934 г. на чистке М. И. Ерофеев был вычищен из партии как «сын крупного торговца, как двурушник (в тесном кругу товарищей вёл беспринципные разговоры о возникновении контрреволюционной организации в сельском хозяйстве как результате неправильной политики партии, одновременно старался прикрыть свои политические взгляды хорошим проведением следствия по этим группировкам), карьерист…»

Потом его восстановили, снова исключили, опять исключили-восстановили; летом 37-го он был окончательно изгнан из ВКП (б) за былую критику совхозов и связь с врагами народа. Во время чистки в 1934 г. исключили из партии и секретаря Секретно-политического отдела Д. К. Грищенко — «за скрытие соцпроисхождения из кулацкой среды, политическую пассивность и безграмотность»[92].

На исходе 1934 г. кадровики Алексеева разоблачили ещё одного пробравшегося в «органы» врага. Им оказался скрывший родственников-«кулаков» чекист немецкого происхождения Б. Кооп, в первой половине 30-х годов работавший начальником Немецкого райотдела ОГПУ-НКВД на Алтае. Он верно служил режиму и однажды попал в опасную ситуацию: при раскулачивании в с. Гальбштадт 2 июля 1930 г. вспыхнуло короткое и бескровное восстание, во время которого Коопа на несколько часов арестовали и взяли в заложники.

Но этот эпизод не помог ему в 1934-м, когда Коопа сделали козлом отпущения и разоблачили как затаившегося кулака: 23 октября на бюро райкома ВКП (б) в присутствии секретаря крайкома К. М. Сергеева и замначальника Особого отдела УНКВД ЗСК К. Ф. Роллера по постановлению крайкома «за бездеятельность в борьбе с саботажем хлебопоставок и отсутствие борьбы с кулацкими элементами» чекист был выведен из бюро, исключён из партии и снят с работы. Дополнительно его обвинили в кулацком происхождении и допущении некоего «предательства» в аппарате райотдела. Изгнанный из НКВД, Кооп не позднее лета 1938 г. был осуждён как участник «фашистской организации».

В 1934 г. сотрудники управления НКВД вскрыли истинную классовую сущность начальника Иконниковского райотдела ОГПУ-НКВД П. В. Воробьёва. Он, оказывается, происходил из богатых крестьян, служил добровольцем в белом карательном отряде И. Н. Красильникова, скрывал сведения о дяде — жандарме и участнике Муромцевского крестьянского восстания, расстрелянном в 1930-м. В 1932 г. чекист «допустил искривление ревзаконности, выразившееся в истязании людей в милиции»; также он имел ранее строгий партвыговор с предупреждением за незаконное приобретение оружия. В декабре 1934 г. Воробьёв был исключён из партии как чуждый элемент[93].

А вот нахальство начальника Купинского райотдела НКВД И. У. Абрамовича, попавшегося на шпионаже за партактивом, не вызвало негативной реакции у полпреда. В сентябре 1934 г. бюро Купинского райкома ВКП(б) отметило «исключительно антипартийный поступок» Ивана Абрамовича, «который, объективно пойдя по поводу слухов и клеветы обывательско-мещанских элементов», установил слежку за квартирами секретаря райкома, председателя райисполкома и начальника политотдела МТС с целью выявления фактов пьянства с их стороны.

Бюро заявило, что начальник райотдела неправильно информировал своё начальство и попросило Алексеева «разъяснить тов. Абрамовичу объекты слежки». Десять дней спустя полпред сообщил Эйхе, что все сообщения о скандальном поведении районного начальства подтвердились, а данных «о слежке со стороны Абрамович[а] не имею». Любопытного чекиста со временем просто перевели в другой райотдел.

Введение должностей заместителей начальников политотделов по работе ОГПУ-НКВД в совхозах и МТС обострило ситуацию с кадрами. В некоторых районах оказалось по семь-восемь таких чекистских заместителей, что очень заметно повлияло на рост численности оперсостава. Новое пополнение нужно было спешно обучать. Но прежде всего его надо было получить — во многом за счёт местных ресурсов. Крайком 27 августа 1934 г. по письму Алексеева постановил: «Учитывая крайне напряженное состояние с кадрами для управления НКВД по краю, поручить т.т. Волкову и Яскерович разработать порядок по проведению отбора работников для управления НКВД… в количестве 75 чел.». Месяц спустя крайкомом была утверждена разнарядка по мобилизации 75 чел. по районам края[94]^.

О том, какая полицейщина процветала в чекистских рядах, говорит один красноречивый эпизод. Первомайской ночью 1933 г. чекисты с помощником начальника раймилиции ст. Тайга много часов наблюдали за подозрительным сборищем в доме машиниста Полицкого, семейство которого увлечённо играло в лото. Под утро они не выдержали и ринулись штурмовать дом: один выбил раму, влез в окно, выпалил в потолок и заорал: «Ложись!», другой ворвался в дверь. Как писал в ОГПУ и крайком секретарь райкома Чугунов, «конечно, всё перерыли, перепугали старых и малых, всех 8 чел. арестовали» и освободили только на следующий день. Проигнорировав вызов на бюро райкома, чекисты затем упрямо повторяли: «А зачем они собираются в квартире и трезвые сидят всю ночь?»[95]

Любой арестованный считался заведомо виновным и подвергался жестоким допросам в случае отказа признать вину. А требовали признаний в том, что подследственный состоит в какой-либо заговорщицкой или хотя бы «вредительско-саботажнической» организации. Большинство чекистов служили ревностно и ради раскрытия очередной «организации» не жалели усилий. Тем более не жалели арестованных. Информация М. А. Клеймёнова о распространённости избиений арестованных в начале 1930-х гг. полностью подтверждается и материалами реабилитационных расследований 1950-х гг., и более ранними ведомственными проверками.

Пыточное следствие процветало и подчас самых «активных» приходилось осаживать. В июле 1932 г. были наказаны несколько сотрудников Анжеро-Судженского райгоротделения ОГПУ: особист Митрофан Соболев, сверхштатные уполномоченные Дмитрий Линов с Пантелеймоном Селивановым, а также Лазарев и Комосько. За участие в пытках арестованных 7 сентября 1932 г. Коллегией ОГПУ Соболев был осуждён на три года лагерей, но через 16 месяцев освобождён. Остальные получили по 15 суток ареста: Линов благополучно проработал в «органах» ещё 20 лет, Селиванова понизили до участкового коменданта, но одновременно он был избран в состав Анжеро-Судженской горКК ВКП (б), получив право вести следствие по проступкам коммунистов.

Череда наказанных за нарушения законности в первой половине 30-х годов весьма и весьма внушительна. Помощник уполномоченного Бирилюсского райаппарата ОГПУ Салопов «при допросе арестованного применял физическое воздействие» и пытался его застрелить при якобы «попытке к бегству». Раненный выжил, а Салопов в 1932 г. был арестован и отдан под суд Коллегии ОГПУ. Оперработник Барабинского райотдела ОГПУ С. Я. Труш в 1932 г. отделался 15-суточным арестом «за неправильные методы следствия»[96].

Оперативник Топчихинского райаппарата ОГПУ А. П. Предвечный также «отличился» при допросах арестованных. «За подтасовку материалов, запугивание обвиняемых… и насильственные незаконные действия» краевой суд в июле 1933 г. постановил привлечь зарвавшегося алтайского чекиста к уголовной ответственности. Но пять дней спустя за нарушения законности ему вынесли от полпредства административное взыскание… и Предвечный спокойно продолжил службу, постепенно продвигаясь наверх. Краевой суд, таким образом, остался при своём мнении, которое никого не интересовало.

Уполномоченный Мариинского райотдела ОГПУ Тимофей Соколов к 1933 г. получил за грубость девять взысканий (по одному за каждый год службы: три выговора и шесть арестов), оказавшись в итоге исключённым из ВКП (б) и уволенным — за грубость и угрозы при допросах, а также избиение милиционера. В марте 1934 г. прокурор Томского оперсектора ОГПУ передал на расследование в оперсектор материалы на сотрудников Тяжинского райотдела ОГПУ, которые вымогали признания, угрожая арестованным расстрелом «через 2 минуты». В конце 1934 г. в УНКВД имелись сведения об избиении арестованных в Шипуновском райотделе и присвоении чекистами их вещей[97].

В апреле 1934 г. аппарат особоуполномоченного составил обвинительное заключение на группу оперработников Старобардинского райаппарата ОГПУ: П. Ф. Рябова, В. И. Бужерю, И. А. Леонтьева и заместителя начальника политотдела маслосовхоза № 171 по оперработе Г. А. Михайлова. В 1933-м они ударно выполняли особо важное поручение начальства — найти тех, кто хранит у себя золотые изделия, и добиться полного изъятия ценностей. Для этих целей начальники райаппарата Рябов, а затем и Бужеря использовали неотапливаемый сырой подвал и конюшни, где неделями держали алтайских крестьян, заподозренных в утаивании ценностей.

Они арестовывали без санкции прокурора и издевались как могли: допрашивали целыми днями, не давали хлеба и воды, избивали. Особенно усердствовал уполномоченный Иван Леонтьев — новичок, работавший в ОГПУ с 1932 г. и отчаянно старавшийся выслужиться. Так, в августе 1933 г. по подозрению в хранении золота были арестованы три человека, в том числе М. Бжицкий и В. Чашалов — старик 85 лет. Их держали в подвале на голой земле, а на допрос Леонтьев волок их за бороды. Устав бить, Леонтьев приказывал арестантам самим хлестать друг друга по щекам. Начальник райаппарата Павел Рябов, грозя застрелить, наставлял на Бжицкого ружьё.

Не выдержав, Бжицкий «признался», что золото у него есть и хранится в подвале. Леонтьев сделал обыск и, ничего не найдя, избил Бжицкого, а потом за ногу выволок несчастного во двор здания райаппарата. Тот, не в силах идти, на четвереньках кое-как дополз до арестного помещения. Проведя несколько дней без питья, Бжицкий у каких-то рабочих выпросил воды, напился и сразу почувствовал себя плохо. Его поспешили освободить и Бжицкий, привезённый домой, умер на следующий же день. Также Леонтьев и Рябов запугивали расстрелом С. Иванову, подозревавшуюся в хранении «кулацких вещей».

Г. А. Михайлов в декабре 1933 года пьяным вызвал на допрос гражданку Суртаеву и, требуя золото, сначала выбил ей зуб, а потом оглушил, ударив рукояткой нагана. Тут присутствовавший при допросе начальник райаппарата Владимир Бужеря сказал, что так делать нельзя. Тогда Михайлов отвёл Суртаеву в ледяной подвал, избил и, забрав одежду, оставил сидеть в одном белье. Бужеря с Леонтьевым также мародёрствовали, отобрав у арестованных ботиночную кожу и самовар. Чекисты признали свою вину. Только Леонтьев отрицал факт мародёрства, заявив, что Рябов как начальник просто разрешил ему взять кое-что из чужого имущества.

Из Новосибирска обвинительное заключение было направлено в Коллегию ОГПУ, которая в мае 1934 г. вполне снисходительно осудила Рябова на два года лагерей. О привлечении к уголовной ответственности остальных сведений нет, но, вероятно, их ждала сходная участь ^[98].

В остальных оперативных подразделениях творились аналогичные преступления. Работавший в Омском оперсекторе ОГПУ С. А. Тихонов не позднее мая 1934 г. Коллегией ОГПУ был осуждён на 10 лет концлагеря за «грубое нарушение революционной законности». Чтобы получить такой срок, нужно было совершить нечто весьма выдающееся. Помощник поселкового коменданта Тельбесского спецпосёлка (Кузбасс) Сиблага Шестопалов в конце 1932 г. избил и изнасиловал ученицу. Был арестован, но вскоре освобождён и в итоге отделался партвыговором. Несколько менее повезло Г. Ф. Крекову — коменданту того же Тельбесского спецпосёлка Сталинской райкомендатуры ОГПУ. За дебош и попытку изнасилования трудпоселенки он был исключён из партии Горно-Шорским РК ВКП (б), а в октябре 1933 г. краевая контрольная комиссия постановила привлечь Крекова к уголовной ответственности.

Алексеев прекрасно знал, как работают его подчинённые и старался взыскивать только с тех, кто не мог хорошо скрывать свои преступления. Некоторые наказания выглядели именно острасткой. Так, когда прокуратуре стало известно, что оперативник СПО В. А. Парфёнов, участвовавший в фабрикации дела о терроризме на троих новосибирских студентов техникума, угрожал одному из арестованных расстрелом, полпред в сентябре 1933 г. велел его символически арестовать на трое суток с исполнением служебных обязанностей[99].

Начальников лагпунктов, колоний и тюрем постоянно наказывали за частые побеги заключённых. Работавший до ноября 1933 г. начальником Барнаульского совхоза КУИТУ Т. Д. Говоруха получил от военного трибунала три года лагерей за допущение массовых побегов, принуждение заключённых работать по 16–18 часов в сутки, бесхозяйственность и пьянство[100].

А вот Л. М. Буда, руководивший Томским ИТУ, а с лета 1932 г. ставший начальником производственного сектора КУИТУ, был сначала наказан сурово, но в итоге отделался довольно легко. Сначала его уволили и в конце 1932 г. выгнали из партии за засорение Томского ИТУ чуждым элементом, самоснабжение и срыв производственных планов. В октябре 1933 г. военный трибунал СибВО дал Леониду Буде семь лет концлагеря за допущение массовых побегов заключённых, высокую их смертность (в тюрьмах Томска только в январе — мае 1932 г. умерло 930 арестантов) и невыполнение производственных планов. Однако вскоре приговор был смягчен и заменён на условное заключение сроком на два года.

Часто за побеги ссыльных гулаговцы получали совсем необременительные взыскания. Прокофий Свиридов, участковый комендант Прокопьевской комендатуры Сиблага, за побеги в марте-апреле 1934 г. целых 308 трудпоселенцев был арестован на 5 суток с исполнением служебных обязанностей. Точно такое же наказание за слабую борьбу с побегами тогда же постигло участкового коменданта Колпашевской спецкомендатуры Сиблага Михаила Херлова. Начальник Сталинской ИТК массовых работ Мотовилов за развал работы и массовые побеги (до 180 чел. в месяц) в июле 1934 г. был отчислен из системы КУИТУ [101].

Хватало в чекистской среде и просто уголовного жульничества: растрат, подлогов, хищений, а также убийств. Наказания, как водится, были более чем умеренными. Что к пыткам, что к воровству и распутству со стороны чекистов ведомственный суд был весьма снисходителен. Сотрудник полпредства П. П. Чернявский летом 1933 г. был исключён из партии как осуждённый к заключению в концлагерь на 5 лет за присвоение и продажу через Торгсин «казённого золота», однако в 1937-м он числился в аппарате УНКВД по Запсибкраю. Оперативник полпредства ОГПУ В. Б. Брутов-Горенштейн в 1933 г. был исключён из партии за злоупотребление служебным положением и осуждён Коллегией ОГПУ на 5 лет концлагеря за «самоснабжение», спекуляцию дефицитными товарами и присвоение вещдоков.

Замначальника погранотряда УПВО НКВД Запсибкрая Н. А. Пялов в октябре 1934 г. был осуждён военным трибуналом войск НКВД на три года лагерей за использование служебного положения в личных целях и контрабанду, но уже два месяца спустя Верховный Суд РСФСР постановил считать срок наказания условным[102].

Уполномоченный Сталинского горотдела ОГПУ А. И. Герасимов в июне 1932 г. был арестован за двухлетней давности растрату более 900 руб. из фонда, предназначенного для расселения кулачества. Он получил год заключения. Начальник Татарского райотдела ОГПУ В. В. Соловей (он ещё в 1924 г., работая в ОГПУ по Нижнеудинскому району Иркутской губернии, задолжал обществу потребителей 185 руб., но отказался платить, угрожая судом тем лицам, которые выдали ему деньги) в честь 15-летия «органов» был награждён пистолетом Коровина «за беспощадную борьбу с контрреволюцией». Вскоре, в 1933 г., его арестовали и за некие служебные преступления осудили на три года заключения.

Начальник Ленинск-Кузнецкого горотдела ОГПУ-НКВД Д. Ф. Аболмасов в августе 1934 г. был снят с этого поста и исключён из партии (ненадолго) «за потерю классовой бдительности, связь с чуждым элементом, бюрократические методы руководства, морально-бытовое разложение и проявление антигосударственных тенденций». Также Аболмасову вменялись в вину слабый контроль за работой аппарата горотдела и растрата 5.900 руб. Тамошний уполномоченный Ф. С. Янченко также был исключён из партии за пьянство и взяточничество, но вскоре смог оправдаться.

Начальник отделения Общего отдела полпредства ОГПУ П. Т. Яковлев 20 декабря 1932 г. «за преданность делу пролетарской революции» был награждён часами, но уже полгода спустя за связь с подчинённой машинисткой, избиение жены и попытку выслать её с помощью приятеля-начальника (в связи с чем жена покончила с собой) был исключён из партийных рядов. Но в «системе» Яковлев тем не менее остался [103].

Преподаватель оперкурсов полпредства ОГПУ М. П. Островой в декабре 1933 г. получил строгий выговор, а затем был исключён из партии за систематическое пьянство, избиение жены и заражение её сифилисом — с одновременным привлечением к суду за растрату 3,4 тыс. руб. Но после изгнания из ОГПУ распутный растратчик непостижимым образом тут же был взят на работу в систему… Наркомфина РСФСР! Подобные удивительные кадровые решения были обычным делом. Так, работник Сталинского горотдела ОГПУ П. К. Фомин, в 1933 г. находившийся под следствием по обвинению в изнасиловании девочки, отделался строгим партвыговором «за половую распущенность», а в 1934 г. получил ответственную должность начальника особой инспекции КУИТУ.

Корыстные преступления были весьма характерны для чекистского начальства на местах. Повсеместное распространение получили так называемые «чёрные кассы», позволявшие вольно распоряжаться неучтёнными деньгами. Двойная бухгалтерия была зачастую просто необходима для сколько-нибудь эффективного ведения большого хозяйства чекистов в районах, когда нужно было обеспечить хорошие пайки личному составу, заготовить сено и корма для лошадей, необходимых и оперативникам для разъездов по сёлам, где происходили встречи с резидентами и агентами, и фельдъегерям, которых в штате было нередко больше, чем оперработников.

«Чёрные кассы» давали известную свободу маневра для хозяйственной деятельности, но часто вели к злоупотреблениям, так как укрытые от государственного глаза суммы был велик соблазн присвоить. Махинации с государственными средствами — судя по частоте разоблачений и партийно-судебных преследований — были повсеместны.

Чекистов постоянно разоблачали не только за двойную бухгалтерию, но и прямое воровство. Начальник войск погранохраны полпредства ОГПУ П. И. Иноземцев в апреле 1934 г. был исключён из ВКП (б) за расхищение казённого имущества и отдан под суд. Начальник Кемеровского горотдела ОГПУ М. Е. Сердюков вскоре после переезда на службу в Новосибирск был в сентябре 1934 г. арестован, провёл 20 дней под стражей и был чисто символически осуждён на один год лишения свободы условно за израсходование в Кемерове 11,5 тыс. руб., принадлежавших заключённым.

Н. Д. Кудрявцев, работавший начальником Карасукского райотдела ОГПУ-НКВД, в декабре 1934 г. был исключён из партии за самоснабжение и присвоение государственных средств, за что получил два года лишения свободы условно. Начальник Боготольского райотдела ОГПУ Боготский вместе со своим подчинённым К. Ф. Барабашкиным в 1933 г. были уличены в незаконной продаже изъятого у населения серебряного лома[104].

Эти примеры можно было продолжать и продолжать. Случалось и так, что весь аппарат районного отдела снимали с работы за злоупотребления. Например, в Купинском районе ЗСК в феврале 1932 г. за систематическое пьянство был снят райуполномоченный Д. С. Сумарев, затем осуждённый за растрату на 3 года концлагеря. Однако с новыми начальниками возникали аналогичные проблемы. Секретарь Купинского райкома ВКП (б) в письме к Роберту Эйхе в августе 1933 г. жаловался ему на «паршивые» дела в райаппарате ОГПУ, где прежний начальник В. И. Финочко допустил к работе нового райуполномоченного Д. В. Писарева только на второй день и после телеграммы из полпредства.

Финочко остался работать в качестве подчинённого, но саботировал партийные указания медлительностью и «отсебятиной». Однако фигура Писарева тоже смущала секретаря райкома: «…Работники ГПУ под великим секретом знают, что якобы нач. ГПУ района Писарев застрелил свою первую жену на почве ревности и почему то остался безнаказанным». Чиновник обратился к Эйхе с прямой просьбой разъяснить щекотливый вопрос о прошлом убийстве: «Я бы просил как-то информировать меня об этом, т. к. просто забыть это я не могу и требуется от меня какая то линия в этом вопросе, не исключена эта постановка вопроса и на ячейках при чистке. Поэтому прошу указаний». В конце года Писарева сняли не только за пьянство, но и как женатого на воспитаннице священника.

Один из купинских чекистов, М. М. Портнягин, в ноябре 1933 г. жаловался в Омский оперсектор ОГПУ на то, что коллеги из райаппарата — «просто компания ничего не делающих склочников». Он возмущался: «…На днях такой произошёл случай, что сплошные матоизвержения во время работы, последовавшие от жены Финочко, дошло до ушей арестованных обывателей. По селу ходят слухи, что в ГПУ — пьянствовать бросили, так взялись за склоку. […] Жена Финочко — бьёт своего мужа и всё по одному глазу, чем попало и как попало…своё личное мнение [выражу], что Финочко… чем-то зависим от жены. Возможно его жена что-либо знает про Финочко».

В конце концов на исходе 1933 г. за систематическое групповое пьянство, допросы в нетрезвом виде и дискредитацию «органов» были сняты и райуполномоченный Купинского района Д. В. Писарев, и оперативник П. Н. Панов, а также проведено следствие в отношении замначальника политотдела Купинской МТС по оперработе К. А. Ревина[105].

Сексуальная распущенность советской номенклатуры была модой, утвердившейся в 20-е годы, когда процветали теории свободной любви и прежние семейные ценности отрицались как буржуазный хлам. В 30-е годы начальственный разврат приобрел скрытые формы, но отнюдь не вытеснялся куда-то на обочину привычных развлечений. Сексуальная жизнь провинциальных чиновников пока мало изучена, но архивный материал на эту тему весьма обилен. Например, для начальников, даже маленьких, была очень характерна тенденция иметь «гаремы» из подчинённых сотрудниц.

В сибирской провинции (где, начиная с 20-х годов, отмечалось повсеместное изобилие подпольных притонов) с деятельным участием работников ОГПУ возникали своеобразные мужские клубы сугубо эротического свойства. В 1930–1932 гг. в Бирилюсском районе (современный Красноярский край) существовала подпольная организация районного начальства «Райблядком», членами которой было более десятка человек, в т. ч. председатель РИКа, управделами РК ВКП (б), уполномоченные ОГПУ Салопов и фельдъегерь Мельников, инспектор КК-РКИ, сотрудник угрозыска, комсомольцы, а также один из административных ссыльных. Штаб организации состоял из работников райфинотдела, которые летом 1931 г. открыто расклеивали по улицам свои «приказы», в которых объявлялось, кто из «Райблядкома» к какой женщине «прикреплён».

Деятельность организации, чьи ячейки имелись и в окрестных сёлах, прекратилась в начале 1932 г. в связи со сменой руководства района, причём сведения о ней лежали в ОГПУ и прокуратуре без движения. В феврале 1932 г. чекист Мельников якобы случайно застрелил председателя райпрофсовета И. И. Зайцева, который, по сведениям прокурора, хотел передать судье какие-то материалы об организации. Показательно, что Мельников не был привлечён к ответственности — районные власти настаивали, что убийство произошло совершенно случайно. Хотя работа организации, чьи ячейки имелись и в окрестных сёлах, замерла к 1932 г., но вскоре, как отметило бюро крайкома партии, она восстановилась под новым названием — «Жеребком».

Можно предполагать, что похожие «райблядкомы» существовали и в других районах края. По крайней мере, термин имел хождение среди номенклатуры. Например, когда в феврале 1933 г. разбиралось скандальное дело нарсудьи Тиганова, известного распутством и дискредитацией власти на весь Называевский район (современная Омская область), он гордо именовал себя председателем «райблядкома»[106].

Эротический кружок в Нарыме был более скромного свойства, но тоже опирался на работников «органов». Поселковый комендант Айполовской и Больше-Гривской комендатур ОТП Нарымского оперсектора ОГПУ И. В. Силицкий был снят с работы и в марте 1934 г. исключён из партии «за организацию и руководство подпольного кружка ««Клуб любителей проституции»» По всей Сибири постоянно обнаруживались притоны (даже в сёлах), усердно посещаемые и местным начальством. Чекисты и милиционеры всегда могли оправдать свои визиты в весёлые дома так называемой «оперативной необходимостью»[107].

Воспитание чекистов, помимо мер административного воздействия, шло привычно-бюрократическими способами. В 1934 г. чекистов-транспортников ст. Барабинск ругали во время партийной чистки за то, что соревнование и ударничество считается в коллективе, сильно пьющем (одного из сотрудников так и звали между собой — «спиртоносец») и наполовину политически неграмотным, ненужной и вредной «затеей». Чекистам рекомендовали «развернуть соцсоревнование на лучшее обслуживание посетителей, лучшую постановку делопроизводства, быстрое исполнение запросов и лучшее проведение общественной работы»[108].

Милиция 1920 — 1930-х гг. представляла собой жалкое зрелище, будучи насквозь непрофессиональной и коррумпированной структурой. Ещё в 1921 г. начальник Сибмилиции И. С. Кондурушкин без малейшего намёка на охрану чести мундира заявил сибирским властям: «Милиция Сибири, особенно уголовный розыск — это опасная банда, а не охрана Республики, разложившаяся морально и экономически». Следующие десять лет не изменили ситуацию. В 1929 г. по краевой госмилиции было осуждено за должностные преступления 14,9 % состава, а по системе угрозыска — 7,7 %. Особенно выделялась милиция Канского округа, где показатели преступности оказались вдвое больше средних.

А в 1933 г. прокурор Западной Сибири И. И. Барков в докладной записке крайисполкому отмечал, что личный состав органов милиции представляет собой «сброд преступников и хищников», пьянствующих и ворующих вещественные доказательства. Характерно в этом отношении дело начальника Ленинск-Кузнецкой гормилиции П. А. Пищаева, который в 1932–1933 гг. «занимался присвоением изъятых при обысках ценностей, брал взятки за прекращение следственных дел и освобождение арестованных», однако отделался лишь партийным выговором[109].

С 1931 г. милиция находилась в прямом подчинении ОГПУ-НКВД. Наличие разветвлённого милицейского аппарата позволяло чекистам быстро проводить массовые репрессивные акции. Но поскольку качество милицейских сотрудников было удручающим, под руководством Алексеева в 1934 г. была проведена масштабная чистка этого вспомогательного аппарата. Коррупция и обилие «чуждых элементов» в среде правоохранителей вынуждали власти постоянно устраивать грандиозные чистки, изгоняя в ходе очередной кампании значительную часть милицейских работников. В начале 1931 и начале 1932 г. крупные чистки сильно перетряхнули начальствующий состав милиции Запсибкрая[110]. Тем не менее перелома ситуации достичь не удалось: традиция уголовщины в милицейской среде сохранялась и стабильно воспроизводила себя.

Поскольку коррупция цвела пышным цветом, это вынуждало власти постоянно устраивать грандиозные чистки, изгоняя в ходе каждой кампании значительную часть оперработников. Тем не менее начальники городских и районных отделов милиции сплошь и рядом выглядели не менее опасными уголовниками, чем те жулики, за которыми милиционеры охотились. На стол Алексеева одна за другой ложились сводки, из которых следовало, что правоохранительный аппарат, как и в 20-е годы, активно сращивался с преступным миром.

Так, в 1934 г. в организованную шайку новосибирских базарных воров входили местные милиционеры, отвечавшие как раз за порядок на рынке. Старший инспектор мобилизационной инспекции НКВД Иванов организовал вооружённую банду, занимавшуюся квартирными и уличными ограблениями. Участковый инспектор первого отделения милиции Зибров вместе с одним из бригадмильцев также практиковался в вооружённых грабежах. В других городах творилось то же самое, что и в краевом центре. Из общего числа осуждённых за первое полугодие 1935 г. милицейских чинов был один расстрелянный — барнаульский милиционер, совершивший тройное убийство с ограблением[111].

В октябре 1934 г. прокуратура вскрыла существование при Ойротской (Горно-Алтайской) облмилиции «трудового посёлка», в котором содержалось 23 человека, включая детей, арестованных без санкции прокурора и обязанных исполнять принудительные работы в пользу милиционеров. Милицейские рабы обслуживали своих хозяев месяцами, получая лишь хлебный паёк. Наказание виновных было типичным для той эпохи: мундирные рабовладельцы отделались дисциплинарными взысканиями.

Сибирские милиционеры пьянствовали, избивали и грабили арестованных, присваивали вещественные доказательства, а проверки между тем показывали, что «почти во всех подразделениях, как правило, серьёзные преступники бегут из арестных помещений». За 1932 г. из исправительных учреждений края бежало 8,5 тыс. заключённых, или 9 % от их общего числа. За первые 9 месяцев 1933 г. из Сиблага и колоний КУИТУ бежало 12.362 чел.

Очередная грандиозная чистка в милиции затронула не только лиц, сомнительных по части происхождения и политической грамотности, но и массу всяческого жулья. За несколько месяцев Алексеев уволил сотни руководителей и тысячи рядовых милиционеров: с июля 1934-го по 13 февраля 1935 г. было изгнано 65 начальников из краевого аппарата и 436 — из периферийных отделений. Из 501 уволенного милицейского чиновника под суд пошли целых 118. За второе полугодие 1934 г. среднего и высшего начсостава было осуждено 84 чел., за первое полугодие 1935-го — тоже 84 (среди их вин преобладали нарушения законности и корыстные преступления). Что касается рядового состава, то его тоже крепко почистили, уволив примерно 30 % [112].

Но, конечно, милиция оставалась правой рукой ОГПУ-НКВД, помогая очищать социалистическое общество от «вредных насекомых». Голодные крестьяне за растаскивание колхозного имущества осуждались тысячами, причём в превращении арестованных за воровство в «хищнические» и «саботажнические» антисоветские организации активное участие вместе с милицией принимали органы ОГПУ-НКВД. Хищения расценивались властями как враждебные политические акты. Один из начальников политотделов МТС подчёркивал, что воровство в колхозах являлось главным элементом сопротивления классового врага. За хищения по краю с августа 1932-го по 1 февраля 1933 г. по «закону о колосках» было осуждено 6,2 тыс. чел., а с 1 февраля по 15 августа 1933-го — 7,4 тыс. чел. В течение 1934 г. за хищения арестовали и судили ещё больше — 19.088 чел.

Борьба с люмпенами в основном лежала на милиции. За второе полугодие 1933 г. ею было «изъято и осуждено» 1.814 человек, отнесённых к категории «социально-вредного элемента», а за второе полугодие 1934 г. — уже 3.381 человек. Почти половина «изъятых» пришлась на Новосибирск. Осуждением этой криминальной прослойки занимались чекисты. Всего за 1934 г. тройкой полпредства ОГПУ было осуждено 8.322 представителя «социально-вредного элемента», затем темпы очистки резко снизились: за первый квартал 1935 г. таковых осудили 809 чел., за первые три недели апреля 1935 г. — 261 чел. Новый сильный удар по криминалу с помощью внесудебных органов будет нанесён в 1937-м.

Общая уголовная преступность в советские времена росла стремительно: если в 1913 г. в Новониколаевске было зафиксировано 1.501 преступление, то в 1933 г. (при вдвое большем населении) — 9.763. За первый квартал 1934 г. в крае было зафиксировано 145 случаев убийств из классовой мести — эта цифра выглядит преувеличенной, поскольку в 1935 г. она оказалась многократно меньше[113]. Однако на селе действительно нередко были случаи расправ с активистами, проводниками коллективизации и налоговых кампаний.

Организованная преступность в 30-х годах процветала, так что в середине 1930-х гг. жители крупной ст. Тайга Томской железной дороги были вынуждены, опасаясь грабежей, на ночь забирать свою скотину в дома. Постоянным покушениям подвергалось колхозное и государственное имущество. Летом 1934 г. вооружённые алтайцы и казахи, объединённые в банды, в Усть-Канском аймаке Ойротской автономной области угоняли лошадей и грабили табунщиков, причём преследование этих шаек чекистами было малоуспешным[114].

По организованной преступности в крае периодически наносились чувствительные удары: за 1933 г. было ликвидировано 150 банд, к уголовной ответственности привлечено 809 участников, из которых 294 получили высшую меру наказания. За первый квартал 1934 г. милиция пресекла деятельность 104 банд с 418 участниками, а всего за 1934-й удалось ликвидировать 269 «бандитско-грабительских групп» с числом участников 1.010 чел., у которых изъяли 298 винтовок, 805 револьверов и 983 охотничьих ружья. За первые шесть месяцев 1934 г. тройка ОГПУ осудила по делам о бандитизме 176 чел. к расстрелу, а 251 — к заключению в лагеря. Помимо тройки (то есть уже в общесудебном порядке) за 1934 г. по делам о бандитизме и разбое в Запсибкрае было приговорено к высшей мере наказания 85 преступников.

Охраняя урожай, милиция к середине ноября 1934 г. завела 5.408 дел на расхитителей колхозного хлеба, по которых оказалось привлечено 8.601 чел. (из них, правда, арестовали меньшую часть — 1.704). Самого хлеба изъяли 127,3 тонны. У спекулянтов за 1934 г. изъяли 92,4 тонны зерна, 94 тонны муки и 7,8 тонны печёного хлеба[115]. Документы также говорят, что милиционеры не только активно помогали чекистам в арестах и допросах, но также нередко участвовали в расстрелах осуждённых за общеуголовные и политические преступления.

Чекисты подчас — наряду с колхозниками, бригадирами, директорами совхозов и МТС — становились жертвами больших сельскохозяйственных кампаний, шедших под лозунгами максимальной выкачки хлеба. В случае провала хлебозаготовок местные руководители исправно исключались из партии, нередко отправляясь за решётку.

Начальник Угловского райаппарата ОГПУ М. А. Моргунов в феврале 1933 г. был исключён из партии и затем осуждён на три года лагерей за укрытие (вместе с работниками этого алтайского района) от сдачи государству 170 цнт зерна. Отсидев 16 месяцев, Моргунов вышел на свободу и был принят в систему Сиблага. В июне 1933 г. райуполномоченный ОГПУ по Муромцевскому району Марыгин обвинялся по делу о разбазаривании хлеба. В декабре 1933 г. крайКК ВКП (б) поручила партколлегии привлечь райуполномоченного ОГПУ В. Д. Василевича и других ответработников Чулымского района к ответственности за махинации с хлебозаготовками, бесхозяйственность и незаконные поборы с колхозников [116].

Но самым ярким примером здесь может служить судьба самого Н. Н. Алексеева, которого осенью 1934 г. сделали крайним за проблемы в хлебозаготовках. Их трудности, связанные с затяжными дождями, центральные власти свалили на кулацких вредителей, не разоблачённых чекистами. Ни служебная активность, ни неформальные связи с руководством края ничем не смогли помочь видному чекисту, совершенно неожиданно для себя попавшего во вторую по счёту опалу.

Казалось бы, аппарат Алексеева демонстрировал подходящую чекистскую хватку: с 1 января по 3 августа 1934 г. управлением НКВД была ликвидирована 301 контрреволюционная группировка с 1.875 участниками, изъято 300 «антисоветских одиночек». В 1934 г. тройка при полпредстве ОГПУ не получала из центра полномочий расстреливать осуждённых. За первое полугодие она осудила по политическим делам «только» 3.202 чел. (арестовано же органами ОГПУ Запсибкрая было с 1 января по 10 июля 1934 г. 7.818 чел.)[117].

Однако сохранение весьма высокого уровня репрессий совершенно не помогло начальнику УНКВД. А ведь чекисты старались как могли. Например, в сентябре 1934 г. оперативником 2-го отделения СПО УНКВД ЗСК Я. С. Турчаниновым было сфабриковано дело повстанческой организации «Союза освобождения угнетённых и порабощённых крестьян и рабочих», выступавшей за установление демократической республики. По этому делу на Алтае был осуждён 41 чел., из которых девятерых расстреляли по приговору спецколлегии крайсуда от 7 октября 1934 г.

Грубо атакованные в «Правде» по указанию Сталина, перепуганные власти края толику своего гнева обратили против органов НКВД, «проспавших» саботаж. Так, козлом отпущения стал О. С. Стильве — начальник Анжеро-Судженского горотдела НКВД. 19 сентября 1934 г. бюро Запсибкрайкома ВКП (б) предложило Алексееву арестовать Стильве на 10 суток с последующим переводом на нижестоящую работу за допущение единоличниками саботажа хлебозаготовок в районе[118].

Краевые власти разобрались с чекистами местного масштаба, союзные — с самим начальником краевого УНКВД. В письме Сталину Генрих Ягода в сентябре 1934 г. писал, что, выполняя указания вождя, выслал две группы оперработников — в Ленинград и Западную Сибирь. Работу начальника ЛенУНКВД Филиппа Медведя проверял начальник Экономического отдела ГУГБ Л. Г. Миронов, Николая Алексеева — заместитель Ягоды Г. Е. Прокофьев. Ознакомившись с материалами проверок, нарком сделал вывод о том, что ни Алексеев, ни Медведь «абсолютно не способны руководить нашей работой в новых условиях и обеспечить тот резкий поворот в методах работы по управлению государственной безопасностью, который сейчас необходим».

Ягода обвинил чекистских начальников в том, что они не перестроили аппарата агентуры и собственно следственной работы в соответствии с директивами ЦК ВКП (б) и приказами НКВД: «Алексеев преступно проспал явление саботажа хлебопоставок в крае и не только не повёл борьбы с кулацкими саботажниками, но даже не сигнализировал об этом, так как не видел того, что происходит… фактически безобразно ослабил борьбу с контрреволюцией». Ягода просил санкции снять Алексеева и Медведя, упирая на то, что «решительный удар по виновникам… подтянет остальных начальников краевых и областных управлений», и опубликовать причины снятия в приказе. Нарком желал продемонстрировать остальным региональным начальникам, что грозит тем, кто допустит срыв важнейших хозяйственных кампаний.

Ягода планировал заменить Ф. Д. Медведя на Л. М. Заковского, а Алексеева — на В.А. Каруцкого, «который значительно выше Алексеева, является талантливым оперативным работником и имеет большой опыт». Ягода в конце своего письма подобострастно указывал: «Если Вы найдёте мои предложения правильными, я их поставлю на разрешение. Очень прошу сообщить Ваше мнение» [119]. Но Сталин не торопился с решением судьбы Алексеева и Медведя до самого 1 декабря, когда был убит Киров. Ягоду, возможно, это письмо в тот момент спасло — получалось, что вождь сам виноват в том, что не убрал Медведя из Ленинграда. Заодно с Медведем «полетел» с должности и Алексеев.

В период своей работы Н. Н. Алексеев вполне устраивал Р. И. Эйхе своей активностью в разоблачении бесчисленных врагов. После того как в 1932 г. Новосибирск покинул Заковский — земляк Эйхе и один из наиболее могущественных представителей разветвлённой латышской группы в руководстве Сибири, — Роберт Индрикович нашел общий язык и с его преемником Алексеевым, привычно руководя репрессивным аппаратом и давая ему «ценные указания»[120]. Но всё же хорошие отношения с главой Запсибкрайкома ВКП (б) Эйхе не помогли удержаться начальнику управления, поскольку вопрос о наказании Алексеева был решён единолично Ягодой с санкции Сталина. Характерно, что Эйхе, поначалу жестоко раскритикованный самим вождём, уже в следующем году получил орден и место в Политбюро ЦК. Верхам было выгодно сделать крайним «в саботаже хлебопоставок» бывшего эсера Алексеева и сохранить (пока!) верного сталинского эмиссара в Сибири Роберта Эйхе.

Если работу Алексеева проверял Прокофьев, то деятельность Эйхе — Молотов и Каганович. Сразу после отъезда высокопоставленных инспекторов (два главных сталинских сатрапа в течение месяца на один регион — случай, похоже, беспрецедентный!) Алексеев ринулся фабриковать новые организации, а Эйхе — скреплять своей подписью расстрельные приговоры в отношении «саботажников». При Новосибирском, Омском, Томском, Барнаульском и Минусинском оперсекторах НКВД были образованы судебные коллегии с правом самостоятельно вести дела и приводить смертные приговоры в исполнение. На 12 ноября 1934 г. в крае было осуждено 919 «саботажников», в том числе 240 — к высшей мере наказания.

Добрую половину этих приговоров Москва не утвердила, но Эйхе вполне обоснованно полагал, что кашу маслом не испортишь и тут уж лучше перестараться. В результате этой короткой кампании 118 «саботажников» пошли под пулю, в том числе иногда просто за невыход на работу. 22 октября крайком и крайисполком постановили командировать Алексеева в проваливший хлебозаготовки Немецкий район «для проведения соответствующих мер на месте». В тот же день власти отправили начальника СПО УНКВД И. А. Жабрева и руководителя крайКК ВКП (б) М. И. Ковалёва разбираться с хлебозаготовками в Павловском районе.

Старались как могли и подопечные Алексеева. 26 октября 1934 г. начальник Томского оперсектора НКВД М. М. Подольский передал в судебные органы дело (служебное наименование — «Монголы») по обвинению 51 жителя Асиновского района в саботаже хлебопоставок. В суде группа, поджатая до 47 чел. (10 служащих и 37 крестьян, в том числе 10 — ссыльных) проходила уже как повстанческая контрреволюционная организация «Союз трудовых крестьян». Во главе её чекисты поставили адмссыльного статистика райпотребсоюза И. Г. Дубровина. Разбор дела был мгновенным. Выездная сессия краевого суда одного человека оправдала и ещё одному назначила условное наказание, остальных осудили без пощады: 2 ноября 1934 г. тринадцать человек из 45 были расстреляны[121].

А вот чекистам Болотнинского района похвастаться оказалось нечем: в октябре 1934 г. они вместе с оперативником краевого аппарата ЭКО Ф. С. Янченко в течение месяца вели следствие по «вредителям и саботажникам» в колхозе «Артполигон», но судебный процесс им подготовить так и не удалось из-за отсутствия должных обвинительных материалов. Карательная статистика говорит, что за 1934 г. только нарсуды края осудили 88.859 чел., из них по 58-й статье УК — 855 чел., в том числе 783 — за один IV квартал; по указу же от 7 августа 1932 г. осудили 2.235 чел[122].

Проявление недовольства вызывало жестокие преследования и фабрикацию политических дел. За декабрь 1934 г. особый отдел ГУГБ НКВД при 71-й стрелковой дивизии СибВО (Кемерово) учёл 24 факта «антисоветских настроений» и 35 фактов недовольства службой. Обращает внимание, что случаев недовольства службой было всего в полтора раза больше, нежели эпизодов, в которых фигурировали откровенно антиправительственные высказывания. Так, писарь 211-го стрелкового полка В. И. Вишневецкий желал расстрелять всех вождей, а начсостав якобы хотел отравить, для чего искал стрихнин, морфий и мышьяк; он был арестован по ст. 58-8-10 УК. Курсант школы 212-го полка комсомолец Чичков после убийства Кирова заявил: «Это несправедливо — объявлять красный террор, диктатура пролетариата сама себя погубит такими расстрелами, вызывая реакцию со стороны родственников расстрелянных»[123].

Сразу после убийства Кирова по личному приказу Алексеева работниками СПО было сфабриковано дело на группу из семи «террористов», покушавшихся убить товарища Эйхе. Провокационную роль сыграла доносчица Евгения Тесленко, секретарь секции научных работников крайотдела просвещения, отправившая 7 декабря чекистам донос на Георгия Громова-Соколова: дескать, тот одобрял выстрел Николаева и сказал, что принадлежит к организации по свержению строя: «я пойду на террор и мне необходимо оружие», а также назвал четырёх членов организации. Тесленко заканчивала своё фантастическое послание (вероятно, написанное под диктовку энкаведешников) обещанием при необходимости сообщить и дополнительные сведения. На суде она заявила, что Громов-Соколов, с которым она вместе работала, якобы ещё в июне 1934 г. говорил, что он принадлежит к группе террористов.

Чекисты тут же арестовали давно находившихся под наблюдением бывших белых офицеров, а также консультанта госарбитража Дмитрия Вележева, который в царское время был присяжным поверенным, а в мае 1920 г. оказался в томской тюрьме и просидел год как член сфабрикованной в губчека повстанческой организации А. Гавриловича, коего он и не знал. Киоскер Фёдор Абрамов командовал ротой в армии Колчака, ранее дважды арестовывался чекистами. Старший экономист крайместпрома Пётр Колоярцев воевал штабс-капитаном в корпусе А. С. Бакича (был адъютантом полка) в Монголии, арестовывался «органами» в 1922 и 1933 гг. Братья Георгий и Алексей Громовы тоже имели скомпрометированную биографию: так, Алексей после гражданской войны, узнав, что за ним приходили из ЧК, долго скрывался под чужой фамилией. Братья Громовы под давлением следователей оговорили остальных арестованных, хотя далеко не всех их знали.

Обвинительное заключение Н. Н. Алексеев подписал 24 декабря. Крайсуд, несмотря на категорическое отрицание вины большинством подсудимых, вынес расстрельный приговор трём главным обвиняемым — Ф. Абрамову, П. Колоярцеву и Г. Громову-Соколову, остальные получили от пяти до десяти лет лагерей. Две недели спустя осуждённых расстреляли. Любые пожелания насильственной смерти вождям трактовались как терроризм и карались с исключительной жестокостью. Так, студент рабфака новосибирского планового института Ф. Ф. Лукьянов 23 декабря 1934 г. был арестован как «террорист» и полгода спустя осуждён на 10 лет лагерей[124].

В первых числах января 1935 г., в Новосибирске арестовали инструктора крайсовета Союза воинствующих безбожников и натурального, без липы, троцкиста (и бывшего работника ОГПУ) Д. Н. Семёнова, одобрявшего убийство Кирова и жалевшего о том, что заслуженной пули избежала сама «вошь народов». На Кузнецком металлургическом комбинате чекисты схватили группу «зиновьевцев», включая начальника строительства прокатного цеха П. Тарасова с женой (дочерью известного ленинградского большевика-цекиста Г. Е. Евдокимова), начальника строительства мартеновского цеха А. Нарыкова, начальника горнорудного Тельбесского района Петровского и других[125].

Но все эти карательные судороги не спасли карьеры начальника западносибирских чекистов, хотя Сибирь он покинул только через три с лишним месяца после инициативы Ягоды о его снятии. В январе 1935 г. Алексеев был вынужден сдать дела своему преемнику В. А. Каруцкому и через некоторое время получил довольно заурядную должность одного из помощников начальника ГУЛАГа[126].

По крайней мере, Алексеев смог вернуться в Москву, хотя пять лет назад его должность была выше минимум на две ступени. Но в столице неудачника терпели недолго. Карьера Алексеева шла круто под гору. Алексеев с его интеллектом выделялся в набитом штрафниками аппарате ГУЛАГа, но общего языка с Берманом не нашёл, менее чем через год был понижен и отправлен руководить крупным концлагерем.

Не удержавшись в аппарате ГУЛАГа, бывший разведчик в декабре 1935 г. получил назначение в Ярославскую область (пос. Юга) на должность замначальника только что созданного Волжского ИТЛ НКВД — с одновременным исполнением обязанностей начальника строительства Угличского гидроузла. С марта 1937 г. Алексеев также работал начальником Рыбинского района Волжского ИТЛ НКВД. Единственным утешением стало присвоение звание старшего майора госбезопасности, соответствовавшее воинскому званию комдива. Оставшиеся у него полтора года свободы Алексеев наблюдал за карьерами знакомых чекистов со стороны, скорее всего понимая, что у него-то шансов вернуться в руководящие круги нет уже никаких.

Алексеев успел внести свой вклад в социалистическую индустриализацию, хотя так называемый Волгострой НКВД, с 1935 г. сооружавший масштабные гидроузлы у городов Рыбинска и Углича, оказался на деле большим долгостроем. По планам это строительство должно было обеспечить приток электроэнергии в регион за счёт Рыбинского водохранилища и сооружаемой на нём мощной ГЭС, а также проложить глубоководный путь на верхнем плёсе Волги от Рыбинска до Иваньковской плотины канала Москва — Волга и углубить волжское дно ниже Рыбинска. Заключённые строили парный судоходный шлюз с подходными каналами и энергетической гидростанцией, а также напорные земляные сооружения и бетонную водосбросную плотину. Угличский гидроузел должен был обеспечить стране ГЭС (мощностью в 30 % от Рыбинской) и однокамерный шлюз. На всё строительство ушло полтора десятилетия…

Хозяйство у Алексеева было немаленькое. Численность заключённых в Дмитлаге (именно этому лагерю первоначально подчинялись подневольные строители гидроузлов) на 1 января 1935 г. составляла 192 тыс. человек. В Волголаге НКВД на 1 января 1936 г. числилось свыше 19 тыс. узников, год спустя — около 44 тыс. В дмитлаговском официозе газете «Перековка» с тиражом 15.000 экземпляров (на всех её номерах стоял гриф «Распространение газеты вне лагеря воспрещается» или «Не подлежит распространению за пределы лагеря») можно отыскать любопытные лозунги и заголовки, отражавшие усилия властей по насаждению опыта шахтёра Стаханова за колючей проволокой:

Отметим, что Алексеев оказался далеко не единственным бывшим закордонным работником, прозябавшим в системе ГУЛАГа. Начальником Дмитлага НКВД в то время работал видный разведчик С. Г. Фирин-Пупко, который оказывал явное покровительство бывшим коллегам. Так, его заместителем был С. В. Пузицкий — бывший помощник начальников Иностранного отдела ОГПУ и Разведуправления РККА, а другим замом в 1935-м стал бывший подчинённый Алексеева — экс-начальник Сиблага ОГПУ А. А. Горшков. Любопытным выглядит назначение в марте 1936 г. помощником начальника 7-го участка Волжского района Дмитлага опытного разведчика С. А. Ваупшасова, в конце следующего года откомандированного в Испанию. В официальных биографиях Героя Советского Союза Ваупшасова гулаговский эпизод никогда не фигурировал… [127]

«Давали нам всякую сволочь…»

Когда наступил 37-й, новосибирские чекисты на своих партсобраниях ругательски ругали Алексеева — за то, что полпред «хоронил» их «перспективные разработки», ограничивая количество разоблачённых врагов народа. То же самое было и в Москве. Комиссар госбезопасности 1-го ранга Л. М. Заковский в своей речи на пленуме ЦК в марте 1937-го отнёс Николая Николаевича к тем ягодинцам, которые совершенно провалили чекистскую работу, заявив: «Потребовался приезд т. Молотова и его указания, чтобы Алексеев был снят с работы». Сидевший в президиуме В. М. Молотов не опроверг этого высказывания.

Наверное, без всякого удовольствия Алексеев воспринял бы выступления на партсобраниях нового начальника ГУЛАГа И. И. Плинера, обрушившегося на разоблачённых врагов-чекистов: дескать, «…к комплектованию кадров нашей системы подходили враги по-вражески; давали нам всякую сволочь, иногда фиксировали: из органов уволить, направить на работу в систему ГУЛАГа, иногда и без этой оговорки»[128]. Но к этому времени Алексеев сам превратился в узника, которому предъявили обвинения в тягчайших государственных преступлениях. В результате истязаний на Алексеева дали показания о его шпионской и заговорщицкой работе ягодинский заместитель Г. Е. Прокофьев, а также бывший «борьбист» и разведчик М. С. Горб.

После ареста в ночь на 27 июня 1937 г. из Алексеева за несколько недель точно так же выбили признания в заговорщицкой и шпионско-вредительской деятельности. Он признался в том, что во время работы в Лондоне был завербован британской разведкой, причём вербовщицей ему назначили ту самую черчиллевскую кузину Клэр Шеридан, в начале 1925 г. якобы обработавшую — с помощью полпреда Христиана Раковского — резидента ИНО Алексеева, после чего он в течение 10 лет снабжал англичан секретной информацией. А в 1935 г., прекратив шпионскую работу, был сразу завербован Ягодой в заговорщики…

Полгода спустя судьбу шпиона, заговорщика и вредителя решил лично Сталин, на стол которого 7 декабря положили перечень чекистов, подлежавших осуждению в так называемом «особом порядке». Вождь и его присные Молотов со Ждановым подписали листок, в котором среди двенадцати жертв был и Алексеев, тем самым обрекая своих ненужных более слуг на смерть без какого-либо юридического оформления. Так Алексеев, уведённый на расстрел 9 декабря, избежал комедии суда и узнал о своей судьбе в самые последние минуты. По тем временам это выходило немаленькой милостью.

В 1956 г. военная юстиция пересмотрела дело Алексеева. Обвинения в участии в заговоре Ягоды, шпионаже в пользу английской разведки в период 1925–1935 гг. и вредительстве при сооружении Волжской плотины были признаны несостоятельными. 20 июня 1956 г. Николай Николаевич был реабилитирован Военной коллегией Верхсуда СССР за отсутствием состава преступления. Изучением его карательной деятельности в Центральном Черноземье и Сибири при пересмотре дела юристы не занимались, рассмотрев обвинение формально: налицо казнённый без суда лагерный начальник, дело на которого сфабриковано от первой до последней строчки. Раз он не шпион, не заговорщик и не вредитель, значит, подлежит реабилитации. Так вот и пролез чекистский верблюд в игольное ушко советской юстиции.

…Начальник управления НКВД по Западно-Сибирскому краю Василий Каруцкий летом 1936 г. покидал Новосибирск с большим конфузом. Приказ наркома Г. Г. Ягоды о снятии этого комиссара госбезопасности 3-го ранга (звание, соответствовавшее генерал-лейтенанту) содержал, помимо прочего, весьма жёсткую формулировку: «за моральное разложение». Местные партийные боссы лицемерно сокрушались на своих закрытых совещаниях — дескать, мы и ведать не ведали, что полтора года ловлей врагов народа у нас занимался отъявленный пьяница! Сами чекисты на партсобрании рвали на себе волосы и каялись: «С Каруцким пьянствовали видные наши работники-коммунисты, а кто-нибудь об этом сигнализировал? Нет». Но раз о его досуге узнали в Москве, логично предположить, что «сигналы» всё-таки были. Кстати, оказалось, что начальник управления ни разу не удосужился посетить ни партсобрания, ни даже заседания парткома, зато обожал банкеты и вечеринки за казённый счет, отчего в финансах УНКВД образовалась порядочная дыра…

Василий Абрамович Каруцкий не может похвастаться избытком внимания со стороны исследователей, хотя в чекистской среде 1920 — 1930-х гг. эта личность была весьма и весьма авторитетной. Его пристрастие к вину не считалось особенным грехом, а весёлый нрав и готовность к застольям позволяли обзаводиться широким кругом знакомств. По ряду обстоятельств он кратко «засветился» в наиболее информативных мемуарах (Г. Агабекова, М. Шрейдера, А. Мироновой), посвящённых видным деятелям госбезопасности.

В течение полутора десятков лет Каруцкий руководил крупными региональными подразделениями ОГПУ-НКВД, постепенно продвигаясь по служебной лестнице. Судьба бросала его из одного конца страны в другой, пока не привела к руководству столичными чекистами. Случилось это в нехорошем для очень многих чекистов 1938-м. Но Василий Абрамович не доставил удовольствия своим коллегам арестовать себя, а потом, после тайного суда, везти к подмосковной «Коммунарке» — бывшей даче наркома внутренних дел Ягоды, на чьей обширной территории нередко и расстреливали видных гебистов. Своей судьбой он распорядился сам…

Из всех предвоенных начальников управления НКВД по Запсибкраю В. А. Каруцкий был единственным сибиряком, уроженцем Томска. Выходец из мещанского сословия, он родился в феврале 1900 г. в семье приказчика и к началу гражданской войны как раз успел закончить томскую гимназию и пройти один курс юрфака Томского университета. При Колчаке юношу в марте 1919 г. мобилизовали в армию, определив в музыкальную команду. У белых Василию не понравилось, и через два с половиной месяца этот полноватый увалень, пользуясь слабостью надзора за музыкантами, сбежал к партизанам — слушать, как выразился бы Александр Блок, «музыку Революции». Так следует из официальных анкет нашего героя: дескать, в марте мобилизован, а в июне уже дезертировал[129]^.

Иную версию, изложенную по свежим следам осенью 1921 г., можно обнаружить в автобиографии славгородского чекиста Аркадия Лифшица, который как студент-медик был мобилизован колчаковцами в августе 1919 г. в 46-й полк: «Здесь я познакомился с Каруцким и Костей (фамилии не могу запомнить), которые имели связь с [Е. М.] Мамонтовым, стоя во главе подпольной организации. Благодаря им, их работе было устроено восстание в полку, и полк перешёл на сторону партизан Мамонтова, перебив офицеров». В пользу этой версии говорит и редкость такой фамилии, как Каруцкий, и то, что мамонтовцы воевали на Алтае — именно там, где начиналась советская карьера Василия[130]^.

Из этого сообщения также следует, что к партизанам Каруцкий и его товарищи ушли отнюдь не в июне, ибо восстание 43-го и 46-го полков, расквартированных в селе Поспелиха под Барнаулом, произошло только 28 ноября 1919 г. Воспользовавшись тем, что многие офицеры были отправлены на лечение в Барнаул, заговорщики 43-го полка связались с 46-м, перестреляли всех остававшихся командиров, отбили атаку верных Колчаку войск и ушли к партизанам.

С другой стороны, официальная биография Василия Каруцкого говорит о том, что уже с 6 ноября он был сотрудником так называемого Западно-Сибирского облакома — органа советской власти на обширной территории, отбитой алтайскими партизанами к началу осени 1919 г. У повстанцев он воевал, похоже, совсем недолго, но вполне успешно: 10 декабря 1919 г. красные партизаны победоносно вошли в Барнаул, и Каруцкий стал членом Алтайского ревкома. Одновременно с 15 декабря он вошёл в состав следственной комиссии при ревкоме (прообраза будущей губернской чека), а затем был определён в военные следователи ревтрибунала 26-й дивизии, базировавшейся на Алтае. Так начатки юридического образования, полученного при белых, определили его жизненный путь.

В мае 1920 г. Каруцкого перевели в военные следователи ревтрибунала знаменитой 5-й армии Восточного фронта, разбившей Колчака и дислоцированной в Сибири. Полгода спустя его приняли в партию, а не позднее февраля 1921 г. молодой трибуналец уже работал начальником секретно-оперативной части и одновременно замначальника Особого отдела Восточно-Сибирского военного округа, которым руководили Л. И. Коган и М. Д. Берман. Это подразделение, занимавшееся как отслеживанием нелояльных элементов в воинских частях, так и борьбой со шпионажем и охраной границ, имело штат, сопоставимый с численностью губернской ЧК. Таким образом, Каруцкий сразу вписался в штат политической полиции, выдвинувшись за несколько месяцев в число ведущих военных контрразведчиков региона.

Правда, тогда же во время партийной чистки Каруцкого попытались обвинить в сокрытии того, что он был колчаковским офицером, но в конечном счёте это тяжелейшее обвинение было сочтено недоказанным[131]. Возможно, с этими политическими перипетиями связано понижение в 1922 г. Каруцкого до должности начальника активной части Особотдела ВСВО, являвшейся главным оперативным подразделением, в котором сосредотачивалась негласная работа.

В Особом отделе Каруцкий занимался отнюдь не только вылавливанием бывших белых офицеров, обвинявшихся в карательной или заговорщицкой деятельности. В мае 1922 г. он запрашивал Сиббюро ЦК РКП (б) о том, как быть с трудармейцами, добывавшими уголь в Черемхове: те, узнав о демобилизации лиц 1899 г. рождения из трудовых частей, потребовали демобилизовать всех и бросили работу. Каруцкий сообщал, что из 1.300 рабочих батальона 95 % не вышли в забои: дескать, хотя зачинщики (порядка 30 человек) и арестованы, но батальон, состоящий из неблагонадёжных элементов, агитации не поддаётся. Каруцкий писал, что Иркутский губком партии и губисполком дали директиву агитировать, от чего мало толку. Особист вместо агитации предлагал арестовать половину батальона, поскольку забастовка сразу уменьшила угледобычу на целых 40 %[132]. Ответа Сиббюро ЦК не сохранилось, но вряд ли оно согласилось с арестом 600–700 трудармейцев, на чём настаивал Каруцкий.

Много хлопот чекистам доставляли сексоты-провокаторы, то и дело сводившие личные счёты и оговаривавшие ни в чём не повинных людей. В мае 1922 г. Ревтрибунал 5-й армии и ВСВО (одним из его членов был Каруцкий) рассмотрел дело врача тибетской медицины корейца Ден Нам Ика, преподавателя японского языка при Иркутском университете Ли Пен Тая и повара политуправления армии коммуниста (а также сексота Особого отдела округа) В. В. Семимира.

Выяснилось, что Ден Нам Ик «из вражды политической и личной к корейским революционерам, членам РКП (б) Тео До Шену и Ден Ю Дену, войдя в соглашение с Ли Пен Таем и Семимиром, написал два письма на корейском языке, якобы адресованных из Японии на их имя, уличавших названных граждан в причастности к японскому шпионажу, и передал их Ли Пен Таю для перевода на японский язык, а затем Семимиру для предоставления в Особотдел ВСВО, в результате чего граждане Тео До Шен и Ден Ю Ден были арестованы как японские шпионы и просидели в заключении около трёх месяцев». Также Ден Нам Ик «подстрекал» доктора Хо Хун Го написать ложный донос на сотрудников Особого отдела Ли Хуна и Но Ен Сока.

Что касается В. В. Семимира, то он «расконспирировал себя перед лицами, враждебными Советвласти, и взял для передачи названные письма, и передал их, неоднократно ложно заявляя, что они перехвачены им, как сексотом, у некоего китайца, кроме того, в подаваемых им заявлениях докладывал, что Тео До Шен и Ден Ю Ден являются японскими шпионами… ложно доказывал их причастность к царской охранке и колчаковской контрразведке». Очевидно, что клевета на членов компартии была сочтена отягчающим обстоятельством. Учтя, что обвиняемые понимали опасность своих действий «и то наказание, какое ожидало оговариваемых ими лиц», трибунал постановил расстрелять всех троих и октябрьской амнистии «не применять как к лицам, совершившим контрреволюционный акт». Приговор подлежал исполнению через 48 часов[133].

Из огромного Особого отдела 5-й армии вышло много известных контрразведчиков. Каруцкий может считаться одним из самых ярких экспонатов этого чекистского питомника. Недавний студент-первокурсник там ходил в отличниках, зарекомендовал себя хватким следователем и в течение года был вторым лицом в Особом отделе ВЧК-ГПУ Восточно-Сибирского военного округа, сформированном на особистской базе упразднённой 5-й армии. Отдел постоянно служил источником кадров для губернских чека всего региона. В конце октября 1922 г. Каруцкому поручили сформировать группу из тридцати человек, после чего отправили в только что отвоёванный Владивосток — на должность руководителя Приморского губернского отдела Госполитохраны (уже в ноябре в связи с упразднением Дальневосточной республики этот карательный орган был переименован в губотдел ГПУ).

Вместе с ним прибыла небольшая группа контрразведчиков из Москвы, Иркутска и Читы, а также активных участников партизанского движения в годы гражданской войны на Дальнем Востоке — бывший начальник Секретного отдела ГПО ДВР А. Р. Альшанский, а также И. Г. Булатов, А. И. Горячев, К. С. Моров, К. П. Улыбышев, К. С. Циунчик (стал начальником Особого отдела Приморского губотдела ГПУ) и другие. Они заняли в губотделе руководящие должности.

Матрос Балтфлота и участник штурма Зимнего дворца Василий Никитин одно время работал врид замначальника Приморского губотдела ГПУ. В 1923 г. помощником начальника ИНФО ПримГО ГПУ был К. Г. Веледерский, активный разведчик, неоднократно выезжавший с секретными заданиями за кордон. Видным работником Секретного и Контрразведывательного отделов был И. Д. Ильин. Бывший начальник активной части Госполитохраны ДВР эстонец И. Я. Ломбак с октября 1922 г. возглавил отделение контрразведки губотдела (в 50-х он работал министром внутренних дел Эстонской ССР)[134].

Основной же костяк кадров составили приморцы, бывшие партизаны и подпольщики: Н. С. Барбук, М. С. Бобровский, С. Г. Борисов, В. Н. Воронов, А. Б. Грозовский, Г. Г. Груперт, А. И. Дарвин, Ф. П. Жилин, А. А. Зальпе, И. А. Колосов, В. В. Красников, А. О. Розен-Паспарнэ, Д. Г. Федичкин, Г. А. Фёдоров. Из машинисток в уполномоченные была произведена в октябре 1922 г. бывшая кассирша с начальным образованием Алиса Зубкова-Эркман-Битин[135].

Василий Каруцкий стал одним из родоначальников системы госбезопасности на Дальнем Востоке, а тридцать его богатырей, не жалея сил, принялись искоренять белогвардейские вершки и японские корешки, поскольку разведка Японии, по мнению чекистов, имела в Приморье разветвлённую и хорошо законспирированную агентуру. Работникам ГПУ же свою агентуру пришлось создавать с нуля, чтобы иметь возможность проникать в белогвардейские отряды, постоянно просачивавшиеся в Приморье из Маньчжурии, и противостоять очень квалифицированной японской разведке. Например, во всех крупных городах Маньчжурии она имела резидентов, замаскированных под владельцев отелей, ресторанов, аптек, работавших фотографами и коммерсантами, редакторами газет и научными сотрудниками[136].

Каруцкий 15 ноября 1922 г. дал интервью местной партийной газете «Красное знамя», где заявил: «Не проявляя террора, госполитохрана в корне будет пресекать всякие попытки создания новых авантюр, направленных против новой власти… Одна из важных задач — это борьба с мародёрством и расхитителями народного достояния. Хищникам, расхитителям, свившим себе гнездо в Приморье, пощады не будет…»[137]

И в тот же день Каруцкий арестовал своего предшественника — начальника (с августа 1920 г.) Приморского облотдела ГПО В. В. Долганова (Данилова), который настолько вяло боролся с контрреволюцией, что после захвата власти Временным правительством братьев Меркуловых в мае 1921 г. ухитрился получить от белых охранную грамоту и благополучно выехать из Владивостока в Харбин. Тут следует отметить, что до декабря 1920 г. в условиях наличия в Приморье японских войск и сильной контрреволюции, противившихся признанию ДВР, облотдел Госполитохраны существовал нелегально. Возможно, что обвинения Долганова в бездействии были связаны именно с этим вполне объективным обстоятельством. С другой стороны, относительно морального облика Долганова мы вправе испытывать сомнения, ибо этот крестьянский сын в 1906 г., будучи 20-летним, в с. Знаменка Томской губернии привлекался к уголовной ответственности по подозрению в убийстве.

Почти год спустя Долганова вызвали в Читу и арестовали — за связь с Меркуловыми и бездеятельность в бытность начальником облотдела Госполитохраны. Отсидев полгода, Долганов был освобождён и выехал во Владивосток, где вскоре оказался вновь арестован. На сей раз ему предъявили куда более тяжкие обвинения: государственную измену и шпионаж. После недолгого следствия в феврале 1923 г. Приморский губотдел ГПУ приговорил Долганова к расстрелу. Был ли он казнён, неизвестно, поскольку в следственном деле есть только информация об отправке — по распоряжению полпредства ГПУ по Дальневосточной области — дела бывшего чекиста в Читу[138].

Начав свою работу, владивостокские чекисты первым делом зарегистрировали более пяти тысяч белогвардейцев, в том числе четырёх генералов плюс 2.067 офицеров и военных чиновников. А затем принялись «зачищать» неспокойную территорию.

Так, уже в течение ноября-декабря 1922 г. в Приморье были арестованы 57 чел., объединённых в «Комитет монархических организаций». Получив донос о службе в русско-японской контрразведке некоего А. Гусева, который выдавал «товарищей большевистского убеждения» японцам и русским белогвардейцам, чекисты «размотали» из этого сигнала большое дело.

Сочинённый ими «Комитет» и входившие в него организации якобы ставили своей задачей смещение советской власти на Дальнем Востоке и «установление самодержавия во главе с монархом из дома Романовых», а деятельность «Комитета» распространялась на весь Дальний Восток и КВЖД. Среди участников «организации» оказались заметные люди белого Приморья. Берлинский «Руль» в начале 1923 г., сославшись на «Рабочую газету», сообщил о том, что приморские чекисты обнаружили «обширную контрреволюционную организацию», состоявшую в основном из офицеров генерала М. К. Дитерихса. Возможно, речь шла именно об этом «Комитете».

В числе арестованных были: Иван Соболев, бывший исполняющий обязанности вице-губернатора Приамурской области, а затем управляющий Приморской областью при Временном Приамурском правительстве братьев Меркуловых и исполняющий обязанности управляющего Внутренними делами правительства генерала Дитерихса, Игорь Арцыбашев — заведующий крепостной артиллерией Владивостока, Леонтий Бонасевич и Иван Гурков — председатели судебной палаты, Николай Перелыгин — член окружного суда, Иван Вершинин — административный судья, Сергей Зозулевский — полковник артиллерии, Георгий Любишкин — служащий земского Собора, Николай Пирковский — организатор дружины внутренней обороны Владивостока и другие. Их дело было переправлено в Новосибирск и надолго застряло в недрах чекистской канцелярии. Членам мифической «организации» пришлось сидеть до 1925 г.

Всего за полгода аппарат Каруцкого «выдавил» в центральную Россию 10 тыс. «бывших», а из красноармейских частей вычистил до 900 человек. Из арестованных враждебных элементов 400 чел. были осуждены и отправлены по лагерям.

Тайные корреспонденты «Руля» сообщали в Берлин о невыносимых условиях, в которых содержались и отправлялись эшелоны с высланными «бывшими». Также в «Руле» в начале 1923 г. появилась не поддающаяся пока проверке информация об убийстве во Владивостоке некоего Яновского — якобы бывшего «создателя дальневосточной чеки» и министра внутренних дел ДВР, начинавшего свою карьеру исполнителем смертных приговоров в тюрьме Екатеринбурга. Неизвестные террористы якобы заманили Яновского на квартиру проститутки и расправились с ним[139].

В апреле 1923 г. свеженазначенный преемник Каруцкого П. И. Карпенко сообщал губкому, что чекистами, в частности, в последнее время было арестовано 85 максималистов и анархистов, в Никольске-Уссурийском «изъято» 30 участников монархической организации (в которой, дескать, была даже молодёжная секция); в другой «монархической организации» чекисты смогли арестовать 20 чел. Партийные власти губернии поддерживали чекистов, давая им такие, например, рекомендации: «В Приморской обстановке трудно разобраться с делами, не выходя из рамок закона. Иначе придётся освобождать явных преступников». Настаивавшая на соблюдении законности прокуратура, напротив, от губкома получала отповедь в виде совета «руководствоваться не столько формальной законностью, сколько политической необходимостью данного момента и особыми условиями Приморья»[140].

Если в период существования Дальневосточной республики с её свободами слова и предпринимательства японские разведчики свободно приезжали туда под видом коммерсантов, то после упразднения ДВР эти каналы стали стремительно усыхать. Главным своим противником чекисты считали руководителя японской военной миссии в Харбине Окубо. Заброшенные чекистами агенты в ряде населённых пунктов Маньчжурии «систематически осуществляли выемки секретных документов в японских учреждениях». С целью вербовки для работы в эмигрантских и связанных с Японией кругах самым широким образом использовались те многочисленные белоэмигранты, которые стремились вернуться на родину. Чекисты старались завербовать всех, кто обращался в советские консульства, предлагая перед возвращением «отработать» на Советскую Россию. Тем, кто отказывался, внятно разъясняли, что в этом случае могут пострадать их оставшиеся в России родственники. Как отмечал один из чекистских отчётов, такая угроза обычно хорошо помогала в заагентуривании возвращенцев[141].

Весной 1923 г. Василий Абрамович, сдав дела латышу с начальным образованием П. И. Карпенко (Ринкману), переехал в Благовещенск, где до конца июня следующего года руководил аппаратом Амурского губотдела ОГПУ. Заместителем Каруцкого в Благовещенске был латыш Ян Янович Альсберг, работавший в ЧК с 1918 г. (в 1925 г. он, утомлённый своей службой, заявил: «Чувствую себя нервно-потрёпанным, поэтому хотел бы уйти на другую работу», однако благополучно проработал в «органах» ещё более 10 лет)[142].

Некоторые подчинённые Каруцкого тех лет впоследствии доросли до немалых чинов. Младший брат нашего героя Семён тоже пошел работать в «органы». А сестра Анна Каруцкая дослужилась (на 1925 г.) до должности уполномоченного особого отдела ОГПУ 35-й дивизии Восточно-Сибирского военного округа — при том, что особисты обслуживали воинские части, и женщина в этой среде выглядела довольно странно. Но отметим, что в середине 1930-х гг. в штате Особого отдела СибВО в Новосибирске при Каруцком успешно работали в должности оперуполномоченных беспощадные к врагам народа Антонина Созонёнок-Григорьева и Дина Зотова-Глинякова[143], что говорит о полном доверии к прекрасному полу со стороны Василия Абрамовича, слывшего, впрочем, большим ловеласом.

Обстановка в Приамурье была неспокойной. 14 января 1924 г. в Амурской губернии вспыхнуло Зазейское восстание, начавшееся с выступления крестьян села Тамбовки против коммунистов. Уже четыре дня спустя число мятежников достигло шестисот, а за счёт мобилизации мужчин до 40 лет на пике выступления против властей действовала примерно тысяча человек. Командовал восставшими бывший белый есаул Маньков. Повстанцы разгромили советские учреждения в нескольких волостях и провозгласили себя «временным Амурским правительством», выбросив лозунги «Учредительное Собрание и порядок!» и «Угнетённые против угнетателей». Выступая против «зверских налогов», они также требовали неприкосновенности личности и имущества. Главную роль в самопровозглашённом правительстве играли казаки Тамбовки и окрестных деревень.

Амурский губисполком поручил подавление восстания Каруцкому, подчинив ему и полевые части, и отряды ЧОН. Начальник губотдела ОГПУ смог быстро расправиться с плохо вооружёнными повстанцами, среди которых едва половина располагала огнестрельным оружием. К 22 января основные силы Зазейского мятежа были разгромлены; часть восставших вместе с руководством ушла в Китай, откуда ещё некоторое время предпринимала вооружённые вылазки на советскую сторону. Чекисты арестовали 1.008 чел., убитых среди повстанцев оказалось 167, а раненых — 107. Со стороны властей погибли пятеро и ещё двое пропали без вести.

Однако человеческие потери на Дальнем Востоке не исчерпывались жертвами мятежей. В органах ОГПУ не редкостью были завзятые уголовники, опьянённые доставшейся им огромной и бесконтрольной властью. Так, бывший начальник 55-го кавалерийского погранотряда Амурского губотдела ОГПУ Н. Я. Альто (Пушко) обвинялся во множестве преступлений. По словам инструктора отряда Т. А. Кожухова, выступившего в июне 1925 г. во время процедуры проверки партийных документов, Альто как-то хладнокровно выстрелил «в арестованного во время конвоирования, сказав: «Нужно убить этого негодяя!» …арестованный просил добить, так как сильно мучался, Альто убежал за оторвавшимися лошадьми, а я из сожаления пристрелил мучавшегося раненного».

Тогда же помощник начальника 55-го отряда И. Г. Андреев заявил, что «при Альто были также [такие] огромные ненормальности, как попытка ограбления китайского пикета и др.». Тем не менее несколько лет спустя Альто всплыл в системе лагерей ОГПУ-НКВД[144]. В тот же период в 54-м погранотряде ОГПУ чекисты практиковали самовольные широкие аресты и жестоко пытали задержанных контрабандистов и нарушителей границы[145].

Вся партийно-чекистская номенклатура Дальнего Востока 20-х годов снабжалась контрабандными товарами. То же самое касалось других приграничных регионов: в ГПУ-НКВД Украины закордонная агентура и в 20-х, и в 30-х годах использовалась не столько в разведывательных, сколько в контрабандных целях. Например, помощник начальника 24-го Могилёв-Подольского погранотряда М. Ф. Гольмер-Зайцев настолько широко занимался контрабандой, снабжая руководящих сотрудников ГПУ Украины, в т. ч. В. А. Балицкого и его заместителей, что руководство погранвойсками в конце 1929 г. было вынуждено снять его с должности и удалить из республики, что, впрочем, только способствовало дальнейшей карьере этого чекиста. Таким образом, многие закордонные операции реально не имели отношения к охране государственной безопасности, а являлись — в обстановке крайне высокой криминализированности закрытого от контроля чекистского сообщества — чисто коммерческими акциями по транспортировке в СССР значительных партий контрабанды.

Деятельное участие чекистов в контрабанде является, по нашему мнению, одним из объяснений феномена многолетних широких и беспощадных расправ с агентурой «органов». Многие, например, закордонные агенты, массами вербовавшиеся пограничными отрядами ОГПУ, являлись «разовыми» и уничтожались после выполнения (или, напротив, невыполнения) какого-либо задания.

В конце 1930-х гг. видный чекист А. М. Ратынский-Футер прямо заявил о «существующей традиции избавляться от отработанной агентуры», поведав, что агентов часто просто убивали при переходе границы и т. д. Ратынский, бывший особист и разведчик в Подольской губчека, в 1930–1933 гг. работал начальником иностранного отделения Одесского облотдела ГПУ, а к 1938 г. дослужился до поста начальника Контрразведывательного отдела ГУГБ НКВД Украины. Тогда же этот капитан госбезопасности был арестован и в 1939 г. расстрелян[146]. Он, безусловно, обладал полной информацией о судьбах большого количества негласных работников ЧК-НКВД Украины…

Такое признание крупного чекистского функционера сразу вызывает в памяти послание начальника КРО Приморского губотдела ОГПУ Н. М. Шнеерсона, который в конце 1925 г. отправил следующую красноречивую записку начальнику 53-го погранотряда (ст. Даурия) Панову: «Посылаю тебе мышьяк 25 грам[мов]. Им можно отравить 100–150 человек. Исходя из этого, ты можешь соразмерить, сколько нужно на каждого человека. На глаз нужно маленькую щепоточку. Держать мышьяк нужно в тёмном месте. С ком приветом»[147].

Логично предположить, что этот мышьяк предназначался, скорее всего, именно «отработанным» сексотам. Да и подстрелить возвращавшегося через обговоренное «окно» на границе и нагруженного контрабандой агента не составляло труда, после чего чекисты, присвоив основную часть ценностей, записывали себе в актив успешное пресечение попытки ввоза контрабандных товаров и ликвидацию очередного «лазутчика».

Возможно, у Каруцкого возник какой-то конфликт с местными властями или чекистским начальством, поскольку 30 июня 1924 г. он по неизвестной причине был освобождён от должности и три месяца ждал нового назначения. После чего с понижением направился в Среднюю Азию — заместителем начальника Ферганского облотдела ГПУ. Но уже два месяца спустя Василий с помощью полномочного представителя ОГПУ по Средней Азии Льва Бельского, своего давнего знакомого, в начале 1920-х гг. руководившего госбезопасностью в Дальневосточной республике, получил солидный пост председателя ГПУ Туркмении, который занимал четыре с половиной года. Впрочем, возможно, что за переезд Каруцкого в Среднюю Азию отвечал и Матвей Берман, прибывший туда — чуть раньше Василия — на должность начальника Секретно-оперативной части полпредства ОГПУ[148].

Кадровая ситуация в среднеазиатских «органах» была непростой. По доброй воле в опасный, отсталый и чересчур жаркий регион мало кто ехал, поэтому заметная часть оперсостава состояла из штрафников. В конце мая 1925 г. Дзержинский, получив ряд ходатайств из Ашхабада, писал Ягоде о том, что следует учесть пожелания Каруцкого: дать ему несколько опытных чекистов для руководства окружными отделами, не посылать в ГПУ Туркмении «негодный элемент» в качестве наказания и обратить внимание на пограничников, которые своими безобразиями компрометируют советские порядки как перед местными жителями, так и населением прилегающих областей Афганистана и Персии. Председатель ОГПУ согласился с политкорректным мнением Каруцкого привлекать в чекистский аппарат туркменов, которых в нём было немного. По мнению Дзержинского, следовало бы облегчить переход границы по семейным и торговым делам, чтобы «из-за боязни английских шпионов не восстанавливать против себя всего местного населения»[149].

О том, как из трудной ситуации с ненадлежащим пополнением кадров выходил Василий Абрамович, известно немного. Например, среднеазиатским чекистам удалось сплавить из погранохраны жулика Боуфалло. Будучи начальником Военного (Особого — А. Т.) отдела Госполитохраны ДВР, А. С. Боуфалло в конце 1921 г. был снят и отдан под суд за присвоение 94 золотников 24 долей золота (около фунта) и бездействие, «выразившееся в том, что благодаря непринятым им своевременно мер воинские части терроризировали и грабили население». Дело на Авенира Боуфалло расследовали больше года и в конце концов златолюбивого чекиста вернули в «органы». В середине 1920-х он руководил Управлением пограничной и внутренней охраны ГПУ в Туркестане (должно быть, с подачи «дальневосточника» Бельского), затем был переведён в Закавказье, где погорел на контрабанде и был осуждён Коллегией ОГПУ[150].

Каруцкий заботливо выращивал кадры, но преимущественно не из числа представителей коренной нации. Венгерский крестьянин Стефан Хайнал (Гайнал), сначала военнопленный австро-венгерской армии, потом красногвардеец в отряде Сергея Лазо, а затем узник японского концлагеря, партизан и сотрудник Госполитохраны ДВР, был уволен из «органов» и работал кладовщиком при «Дальгосторге» во Владивостоке. Однако уже осенью 1925 г. Хайнал замечен в качестве дежурного коменданта ГПУ Туркменской ССР. Под этим невыразительным должностным наименованием скрывались штатные исполнители приговоров, поэтому плохое знание русского языка не мешало Стефану Стефановичу в его специфической работе. Показав себя со всех сторон как усердный чекист, Хайнал был выдвинут и в середине 30-х годов подвизался личным секретарём Каруцкого[151].

Продвигалась им и молодёжь. Работавший с 17 лет рассыльным в ГПУ Туркмении поляк В. В. Садовский пользовался покровительством Каруцкого и по инициативе последнего был взят на оперативную работу, а в 1929 г. — отправлен в Высшую пограншколу ОГПУ, где обучался на курсе особого отдела. В 1935 г. он специально прибыл из Киргизии в Новосибирск и с помощью Каруцкого получил работу в Особом отделе СибВО[152].

Задачами Каруцкого в республике стало искоренение басмачества, наблюдение за нелояльными и борьба с английским шпионажем. Известному туркменскому литератору Р. Эсенову удалось ознакомиться с многотомной и многолетней агентурной разработкой «Туркмены», в основном посвящённой личности «туркменского Ленина» Н. Н. Иомудского. Чекисты усиленно следили за вернувшимся из эмиграции одним из виднейших национальных лидеров — Иомуд-ханом (Н. Н. Иомудским), много занимавшимся народным просвещением. Когда тот в 1924 г. уехал в Москву руководить Домом просвещения туркмен, чекисты проморгали выезд в Москву следовавших проездом через Ташкент сыновей Иомудского. Заместитель полпреда ОГПУ по Средней Азии М. Д. Берман от имени полпреда Л. Н. Бельского объявил Каруцкому письменный выговор за то, что тот запоздал известить Ташкент о выезде из Полторацка (название Ашхабада в 1919–1927 гг.) сыновей Иомудского: «Впредь телеграфируйте своевременно, указывая, каким поездом и в каком вагоне выезжает объект наблюдения».

Обеспокоенный высоким авторитетом Иомуд-хана, Каруцкий в декабре 1924 г. направил в полпредство ОГПУ такое письмо: «Постановлением ревкома ТССР Хан Иомудский введен в качестве представителя Туркменской республики в Среднеазиатский экономический Совет (СЭС)… Между тем сын Хана Иомудского, проживающий в Персии Ляля Хан самым тесным образом связан с турецким офицером Кадыром Эфенди (в Кумушдепе), который, как установлено, ведет шпионскую работу в пользу Турции и связан с англичанами. По имеющимся у нас агентурным данным, Хан Иомудский связан с Ляля Ханом и ведет с ним регулярную и оживленную переписку. В связи со всем вышеизложенным считаю, что пребывание Хана Иомудского в СЭС ни в какой степени нежелательно и вредно, так как в результате его и турки, и англичане могут быть превосходно информированы о всей экономической и политической жизни Средней Азии. Со своей стороны ГПУ ТССР полагает необходимым Хана Иомудского из СЭС удалить и о Вашем решении просит поставить в известность».

Однако вскоре Иомудский был выдвинут в члены Госплана СССР. А Матвей Берман ответил Каруцкому так: «Вашу точку зрения о Хане Иомудском секретно-оперативная часть ПП ОГПУ Средней Азии не разделяет и предлагает не препятствовать на его вхождение в состав СЭСа, так как наша задача заключается не в удалении таких элементов как Хан Иомудский, а в втягивании их в советскую работу с целью использования его связей в нашу пользу»[153].

В 1929 г. Каруцкий стал заместителем Бельского, перебравшись из Ашхабада в Ташкент, административный центр Средней Азии. В 1930–1931 гг. полпредом ОГПУ по Средней Азии работал видный чекист Л. Г. Миронов, сохранивший Каруцкого в должности заместителя. К 1930 г. грудь Василия украшали два ордена Трудового Красного Знамени — туркменский и узбекский, а также только что учреждённый боевой орден Красной Звезды. Борьба с басмачеством была оценена высоко — Каруцкий получил «звёздочку» номер четыре…

Эти награды ему достались, несмотря на досаднейший провал среднеазиатских чекистов, связанный с бегством управляющего делами ЦК КП (б) Туркмении и бывшего работника секретариата Сталина Бориса Бажанова. Тот пересёк туркмено-персидскую границу в новогоднюю ночь 1928 г., когда упившиеся в честь буржуазного праздника чекисты-пограничники совершенно утратили бдительность. Сам Каруцкий, лечивший свирепую азиатскую тоску исключительно водкой (оправдываясь тем, что огненная вода — отличная профилактика малярии), давал соответствующий пример своему аппарату. Бурная деятельность по ликвидации Бажанова, которую развил Василий, оказалась безрезультатной: посланные вдогонку переодетые туркменами красноармейцы опоздали, а нанятые головорезы-контрабандисты напрасно поджидали перебежчика у ворот тюрьмы в Мешхеде, куда тот был помещён персами ради его же безопасности. Но несколько дней спустя из ОГПУ пришел приказ отменить ликвидацию…

Встречавшийся с Каруцким будущий невозвращенец Г. С. Агабеков вспоминал, как чрезвычайно растолстевший Василий хвастался тем, как сразу после бегства Бажанова организовал похищение иранца, работавшего на англичан. Агенты Каруцкого ночью перебрались через границу, нашли нужного человека, отлупили как следует, завернули в простыню и доставили в Ашхабад. Знавший персидский язык Агабеков по просьбе Каруцкого допросил украденного агента, после чего Василий за парой бутылок водки как следует отметил «успех». С трудом ворочая языком, он рассказывал, как недавно был избран в члены ЦК республиканской компартии и получил орден, а потом попросил направлявшегося за границу Агабекова прислать ему шесть метров приличного материала на костюм, да еще духи и пудру «Герлэн» для супруги.

Несколько позже жена Каруцкого покончила с собой, что, как отмечал Агабеков, усилило давнюю тягу чекиста к алкоголю. Закавыка семейной жизни Каруцкого состояла в том, что именитый чекист имел неосторожность быть женатым на вдове белого офицера, расстрелянного большевиками (отметим, что многие чекисты согрешили в 20-е годы браками с офицерскими вдовами). Её сыном от первого брака Каруцкому сильно кололи глаза, и как-то он настоятельно предложил жене отправить мальчика к родителям. Несчастная женщина не выдержала разлуки с сыном и предпочла самоубийство.

С тех пор глава республиканского ГПУ вел привольную холостяцкую жизнь, вовсю приударял за чужими жёнами (С. Н. Миронов-Король, работавший заместителем Каруцкого в бытность того полпредом ОГПУ в Казахстане, даже вынужден был брать супругу-красавицу с собой в командировки), постепенно увеличивал привычную дозу алкоголя и лелеял, подражая всесильному зампреду ОГПУ Ягоде, обширную коллекцию зарубежной порнографии. Для доставки женщин Каруцкий завёл себе даже специального порученца[154]^.

Но в Средней Азии Каруцкий не только гонялся за юбками, пил, объедался и пополнял гардероб. Не забывая о борьбе с английской разведкой, он подставлял ей своих людей, которые, представляясь перебежчиками, являлись к резиденту Интеллидженс Сервис в Иране. Под видом добытой информации они доставляли ему состряпанную Каруцким липу, после чего завербовывались ничего не подозревавшими англичанами. А у туркмена Джабара, одного из лучших английских агентов в Мешхеде, люди Каруцкого, по сообщению всё того же Агабекова, завербовали сына, получая от него все сведения, добываемые отцом для британцев.

В Мешхеде тогда жило много эмигрантов из Советского Союза — русских, узбеков, туркмен, татар. Город был базой для различных белоэмигрантских организаций, сотрудничавших с Интеллидженс Сервис. По обе стороны советско-иранской границы кочевало беспокойное племя туркмен-йомутов, исправно пополнявшее многочисленные басмаческие отряды. За один 1930 г. басмачи отбили у властей 1.317 гружёных хлебом верблюдов — к удовольствию англичан и крайнему возмущению Москвы[155].

Но и Каруцкий не дремал. В начале 1930 г. ташкентские гепеушники распространили слухи о якобы действовавшей в городе тайной организации «русских контрреволюционеров», чтобы от её имени послать в Иран несколько человек. Дабы сомнений в их причастности к антикоммунистическому подполью не было, чекисты разбросали в Ташкенте противоправительственные листовки, а немного погодя громко сообщили о раскрытии контрреволюционной организации, некоторым членам которой, дескать, удалось уйти в Иран. Англичане «купились» на провокацию и до самого 1935 г. не подозревали, что имеют дело с чекистами.

Согласно официальным данным, в 1929–1932 гг. чекисты Туркмении легендировали существование в приграничных районах националистической организации и смогли внедрить своего агента в английскую разведку, что помогло вскрыть резидентуру Интеллидженс Сервис в Туркмении. Как сообщает учебник истории КГБ, осенью 1932 г. в Туркмении была раскрыта ещё одна вражеская резидентура: арестованы 23 «британских агента» (явно дутая цифра! — А. Т.), а также видный деятель туркменской эмиграции Вафаев.

В области политического сыска Каруцкий также был на высоте: так, в Фергане в январе 1930 г. была раскрыта «контрреволюционная организация» из 18 участников, в которую был включён и редактор газеты «Янги Фергана» Л. Алимов. Организации приписывалось умышленное вредительство в хлопководстве и возбуждение таким путём недовольства населения, а редактор был обвинён в том, что браковал статьи про успехи дехкан в ирригации и вредности уразы (поста). А в начале сентября 1930 г. в Ташкенте была арестована эсеровская нелегальная группа из ссыльных эсеров во главе с Е. Е. Колосовым. О качестве собранных чекистами «улик» говорит тот факт, что бывший член ЦК ПСР Колосов отделался в итоге тремя годами ссылки за участие в «антисоветской организации»[156].

Коллективизация взорвала политическую ситуацию в регионе. Каруцкий в начале февраля 1930 г. сообщал в ОГПУ, что из Казахстана прибыло более тысячи хозяйств «голодобеженцев» с большой примесью «байских контрреволюционных элементов», которые ведут агитацию о притеснениях со стороны властей и встречают сочувствие местного населения. Выросла эмиграция, многие дехкане готовились уйти в Западный Китай и Афганистан. ГПУ Туркмении срочно готовило операцию по «изъятию бегущих кулаков». В феврале 1930 г. Г. Г. Ягода и помощник начальника Секретно-оперативного управления ОГПУ Я. К. Ольский отправили Каруцкому в Ташкент телеграмму (а копию — в Новосибирск Л. М. Заковскому): «Бегущих кулаков-одиночек арестовывайте, группируйте по два-три вагона, направляйте [в] Сибирь [в] ссылку, где они Заковским должны быть посланы на работу. Бегущих кулаков [с] семьями задерживайте для направления [в] Казахстан…»

В своих отчётах Каруцкий отмечал сначала неподготовленность властей к «великому перелому»: дескать, «конкретные директивы коллективизации и раскулачивания в республиках Средней Азии отсутствуют». Затем крайнее усердие в раскрестьянивании и решение в несколько недель довести процент коллективизированных хозяйств до 50 и более вынудили нашего чекиста отметить, что «взвинченное головотяпскими мерами население становится восприимчивым к контрреволюционным лозунгам». Каруцкий сообщал, что во всех народных выступлениях звучали требования восстановить в правах раскулаченных лишенцев, изменить налоговое законодательство, а также отменить законы, «защищающие женщин». В одном из женских выступлений прозвучало требование «разрешения выдачи замуж независимо от возраста».

Количество арестованным Каруцким «контрреволюционеров» поначалу было относительно умеренным: если к 15 февраля 1930 г. по СССР в ходе так называемой кулацкой операции было арестовано около 65 тыс. чел., то по Средней Азии — 162 чел., сведённых в две организации и 13 группировок. Для сравнения укажем, что в ряде других регионов цифры арестованных были многократно выше: по Северному Кавказу — 14,5 тыс., Центрально-Чернозёмной области — 7,2 тыс., Сибирскому краю — 6,1 тыс. Постепенно Каруцкий раскручивал карательный маховик, так что к 9 марта в Средней Азии накопилось 993 арестованных, а к 5 апреля 1930 г. — 2.776. Исправное осуждение всё новых и новых «контрреволюционеров» не снижало количества вновь арестованных за политические преступления — к июню 1930 г. в регионе только следственных заключённых было 2,2 тыс.

Произвол властей довёл людей до открытых восстаний. В Таласском районе Киргизии 22 марта 1930 г. началось восстание, охватившее 11 кишлаков. Толпа в 400 чел., половина из которых была вооружена, напали на арестное помещение кантонного центра в с. Дмитриевское, освободив 53 «кулака», которые не замедлили примкнуть к повстанцам. Восстание подавили быстро, но четверо местных сельских активистов оказались убиты. Под Ташкентом отряд из 200 повстанцев под руководством бывшего председателя сельсовета коммуниста Усман-Узун Кондратова разгромил с. Аблык. Не менее тревожными выглядели сводки из приграничных районов: 13 марта 1930 г. в Таджикистан из Афганистана прорвались 15 всадников банды Полкан-Ишана, 21 марта на участке заставы Иш-Как со стороны Персии попытались войти 50 отрядовцев Мурат-Бека. Пограничники заставили уйти отряд последнего обратно, но потеряли в бою начальника заставы.

С басмачами в Средней Азии, численность которых в течение 1922 г. в результате активных действий Туркестанского фронта снизилась с 26 до 7 тыс., в основном было покончено к 1926 г., когда они лишились почти всякой поддержки населения. Но с августа 1929 г. басмачество стремительно возродилось в Ферганской области Узбекистана и Ошской области Киргизии, а несколько отрядов из Афганистана появились на территории Таджикистана. Чекисты с тревогой отмечали, что в Ошском округе были поражены бандитизмом семь районов, причём басмаческие отряды росли за счёт «социально близких» слоёв населения, а местные руководители и актив вместо борьбы с повстанцами немедленно ударились в панику. Под лозунгом защиты ислама и национальных обычаев мятежники громили колхозы, уничтожали партийно-советских работников и сельских активистов.

Армейские части к концу года смогли ликвидировать отряды, но недовольство коллективизацией оставалось базой для появления новых повстанческих группировок. В марте-апреле 1931 г. крупные отряды Ибрагим-бека прорвались из Афганистана в Таджикистан и рассеялись по республике, рассчитывая поднять всеобщее восстание. К маю 1931 г. их было почти три тысячи человек, однако удары правительственных войск они смогли выдерживать лишь в течение нескольких недель. Летом 1931 г. воинство Ибрагим-бека было полностью разгромлено [157]. Большую роль в разгроме повстанцев сыграли, в частности, оперативники полпредства ОГПУ Дуров и Римский, которые, как вспоминал М. П. Шрейдер, «прекрасно владели узбекским языком и с успехом проводили крупнейшие операции», неоднократно препровождая в Ташкент «целые отряды басмачей, которых им удавалось сагитировать и уговорить сдаться»[158].

В судьбы отдельных личностей загруженный карательной работой Каруцкий старался не вникать: в июне 1930 г., к примеру, подмахнул решение туркменского ГПУ об осуждении — без всяких доказательств — на очередные три года ссылки и без того давно уже ссыльного архиепископа Луки, в миру известного как замечательный хирург Войно-Ясенецкий. Так же равнодушно Каруцкий в начале 1932 г. выполнил решение Коллегии ОГПУ о досрочном освобождении из ссылки известного биолога профессора Ильи Иванова, автора скандальных работ по попытке скрещивания обезьяны и человека[159]. Ссыльной интеллигенции в Средней Азии и Казахстане хватало…

Кстати, брат Каруцкого Семён в середине 20-х годов работал в Забайкалье и в 1925 г. был аттестован как не соответствующий «для работы в органах погранохраны». Тогда же он переехал в Среднюю Азию и работал поблизости от Каруцкого-старшего, возглавляя Мервский райотдел ГПУ Туркмении. Характеризовался он как пьющий и не соответствующий занимаемой должности: в 1932 г. получил два строгих выговора — за игнорирование директив ОГПУ по оперативному обслуживанию посевной компании и не обеспечение «в течение 16 месяцев живым руководством управления отрядов застав». В 1933-м С. Каруцкий арестовывался командованием на пять и трое суток за недостаточный контроль за работой подчинённых и за халатное отношение к некоему заданию полпредства ОГПУ по Средней Азии.

В том же 1933 г. Семён попался вместе со всем районным руководством, которое пьянствовало и транжирило государственные средства. За эти художества Каруцкого-младшего ненадолго выгнали из партии, но в «органах» благодаря покровительству брата он остался, дорос в ежовщину до помначальника Особого отдела Среднеазиатского военокруга и начальника отдела в Одесском облУНКВД, откуда и был уволен — «за невозможностью дальнейшего использования» — только в 1939 г., возможно, уцелев в бериевскую чистку[160].

Крупных чекистов периодически приглашали в Москву — попраздновать за одним столом вместе с кремлёвскими небожителями. Михаил Шрейдер, характеризовавший Каруцкого в период его ташкентской работы как «всеобщего любимца, добряка и большого любителя выпить», в своих воспоминаниях приводит рассказ о том, как на одном из таких приёмов чекист с особенной охотой воздал должное горячительным напиткам, чем обратил на себя внимание члена Политбюро ЦК Лазаря Кагановича. Сталинский нарком бросил чекисту: «Ну что, Каруцкий, опять нахлестался?!» На это Василий Абрамович грубо оборвал известного своим хамством и жестокостью Кагановича: «А ты меня поил, что ли?», после чего долго возмущался и наскоком наркома («Он ещё будет считать, сколько я выпил!»), и укорявшими его за несдержанность коллегами («ж…лизы!»)[161].

В августе 1931 г. Василию Каруцкому поручили возглавить «органы» в Казахстане. Эта республика также была приграничной и давала возможность Василию проворачивать любопытные дела за рубежом. Но и внутренняя обстановка там была острейшая — Казахстан сотрясали беспрерывные крестьянские мятежи и восстания. К моменту его приезда в Алма-Ату в разгаре было подавление большого Мангышлакского восстания, против которого были брошены и войска ОГПУ, и регулярные воинские части. Повстанцев разгромили только к сентябрю, арестовав и осудив несколько сот человек.

Подавив уже не столь многочисленные, как в 1930 — начале 1931 гг., мятежи и раскрыв ласкающее слух московского начальства количество «контрреволюционных организаций», Каруцкий получил за всё про всё два ордена Красного Знамени (в декабре 1932 и ноябре 1934 гг.). Пока не очень понятно, за что конкретно Каруцкому достались за три года сразу два очень ценимых тогда высших боевых ордена — двойной комплект таких наград был предметом мечтаний для большинства коллег его уровня.

Как вспоминала вдова С. Н. Миронова, предшественником Каруцкого был полпред И. К. Даниловский, снятый (не позднее 27 августа 1931 г.) за контрабанду. Ближайший подчиненный Даниловского И. В. Хлебутин, начальник Административно-организационного управления полпредства, в марте 1932 г. был осуждён Коллегией ОГПУ по ст. 109, 169 и 58-7 УК на 10 лет лагерей за хищение, как отмечалось контролирующими инстанциями, «громадных денежных сумм». (Несмотря на столь солидные размеры похищенного и грозную статью о контрреволюционном вредительстве, Хлебутина освободили уже в 1935 г. и четыре года спустя он, будучи беспартийным, спокойно трудился по «специальности» в политотделе Усольлага НКВД.)

В известном письме «Ко всем чекистам» зампред ОГПУ И. А. Акулов 27 июля 1932 г. констатировал многочисленные случаи злоупотреблений и прямых преступлений работников госбезопасности. Особо было отмечено «разложение» руководящих сотрудников полпредства ОГПУ по Казахстану, понёсших «суровую кару»[162].

Однако и у Каруцкого случались кадровые проблемы: в 1934 г. начальник милиции Карагандинской области Я. Б. Добриер был снят и отдан под суд за допущение массовых арестов, облав и длительного незаконного содержания под стражей «при изъятии социально-чуждого элемента в Петропавловске». 8 Начальник Восточно-Казахстанского облотдела ГПУ В. И. Окруй, известный своим рукоприкладством в отношении подчинённых, в декабре 1934 г. получил партвыговор совсем за другие излишества — получение мехов и охотничьих припасов на сумму свыше 400 руб. золотом[163]. А начальник Отдела спецпоселений Д. И. Литвин (бывший начальник управления лагерей ОГПУ по Дальне-Восточному краю) трагически погиб: 12 октября 1931 г. он стал жертвой авиакатастрофы в районе ст. Аягуз при возвращении из Алма-Аты в Акмолинск[164].

В целом Каруцкий справился с подбором команды, выдвинув чекистов, которые с его подачи серьёзно продвинулись по службе. При Каруцком с января 1932 г. по апрель 1933 г. начальником СПО полпредства работал старый казахстанский чекист Г. Н. Саенко, затем откомандированный в Архангельск. Саенко сменил проработавшего менее полугода В. Я. Шешкена, фигуру очень любопытную и, вероятно, не сработавшуюся с Василием Абрамовичем.

Вольдемар Шешкен родился в семье булочника-латыша и «курляндской польки», был рабочим на железной дороги, служил в российской армии, в июне 1917 г. дезертировал. В 1918 г. работал в Брянской федерации анархистов, публиковал статьи в «Вестнике анархии»; в августе 1918 г. при разгроме этой федерации скрылся в Орле. Пересмотрев взгляды, Шешкен начал сотрудничать в «Орловских известиях», которые редактировал будущий главный цензор СССР (начальник Главлита) Б.М. Волин. Затем служил в Красной Армии, был военным корреспондентом на Западном фронте. В 1921 г. вошёл в редакционно-издательскую коллегию Южбюро ЦК союза горнорабочих, был редактором ряда газет уездного масштаба, писал статьи, рассказы, песни, пьесы для рудничных театров.

Но уже в мае 1921 г. Шешкен был взят на службу в Особый отдел Киевского военного округа, а в сентябре того же года оказался в Москве, в штатах Секретного отдела ВЧК-ОГПУ, занимавшегося политическим сыском. Бывший литератор участвовал в агентурном наблюдении за М. Горьким и другими писателями, дослужившись до поста помощника начальника 5-го отделения Секретного отдела ОГПУ. Но в июле 1926 г. Шешкена убрали из Москвы и забросили в Бурят-Монголию, затем он работал в Томске и Карелии, а в 1929 г. прибыл в Казахстан[165].

В 1931–1934 гг. начальником Особого отдела в Казахстане работал В. В. Хворостян, ставший впоследствии наркомом внутренних дел Армении и в июне 1939 г. погибший в Бутырской тюрьме. Особист З. А. Волохов в 1932 г. был выдвинут на должность второго помощника начальника Особого отдела полпредства ОГПУ по Казахстану, а в 1933–1935 гг. работал помначальника Восточно-Казахстанского облотдела ОГПУ-НКВД (он тоже погиб под пытками в 1939-м). Летом 1933 г. начальником ЭКО полпредства стал бывший разведчик С. М. Вейзагер [166].

Каруцкий прибыл в уже успешно разорённую республику. Сельское хозяйство Казахстана в результате коллективизации было фактически уничтожено. В течение первой пятилетки удельный вес республики в производстве зерна по СССР упал с 9 до 3 %. А животноводство понесло и вовсе беспрецедентные потери: если в 1928 г. в республике было 6 млн голов крупного рогатого скота, то в 1932-м остался миллион. Из конского поголовья в 3,5 млн голов (на 1928 г.) было вырезано и пало 3,2 млн.

В спецсообщении от 25 октября 1933 г. Каруцкий сообщал на Лубянку, что если в 1929 г. в Казахстане насчитывалось 40,3 млн голов скота, то в 1930-м — 24,6 млн, в 1931-м — 10,6 млн, в 1932-м — 5,5 млн, а к осени 1933-го — всего 3,7 млн голов. В целом сокращение поголовья составило 91 %, а по кочевым и полукочевым районам — до 95 %. Каруцкий утверждал, что деятельность классово-враждебных элементов направлялась именно на разорение хозяйств: «в Чубартавском районе в результате деятельности членов контрреволюционной группировки из райработников во главе с секретарём РК ВКП (б) Кулубаевым… поголовье скота сократилось на 99,5 %» и если в 1931 г. было 104 тыс. голов, то два года спустя осталось 540. В Сарысуйском районе также осталось всего несколько сот голов скота. До самого начала войны восстановить даже половину заготовок 1928 г. животноводству Казахстана не удалось.

В страхе сесть в тюрьму за «саботаж» крестьяне были вынуждены обменивать свой скот на зерно и сдавать его в счет заготовок. Потребление продуктов стало стремительно падать. Трагической для казахов стала борьба властей с кочевым и полукочевым образом жизни: в 1930 г. было переведено на оседлость 87 тыс. хозяйств, в 1933 г. — 242 тыс. Сотни семейств сгонялись в одно место, а затем из них организовывались стационарные посёлки по типу деревень. Всё это, само собой, сопровождалось насильственной коллективизацией. Колхозные фермы часто представляли собой участки степи, огороженные арканами, где скот стремительно погибал от бескормицы.

В конечном итоге строительство социалистического сельского хозяйства вылилось в трагедию голода 1932–1933 гг., от которого погибло около 2,1 млн человек из 6,2 млн жителей республики. Спасаясь от голода и репрессий, свыше миллиона казахов и уйгуров мигрировало за пределы Казахстана, из них порядка 200 тыс. ушли в Китай. Есть мнение (например, А. Иконникова), что эти цифры недостаточно подкреплены источниками, но даже если считать число жертв голода несколько преувеличенным, оно всё равно остаётся неимоверно высоким и даёт все основания говорить о страшной демографической катастрофе, постигшей Казахстан в начале тридцатых годов ХХ века.

По мнению чекистов, виновниками массовых откочёвок были «байско-националистические элементы». За первые полгода работы Каруцкого было вскрыто порядка десяти таких «байских контрреволюционных группировок, организовавших по всему краю откочёвочное движение», причём большинство из них возглавляли… районные и низовые ответственные «и даже отдельные партийные работники-националисты». Именно они-де организовывали перегибы, скрывали зерно, переселяли целые аулы и искусственно создавали голод.

По докладу Каруцкого бюро Казахского крайкома ВКП (б) 2 июля 1932 г. приняло постановление о борьбе с массовым голодом, которое в условиях отсутствия продовольствия не смогло переломить ситуацию. Глава республиканского ОГПУ должен был, по мнению остальных членов бюро крайкома, стать в центре разрешения последствий голода: Каруцкому поручалось срочно внести предложения и по борьбе с тифом, и по ликвидации детской беспризорности: он, уже будучи главой Центральной детской комиссии, вошел в состав ЧК по борьбе с эпидемическими заболеваниями[167].

Каруцкий и его подчинённые предпочитали действовать привычными для них методами.

Параллельно с истребительным голодом шли массовые репрессии. Только в 1929–1933 гг. областные тройки ОГПУ приговорили к расстрелу (по неполным данным) 3.386 казахстанцев и заключили в лагеря ещё 13.151 чел. Известно, что за 1930 г. тройки расстреляли 1.218 чел., а в 1931 г. — 1.001 чел. Таким образом, на 1929 г. (когда расстрелов наверняка было немного), 1932 и 1933 гг. приходится 1.167 расстрелянных во внесудебном порядке, хотя эта цифра, вероятно, занижена.

За один 1933 г. органами ОГПУ Казахстана было арестовано свыше 21 тыс. человек. Особенным цинизмом на фоне чудовищного мора выделялся печально знаменитый указ от 7 августа 1932 г. — так называемый «закон о колосках». За покушения на социалистическую собственность только за 1932 г. в Казахстане было осуждено 33.345 чел. Значительную долю осужденных за подобные «преступления» составили дети и подростки[168].

Территория Казахстана была определена сталинским руководством и как место «кулацкой ссылки» для десятков тысяч крестьян из России, Украины и других республик. Только за 1931 г. в Казахстане было расселено 182 тыс. раскулаченных, из которых 97 % составляли депортированные из других регионов страны. В 1932–1933 гг. в спецпоселениях республики умер 55.441 ссыльный; в течение 1933 г. в Северном Казахстане умерло в 19 раз больше ссыльных, чем родилось[169]. Начало 30-х годов также стало периодом формирования огромной империи ГУЛАГа в Казахстане — развертывания на территории нынешних Карагандинской, Кустанайской, Семипалатинской и других областей больших концентрационных лагерей для заключённых со всего СССР.

Ответом на жестокости властей были массовые выступления и восстания: в 1929–1931 гг. в Казахстане их произошло 372 с числом участников более 80 тысяч. Особенно заметными очагами недовольства были Семипалатинский и Алма-Атинский округа, Адаевская степь. Участников антисоветских вооруженных выступлений работники ОГПУ десятками и сотнями расстреливали без суда и следствия. Одно из характерных дел такого рода расследовалось как раз при новом полпреде.

По приказу начальника Шетского районного отдела ОГПУ (относившегося к Карагандинскому оперсектору) Н. Сычёва 5 июня 1931 г. были расстреляны на месте восемь бежавших арестованных — «как не поддавшиеся поимке». Беглецы в одном нижнем белье, разломав потолок, сумели убежать из-под стражи и в 4-м ауле Каркаралинского района попросились на ночлег. Их приняли, накормили и уложили спать. А ночью повязали, избили до полусмерти и сообщили об этом поисковой группе. В группу входили А. Пучков — фельдъегерь райотдела ОГПУ, Бирюков — секретарь комсомольской ячейки села Белогрудовка, Б. Нагизбаев — прокурор района, и ряд других лиц. Полуживых беглецов погрузили на телегу и вывезли за аул, где они были расстреляны Пучковым. «После расстрела беглецов, — показывал один из участников казни, — мы поехали в Четский район. Там уполномоченный ОГПУ Сычёв дал нам указание говорить, что беглецы убиты во время перестрелки. Причем при отправлении нас на розыск беглецов дал распоряжение не привозить их живыми».

Начальник Карагандинского оперсектора ОГПУ Михайлов велел своему заместителю, начальнику СПО Плескачу, расследовать это дело: дескать, не могло быть такого, чтобы нельзя было никого задержать. Но неожиданно при допросах причастных к расправе чекистов стали выясняться и другие подобные факты. Например, той же весной члены коммунистических отрядов без суда и следствия расстреляли 27 чел. Сычёв же заявил: «Мои действия нисколько не противоречат всем имеющимся указаниям и директивам Семипалатинского оперсектора и ПП ОГПУ в КАССР, от коих и ни одной пяди не отступил».

Участник расстрела райпрокурор Нагизбаев на вопрос: «Знали ли Вы, что незаконное дело совершили?» ответил буквально следующее: «Считал это в порядке вещей, так как во время восстания… расстреливали арестованных без суда и следствия. Я знаю пять таких случаев, где расстреляны были 16 человек в апреле 1931 года». Так в орбиту внимания следователей вовлекались всё новые и новые участники незаконных расстрелов во время подавления так называемого Шетского восстания весной 1931 г.

В период этого мятежа Каркаралинский горрайотдел ОГПУ получил агентурное сообщения о том, что в ауле № 10 появились скрывавшиеся от преследований повстанцы. Для их поимки была сформирована группа, в которую вошли начальник горрайотдела Инте, его помощники Косубаев, Шайхутдинов, фельдъегерь Стамкулов и другие. Пойманных восемь человек Инте и его подчиненные, будучи пьяными, избивали всю ночь, а на рассвете расстреляли. Об изложенном факте узнал полпред ОГПУ в Казахстане Даниловский, который сначала отчитал чекистов за незаконный расстрел. Но когда Инте показал ему имеющееся на расстрелянных участников вооружённых выступлений следственное дело, полпред полностью согласился с организатором расправы.

Сычёв в подробностях рассказал об обстоятельствах расстрела в 20-х числах марта 1931 г. начальником отряда Чупиным мирного населения в одном из аулов Абралинского района, где участники восстания захватили трех фельдъегерей районного ОГПУ, которых раздели донага и привязали к столбам. Чупин, заняв аул, собрал всё оставшееся в ауле население, которое не ушло с повстанческим отрядом (около 70 чел.), выстроил и расстрелял из пулемёта.

Похожая кровавая история случилась после подавления восстания в Шубартауском районе в конце марта 1931 г. Начальник отряда Иерусалимов с бойцами остановился в одном из аулов, где один отрядник вскоре изнасиловал жительницу аула, а мужа жертвы, недолго думая, застрелил из винтовки. На выстрел прибежали соседи, которые забили насильника дубинами. Иерусалимову собравшиеся жители аула объяснили ситуацию и заявили, что необходимо назначить расследование, наказав виновных в убийстве отрядника. Но начальник отряда не стал разбираться и приказал открыть огонь по собравшимся. В результате погибли 27 чел., в том числе женщины и дети. Об этом случае Иерусалимов донес в ОГПУ, как о расстреле банды, за что был награждён Каркаралинским райисполкомом именным наганом.

Активность Сычева по разоблачению преступных действий своих коллег, естественно, не устраивала его следователей. Начальник оперсектора Михайлов заявил: «Ты, Сычёв, дело Четского района возьми на себя, а мы тебе дадим хорошую характеристику, тебя хотя и осудят, но всё же ты будешь человеком, мы тебя привлечём только одного». Сычев отказывался, за что ему угрожали расстрелом. Он неоднократно заявлял своим следователям, чтобы те приобщили к его следственному делу директивы вышестоящих работников ОГПУ, но не смог этого добиться.

Однако когда следователь из Алма-Аты Торопин доложил о деле Сычева временно исполняющему обязанности полпреда С. Н. Миронову-Королю, тот проявил интерес к директивам. В начале февраля 1932 г. от начальника Семипалатинского оперсектора ОГПУ С. А. Бака затребовали копии директив, которые через неделю уже были доставлены в Алма-Ату. Каруцкий внимательно просмотрел служебную записку Бака и прилагаемые к ней копии директив на 26 листах. Бак постарался составить объяснение таким образом, чтобы нейтрализовать заявления Сычёва по поводу директив. Он указывал, что банддвижение в Шетском районе получило свое проявление к моменту, когда массовые выступления в других районах в основном были ликвидированы. Поэтому Сычёв из всех директив по ликвидации банддвижения получил лишь некоторые.

«Указаний и установок, — пишет далее Бак, — подобным тем, что излагает Сычёв («в плен бандитов не брать, так как их негде содержать»), Семипалатинский оперсектор ни одному из райаппаратов не давал». Наоборот, отмечает Бак, «во всех своих директивах я подчеркивал необходимость сугубо осторожного подхода к ликвидации массовых выступлений, имея в виду значительное количество участников из числа бедняков и середняков, выступивших под влиянием провокационной деятельности байства».

Выводя из-под удара действия Семипалатинского оперсектора, Бак переложил ответственность на одного из работников аппарата полпредства ОГПУ — бывшего начальника Особого отдела Белоногова, в директивах которого были допущены фразы вроде «уничтожить банды» и т. п. Цель была достигнута — полпред Каруцкий, просмотрев копии директив, не нашел в них ничего компрометирующего. И он, и его заместитель Миронов-Король не стал тратить своё время на аудиенцию с Сычевым, который в итоге стал козлом отпущения.

В апреле 1932 г. выездная сессия Коллегии ОГПУ во главе с самим особоуполномоченным ОГПУ СССР В. Д. Фельдманом осудила Николая Сычёва к расстрелу, с заменой на десять лет концлагеря. Непосредственный исполнитель расстрела казахов Пучков получил два года. Любопытно, что Сычёва не освободили вскоре после осуждения, как поступали с большинством провинившихся чекистов. Он сидел ещё и в 1940-м…[170]

Прибыв в январе 1935 г. в Новосибирск, Каруцкий не стал особенно перетряхивать кадры и удовлетворился кандидатурой заместителя своего предшественника — Михаилом Волковым-Вайнером. Также он оставил на своём посту главу Секретно-политического отдела управления НКВД Ивана Жабрева. С собой из Алма-Аты Каруцкий захватил Сигизмунда Вейзагера, сделав его начальником Экономотдела и одновременно помощником по УНКВД. Вейзагер ранее работал в Средней Азии и одно время исполнял обязанности резидента внешней разведки под видом генконсула СССР в афганском городе Мазари-Шарифе. Вспомнил Каруцкий и о своём младшем коллеге по Иркутску и Владивостоку Константине Циунчике, поручив ему Оперативный отдел, ведавший обысками, арестами и агентами наружного наблюдения («топтунами»).

В окружении Каруцкого можно отметить менее значительные, но колоритные фигуры, вроде Константина Жукова, который в конце 1920-х годов возглавлял Контрразведывательный (КРО) и Восточный отделы ГПУ Азербайджана. Этот чекист был осыпан наградами, включая орден Красного Знамени, но в феврале 1929 г. его вместе с другими ответработниками ГПУ арестовали в Баку за соучастие в незаконном расстреле арестованного рабочего.

История была громкая, но наказания умеренные: для Жукова всё закончилось полугодовой отсидкой в Бутырской тюрьме, осуждением на два года концлагеря и мгновенным досрочным освобождением. Уже в июле 1929 г. Жуков стал уполномоченным, а затем и начальником информационно-следственного отделения Северного концлагеря ОГПУ в Архангельске. Затем его перебросили в Казахстан, где Каруцкий сделал проштрафившегося чекиста начальником республиканского Отдела спецпоселений. По ходатайству Серго Орджоникидзе и Генриха Ягоды Жукова восстановили в партии, а в конце 1935 г. Каруцкий перевёл его в Новосибирск и назначил замначальника краевого управления лагерей, колоний, трудпоселений и мест заключения[171].

УНКВД по Западно-Сибирскому краю Василий Абрамович возглавлял с января 1935 по июль 1936 г. Как раз к его приезду край сильно поджали, отделив территорию современной Омской области и внушительный кусок с Минусинском, Ачинском и Абаканом, ставшим юго-западной частью вновь образованного Красноярского края. На меньшей территории, включавшей современные Новосибирскую, Томскую, Кемеровскую области и Алтайский край, Каруцкий и действовал с заметно меньшим размахом, нежели его опальный предшественник Николай Алексеев. В его подчинении находилось не меньше тысячи оперативников (на июль 1936 г. только в Новосибирске в аппарате УНКВД насчитывалось 540 коммунистов, в Межкраевой школе НКВД — 180), которые в течение 1935 г. арестовали более 2.000 человек, в основном за антисоветскую агитацию. За анекдоты или матерные частушки о вождях тогда обычно давали небольшие сроки — до трех-пяти лет. Огромных дел на «повстанческие организации» при Каруцком не фабриковали.

И Василий Каруцкий, и его заместитель (с осени 1935 г.) Анс Залпетер, что называется, знали норму. Если прежний руководитель ОГПУ-НКВД Запсибкрая Алексеев в период острой борьбы сталинцев с глубоким кризисом экономики, виновниками которого были объявлены представители враждебных классов и прослоек, изо всех сил разоблачал масштабные «антисоветские группы» всех мастей, то сменщики Алексеева ограничивались тем необходимым минимумом, который устраивал руководство в Москве. Они полагали, что после кровавой работы периода коллективизации уже не нужно так сильно усердствовать: несколько сравнительно крупных и средних вредительско-диверсионных группировок, побольше мелких антисоветских группок, немножко шпионов-террористов и тысячу-другую саботажников, анекдотчиков и «антисоветчиков-одиночек» — вот и готов вполне подходящий годовой результат для огромного края.

Один из подчинённых Каруцкого — Серафим Попов — в своих показаниях так и заявил: «Если при Алексееве как из рога изобилия сыпались фальсифицированные следственные дела о различных контрреволюционных группах и организациях, то Каруцкий же занял позицию полного отрицания возможности существования вообще каких-либо контрреволюционных организаций в Сибири» и ограничивал следователей указаниями превращать масштабные «организации» (в существовании коих Попов был уверен) в небольшие группы[172].

Группировки «вредителей», «диверсантов», «шпионов» и «террористов» фабриковались, как всегда, с помощью агентуры. Некоторые местные сексоты сыграли крупную роль в подготовке самых громких политических процессов. Так, агентом начальника Прокопьевского горотдела НКВД И. В. Овчинникова был приехавший из США В. В. Арнольд, заведующий гаражом одного из рудоуправлений. В 1936 г. Арнольд использовался при подготовке процесса над Г. Пятаковым, К. Радеком, Г. Сокольниковым, Н. Мураловым и был осуждён вместе с ними.

Особую роль чекисты обращали на вербовку осведомления среди учащихся. 20-летний белорус А. Г. Новаш в конце 1932 г. перешёл польско-советскую границу и в январе — августе следующего года находился в Саровских лагерях ОГПУ как перебежчик. С сентября 1933 г. он — студент Сибстрина в Новосибирске, тогда же стал сексотом. Когда «органам» потребовалось слепить дело на студентов-«антисоветчиков», Новаша в феврале 1936 г. арестовали и дали 10 лет заключения. Он жаловался трибуналу на то, что его искусственно сделали врагом, ибо органы НКВД дали Новашу задание «вести себя так, как будто бы он недоволен советской властью» и таким путём выявлять враждебно настроенных лиц. В 1937 г. тройка УНКВД по ДВК расстреляла заключённого Новаша[173].

Часть агентуры постоянно разоблачали как провокаторов или «двурушников», часть — ловили на попытках извлекать материальную выгоду. Например Б. С. Фленов, старший налоговый инспектор 4-го участка г. Новосибирска и одновременно сексот УГБ УНКВД, в 1936 г. был осуждён за то, что, получая взятки, снижал подоходный налог, взимаемый с кустарей и нетрудовых элементов[174].

Местные внесудебные органы отсутствовали (за исключением созданной по директиве НКВД СССР от 27 мая 1935 г. милицейской тройки, имевшей право рассматривать дела только на уголовный и «социально-вредный» элемент и заключать на срок не свыше пяти лет), так что если при Заковском и Алексееве тысячи людей легко пропускали через тройку при полпредстве ОГПУ, то Каруцкий должен был достаточно тщательно готовить самые громкие дела для Военной коллегии Верховного Суда СССР, а менее важные — поручать спецколлегии краевого суда, в которой заседали бывшие чекисты.

Полтора года его деятельности оказались самыми мягкими за последние пять-шесть лет. Всего в крае за 1935 г. было осуждено нарсудами 45.407 чел. Что касается «политических» дел, то по системе УГБ в течение 1935 г. был привлечён к уголовной ответственности 1.881 «контрреволюционер. В среднем по каждому делу привлекали два-три человека (всего 714 дел). В это количество не включены осуждённые военными трибуналами и Особым совещанием при НКВД СССР за шпионаж и террор — их было не так чтобы много, в пределах 10 % от общего числа. Основная часть «политических» — 1.332 чел. — привлекалась за антисоветскую агитацию и пропаганду. На 10 мая 1936 г. отделы управления НКВД имели в производстве 65 дел на 253 чел., 32 % которых провели под стражей более двух разрешённых УК для расследования месяцев.

По оценке краевой прокуратуры, во втором полугодии 1935-го и первом квартале 1936 г. число «контрреволюционных» преступлений снижалось, но осуждённых становилось больше из-за долгого расследования очень многих дел, рассмотрение которых пришлось на первые месяцы 1936 г. В основном было покончено с практикой сезонных кампаний, когда в период посевной и уборочной страды осуждалось особенно большое количество «саботажников» и «вредителей».

В июне 1936 г. прокурор И. И. Барков представил в крайком и крайисполком следующую отчётность: с 20 декабря 1935 г. по 20 марта 1936 г. нарсудами было осуждено по ст. 58 УК 2.188 чел. Согласно данным УНКВД, с 20 декабря 1935-го по 20 апреля 1936 г. было расследовано более 1.100 «контрреволюционных» дел на 2.470 чел. (по мнению Баркова, чекисты заметно занизили эти цифры), причём самим НКВД были прекращены многие дела и освобождено 9,5 % привлечённых. Из оставшихся дел прокуратура прекратила следствие ещё на 6,7 % арестованных.

В первом квартале 1936 г. прокуроры ещё взыскательнее подошли к делам УГБ, возвратив 24,3 % их на доследование и 7 % — прекратив совершенно. Дела об антисоветской агитации, вредительстве и саботаже фабриковались настолько топорно, что даже беспощадная сталинская юстиция была вынуждена поправлять чекистов. Особенно хорошо это видно на тех делах, которые считались особо важными и подлежали рассмотрению военной юстиции — шпионских и террористических[175].

Так, с января по сентябрь 1935 г. военные трибуналы края имели в стадии следствия 82 дела по статьям, каравшим: за измену родине (4 дела), шпионаж (22), террор (40) и диверсии (16). Из этого количества 39 % (то есть 32 дела) были забракованы как абсолютно фальсифицированные. Особенно строго юристы отнеслись к делам о шпионаже — из 22 они согласились с наличием состава преступления лишь в восьми. В качестве примера можно привести одно из вынужденно прекращённых дел, которое было тайно заведено чекистами ЭКО УНКВД 9 сентября 1934 г., получив номер 4699 и кодовое имя «Клубок». В марте 1935 г. проходившие по нему «шпионы» Пелевин, Мамаев и Червов были арестованы по ст. 58-6 УК, но в августе того же года освобождены за отсутствием состава преступления.

Из 40 дел по террору осталось 25 — половина из них относилась к расправам «кулаков» над представителями власти и активистами (ими было убито 11 работников сельсоветов, рабселькоров и активистов, а семеро — ранено). Всего за три квартала 1935 г. военный трибунал СибВО осудил 95 чел., в том числе 35 — к расстрелу. Десятеро смертников были затем помилованы вышестоящими инстанциями.

О «качестве» тех шпионских дел, которые всё же устроили военную юстицию, наглядно говорит даже самое краткое их изложение. Так, «кулак-извозчик» Я. Ф. Малых до марта 1935 г. возил одного дипломата, от которого получил задание за 500 руб. (две-три тогдашних зарплаты) купить план новосибирского завода горного оборудования, как тогда назывался будущий авиазавод им. В. П. Чкалова. Малых, в свою очередь, с помощью своего отца за 100 руб. завербовал участкового инспектора Кузьму Колыша, который затем устроился на завод и взял у копировщицы Ивановой часть чертежей, заявив, что они ему нужны по службе. Потом чертежи, которые он Малых не показал, Колыш вернул. Несмотря на отсутствие какого-либо реального ущерба, Колыш, а вместе с ним Яков и Фёдор Малых были расстреляны.

Китаец Ту Тянь Чен в 1932 г. нелегально прибыл в СССР из Маньчжурии и был выслан в Тарский округ. Полтора года спустя он бежал оттуда в Павлодар, а затем перебрался в Новосибирск, где в сентябре 1935 г. был арестован как шпион у военного городка во время попытки заговорить с красноармейцем. В ноябре он получил за шпионаж и побег из ссылки 10 лет заключения и был реабилитирован только в 1997 г[176].

Другое дело сфабриковали на корейцев, имевших неосторожность открыть парикмахерскую рядом с «Сибметаллстроем» — строящимся заводом по производству боеприпасов. Де Дон Хан, Ким Дя Хва и «провокатор японской жандармерии» Моисей Магай оказались японской шпионской группой, следившей за перевозками военных грузов и производством на «Сибметаллстрое», а также сообщавшей о политических настроениях новосибирцев. Также в Новосибирске арестовали троих горожан за подготовку побега за границу. «Японофильская агитация» и «шпионаж» были вскрыты в Бийске, где арестовали Журавлёва, Вечтомова и Ретивцева.

Бухгалтера «Запсибкрайснабосоавиахима» А. Ф. Косых, ранее жившего в Маньчжурии, арестовали в январе 1935 г. За «шпионаж в пользу японской разведки» по ст. 58-1 «а» и 58–11 УК Военной коллегией Верховного суда СССР 22 июня 1935 г. он был осуждён к расстрелу. Александр Косых обвинялся в том, что во время жительства в Харбине он давал японским властям сведения о советских гражданах. Например, в 1929 г. выдал совграждан И. А. Пустовойтова, А. П. Синицына и Аксёнова, которые скрывались в китайской фанзе Старого Харбина в связи с убийством известного полицейского чиновника Гиацинтова. А в 1932 г. вместе с братом Николаем выдал японцам совграждан Николая и Александра Кононовых, подозревавшихся в устройстве крушения японского воинского эшелона на перегоне Чангауз — Старый Харбин[177].

Домохозяйка Надежда Косых (вероятно, жена) получила пять лет лагерей за недонесение. Три недели спустя после ареста Александра Косых взяли его брата Николая, коменданта рабфака НКПС. Н. Ф. Косых был осуждён Военной коллегией 27 июня 1935 г. к высшей мере наказания за участие в шпионской группе — вместе с арестованным 19 февраля пилотом агитотряда Крайосоавиахима В. В. Кирилловым. Все эти «шпионы» в мае 1993 г. были реабилитированы.

Чтобы подоплёка этого дела была чуть ясней, кратко обрисуем ситуацию на Китайско-Восточной железной дороге, которая резко обострилась в конце 20-х годов из-за попыток китайской стороны захватить управление дорогой и собственность КВЖД. В июле 1929 г. китайские власти объявили об увольнении советской администрации дороги и демонстративно выслали её из страны. Просоветские профсоюзы призвали к забастовкам, в начале августа 1929 г. две трети советских граждан оставили службу на КВЖД. В Харбине было введено чрезвычайное положение, советских хватали сотнями и депортировали из Китая. Было убито 56 советских граждан. К началу октября в Сумбэйском концлагере под Харбином содержались 1.300 чел., затем было арестовано ещё 800. Китайская сторона оправдывала массовые аресты саботажем и вредительством. А 17 ноября части ОКДВА перешли границу; в итоге к 22 декабря конфликт был урегулирован «Хабаровским протоколом».

Насчёт саботажа и вредительства китайцы особенно не преувеличивали: советские власти успели создать мощную агентуру в Маньчжурии и в ходе конфликта с Китаем пустили её в дело. Часть русской молодёжи сочувствовала большевикам и откликнулась на призывы к вооружённой борьбе с «белокитайцами». Конспиративные комсомольские ячейки, организованные в пятёрки и десятки, устраивали забастовки, диверсии, убийства полицейских и их агентов. Острие террора было направлено против полицейских русского происхождения. Осенью 1929 г. в Харбине был убит надзиратель железнодорожного розыска Н. М. Гиацинтов, совершена попытка покушения на агента розыска П. П. Шишкина (в воспоминаниях 1960 г. «Красные гимназисты» тогдашний комсомолец Н. И. Куренков именует Гиацинтова полковником и утверждает, что Шишкин был смертельно ранен).

Китайская пресса сообщала, что молодой террорист Мерцалов бросил бомбу в паровоз на Интендантском разъезде, в результате чего оказались убиты машинист Васильев, его помощник и кочегар. Вместе с Мерцаловым, бывшим студентом-третьекурсником, китайцами была арестована его группа, состоявшая из комсомольцев и бывших красноармейцев. Аресты охватили более 25 чел., при обысках полиция обнаружила оружие, динамит и детонаторы. На допросах Мерцалов дал подробные показания о мотивах своих преступлений, заявив о том, что подготавливал и взрыв виадука. Китайская полиция также обвиняла Мерцалова в участии в группе террористов, взорвавших поезд близ станции Пограничная на закрытом разъезде Широкая Падь.

В харбинских газетах появлялась информация о многочисленных арестах большевистских агентов и их сторонников, которых местные органы власти отправляли — в печальном соответствии с совдеповской практикой — в Сумбэйский и другие концлагеря, где арестованных подвергали пыткам и издевательствам. Жертвами китайских властей стали многие харбинские комсомольцы: погибли в тюрьме секретарь областного комитета Григорий Струков, Вл. Мурзаков, П. Суслов, П. Боровинский, Третьяк, Мельников, Усов и другие, а труп Кульбаченко был обнаружен на кладбище с отрубленной головой[178].

Террористические акции планировались чекистами и в 30-е годы. Так, сотрудник-инженер КВЖД М. Э. Медзыховский в начале 1930-х гг. получил задание взорвать мост через Сунгари, который сам и строил, будучи привлечён к этому делу работниками КВЖД Малиновым и Васильевым (возможно, это псевдонимы). Но японцы, в свою очередь, оказались предупреждены об этом теракте неким русским охранником моста Кузнецовым, поэтому Медзыховскому в опасении ареста пришлось срочно покинуть Маньчжурию. В 1933 г. он случайно встретил в Москве Малинова с Васильевым, которые работали тогда в аппарате ГУЛАГа ОГПУ…[179]

Люди Каруцкого преследовали не только шпионов и диверсантов, но были также на страже социалистической собственности. С 1 августа 1935 г. по 1 марта 1936 г. только в системе «Заготзерно» было вскрыто и ликвидировано 50 «хищнических» групп (осуждено по ним 383 чел.), а ещё 35 человек оказались осуждены по одиночным делам. Борьбу с бесчисленными расхитителями и вредителями были призваны оттенять политические процессы над хозяйственными руководителями.

Благодарным местом для приложения чекистских усилий являлся Кузбасс, где пренебрежение к охране труда выливалось в устрашающую статистику происшествий: за 1934 г. по Кузбассу зафиксировано свыше 17 тыс. несчастных случаев, в том числе 192 со смертельным исходом, а за первый квартал 1935 г. — более 4 тыс. травм и 49 смертей. Особенно опасными были две шахты в Анжеро-Судженске, имевшие номера 1–6 и 9-15. Масса несчастных случаев происходила из-за того, что лавы крепились сырым и неошкуренным лесом, который под землёй стремительно сгнивал. Постоянные аресты специалистов исправно терроризировали оставшихся на свободе, но количество происшествий не уменьшалось.

Среди проведённых Каруцким крупных процессов были и «диверсионные», и «шпионские». 10 человек осудили за создание в феврале 1935 г. «диверсионной группы» на Киселёвском руднике: трое из них пошли под расстрел за попытку поджечь магазин, чтобы-де вызвать возмущение рабочих срывом снабжения. Пятерых человек осудили (на срок от двух до 10 лет) за диверсии на Беловском цинковом заводе: дескать, неправильно составили шихту, сожгли электромотор, а плавильную печь хотели взорвать динамитом… В феврале-марте 1936 г. было арестовано десять «вредителей» в области рудничного транспорта — начиная от начальника транспортного отдела Кузбассугля М. Кондрова и ниже. 11 апреля 1936 г. бюро крайкома ВКП(б) по докладу Каруцкого «о внутрикопейском транспорте Кузбасса» постановило широко осветить ход судебного процесса в Прокопьевске над «вредительско-саботажнической группой работников транспорта Кузбассугля».

Выездная сессия Военной коллегии Верховного Суда СССР 29 марта 1936 г. в Новосибирске рассмотрела 28-томное дело руководителей Томской железной дороги, которые обвинялись в том, что были завербованы для шпионской и диверсионной работы «агентами одной иностранной разведки». Заместитель начальника службы пути К. К. Клочков, начальники отделов службы пути М. Э. Медзыховский (тот самый незадачливый «подрывник» моста через Сунгари) и В. Ю. Мариенгоф оговорили себя и других, но жизни не вымолили и были приговорены к расстрелу. Ещё пять человек оказались отправлены в лагеря. Один из рядовых участников «организации» дорожный мастер Ф. М. Сайчук в период реабилитации показал, что начальник отделения ДТО Григорий Вяткин «принудил меня признать это и подписал я обвинение после того как он мне пистолетом или, точнее, наганом выбил зубы»[180].

Тогда же в Новосибирском молмясотресте была разоблачена «антисоветская группировка» из шести человек во главе с самим директором треста. В июле 1936 г. за антисоветскую пропаганду осудили трёх новосибирских литераторов (одновременно же был освобождён «ввиду его болезни — паралича левой половины тела и старческого слабоумия») арестованный тремя месяцами ранее отбывавший ссылку в Томске поэт Н. А. Клюев, привлечённый как участник «церковной контрреволюционной группировки»[181].

Много хлопот доставляли школьники, часть явных политических преступлений которых чекистам приходилось, скрепя сердце, переквалифицировать в итоге на статью о хулиганстве. Вот примеры только по Барнаулу. Ученик 7-го класса школы № 22 Г. П. Кольцов, разорвавший осенью 1935 г. перед группой учащихся портрет Ленина, был арестован чекистами и привлечён по ст. 74 УК, каравшей за хулиганство. В январе 1936 г. была арестована ученица 10-й барнаульской школы Киселёва (дочь учительницы), которая в течение последней недели 1935 г. распространяла в школе «контрреволюционный нелегальный» журнал «Не сдадимся»».

В том же январе 1936 г. к судебной ответственности были привлечены ученики 2-й неполной средней школы братья Александр и Иван Репины: 17-летний Александр — за порчу портретов вождей, а ученик 4-го класса Иван — за попытку сорвать траурное заседание памяти Ленина, с которого по его громкому призыву убежало более 15 учеников. В конце 1936 г. горотдел НКВД вёл расследование по делам учащихся школы № 5 Карпова и Неразик, изорвавших сталинский портрет[182].

В середине 30-х годов продолжались внесудебные репрессии против крестьянства, хотя и более скромных масштабах. В 1935 г. партийные власти края добились от Москвы разрешения выслать в северные районы около тысячи семей «единоличников, саботирующих сев» и замеченных в «саботаже хлебосдачи»: в мае выслали 2.615 человек, примерно столько же — в октябре. Тогда же в Нарым были высланы сотни евангельских христиан. В начале 1936 г. из Горного Алтая было выселено в Казахстан свыше 300 «байско-кулацких и бандитских семей».

Фабриковались и политические дела против ссыльных. По распоряжению руководства НКВД (как показал на следствии бывший начальник СПО И. А. Жабрев) замначальника ЭКО Д. Д. Гречухин организовал провокацию среди спецпереселенцев в Прокопьевске: с помощью «ввода официального сотрудника активизировал… локальные группы» и так добился вскрытия крупной «контрреволюционной организации»[183].

Но по сравнению с делами Алексеева всё это и в самом деле выглядело относительно скромно. Отметим, что в начале 1935 г. Каруцкий вполне разумно ходатайствовал перед Ягодой о том, что нарымских ссыльных крестьян, чьи посевы осенью пострадали от заморозков, нужно полностью освободить от сельхозналога и госпоставок зерна и картофеля, иначе хозяйство неокрепших «неуставных артелей» будет совсем подорвано. Руководство ГУЛАГа в основном поддержало Каруцкого, направив в правительство просьбу освободить нарымчан от сельхозналога и госпоставок картофеля[184].

В Новосибирске, в результате закрытия церквей, постоянных арестов и высылок, среди местной религиозной общины насчитывалось много нищих и юродивых, среди которых выделялся бывший епископ Е. Н. Лапин, который нищенствовал в течение ряда лет. А дьякон Покровской церкви А. А. Топорков считался монашками из своего окружения святым и, когда он заходил в церковь, ему омывали ноги, чтобы потом раздать эту воду верующим как целебную.

Постоянно власти получали известия о появлении в том или ином районе так называемых «святых писем». В ходе разработки агентурного дела «Последователи» в 1936–1937 гг. чекистами Болотнинского района ЗСК было выяснено, что в двух школах Болотного были найдены религиозные листовки, а дочь баптистского проповедника В. С. Попиначенко в школе отказалась петь «Интернационал»[185].

О том, как баптисты могли выступать в деревне в качестве центра антиколхозной оппозиции, наглядно свидетельствуют материалы процесса над группой верующих с. Тяхта Кытмановского района Западно-Сибирского края, прошедшего в сентябре 1935 г. На скамье подсудимых оказались баптисты Т. М. Петренко, А. К. Кавешников и С. Г. Черков. Все трое — единоличники, в прошлом зажиточные крестьяне, обвинялись в антисоветской агитации, невыполнении обязательств перед государством, отказе от уплаты налогов и невыполнении хлебозаготовок. Руководитель группы, состоявшей из 12 братьев и 5 сестер, Т. М. Петренко ходил с Евангелием по домам колхозников, проповедовал, причем в ходе проповедей неоднократно заявлял, что колхозы развалятся, на их месте возродятся религиозные общины, «не будет их [колхозов] и также не будет и советской власти».

Но самым большим преступлением, с точки зрения властей, было то, что ряд крестьян стал поступать по примеру баптистов. Жившие с ними на одном участке 12 домохозяев отказались производить платежи в пользу государства, в результате чего «сельсовет уборочную сорвал, хлебопоставки не выполняет по колхозам, а единоличный сектор совсем ничего не выполняет, получаются массовые невыходы на работу колхозников и сам выход из колхозов».

На суде Петренко отважно заявил: «Я борец с советской властью и с бандитами советской власти, работники все соввласти — самозванцы, которых не выбирают, а они сами поступают и лезут со свиным рылом в советский огород… У колхозников глаза собачьи». Петренко был осуждён к 5 годам ссылки с конфискацией имущества, Кавешников — к 2 годам лишения свободы и Черков — к году исправительно-трудовых работ. А в марте 1936 г. выездной сессией краевого суда Петренко был повторно осуждён за антисоветскую агитацию на 5 лет тюрьмы[186].

В отличие от восточносибирских гигантов империи ГУЛАГа Сиблаг был сравнительно небольшим лагерем, численность заключённых в котором в середине 1930-х не превышала 70 тыс. человек, а потом из года в год сокращалась в связи с административными изменениями, которые сопровождались дроблением Запсибкрая и выделением из него новых краёв и областей. Большая часть арестантов работала в сельскохозяйственных отделениях, остальные добывали уголь в Кузбассе и валили лес в Нарыме. В 1934–1936 гг. Сиблагом руководил старый чекист М. М. Чунтонов.

Режим содержания был крайне жестоким, а смертность — очень высокой, поскольку Сиблаг фактически являлся инвалидным лагерем: потерявших трудоспособность зэков везли с севера умирать в сельскохозяйственные командировки, где наличие дополнительных возможностей подкормиться и несколько более лёгкие условия труда далеко не всегда могли спасти полуживых пеллагрозников. На 1 января 1936 г. Сиблаг насчитывал в своих 22 лагпунктах 69 тыс. заключённых, из которых 45 % учитывались как крестьяне, 14 % — рабочие, а 22 % (15,3 тыс. чел.) — как деклассированные элементы. Среди остальных были кустари, служащие, учащиеся, военные; например, 307 чел. относились к профессорско-преподавательскому составу, 269 — к служителям культа, 87 — к бывшим советским начальникам.

Большая часть заключённых имела трёхлетние сроки — 21 тыс. На пять лет было осуждено 15,3 тыс., на восемь лет — 2,7 тыс., десять — 14,9 тыс. чел. За «контрреволюционные преступления» отбывала наказание основная часть осуждённых — 11,9 тыс. Вторая по массовости категория осуждённых относилась к так называемому «социально-вредному элементу» — 11,5 тыс. Затем шли наказанные за имущественные преступления — 10,4 тыс., по указу от 7 августа 1932 г. («о колосках») — 10 тыс., за должностные преступления — 5,8 тыс., за преступления против порядка управления — 5,6 тыс. и за нарушения правил всеобщей паспортизации — 4,1 тыс. Отдельно считали шпионов — целых 1.527 чел. Совершивших преступления против личности содержалось 3 тыс., бандитов — 2,4 тыс., валютчиков — 1,6 тыс., фальшивомонетчиков — 111 чел.

Несовершеннолетних узников Сиблага насчитывалось 1.057, в возрасте от 18 до 21 года — 9.951, от 22 до 25 лет — 11.538, от 26 до 36 лет — 14.244, от 37 до 40 лет — 16.672, от 41 до 50 лет — 11.682, от 51 до 60 лет — 3.562, старше 60 лет — 251. Таким образом, старше 40 лет было только 15,5 тыс. заключённых, или пятая часть от общего числа. Побеги из Сиблага были массовыми: так, за май — сентябрь 1935 г. сбежало 3.242 узника.

При Каруцком также начало действовать отделение крайсуда при Сиблаге, которое обслуживало 22 лагпункта в Западной Сибири и Красноярском крае, а также один лагпункт в Восточном Казахстане. Всего, таким образом, его юрисдикция распространялась на 73 тыс. невольников. Лагсуд в апреле — декабре 1935 г. осудил 1.512 заключённых, в том числе 687 — за побеги. Примерно половину от общего числа осуждённых составили деклассированные элементы.

С апреля по октябрь 1935 г. по 27 делам за контрреволюционную агитацию и пропаганду лагсудом были осуждены 45 чел. Подавляющая часть дел (21) возникло в связи с одобрением убийства Кирова. Расстреляли за это же время двух «контрреволюционеров» — в связи с падежом свиней их обвинили во вредительстве. Ещё чекисты не преминули обвинить расконвоированного заключённого Н. Лагутина в попытке не больше ни меньше взорвать здание управления лагерей аммоналом по заданию неких новосибирских диверсантов, выдавших ему ради этого дела 500 руб. По «закону о колосках» осудили 58 чел., в том числе пятерых — к высшей мере наказания. По ст. 59-3 УК, каравшей за преступления против порядка управления, не имевшие контрреволюционного характера (видимо, выступления рецидивистов против лагерного режима) было осуждено 160 чел., причём каждый четвёртый получил «вышку»[187].

Отметим, что заодно с заключёнными нередко отдавали под суд и лагерную администрацию. Так, начальство Тайгинского лагпункта судили за допущение невыносимых условий содержания и спровоцированный этим побег 10 заключённых. В землянке Арлюкского отделения Сиблага в сентябре 1935 г. задохнулись в дыму пятеро блатных вожаков, пересаженных туда для изоляции от остальных и самовольно разведших костёр. Начальник этого лагпункта Германсон и оперативник-«кум» Закадинский за непринятие мер к пресечению процветавшего лагерного бандитизма были арестованы. А в ноябре того же года на строительстве железнодорожной ветки Сокур — Эйхе (Инская) сгорела палатка, которую пытались протопить, разжигая мёрзлые дрова керосином, заключённые-узбеки, в результате чего из 35 чел. погибли 12. Руководство лагпункта за игнорирование правил пожарной безопасности было привлечено к ответственности[188].

Бессилие работников оперчекотдела Сиблага перед лагерным бандитизмом отмечали в самом конце 1934 г. и в аппарате ГУЛАГа. Всё упиралось в кадры. Как себя вели лагерные чекисты, говорит эпизод с уполномоченным оперчекотдела УИТЛК УНКВД ЗСК в Берикульском лагпункте Мариинского района П. А. Миньковым. В 1935 г. он был исключён из партии и осуждён на год заключения условно за целый ряд проступков: содержание под стражей без санкции прокурора заключённого Воробьёва, допущение обысков оперработниками у населения в пос. Красноорловском, слабую борьбу с хищениями лагерного имущества, пьянство и допущение пьянства среди подчинённых. Однако уже в июле 1935 г. районные власти восстановили Минькова в партийных рядах.

В дальнейшем для укрепления системы политсыска в Сиблаге предпринимались некоторые организационные шаги: например, в апреле 1937 г. в Мариинске (где располагалось управление Сиблага) был создан оперативно-следственный пункт УГБ для «чекистского обслуживания» окрестных Тисульского, Тегульдетского, Тяжинского и Чебулинского районов ЗСК[189].

Начальник УНКВД порой весьма строго относился к своим подчинённым, периодически пресекая их попытки подсунуть явную липу. Те всегда были готовы представить начальнику сведения об очередной раскрытой антисоветской организации, но Василий Абрамович нещадно их разносил в случаях, если аргументы следователей не выдерживали совсем уж никакой критики. Но нельзя не видеть в этих приступах бдительности изрядного лицемерия, поскольку они не мешали начальнику управления то и дело не только мириться с явными фабрикациями, но и направлять их. Вынужденно одёргивал чекистов Каруцкий и тогда, когда крайком партии вдруг начинал негодовать по поводу какой-нибудь грубой провокации.

Например, 27 мая 1935 г. бюро крайкома рассмотрело вопрос о нарушении директивы крайкома и крайисполкома и приказа НКВД о выселении единоличников, саботировавших сев. Начальник Краюшкинского райотдела НКВД В. И. Елизарьев был снят с работы и наказан в адмпорядке за включение в список выселяемых семи единоличных хозяйств, получивших «нереальные задания» и частично выполнивших сев, а также имевших в своём составе красноармейцев. Выселенцев велели возвратить и вернуть им отобранные приусадебные участки. Доставалось и расхитителям: Я. Т. Бидюров, начальник Улаганского райотдела Ойротского облотдела НКВД, в январе 1936 г. был осуждён на три года лишения свободы за незаконные аресты, присвоение государственных средств и имущества, а также систематическое пьянство; полтора года спустя его освободили по амнистии[190]

Когда оперуполномоченный Транспортного отдела НКВД на ст. Новосибирск М. И. Градополов незаконно арестовал ревизора, то отделался 15-суточным арестом. Напрасно военный прокурор А. К. Апанович в июне 1935 г. просил привлечь Градополова к суду, сделав процесс над ним показательным в среде сотрудников НКВД — чекист впоследствии, несмотря на пьянство, пошёл на повышение.

Краевая прокуратура в том же июне 1935 г. отмечала неудовлетворительность надзора за работой местных органов НКВД, допускавших и аресты без санкции прокурора, и необоснованное привлечение по закону от 7 августа 1932 г. Например, прокуратура Бийского района санкционировала аресты по немотивированным требованиям чекистов, которые в нарушение инструкций не предоставляли прокуратуре докладных записок и справок, «доказывающих возможность и необходимость ареста до суда». Особенно легко арестовывали без прокурорской санкции заместители начальников политотделов МТС и совхозов по работе НКВД.

В мае 1936 г. «погорел» Генрих Ренних — этот начальник Грязнухинского РО НКВД был снят и исключён из партии Запсибкрайкомом ВКП (б) за фабрикацию «контрреволюционного» дела, по которому весной 1935 г. незаконно арестовали и затем осудили восьмерых колхозников (присудив им в общей сложности 69 лет лагерей). Приговор был отменён крайсудом в конце 1935 г., в результате чего начальнику райотдела пришлось отвечать. Обычно исключённого из партии чекиста выгоняли из «органов», но Ренниха только понизили в должности, а потом восстановили в партии и дали возможность продолжать карьеру в НКВД[191].

Известная правительственная инструкция от 8 мая 1933 г., запрещавшая массовые аресты граждан местными властями, на деле не выполнялось. Городские и районные власти по-прежнему в массовом порядке арестовывали руководителей нижнего звена — председателей сельсоветов и колхозов. В связи с этим бюро Запсибкрайкома в постановлении «О состоянии революционной законности в крае» от 18 июня 1936 г. заявило, что в свете разработки проекта новой Конституции нетерпимы необоснованные обыски и аресты, практикуемые органами юстиции и НКВД. Между тем горкомы и райкомы ВКП (б) не только проглядели нарушения инструкции от 8 мая 1933 г., но в отдельных случаях сами толкали «работников юстиции и НКВД на совершение беззаконий». Райкомам и райисполкомам воспрещалось снимать с работы председателей колхозов и предавать их суду без постановлений общих колхозных собраний. Председателей сельсоветов разрешалось арестовывать и судить только с санкции краевого прокурора. Две недели спустя бюро крайкома сняло с работы начальника Троицкого райотдела НКВД А. Д. Морозова, которого затем по приказу начальника управления арестовали на 10 суток и сняли с должности — за несанкционированный арест судьи и этапирование его вместе с уголовниками[192].

Начальник Юргинского райотдела НКВД Ф. Д. Бойтман за фабрикацию дела на участников созданной им «контрреволюционной организации» 1 июня 1936 г. был арестован Каруцким на пять суток. А вот замначальника Барабинского райотдела НКВД А. Н. Заев был наказан серьёзней: расследуя в 1935-м пожар в д. Назаровой, он сфабриковал дело на группу «кулаков-поджигателей», осуждённых затем на пять лет лагерей. Летом 1936 г. Заев был разоблачён как фальсификатор (в пожаре оказался виноват председатель сельсовета) и получил два с половиной года заключения «за превышение власти». Впоследствии Военная коллегия Верхсуда СССР прекратила дело на чекиста, и тот в 1938–1939 гг. работал зампредом Барабинского горсовета и райпрокурором, добившись восстановления в партии как «ведущий беспощадную борьбу с врагами народа».

Обычно те, кто хорошо разоблачал «врагов», могли спать спокойно. Так, начальник Асиновского райотдела НКВД И. Т. Ягодкин за 1933–1935 гг. «вскрыл и ликвидировал» три повстанческие организации с числом участников 88 чел., четыре бандгруппы, «ряд хищнических и саботажнических групп». В 1935 г. его за вскрытие контрреволюционных организаций наградили месячным окладом и благодарностью от УНКВД. А в январе 1936 г. бюро райкома партии дало Ягодкину строгий выговор, вывело его из членов бюро и попросило краевые власти снять чекиста с работы «за огульное обвинение всего сельского районного партактива» в потворстве кулакам и неправильное информирование краевого руководства об обстановке в районе. Но Ягодкин, прикрытый своими прежними успехами и наградами, ещё год оставался на прежнем месте[193].

В 1939 г. в письме Берии заключённый археолог К. Э. Гриневич (сделавший себе научное имя раскопками Херсонеса) писал о нелепых обвинениях, предъявленных ему одним из видных работников СПО Г. Д. Погодаевым. Арестованный в апреле 1935 г. как участник новосибирской «фашистской группы» ссыльных питерских интеллигентов (они собирались для игры в преферанс и занятий спиритизмом) Гриневич сначала проходил как террорист. Археолог вспоминал, что «Погодаев во время следствия обвинял меня даже в том, будто я проносил в штиблете бомбу в здание Крайисполкома».

Бывало, что даже очевидный кретинизм и городских, и сельских оперативников не вызывал в Новосибирске раздражения. Так, осенью 1935 г. заготовитель сельпо в с. Бородавкино Искитимского района Иосиф Гончаров под диктовку замначальника политотдела по работе НКВД совхоза «Ворошиловец» А. А. Супрунюка записал следующую невероятную историю. Якобы к нему подошёл незнакомый человек (оказавшийся трактористом М. Евграфовым) и сообщил, что он на самом деле сын крупного кожзаводчика Скворцова, скрывается под чужой фамилией и вербует народ в повстанческую «Партию по борьбе с коммунистической зависимостью», у которой-де в Новосибирске есть «центральный секретарь». И к весне 1936 г. должен завербовать не менее 500 (!) человек.

Арестованный Евграфов признал, что говорил только насчёт Троцкого и его высылки — дескать, коммунисты выслали Троцкого из страха — но остальное отрицал. Подумав хорошенько, чекисты И. Гончарова на суд свидетелем не послали (возможно, не желая «светить» осведомителя) и вышеописанный эпизод не вошёл в обвинение. В результате тракторист Евграфов отделался тремя годами за «клевету на советскую власть»[194].

Периферийные чекисты, изнемогая в борьбе с врагами народа и не находя, как им казалось, поддержки в Новосибирске, подчас прибегали к помощи местных властей. Михаил Кострюков в марте 1937 г. жаловался на бывшее краевое начальство: дескать, двумя годами ранее, будучи оперативником Мариинского райотдела НКВД, «я без санкции края арестовал одного фигуранта, проходящего по разработке. Он признался в том, что является участником контрреволюционной организации. Его затребовал край к себе, допрашивали там, а потом освободили. Ещё факт. В колхозе им. Гамарника существовавшая там контрреволюционная группа почти с оружием в руках оказала сопротивление правлению колхоза. Я прошу край дать санкцию [на арест]… два раза об этом запрашиваю — молчат. Обращаюсь к райпрокурору. Он даёт санкцию только на двух человек. Я нарушил чекистскую этику, обругал райпрокурора матом, пошёл к секретарю райкома и от него получил санкцию на арест участников».

Неизвестно, доходили ли до Василия Абрамовича все сведения о том, каким образом на местах лепили дела. Надо полагать, он неплохо знал, что делалось в крае и, если у подчинённых всё выходило шито-крыто или, по крайней мере, не получало ненужной огласки, считал провокацию в порядке вещей[195].

Возникавшие внутри самого аппарата дела на следователей, явно нарушавших «социалистическую законность», Каруцкий старался гасить. Когда чекисты в конце 1935 г. через своего агента узнали, что на видных работников СПО Г. Д. Погодаева и Р. Н. Волова готовится жалоба арестованных Б. Ф. Белышева и К. Э. Гриневича из-за вымогательства признаний и доведения одной из привлечённых к делу до психического расстройства, следователи аппарата особоуполномоченного сделали всё, чтобы затянуть расследование. Полтора года спустя они пришли к выводу, что жалобы — это провокация самих арестованных, которые специально сговорились на этот счёт, дабы скомпрометировать следствие. Чекисты остались безнаказанными.

Тех, кого можно было заподозрить в желании саботировать борьбу с врагами, при Каруцком преследовали весьма жестоко. 29-летний курсант оперкурсов УНКВД ЗСК в Новосибирске И. Г. Гуль пытался в 1935 г. получить освобождение от учёбы как больной туберкулёзом, но в итоге был исключён из партии как саботажник и осуждён на два с половиной года принудработ «за симуляцию в учёбе и разлагательскую работу среди слушателей»[196]. Заместитель Каруцкого М. А. Волков-Вайнер в своём приказе от 25 июня 1935 г. критиковал начальника Венгеровского райотдела НКВД Д. И. Надеева и трёх местных заместителей начальников политотделов совхозов по оперработе за плохую постановку агентурного осведомления в районе, угрожая чекистам военным трибуналом в том случае, если они не перестроят работы, а также допустят расхищение социалистической собственности и контрреволюционный саботаж в колхозах, совхозах и единоличном секторе [197].

Да и к пьяницам вечно нетрезвый Каруцкий бывал суров: недавнего чекиста Георгия Байскова, переквалифицировавшегося в райпрокуроры и «выступавшего в пьяном виде на выездных сессиях в качестве гособвинителя», лично просил привлечь к уголовной ответственности, обращаясь с этим предложением в крайком партии. Те же чекисты, кто осмеливался распускать язык, отправлялись в лагеря: например, фельдъегерь Ленинск-Кузнецкого горотдела НКВД Г. К. Варнавский в январе 1936 г. получил три года за то, что «во время переноски бюста Сталина допустил к[онтр]-р[еволюционное] выражение»[198].

При Каруцком в апреле 1936 г. арестовали крупного большевика-оппозиционера Николая Муралова (бывшего командующего Московским военным округом, работавшего в Сибири начальником сельхозотдела треста «Кузбассуголь»), а в июне — старейшего коммуниста Сибири, историка-архивиста и публициста Вениамина Вегмана — якобы за былые троцкистские симпатии. Немаловажно, что Каруцкий до поры до времени хорошо относился к участнику партийно-чекистских застолий Вегману, да и Эйхе долго защищал старого большевика, входившего в состав бюро крайкома, но приказ арестовать Вегмана пришёл из Москвы. Он основывался на очень невыразительных материалах, которые смогли к 1936 г. «нарыть» новосибирские чекисты.

Согласно очень давнему доносу раскаявшегося троцкиста Яна Кальнина Роберту Эйхе, как-то один из лидеров местных троцкистов Сурнов якобы сказал ему: «Вегман пожертвовал [нам] 25 рублей. Он полезный для нас старичок в Крайкоме партии». Также Кальнин доносил, что Вегман рассказал анекдот про завещание Льва Троцкого, услышанный в московском трамвае: «в этом завещании Троцкий пишет, что если за границей убьют или он умрёт, то пусть тела не бальзамируют и [в] Мавзолей не доставляют. Средства эти лучше отдать на индустриализацию. Пусть берут только мозги, заспиртуют и отправят в Москву. Спирт отдать Рыкову, а мозги Сталину». Этот анекдот относился к периоду 1929–1930 гг., когда Троцкий уже был выслан из СССР, а Рыков, чьё увлечение алкоголем было общеизвестным, ещё оставался главой правительства.

На первом допросе Каруцкий благодушно-цинично заявил Вегману, всё дело которого состояло из доноса о пожертвовании 25 руб. ссыльным троцкистам: «Мы знаем, что вы не троцкист, но вы должны признаться в том, что двурушничали, обманывали партию, передавали для Троцкого деньги». С другой стороны, Каруцкий долго не соглашался арестовать Муралова, утверждая, что чекисты дают ему «липу» и никакого троцкистского «центра» в Сибири во главе с Мураловым нет и в помине.

Взращённый Н. Н. Алексеевым матёрый следователь Серафим Попов потрясал добрым десятком томов агентурной разработки под кодовым названием «Военный», но Каруцкий ему говорил, что эти данные свидетельствуют только о том, что у Муралова есть знакомые, которые с ним просто общаются на бытовой почве и делать из них заговорщиков с имеющимися материалами нельзя… Позже Попов заявлял, что Каруцкий с Залпетером при корректировке протоколов вычёркивали из них те или иные «фамилии врагов под видом того, что, «мол, этого нужно проверить, кажется, его оговаривают враги», или «этого нужно вычеркнуть пока из показаний, а то Эйхе будет ругаться. […] Все протоколы допросов основных арестованных посылались в Москву только после того как они пройдут через Эйхе»[199].

В итоге арест двух старых большевиков не принес начальнику УНКВД особых дивидендов: хотя старика Вегмана и удалось сломать, он через несколько недель погиб во время допроса при до сих пор неясных обстоятельствах (это случилось сразу после смены Каруцкого новым начальником УНКВД В. М. Курским). Что касается Муралова, которого допрашивали лично Каруцкий, а также Жабрев и Попов, то он сначала подписал признание в том, что в 1928–1930 гг. входил в состав Сибирского контрреволюционного центра и руководил подрывной работой троцкистов в Западной Сибири, но потом стал отрицать вину. Муралов держался целых семь месяцев, периодически дезавуируя вынужденно им подписанные протоколы допросов, и дал окончательные признательные показания только в декабре 1936 г., перед самым процессом «параллельного центра».

Возможно, что откомандирование Каруцкого в Москву было связано именно с его недостаточными усилиями по «вскрытию» в Сибири необходимой Сталину большой антисоветской организации. По крайней мере, приказ Ягоды, о котором речь ниже, хотя и не говорит об этом прямо, но свидетельствует в пользу именно такого предположения.

В Новосибирске привычное пьянство Каруцкого достигло крайней степени. Большинство документов НКВД, направляемых в крайком, подписывались его заместителем А. К. Залпетером, а сам Василий Абрамович постоянно устраивал за казённый счет весёлые банкеты. Но компанейский прожигатель жизни Каруцкий с помощью неформального общения долгое время не раздражал местные власти, поскольку его аппарат неплохо справлялся с выявлением врагов народа, а того количества арестованных и расстрелянных, которое было раньше, московские власти пока не требовали.

Между прочим, в 1935 г. году чекисты, внимательные к развитым потребностям партийно-советского начальства, обратили внимание, что бытовое обслуживание первого секретаря крайкома Роберта Эйхе совершенно неудовлетворительное: в столовой для руководящих работников края наблюдалась полная антисанитария и, вообще, окна столовой «расположены низко над землёй и были случаи заглядывания в окна, когда там обедал секретарь Крайкома ВКП (б) т. Эйхе». Положение было исправлено, и голодные новосибирцы уже не могли отныне неуместным любопытством портить аппетит своему главному начальнику[200]. А благодарный за подобные заботы Эйхе, построивший себе роскошный загородный дом приёмов, в ответ не портил жизнь Василию Каруцкому, поскольку понимал — у чекиста с такой коллекцией орденов в столице не может не быть хороших друзей…

Иногда Каруцкий, впрочем, сообщал первому секретарю что-нибудь интригующее: например, что в типографии в брошюру с отчётным докладом главы правительства В. М. Молотова вклеили часть рассказа «Гроб полковника Недочетова» из «Сибирских огней», а прокуратура, дескать, не занимается расследованием этого «дела о безобразных нарушениях, граничащих с вредительством». Привольная жизнь любителя сладкой жизни закончилась через полтора года после приезда в Новосибирск.

Хотя сведения о неприличном поведении орденоносца уже не раз достигали Москвы, их припомнили, когда Генрих Ягода, почувствовав желание вождя усилить репрессии, обрушился на некоторых региональных начальников с обвинениями в развале оперативной работы. 15 июля 1936 г. появился грозный приказ НКВД СССР и «морально разложившегося» начальника лишили должности. Это, видимо, был один из последних крупных приказов Ягоды, заменённого на Ежова несколько недель спустя.

Приказ, доведённый даже до рядового оперсостава наркомата, гласил: после убийства Кирова работники НКВД должны были «до конца выкорчевать оппортунистическое благодушие и ротозейство», обеспечить приведение в порядок агентурно-осведомительной сети и повседневное руководство ею. Но некоторые руководители ослабили работу и не выявили активных троцкистов-контрреволюционеров.

Говоря о Каруцком, нарком отметил, что у этого способного и подававшего надежды на рост чекиста результаты хоть и получше, но он недостаточно целеустремлённо борется с троцкистами и зиновьевцами, а также запустил работу на железнодорожном транспорте, где «по целому ряду имеющихся у нас данных явно существовали японские диверсионные организации» (то есть мартовский процесс над железнодорожниками-«шпионами», которым Каруцкий, казалось бы, мог законно гордиться, оказался в глазах Лубянки совершенно недостаточным). Также Ягода отметил, что не раз «обращал внимание тов. Каруцкого на необходимость изменить личный образ жизни, совершенно недостойный чекиста»[201].

Отозванный в Москву Каруцкий привёз с собой целый вагон с разным барахлом (ценное имущество комиссара госбезопасности сопровождал специальный человек) и принялся ждать нового назначения. Соответствующий приказ появился только полтора месяца спустя. Опальный чекист получил небольшой пост начальника 3-го отделения в Секретно-политическом отделе ГУГБ НКВД, но мог считать, что отделался сравнительно легко, будучи пониженным лишь на одну ступень. Да и место в центральном аппарате ценилось выше, чем более солидный пост на периферии.

К тому времени его давний покровитель Л. Н. Бельский стал заместителем нового главного чекиста Ежова и, надо думать, помог Василию Абрамовичу получить вскоре вполне сносную должность заместителя наркомвнудела Белоруссии. Фактически же он должен был присматривать за вновь назначенным наркомом внутренних дел БССР Г. А. Молчановым, который до отправки в Минск возглавлял тот самый Секретно-политический отдел, куда загремел разжалованный Каруцкий. Вышедший из доверия Молчанов был арестован уже в феврале 1937 г., а его заместитель два месяца спустя получил управление НКВД по Западной области с центром в Смоленске.

Борьба с врагами народа в области была порядком запущена. Например, к работе спецколлегии областного суда, рассматривавшей дела по ст. 58 УК, власти относились с явным пренебрежением. Из-за нехватки площади в здании суда у спецколлегии не было собственного помещения и её работникам весной 1937 г. приходилось рассматривать дела на врагов государства в коридоре!..[202]

Правила 37-го Василий Абрамович усвоил сразу, фабриковать большие дела не только не мешал, а напротив, проявлял недюжинную инициативу. Набросившись на провинциальное «контрреволюционное подполье», уже 12 июля 1937 г. Каруцкий телеграфировал Ежову о том, что по Западной области расстрелу подлежат 1.700 кулаков и 1.600 уголовников, а заключению в лагерь — 7.700 чел. Ещё он предлагал дополнительно арестовать 500 «церковников» из числа уже осуждённых или ранее освобождённых по отбытии срока.

Это предложение утверждать в союзном НКВД не торопились, поэтому начальник управления 1 августа предложил своему начальству согласиться с расстрелом хотя бы 3.000 и заключением в лагеря 6.000 чел. 17 сентября Каруцкий отчитался о работе: арестовано 5.414 «контрреволюционеров» (12 организаций и 316 группировок) и 4.333 уголовника; он снова просил Ежова санкционировать расстрел трёх тысяч и отправку в лагеря семи тысяч арестованных. Огромное количество врагов в области Каруцкий объяснял слабой работой по «раскулачиванию», ибо в 1931 г. из 22 тыс. имевшихся в регионе «кулаков» было выслано «только» 5 тыс.[203]Террор захватил и местное начальство. Секретарь Западного обкома ВКП (б) И. П. Румянцев утром 17 июня 1937 г. был арестован, пытан и уже 29 октября того же года расстрелян в Москве. 28 августа был арестован и М. Н. Еремин — прокурор Западной области, впоследствии расстрелянный. Но не только за номенклатурой охотились чекисты. 22 августа поэт Александр Твардовский, узнав об аресте накануне своего близкого друга, литературного критика А. В. Македонова, спешно покинул Смоленск. А через несколько часов за ним пришли сотрудники УНКВД…

Кстати, Каруцкий не смог получить ожидаемых дивидендов от «дела писателей». Македонов выжил и впоследствии рассказал: «В моём деле при допросе главным пунктом была защита кулацкого поэта Твардовского и его якобы кулацких строчек в «Стране Муравии», не пропущенных тогда цензурой: «Ох, не били, не вязали,/ Не пытали, не пытали,/ Ох, везли, везли возами,/ С детьми и печниками» и т. д.»[204]. К счастью, чекисты так и не смогли дотянуться до «кулацкого» поэта…

К осени 1937 г. относится унизительный эпизод с «лечением» Каруцкого от его гибельной привычки. Когда нарком Ежов узнал о «сигналах» в ЦК ВКП (б) из Смоленска, что начальник УНКВД чересчур пьянствует, он решил провести необычный эксперимент по отучению чекиста от алкогольной зависимости, поручив своему заместителю Фриновскому вызвать Каруцкого в Москву и инсценировать его арест. Тот был вызван, арестован по настоящему ордеру и посажен на неделю в камеру. И когда дрожащего чекиста привели в кабинет Ежова, нарком в присутствии Фриновского предложил ему дать показания о своей заговорщицкой работе.

Растерянный Каруцкий только и мог сказать: «Николай Иванович, Вы же всё знаете, о чём же мне писать?» Ежов в ответ рассмеялся и сказал, что арестован Каруцкий был по инициативе Фриновского для того чтобы прекратил столько пить. Сразу после этого разговора Каруцкий был освобождён, и все трое собеседников поехали ужинать к Ежову [205]. При этом надо учитывать, что сам нарком был горьким пьяницей и его ужины не проходили без водки и коньяка. Видимо, Каруцкого его начальники подвергли дополнительной пытке, заставив в своём присутствии ужинать «на сухую». Какое-то время Каруцкий держался…

Эпизод с «лечением» можно датировать периодом после 20 октября, когда появился приказ о снятии Каруцкого с работы в Смоленске. Затем в течение месяца информации о его деятельности нет, а 17 ноября 1937 г. Василия Абрамовича назначили заместителем начальника СПО ГУГБ НКВД СССР. Должность второго человека в СПО была существенным повышением, ведь, наряду с КРО, Секретно-политический отдел являлся главным в тогдашней системе НКВД. Возглавлял его М. И. Литвин, явно помнивший Каруцкого по работе на Дальнем Востоке, где работал в Госполитохране и ВЦСПС, а также в Средней Азии, где возглавлял региональное бюро ВЦСПС. Михаил Литвин долгое время трудился с Ежовым в аппарате ЦК партии и пользовался его полным доверием. Возможно, он и стал ходатаем за приглашение смоленского чекиста в Москву.

Позиции Каруцкого в Москве выглядели неплохо: отдел, в котором он работал, успешно перемалывал тысячи и тысячи «врагов народа», так что уже 19 декабря 1937 г. комиссар госбезопасности получил орден Ленина. Замарать руки Каруцкий не опасался. В период реабилитаций при проверке дела бывшего секретаря Воронежского обкома партии М. Е. Михайлова было выяснено, что того в Лефортовской тюрьме избивали Ежов, Фриновский, Каруцкий и другие руководители НКВД[206].

Кстати, именно благодаря Каруцкому весной 1938 г. был освобождён арестованный другим отделом ГУГБ НКВД важный агент «Володя» — политэмигрант Имре Надь, будущий премьер-министр Венгрии. В горячке репрессий сексотов хватали очень часто, и далеко не всегда им удавалось выйти на свободу, так что Надю откровенно повезло. Тогда же Каруцкий помог избавиться от преследований со стороны своих подчиненных симпатичной актрисе Галине Кравченко, невестки одного из главных сталинских врагов Льва Каменева[207]. Такой поступок, продиктованный, возможно, женолюбием нашего героя, всё же требовал определённой смелости.

А 20 апреля 1938 г. Василий Каруцкий получил должность начальника Московского облуправления НКВД, что стало венцом его карьеры. Он сменил прежнего начальника УНКВД Л. М. Заковского, при котором репрессии достигли пика. За недолгий период пребывания в этой должности Каруцкий, разумеется, не мог избежать участия в заседаниях пресловутой тройки УНКВД. Однако любые успехи в истреблении невинных людей не давали гарантий выживания. Вряд ли заматерелого чекиста отпускала боязнь разделить участь многих своих знакомцев, не менее заслуженных, но уже исчезнувших в подвалах Лубянки. Бывшие его заместители Залпетер и Вейзагер тоже были арестованы и, как мог догадаться Василий Абрамович, давали показания, угодные следствию… Вейзагер был расстрелян 9 мая 1938 г. Знал ли об этом работавший в Москве Каруцкий?

О психологическом состоянии высших руководителей НКВД в период террора наглядно свидетельствует эпизод с пьяной ссорой Каруцкого и ежовского заместителя Леонида Заковского. Однажды весной они засиделись на даче Фриновского, и его сын утром услышал перебранку: «Каруцкий называл Заковского изменником и шпионом и говорил о том, что он скоро будет арестован. Заковский, в свою очередь, называл Каруцкого предателем и заявил, что если он и будет арестован, то только после Каруцкого». Однако ежовский зам ошибся, поскольку за ним пришли в ночь на 30 апреля 1938 г[208].

Неизвестно, насколько порадовала Каруцкого расправа над Заковским, чьё кресло он сразу занял. И, само собой, старый чекист не знал, что в одном из доносов именовался «старым колчаковцем» — кое-кто из «друзей» вспомнил мобилизацию 1919 г. и официально десятинедельное пребывание Каруцкого в музыкальной команде Белой армии. Но догадывался о многом. К тому же заместитель Ежова Лев Бельский в апреле 1938 г. утратил своё высокое положение, будучи переведённым в НКПС. Матвей Берман, некоторое время работавший заместителем у Ежова, ещё раньше был переведён на должность наркома связи СССР. В чаду террора Каруцкий почувствовал себя очевидным и скорым кандидатом на арест. Проведя всего три недели в кресле начальника Московского облУНКВД, Каруцкий поторопился поставить точку, не дожидаясь прямого приглашения на казнь.

Враждебно настроенная к Каруцкому Агнесса Миронова, вращавшаяся в высоких правительственных сферах и хорошо информированная, вспоминала, что начальник управления стрелял в себя после крутого застолья. Иную версию даёт Михаил Шрейдер, которому вдова видного разведчика-чекиста А. П. Невского рассказывала, что была с мужем у Каруцкого за несколько часов до самоубийства и не заметила ничего настораживающего: были ужин, обсуждение новостей, покер; засиделись допоздна и Василий Абрамович всё уговаривал гостей не уходить…^[209]

Шрейдер от кого-то слышал, что Каруцкий перед смертью якобы отправил в ЦК ВКП (б) письмо с протестом против недопустимых методов, практикуемых в НКВД, но эта версия выглядит сомнительно, совершенно не согласуясь с хорошим карьерным ростом комиссара госбезопасности в 1937–1938 гг 82. В ночь на 13 мая 1938 г. Каруцкий попытался покончить с собой, но выстрелил не совсем точно. Начальника управления НКВД увезли в Боткинскую больницу, где он и скончался несколько часов спустя, обрадовав бдительных коллег-доносчиков и заставив насторожиться многих других.

С именем комиссара госбезопасности Сергея Миронова связано множество кровавых тайн нашей и зарубежной истории, далеко не полностью раскопанных историками. Это была весьма и весьма примечательная личность, рассказать о которой могут не только ещё недавно секретные документы, но и интереснейшие воспоминания, записанные Мирой Яковенко за вдовой Миронова Агнессой Ивановной. Эта яркая и памятливая женщина передала в своих рассказах множество черточек того страшного времени, на которое пришлась ее беззаботная молодость.

Агнесса Аргиропуло и ее сестра были первыми красавицами в Майкопе. Их отец, потомок грека, перебравшегося в Россию из Турции, нашел себе невесту в Барнауле и увёз на юг. Юность Агнессы пришлась на гражданскую войну. Старшая сестра вышла замуж за белого офицера, вскоре расстрелянного большевиками, а младшая, Агнесса, — за чекиста-пограничника, сына священника.

Несколько лет спустя, живя в Ростове, она встретила другого чекиста, бравого красавца Миронова, который в свободное время растолковывал жёнам начсостава политграмоту, и через некоторое время закрутила с ним тайный, но бурный роман. Она специально зубрила абсолютно не интересовавший её марксизм, чтобы произвести впечатление на симпатичного преподавателя, обладателя необыкновенно пушистых ресниц.

Миронов, к тому времени женатый на энергичной боевой подруге, умевшей лихо гарцевать верхом, не устоял перед чарами нежной Агнессы. Любовь оказалась сильней всего, что могло разделять их. Она называла его Мирошей, он её — Агой. Человек ортодоксальный и уверенный в правильности всего, что делалось тогда, Миронов как-то на полушутливый вопрос возлюбленной: «А что, если бы вдруг я оказалась белогвардейкой или шпионкой?», твердо ответил: «Расстрелял бы», но, увидев её ошеломлённые слезы, добавил: «А потом бы застрелился сам»… Шесть лет они встречались тайком, но Миронова в 1931 г. перевели в Казахстан, и он уговорил Агнессу бросить мужа и ехать с ним[210].

По настоящему Сергея Наумовича Миронова звали Мирон Иосифович Король. Уроженец Киева, он был в детстве большим сорванцом и заводилой, но благодаря недюжинным способностям блестяще окончил училище и, преодолев процентную норму для евреев, смог поступить в Киевский коммерческий институт. Когда началась первая мировая война, он распрощался с карьерой будущего юриста и ушел добровольцем на фронт. Способный и храбрый артиллерист, он смог к 1917 г. дослужиться из рядовых до прапорщика, потом демобилизовался и пытался продолжить образование, но тут забушевала гражданская война.

Миронов выбрал сторону большевиков, обещавших социальное и национальное равноправие. Он партизанил, болел тифом, потом воевал в Красной Армии, весной 1920-го вновь угодил в госпиталь — уже с возвратным тифом. Много лет спустя он рассказывал новосибирским чекистам, как услышал от бредящего соседа по больничной палате, что тот — не только красный командир, но и польский шпион. Поведав об этом комиссару госпиталя, Миронов встретился с работником особого отдела, который «по всем правилам меня завербовал».

Как хвастливо вспоминал в 1937-м главный сибирский чекист, рассказывая биографию сотрудникам управления на партсобрании, «я получил от умирающего шпиона-разведчика явки, пошёл по этим явкам и в результате была вскрыта большая польско-германская контрреволюционная шпионская организация»[211]. Такова его версия относительно приобщения к миру разведки и контрразведки. Миронов быстро вырос по своей новой службе, и когда 12-я армия под натиском Пилсудского отступила из Польши, был оставлен на польской территории «для тыловой диверсии». Вернувшись в Киев, он (если верить словам самого Миронова) в конце 1920 г. вскрыл в Киеве ещё одну польскую разведсеть и получил ответственный пост в Особом отделе Первой конной армии, которой командовал Семён Будённый. Польская разведывательная сеть на Украине действительно была серьёзной, а ее разгром — очевидным успехом советской контрразведки, но чекисты постарались изо всех сил раздуть её масштабы, отчитавшись о тысячах выявленных шпионов.

Известно, что в период войны с Польшей чекисты смогли эффективно выявить и разгромить созданные на советской территории разведывательные структуры польского Генштаба, известные как Польская организация войсковая (ПОВ). Согласно официальным данным, в Одессе была ликвидирована организация ПОВ, насчитывавшая свыше ста человек и поддерживавшая связи с Врангелем и Румынией. Филиалы ПОВ были выявлены и уничтожены в Киеве, Харькове, Житомире, Минске, Смоленске и других городах.

По далеко не полным данным, чекистами по делам польского шпионажа и ПОВ были арестованы 1.385 чел. К расстрелу приговорили 171 чел., к заключению в концлагерь на разные сроки — 127, к заключению в концлагерь до обмена с Польшей — 123. Были высланы — 89 чел., наложены штрафы в сумме 100 рублей золотом на 11 чел., умерли в процессе следствия 9 чел.; оправданы, освобождены за недоказанностью, под поручительство, под подписку, для зачисления в Красную Армию и т. д. — 852 чел. Последняя цифра явно говорит о том, что основная часть арестованных не имела к польской разведке никакого отношения. В связи с этими данными сведения А. А. Папчинского и М. А. Тумшиса о ликвидации одесскими чекистами «польско-шпионской организации» с более чем тысячью участников выглядят крайне малодостоверными[212].

Несколько месяцев спустя Миронов отличился во время белоказачьих выступлений на Северном Кавказе, когда так называемая «Армия спасения России» якобы пыталась организовать восстание и захватить Ростов-на-Дону. В 1937 г. Миронов с гордостью рассказывал о своих заслугах в деле борьбы с «белобандитами». Князь К. Э. Ухтомский, бывший генерал-лейтенант и герой сражений первой мировой войны, обвинённый в подготовке мятежа, был схвачен чекистами и обвинён в подготовке вооружённого мятежа. Ситуация на юге России действительно была опасной для властей, но поверить в официальную версию заговора довольно трудно — слишком хорошо она укладывается в традиционные чекистские схемы с непременными дворянами во главе организации и священниками-агитаторами.

О так называемом заговоре генерала Ухтомского существует подробный рассказ в мемуарах маршала С. М. Будённого. После взятия Ростова тот обнаружил множество тухлой рыбы в реке. Показательно объяснение мемуариста: «Замаскировавшиеся белогвардейцы-казаки пойманную рыбу специально недосаливали, баржами отправляли в верховья Дона и Кубани, а там её выбрасывали в воду». Будённый отмечал, что, «по сведениям агентурной разведки, на Дону и Кубани находилось около семи тысяч бандитов, в их числе — немало бывших офицеров из армии Деникина и Врангеля. Это были не просто разбойники с большой дороги, а матерые враги, которым уже приходилось вести борьбу с Советской властью. Хуже того, эти бандиты имели большие связи на местах. Умело конспирируясь, они составили широкую сеть контрреволюционных элементов». Контрреволюционную организацию возглавляли трое: бывший царский и деникинский генерал-лейтенант князь К. Э. Ухтомский, бывший протоиерей, профессор церковного права и настоятель Ростовского кафедрального собора П. В. Верховский, бывший офицер царской и белой армии Д. И. Беленьков.

Согласно известным публикациям, в том числе и новейшим, вроде «Очерков истории российской внешней разведки», в Ростове в 1921 г. существовала белогвардейская подпольная «Армия спасения Россия», насчитывавшая около 200 вооружённых боевиков, преимущественно бывших офицеров. В окрестных донских плавнях и по хуторам прятались два казачьих отряда численностью до трёх тысяч. Подполье имело свою агентуру, в том числе среди штабистов Северо-Кавказского военного округа. Были составлены списки партийно-советского актива, подлежавшего уничтожению в первые же часы мятежа.

Но чекисты смогли внедрить своего сотрудника в штаб «Армии спасения России» и выяснить — с помощью внешней разведки — что ростовские повстанцы ждут высадки врангелевского десанта и должны выступить 23 июля. Получив информацию (совершенно фантастическую), что флот Врангеля вышел из Туниса и идёт к Чёрному морю, намереваясь захватить у Дарданелльского пролива ожидающие его пять транспортов с войсками, чекисты решились на превентивные действия, арестовав Ухтомского, скрывавшегося по документам на имя отставного учителя К. И. Кубарева. Под давлением командарма Будённого взятый под стражу князь согласился сотрудничать с чекистами.

Сергей Миронов вспоминал, что получил от князя мандат, в котором от имени Ухтомского «назначался» командиром повстанческого отряда — как есаул Миронов. Взяв с собой полтораста бойцов, переодетых в белогвардейскую форму, «есаул» прибыл в «штаб» полковника Назарова (годом ранее Назаров командовал десантом, переброшенным по приказу Врангеля из белого Крыма под советский Таганрог) и потребовал у того немедленно сдать дела. Полковник отказался; тогда ночью мироновские орлы его разоружили и арестовали вместе со всем «штабом». По словам Миронова, он пять дней безнаказанно командовал полком Назарова, тем самым задержав выступление мятежников и получив за это в 1926 г. первый орден Красного Знамени. В память об этой операции Будённый по революционным праздникам не забывал поздравлять своего особиста. А Мирон Король с тех пор стал Сергеем Мироновым[213].

Мироновская версия этих событий, подтверждённая в мемуарах Будённого, выглядит очень тенденциозной и приукрашенной. Как пишут современные историки ФСБ, настоящий полковник Назаров был ранен при отходе с советской территории и затем убит бывшим городовым Н. Моисеевым, который присвоил документы покойного, после чего пробрался на Дон и выдал себя за Назарова. Чекисты раскопали эту историю, арестовали лже-Назарова в Ростове и пригрозили, что расскажут казакам правду о его преступлении. Тот был вынужден принять условия красных и написал приказ о капитуляции своего отряда. Вероятно, в этих событиях Миронов и поучаствовал. После этого Будённый встретился с представителями мятежных казаков в Ростове и станице Елизаветинской, убедив их в бесполезности сопротивления. Казаки вышли из плавней и сложили оружие. Одновременно чекисты арестовали боевиков «Армии спасения России», прятавшихся в Ростове.

На судебном процессе Ухтомский и его подельники отрицали вину. Как вспоминал Будённый, «Ухтомский признавал себя виновным только в том, что за несколько дней до ареста, по настоянию своих друзей и по слабоволию, подписал приказ о формировании «Армии спасения России» — формировании, которого, по словам обвиняемого, фактически не было. […] В каждом из своих ответов на многочисленные вопросы, задаваемые председательствующим Ульрихом и прокурором Васильевым, подсудимый старался представить контрреволюционную организацию, им возглавлявшуюся, как «бутафорию», как «беспредметные разговоры молодых людей и истеричек, одержимых какими-то надеждами». […] Беленьков… признавал себя виновным только в предъявлении при аресте подложных документов и в оказании помощи… группе контрреволюционных священников, находившихся под арестом. Верховский тоже отрицал свою принадлежность к контрреволюции, утверждая, что узнал о самом существовании этой организации за несколько дней до ареста, и признавал себя виновным только в недоносительстве».

В следственном деле на причастного к этой операции чекиста В. М. Шишковского, начальника оперштаба при полпредстве ВЧК Юго-Востока России, есть сведения, что по делу организации Ухтомского прошло 257 чел. Шишковского, судя по всему, сначала подсаживали к казакам в качестве внутрикамерного агента, а в 1922 г. полгода продержали под арестом по подозрению в связях с повстанцами (его знакомый Москвичев, арестованный по делу Ухтомского, пытался передать Шишковскому записку). Следует отметить, что полпред ГПУ по Юго-Востоку России Г. А. Трушин «отличился» во многих беззакониях, причём одной из жертв его преступной политики стал и Шишковский вместе со своей женой. Арестовав Шишковских по ложному обвинению, полпред затем освободил супругу чекиста, которую сделал любовницей. А приговорённый к расстрелу Ухтомский был помилован и сидел до конца 1932 г., после чего 65-летнего узника освободили из лагеря…[214]

О том же, каким страшным был красный террор на Кубани в 1921 г., говорит факт бессудных и спешных расстрелов «политтройками» трёх тысяч человек, многих из которых, по выражению К. Е. Ворошилова, «было бы желательно затем воскресить»…[215]

Довелось Миронову принять самое активное участие и в советизации Чечни. В 1923 г. фактический контроль за территорией Чечни, особенно за горной ее частью, находился у вооруженных повстанческих отрядов, руководимых имамами. В апреле 1923 г. Миронов, работавший начальником Восточного отдела в полпредстве ГПУ по Юго-Востоку России, состояние Чечни характеризовал как анархию, сочетавшуюся с ростом шариатских тенденций и отсутствием советских аппаратов на местах. Религиозность населения доходила до «состояния экстаза, что видно по повальному выполнению по ночам религиозного танца «зюкри» (ныне он именуется зикр — А.Т.), а «наличие шариатских обрядов, судов и объединения, состоявшегося между шейхами Гоцинским, Алимитаевым, Ансалтинским и Белоходжи, образовавшими своего рода «Высший шариатский Совет»… означало подготовку к газавату».

По мнению чекиста, «участие Гоцинского и Белоходжи несомненно означает начало политической авантюры, подготовку к активным вооруженным выступлениям. …Если в других областях нежелательно и опасно делать ставку на национальную интеллигенцию, то в Чечне это абсолютно необходимо, ибо всюду мы имеем хоть какую-нибудь советскую и партийную силу, а в Чечне никакой, и последнее время самое существенное — это то, что умиротворение Чечни и частичная советизация возможны лишь по ослаблении шариатского процесса…»

Миронов весьма точно указывал, что «спокойствие всего Северного Кавказа зависит от спокойствия Чечни и что наблюдаемый у нас на Северном Кавказе рост религиозности (обусловленный неразрешённостью ряда социально-экономических вопросов) чрезвычайно опасен, так как в истории зафиксировано, что вооружённому восстанию горцев всегда предшествовал сильный подъём религиозных настроений».

Вскоре Миронов дослужился до поста начальника Чечено-Грозненского облотдела ОГПУ. Ситуация в регионе оставалась очень острой, о чём, в частности, свидетельствовал чекистский обзор политического состояния СССР за декабрь 1924 г.: «На Северном Кавказе многочисленные грабежи и угоны скота не прекращаются. Наиболее остро вопрос стоит в Дагестане и Чечне, где к отмеченным явлениям присоединяются случаи кровничества и вооружённых столкновений. Почти каждый более или менее крупный конфликт оканчивается перестрелкой и влечет за собой сильное обострение взаимоотношений в дальнейшем. В Чечне в последнее время начал развиваться новый вид бандитизма — увод в плен людей с целью получения выкупа»[216]. Серьезного результата удалось достичь только в 1925 году, во время чекистской операции (совместно с армейскими частями) по разоружению чеченского населения.

Миронов принял активнейшее участие в подавлении выступлений непокорных горцев. Война в горах была непростой. Миронов рассказывал Агнессе, что как-то раз один из чеченцев-проводников завел чекистский отряд в безнадёжное ущелье, где мироновцев чуть было всех не перестреляли. Уйдя от засады, Миронов лично допросил того горца-проводника, а потом застрелил его. Этот урок помог чекисту: вскоре он сам загнал лидера повстанцев легендарного имама Н. Гоцинского — помещика и ученого-арабиста, воевавшего с Советами с 1918 г. — в похожее ущелье и вынудил сдаться. Точнее, под страхом беспощадных репрессий Гоцинского выдали свои же. Миронов за его пленение и другие заслуги получил второй орден Красного Знамени (в 1930 г.); имама же без суда расстреляли по постановлению полпредства ОГПУ по Северо-Кавказскому краю от 28 сентября 1925 г[217].

С 1925 г. Миронов руководил Владикавказским окружным отделом ОГПУ, а в 1928–1931 гг. — Кубанским окротделом-оперсектором ОГПУ. В этих хорошо знакомых местах ему, надо полагать, было психологически несложно проводить «раскулачивание» зажиточных кубанцев. Потом были казахские степи. В Казахстане Миронов работал заместителем у полпреда, распутного вдовца и пьяницы В. А. Каруцкого, и от греха подальше забирал жену во время командировок с собой. Страшные картины повального голода мало трогали закалённого чекиста; его быт был налажен отлично, трупы в брошенных жилищах казались неизбежной платой за перевод отсталых кочевников на оседлость. Миронов проводил досуг с любимой женой, возился с приемной дочкой (своих детей у них не было и роль дочери выполняла племянница Аги), увлечённо играл в шахматы, карты и бильярд, обожая выигрывать[218].

После захолустного Казахстана был такой же голодный, но тёплый Днепропетровск, где Миронов в 1933–1936 гг. возглавлял сначала областной отдел ГПУ, а затем — облуправление НКВД. Переезд на Украину сопровождался запутанной ведомственной интригой. По мнению В. А. Золотарёва, снятие успешного начальника Днепропетровского облотдела ГПУ Я. К. Крауклиса, возможно, было связано с желанием обновления аппарата новым секретарём обкома М. М. Хатаевичем (будущим вторым секретарём ЦК компартии Украины), который был крайне властной личностью и явно желал, чтобы в «его» ГПУ прислали нового человека.

В июле 1933 г. по каким-то причинам лишился должности полпред по Нижне-Волжскому краю П. Г. Рудь, ранее занимавший пост замполпреда ОГПУ по Северо-Кавказскому краю. Хатаевич, знавший Рудя, пригласил его в Днепропетровск, Политбюро ЦК КП (б) У 17 августа утвердило последнего в должности, но чекист пробыл начальником облотдела всего несколько дней. Неожиданно отозванный в Москву, Рудь был выведен за штат и несколько месяцев работал в Переселенческом комитете при ЦИК СССР, после чего загадочным образом оказался возвращён в ОГПУ. Учитывая, что Миронов много лет работал под началом Рудя, логично предположить, что он стал его креатурой, принятой Хатаевичем. Да и сам Миронов, единственный из всех чекистов Украины имевший целых два ордена Красного Знамени, мог показаться верхам подходящей кандидатурой на ответственную должность.

Новый начальник прихватил с собой считанных казахстанцев (например, В. И. Окруя, назначенного начальником всего лишь Запорожского горотдела НКВД) и на три года обосновался в Днепропетровске, опираясь на местные кадры. Его заместителем был А. В. Сапир, начальниками основных отделов — М. И. Говлич, М. Я. Кларов-Соловейчик, И. М. Красков, А. М. Ратынский. Племянник Миронова запомнил выделенный начальнику облотдела старинный двухэтажный особняк со множеством комнат на втором этаже, туалетами и ванными в каждом крыле, кинозалом и бильярдной[219].

Ситуация в пожираемой голодом Украине напоминала казахстанскую. К марту 1933 г. в плодородной Днепропетровской области, по чекистским данным, 1.700 чел. умерли, а 16 тыс. — опухли от голода. Местные чекисты в разговорах между собой без обиняков (как начальник СПО Говлич и его подчинённые) обвиняли партийное руководство в голоде и хозяйственных неурядицах, задавая себе вопрос, не находивший ответа: «Куда это всё идёт?»[220]

В своей служебной деятельности Миронов руководствовался приказами председателя ГПУ Украины В. А. Балицкого и его заместителя К. М. Карлсона. Среди них попадаются очень характерные документы. Например, Карлсон отмечал, что отделы республиканского ГПУ и местные органы специальными повестками вызывают ответственных работников-коммунистов, руководителей учреждений и предприятий «для получения от них различного рода сведений, а также и для вербовочных целей», причём чекисты осуществляют эти вызовы в «недопустимо грубой форме». Карлсон приказал вызывать в ГПУ ответственных работников для показаний и вербовок только с ведома начальников отделов, чаще практиковать телефонные переговоры, а форму повесток изменить с целью придания ей большей корректности. А в приказе от 29 июля 1934 г. тот же Карлсон с неудовольствием отмечал практику опоры на показания единственного агента при расследовании крупных дел[221].

По приказу всесильного Балицкого чекисты под видом охраны первых лиц в центре и на местах следили за партийно-советским руководством, подслушивали их телефоны и всё интересное докладывали своему наркому. Миронов, конечно, тоже собирал материалы на партийного босса Хатаевича. Днепропетровский чекист пользовался доверием Балицкого, с окружением которого отчаянно резался в карты, подчас специально проигрывая крупные суммы, и от которого, кстати, получил деньги на шикарное празднование свадьбы с Агнессой, на которой гуляло всё чекистское начальство. Отпуск Мироновы проводили в Сочи, Гаграх или Хосте, где располагался санаторий ЦК КП (б) Украины, а летом чекист вывозил семью в Бердянск, на служебную дачу НКВД[222].

Сведения Агнессы о картёжном досуге супруга и тесном общении с одним из заместителей Балицкого (им был З. Б. Кацнельсон) подтверждаются показаниями замначальника Управления пограничной и внутренней охраны НКВД УССР комбрига П. В. Семёнова, который охарактеризовал Зиновия Кацнельсона так: «Хам, картёжник и законченный циник, пьяница… [по кличке] «Зина». Был крепко связан по пьянкам и картёжным делам с [особоуполномоченным Н. Л.] Рубинштейном, [начальником республиканской милиции Н. С.] Бачинским, Мироновым, [начальником УНКВД по Киевской области Н. Д.] Шаровым»[223]. Таким образом, здесь Миронов оказался единственным чекистом из провинции, вошедшим в избранный круг руководящих работников наркомата.

А потом настала осень 1936 г., когда новый нарком внутренних дел Ежов назначил своим замом пограничника М. П. Фриновского, долго служившего на Северном Кавказе. На всех северокавказских чекистов сразу дождём посыпались высокие назначения, причём Миронов получил начальническое место в огромном УНКВД по Западно-Сибирскому краю. Карьера была главным делом его жизни, и в этот момент Сергей Наумович почувствовал, что в его судьбе начинается самая блестящая полоса.

В 1936–1937 гг. эта пара была самой красивой в Новосибирске. Статный широкоплечий военный и его задорная модница-жена несколько месяцев блистали в столице Западно-Сибирского края. Сам могущественный сталинский наместник Роберт Эйхе, подчас заискивал перед Сергеем Мироновым и его молодой женой. И неудивительно — Миронов в разгар террора был не просто начальником краевого НКВД, а чекистом-орденоносцем, пользовавшимся особым доверием Ежова.

Он приехал в Новосибирск с женой, роднёй и доверенной свитой в декабре 1936 г., получив в безраздельное пользование великолепный особняк, в котором когда-то останавливался генерал-губернатор. В доме, как и в Днепропетровске, был даже кинозал. Любопытно, что из Днепропетровска Миронов не привёз никого из заметных сослуживцев, что сильно расходилось с тогдашней общепринятой практикой. Но несколько позже он «выписал» в Новосибирск видных чекистов-северокавказцев.

Первый секретарь крайкома Р. И. Эйхе, кандидат в члены Политбюро ЦК, озабоченный засильем «вредителей» на железной дороге, в сельском хозяйстве и Кузбассе, быстро сошёлся с опытным чекистом. Миронов с первых недель своего пребывания в Новосибирске одну за другой писал докладные «первому», в которых сообщал о раскрытии всё новых и новых заговоров, обстоятельно сообщая, кто из арестованных «капитально передопрошен» и начал давать «правдоподобные показания о методах вредительства», а кто уже «раскис» и в «ближайшие дни прекратит сопротивление». Знаменитого партизана В. П. Шевелева-Лубкова Миронов допрашивал вместе с Эйхе, и тот под давлением секретаря крайкома в итоге признал себя виновным[224]. Миронов оказывал сильное влияние на Эйхе, создавая впечатление о том, что тот окружён вредителями и заговорщиками.

Действительно, «контрреволюционеры» были везде. Очень живой и непосредственной реакцией на официальную пропаганду был протест учащейся молодёжи. В Томском технологическом институте после процесса Зиновьева-Каменева в одной из аудиторий на столе появились рисунки могил с надписями вроде: «Здесь покоится раб божий Зиновьев, погибший от приговора советского судилища», а в стенгазете химического факультета — язвительная заметка «Талантливый педагог», в которой автор «обрушивается на преподавателя соц. экон. дисциплин Иванова за то, что он в отношении троцкистов употребляет такие эпитеты, как гадины, стая шакалов, бешеные собаки и т. п.»[225].

А в кемеровском химическом техникуме в начале 1937 г. студент Козлов выколол глаза «на портрете тов. Сталина». Чекисты доносили в крайком, что стоявший рядом студент Лунин в ответ на такое надругательство над вождём цинично заявил: «А я ему промою глаза», и «тут же имел намерение произвести естественную надобность». Потом Лунин в вестибюле техникума, «обращаясь к бюсту тов. Сталина, заявлял: «Иосиф Виссарионович не умылся сегодня», после чего «стал плевать ему (бюсту — А. Т.) в лицо и тереть рукавом». В техникуме арестовали двоих. В мае чекисты арестовали троих студентов 4-го курса Кемеровокомбинатстроя, утверждавших, «что не тов. Сталин, а Троцкий является вождем партии… Троцкому и троцкистам принадлежат заслуги Октябрьских завоеваний»[226].

Протест молодёжи списывали на влияние «троцкистов». Все, кто ранее примыкал к оппозиции, сводились в заговорщицкие группы, щедро пополняемые и теми лицами, кто никогда не был сторонником левого или правого уклона. В апреле 1937 г. выездная сессия Военной коллегии Верхсуда СССР посетила Новосибирск и сообразно спискам, несколько ранее подписанным Сталиным, расстреляла большую группу «врагов». 6 и 7 апреля были осуждены к высшей мере наказания известные сибирские коммунисты-троцкисты М. И. Сумецкий, И. Н. Ходорозе, И. Е. Райков, Б. В. Орешников и другие. Бывший военком 4-й конвойной дивизии ОГПУ Б. М. Оберталлер почти на полтора года отсрочил свою гибель, согласившись стать внутрикамерным провокатором, уговаривавшим арестованных признать вину в обмен на улучшенное питание и обещание уменьшить наказание. Ещё более активным агентом-наседкой подвизался также осуждённый к высшей мере экс-троцкист инженер С. Е. Франконтель, обработавший в нужном следствии духе около сотни узников.

Однако выездная сессия не ограничилась осуждением лишь этой группы троцкистов. Также были уничтожены бывшие оппозиционеры из системы водного транспорта, к которым ради массовости присоединили многих их коллег, в том числе уже отбывавших заключение. Так, 9 апреля 1937 г. оказались осуждены работники Западно-Сибирского речного пароходства. Среди 14 подвергнутых стремительному военному суду водников были основные руководители отрасли:

Страус Георгий Александрович, 1901 г. р., член компартии с 1919 г., бывший начальник политотдела Западно-Сибирского речного пароходства, исключённый из партии 15 декабря 1936 г. как «активный участник контрреволюционной троцкистской организации»;Серебрянников Фёдор Иванович, 1898 г. р., член компартии с 1919 г., до 1935 г. работал заместителем начальника политотдела пароходства. В 1936 г. за «троцкистскую деятельность» Особым совещанием НКВД СССР был осуждён на 5 лет лагерей;Цыкин Георгий Фёдорович, 1901 г. р., член компартии с 1925 г., до 1935 г. — председатель месткома новосибирского речного порта. В 1936 г. за «троцкистскую деятельность» Особым совещанием НКВД СССР был осуждён на 5 лет лагерей;Константинов Борис Григорьевич, 1905 г. р., член компартии с 1925 г. Работал главным инженером Самусського затона;Корсаков Константин Петрович, 1899 г. р., член компартии с 1924. Работал директором новосибирского судоремонтного завода;Несмачный Владимир Иванович, 1885 г. р., беспартийный. Работал главным инженером стройотдела управления пароходства;Креслов Василий Иванович, 1902 г. р., член компартии с 1922. Работал начальником службы пути управления пароходства;Семёнов Владимир Андреевич, 1899 г. р., член компартии с 1920 г. Работал директором Самусського затона…

Дело на речников готовилось давно. Ещё весной 1934 г. о Страусе дал компрометирующие показания известный публицист «бухаринской школы» Владимир Кузьмин, арестованный в Новосибирске. Следователь СПО С. П. Попов, «вытряхнувший» из Кузьмина эти показания, в 1935 или 1936 г. поставил перед своим начальником И. А. Жабревым вопрос об аресте Страуса. Тот согласился и обещал поговорить об этом с тогдашним начальником управления Каруцким. Будучи сам арестован, Попов жаловался, что составленную им справку на арест Страуса после отъезда Жабрева осенью 1936 г. нашли «запрятанной» и пылившейся в одной из папок… С приездом Миронова дело на троцкистских заговорщиков завертелось быстрей и закончилось большим закрытым процессом.

Все причастные лица обвинялись в принадлежности к троцкистско-зиновьевской террористической организации, созданной Г. А. Страусом. Им вменялись срыв планов как нового судостроения, так и судоремонта, совершение умышленный аварий с целью срыва перевозки грузов. А Страуса ещё обвинили в создании террористических групп из «кулацкого и белобандитского элемента».

При проверке дела оказалось, что никакого вредительства в пароходстве не было. Следователь Г. Б. Румшевич сам был в 1938 г. арестован и несколько месяцев провёл за решёткой как враг народа, а после освобождения его уволили из НКВД за преступные методы следствия. Другой видный оперативник Транспортного отдела НКВД — Е. П. Машпанин — в 1957 г. показал о необъективности следствия. Руководивший ими начальник Транспортного отдела А. А. Ягодкин, характеризовавшийся коллегами как пьяница и наркоман, был в 1939 г. осуждён за нарушения законности; в том же году застрелился уволенный за аналогичные нарушения бывший начальник Водного отдела УНКВД А. В. Баталин. В августе 1957 г. приговор Военной коллегии в отношении группы Страуса был отменён[227].

Между тем инакомыслие проявлялось даже в разгар террора. 8 июля 1937 г. по докладу Миронова крайком принял особое постановление о «контрреволюционном литературном кружке» в Троицком районе (современный Алтайский край), организованном в 1932 г. «праволевацкими уродами из контрреволюционного журнала «Настоящее»». Группа молодёжи, в т. ч. комсомольской, сплотившаяся вокруг руководства районной газеты во главе с И. Ф. Сапруновым, обменивалась запрещённой литературой (И. Буниным, С. Есениным, Л. Троцким, Библией), сочиняла и записывала «антисоветский фольклор», вела «гнусные клеветнические разговоры против партии и советской власти» и утверждала, что литераторы «не должны подпевать эпохе». За то, что местные власти прозевали вражеское гнездо, секретарь райкома и его заместитель получили строгие выговоры[228].

Негласный аппарат при Миронове подвергся основательной чистке. Осведомителей, не дававших каких-то ценных материалов и державшихся для отчётности, выбрасывали из сети. Если они были из чуждой среды, с ними расправлялись. Недостатка в новых агентах не было.

Более чем достаточно имелось осведомителей в партийных и советских кругах, учреждениях и вузах. Например, Г. П. Гиргенсон начинал свою секретную службу в 1924 г. — его, бывшего дворянина, попросили помочь в борьбе со шпионами. Работая заведующим иностранным отделом Госбанка в Новониколаевске, он получил задание установить связь с работниками германского консульства, чтобы наблюдать и их самих, и окружение этих немцев, что исправно и делал до 1930 г.

Два года спустя Гиргенсона переключили на освещение сотрудников самого банка, указав, что он должен внедриться в существующую там контрреволюционную организацию: «Однако несмотря на приложенные старания, Гиргенсон не обнаружил в банке контрреволюционной организации. Он доносил об отдельных ненормальных явлениях в работе банка, но органы НКВД не верили его сообщениям, что контрреволюционной организации в банке нет».

В итоге заведующий отделом денежного обращения крайконторы Госбанка Гиргенсон был в 1937 г. арестован по делу контрреволюционной организации в Госбанке и в 1939 г. от военного трибунала СибВО получил «вышку», заменённую 15 годами заключения. «Органы» не забыли про старого агента — с 1942 г. его использовали по второй специальности в новосибирском лагере интернированных[229].

Сексот УНКВД Н. Н. Протопопов, работавший в новосибирском институте народного хозяйства, в 37-м участвовал в делах по японскому шпионажу. Когда профессор Н. Н. Трифонов (ранее живший в Маньчжурии) передал в Москву через Протопопова письмо своему знакомому, знаменитому профессору Н. В. Устрялову, агент, «повинуясь патриотическому долгу», сообщил об этом в НКВД. При получении письма Устрялов, по словам Протопопова, держал себя «крайне сдержанно» и не дал никаких зацепок. И Трифонов, и Устрялов были расстреляны… А Протопопов сделал отличную карьеру.

Другим конспиративным работником в том же нархозе являлся И. М. Ведягин. Ещё одним — студент (в 1933–1937 гг.) В. П. Жеребцов, который в качестве агента постоянно давал разоблачительные показания на учащихся, выступал как свидетель обвинения на суде по делу «шпионско-фашистской» группы студентов[230].

Крайне опасными для властей выглядели верующие всех толков, сплочённые вокруг своих проповедников. Поэтому с начала 20-х годов церковные круги были густо пронизаны агентурной сетью, что позволяло при необходимости быстро объединять «церковный актив» в контрреволюционные заговорщицкие организации. Ценным сексотом, работавшим на «органы» с 1929 по 1952 гг., был «Демосфен» — Н. В. Сырнев, с начала 30-х годах служивший священником новосибирских Турухановской и Успенской церквей: «Как агент характеризовался положительно. На протяжении всего времени участвовал в разработке антисоветского элемента среди духовенства».

Видным агентом был и М. Ф. Костромин («Калиновский»). Этот счётный работник был завербован ещё в декабре 1923 г., в возрасте 18 лет. Биография его темна. В 1926–1954 гг. он жил в Новосибирске, причём на 1937 г. — в номенклатурном 120-квартирном доме в центре сибирской столицы. Этот семиэтажный дом был буквально набит чекистами, поэтому напрашивается мысль, что «Калиновского» не только держали рядом с его «оператором», но и использовали как содержателя конспиративной квартиры. Словом, можно догадаться, за какие такие заслуги он получил жильё в самом престижном здании Новосибирска.

В 1936–1937 гг. этот агент вёл разработки «среди духовенства и бывших людей», которые чекистами были названы «Восточники» и «Сборные», а потом благополучно «ликвидированы». В 1938 г. Костромину поручили участие в очень крупной разработке «Юродивые», по которой проходило свыше 100 фигурантов, а с конца 1939 г. он «использовался по разработке ряда подучётников… сектантов». В июле 1946 г. агента исключили из сети «из-за отсутствия связи среди антисоветского элемента и болезни». С 1954 г. Костромин был священником Преображенской церкви в казахстанском г. Уральске.

Агентурой в «чуждой» среде в нужный момент легко пожертвовали ради больших дел. Под пулю были отправлены осведомители и агенты самых высоких рангов. Настоятель новосибирского Успенского собора С. Н. Миловидов, приехавший из Владимирской области в середине 1930-х гг. и работавший на НКВД, как-то услышал от обновленческого митрополита А. П. Введенского (его не следует путать с известным столичным пионером обновленческого раскола А. И. Введенским) вопрос: «Что нового у товарищей?»

Сексот позднее вспоминал, что сразу «понял, что он, так же как и я, работает по заданию органов НКВД. Я в этом разговоре не подал вида и спросил лишь, о каких товарищах он говорит». Введенский был арестован и расстрелян уже после отъезда Миронова. В апреле 1937 г. был арестован и затем уничтожен другой осведомитель НКВД — лидер евангельских христиан Западной Сибири О. И. Кухман (но не исключено, что Кухман вёл с чекистами свою игру)[231].

При Миронове начались массовые аресты православных священников, поводом к которым стала так называемая «чёрная демонстрация», когда на следующий день после празднования Первомая до пяти тысяч новосибирцев хоронили своего митрополита Никифора (по иронии судьбы, бывшего осведомителя ОГПУ). Проход огромной траурной процессии по улицам, разукрашенным флагами, портретами вождей и лозунгами, был воспринят как дерзкий вызов. Арестам подверглись основные церковнослужители края.

Одновременно истребительный удар обрушился на католиков и евангельских христиан, а также и мусульман. Сексот Саид Шагимарданов в середине 30-х годов участвовал в разложении мусульманской общины в Новосибирске. На 1937 г. он был агентом КРО и дал, в частности, показания и на собственного брата.

Удар по евангельским христианам края затронул все их многочисленные общины, потерявшие летом 37-го своих проповедников и множество активных членов — до 800 чел. Истребление священников и проповедников всех толков было практически поголовным[232].

Тем не менее церковные круги старались помогать невинно пострадавшим. Например, у церковного сторожа И. Д. Мартынова нашли более 6 тыс. руб., которые были выручены от продажи иконок и поступили в качестве пожертвований заключённым. А когда уже после всех опустошительных арестов в Новосибирске распространились слухи о том, что после проигрыша в грядущей войне и прихода власти «господа бога» всех некрещёных детей будут убивать, то в течение короткого времени было совершено около 150 крещений[233].

При С. Н. Миронове начались — в соответствии с указаниями из Москвы — фабриковаться дела на медицинских работников, обвинявшихся в «бактериологической диверсии». Волчек, секретный сотрудник ОГПУ — НКВД, был основным поставщиком сведений для агентурной разработки «Медики», реализованной в 1937-38 гг. и уничтожившей множество новосибирских врачей.

Агенты, проявлявшие строптивость, уничтожались беспощадно. В марте 1937 г. кемеровские чекисты арестовали своего осведомителя, бухгалтера городской аптеки 48-летнего Сергея Кутепова, младшего брата генерала А. П. Кутепова, — того самого, которого чекисты ликвидировали в Париже в 1930 г. Тот категорически отказывался признать вину, даже после перевода в Новосибирск, к лучшим костоломам края. Так и не дав показаний своим мучителям, С. П. Кутепов выбросился из окна здания УНКВД.

Но и вполне лояльными стукачами чекисты жертвовали без долгих раздумий. Супруга Г. В. Коршикова, заведующего сектором крайплана ЗСК и арестованного в качестве участника правотроцкистского заговора, «до ареста являлась секретным сотрудником НКВД, узнавала от мужа о поведении лиц, работавших вместе с ним и арестованных впоследствии, и сообщала в органы». Арестованная вслед за мужем, она жаловалась, что чекист при аресте заверил её, «что меня необходимо было взять со всеми жёнами, чтобы не расшифровывать работу НКВД, для этой же цели он заставил меня подписать протокол, не соответствующий никакой действительности. …Я совершенно честно заявляю, что если бы я хоть что-нибудь знала о Коршикове, я тотчас бы сообщила об этом партии и НКВД»[234].

Видный организатор производства М. И. Гольдберг, перевозя своих приближённых из Иваново-Вознесенска на масштабное строительство меланжевого комбината в Барнаул, наверное, не подозревал, что среди них находятся несколько информаторов «органов». С 1930 г. осведомителем, завербованным еще в Иванове, был В. В. Горшков («Алексей»), работавший начальником ТЭЦ меланжевого комбината. Однако барнаульцы обвиняли его в том, что «Алексей» не давал ценных материалов. Чекисты уверяли, что арестованный в феврале 1937 г. Гольдберг знал о работе Горшкова в НКВД (и, кстати, упрекали Гольдберга в негативном отношении к себе — для встреч с агентурой он выделил чекистам «плохую комнату рядом с уборной»). Жена Горшкова О. Г. Адлер тоже была осведомителем — по линии СПО. А по линии ЭКО на комбинате стучали начальник электроотдела Новодежкин, инженер Бакш, начальник планового отдела, начальник одного из цехов, директор центральных ремонтных мастерских, ещё ряд инженеров и техников[235].

Новосибирские чекисты, арестовав как «троцкиста» своего коллегу Б. И. Сойфера, ранее работавшего в Барнауле и имевшего на связи около 150 осведомителей, поставили своей целью сделать его одним из организаторов «заговора» в Барнаульском ГО НКВД. Съездивший в начале мая 1937 г. в Барнаул помощник начальника УНКВД И. А. Мальцев привёз очень перспективные сведения. Оказывается, ещё в октябре минувшего года в горотдел НКВД поступила анонимка, в которой утверждалось, что в Барнауле и в крае в целом имеется диверсионно-террористическая организация, планирующая взрывы железнодорожных мостов, уничтожение электростанции меланжевого комбината, убийство Эйхе и Грядинского.

Но барнаульские чекисты никаких мер по этому письму не предприняли. Между тем, в январе 1937 г. на базарной площади был обнаружен труп догола раздетого Попова — мужа осуждённой троцкистки Доброумовой. А весной недалеко от этого места вытаял мешочек с аналогичной анонимкой, причём, похоже, написанной почерком Попова. В этом письме, в частности, среди врагов указывался начальник машинного зала ТЭЦ меланжевого комбината М. И. Лондон, который «гуляет на свободе».

Для Миронова это выглядело важнейшими уликами, которые могут связать барнаульских «троцкистов» с местными чекистами-изменниками и их «двурушнической» агентурой. Он крепко вцепился в это дело. Ознакомившись с мнением Ивана Мальцева, заявившего, что местные чекисты, среди которых есть чуждые и разложившиеся, совершенно забросили освещение окружения ссыльных троцкистов Х. Г. Раковского и Л. С. Сосновского, а 60 % инженерного осведомления по меланжевому комбинату — явные двурушники, Миронов 4 мая 1937 г. написал С. П. Попову:

«1). Арестовать всех лиц, не требующих санкции центра, связанных с делом Гольдберга.

2) Здесь была шпионско-диверсионная троцкистская правая организация переплетающаяся с японцами в составе не только уже арестованных Гольдберга-Буторова и других, но группы Сойфера и нашей провокационной агентуры. В этом направлении вести дело группы Сойфера.

3). Троцкистский архив Раковского, Сосновского и др. срочно и детально разработать».

Одновременно начальник управления адресовал указания насчёт найденной анонимки и начальнику КРО: «т. Гречухин. Дело представляет исключительный интерес. Восстановить всё дело. Приступить к операции. Здесь переплёт троцкистско-японской организации с группой «Метро-Виккерса», где проходит Лондон. Дело находится у вас в разработке»[236].

Вероятно, Миронов копал и под С. Г. Южного, бывшего главу Барнаульского ГО НКВД и начальника Отдела кадров УНКВД ЗСК, который двумя месяцами ранее убыл в Ленинградское УНКВД. Но из-за упорства Б. И. Сойфера развернуть по-настоящему перспективное дело на барнаульских чекистов Миронову не удалось.

Об авторитете Миронова среди его коллег говорит тот факт, что в Новосибирск из Москвы был доставлен легендарный строитель Турксиба Владимир Шатов, категорически отказывавшийся давать показания («за вызывающее поведение на следствии» в Москве ему дали пять суток карцера). Миронов хорошо знал В. С. Шатова по работе в Казахстане и, по свидетельству Агнессы Мироновой, специально встретился с заключённым. Наверняка Шатов заверял чекиста в своей невиновности, но после этой встречи инженера-строителя особенно активно «взяли в работу».

Мироновские «орлы» — их было несколько, включая одного из самых эффективных следователей управления НКВД Я. А. Пасынкова — с мая 1937 г. усиленно допрашивали Шатова как японского шпиона, стараясь пристегнуть к «заговору» бывшего алтайского партизанского командира И. Я. Третьяка, ибо Шатов до революции, как и Третьяк, жил в США, но не добились ничего. Лишение сна и пищи не помогло. Так и не сломленный Шатов (за «антисоветское поведение на допросе», выразившееся в попытке ударить следователя стулом, его снова посадили в карцер, теперь уже на 20 суток) был расстрелян 11 октября 1937 г. за некую «националистическую деятельность»[237].

Политическая обстановка Мироновым понималась правильно, несмотря на определённые маскировочные шаги, предпринимавшиеся его патроном. Известно, что Ежов в своём выступлении на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП (б) формально отмежевался от практики массовых арестов как «изжившей» себя. При этом он ссылался на статистику арестов 1935 и 1936 гг., из которой следовало, что 80 % арестованных органами НКВД привлекались не по политическим делам, а за бытовые и должностные преступления, хулиганство, мелкие кражи и т. п.

Однако пафос выступлений на пленуме был вполне однозначным, а его инструкции, адресованные НКВД, требовали усиления репрессий. Слова Ежова были поняты правильно: нужно арестовывать прежде всего не уголовников, а «врагов народа», и побольше. Поэтому сразу после февральско-мартовского пленума Миронов стремительно бросился фабриковать огромные дела, заметные в союзном масштабе. Начальники УНКВД тех регионов, где также концентрировалась крестьянская ссылка (Северный край, Урал, Казахстан) не догадались сочинить дел, масштабом напоминавших пресловутое дело «РОВСа». Здесь Миронов оказался передовиком. Обладавший верным чекистским чутьём, он не ограничился РОВСом, а решил представить Ежову материалы о разветвлённом заговоре в краевом руководстве, обеспечив в мае-июне 1937 г. «выход» и на партийно-советскую верхушку, и на военных, и на самих чекистов.

После того как сменивший Каруцкого В. М. Курский буквально за несколько недель разоблачил «троцкистский центр» и представил семерых сибиряков на большой московский процесс «Антисоветского террористического центра» (где главными фигурантами были Пятаков, Радек, Сокольников и Муралов), Миронов должен был сочинить нечто не менее выдающееся. Награда обещала быть королевской, ибо начавшаяся чистка НКВД от кадров Ягоды освобождала множество вакансий.

Пример В. М. Курского показывал, что отличившийся местный начальник мог рассчитывать на место руководителя отдела в центральном аппарате НКВД с последующим выдвижением на пост замнаркома (правда, этот пример имел и обратную сторону — уже в июле 1937 г. свежеиспечённый ежовский заместитель Курский, которому Сталин вдруг предложил занять пост наркома внутренних дел, счёл за благо покончить с собой).

Однако Миронов не сразу стал чемпионом по масштабам репрессий. Его показания на следствии наглядно говорят о том ежовском давлении, которое на рубеже 1936–1937 гг. испытывали региональные начальники НКВД. Сразу после его приезда в Новосибирск в начале декабря 1936 г. Миронову стал ежедневно звонить начальник Секретариата союзного НКВД Я. А. Дейч, заявляя, «что все края и области развёртывают дела, а Западная Сибирь после отъезда Курского «спит», что Николай Иванович [Ежов] недоволен этим». Дейч утверждал, что начальник Ленинградского УНКВД Л. М. Заковский, начальник УНКВД по Свердловской области Д. М. Дмитриев, начальник УНКВД по Азово-Черноморскому краю Г. С. Люшков и другие дают развёрнутые «блестящие дела». В Новосибирск поступали вороха копий протоколов допросов из других регионов и центрального аппарата, причём «преимущественно показания рассылались те, по которым якобы вскрывались антисоветские группировки и организации внутри парторганизаций».

Миронов, прибыв на февральско-мартовский пленум ЦК 1937 г., встретился с Ежовым и заявил ему, что «Курский и, особенно, Успенский втянули почти весь оперативный аппарат в фабрикации фиктивных протоколов и создали такое положение, когда действительные дела по серьёзной контрреволюции невозможно расширять, т. к. неизвестно, по кому будешь бить, ибо с ними переплетены «липовые» дела на совершенно невинных людей. Ежов мне на это ответил: «У вас слабые нервы, надо иметь нервы покрепче. Успенский и Курский достаточно себя зарекомендовали, и западносибирский аппарат — самый здоровый. Наоборот, мы у вас заберём много людей, переросших уже рамки начальников отделов, и возьмём их на выдвижение…»».

А Фриновский, выслушав тогда же Миронова, заявил: «Что ты занимаешься философией и ревизией дел — это не в почёте, и Николай Иванович справедливо недоволен. Ты уже не новый начальник в Западной Сибири, и пора уже показывать товар лицом. Сейчас темпы такие, когда надо показывать результаты работы не через месяцы и годы, а через дни». Он спросил меня, понимаю ли я, что теперь нужно. Я ответил, что понимаю»[238]. Вернувшись в Новосибирск, Миронов немедленно стал готовить дела о «правотроцкистском заговоре» в руководстве края и организации РОВСа.

Выступая на пленуме Запсибкрайкома ВКП (б), Миронов 17 марта 1937 г. каялся за то, что чекисты проспали активность врагов и объяснял это тем, что в 1928–1932 гг. «органы» действовали методами «массовых операций», отчего «растеряли значительную часть своей агентуры, приобрели же навыки поверхностной борьбы с контрреволюцией, у нас тогда был термин «стричь», и мы «стригли» контрреволюцию; глубокие же корни контрреволюции мы уже и в тот период не вскрыли… Несмотря на то, что мы специально, исторически созданы для борьбы с классовым врагом, эта успокоенность секретного аппарата немножко испортила нас… у многих вскружились головы; всё это привело к загниванию отдельных работников…[…] Мы сняли 11 террористических групп троцкистов, 3 террористические группы правых, ставивших перед собой задачу совершения терактов над Робертом Индриковичем [Эйхе] и над теми членами правительства и Политбюро ЦК ВКП (б), которые будут приезжать в Западную Сибирь.

[…] Мы посадили 28 чел. своих сотрудников по краю, связанных с троцкистами, непосредственно троцкистов или правых… Мы посадили Третьяка — бывшего командира Алтайской партизанской дивизии; посадили и небольшую группу его командиров… Третьяк по заданию японцев должен был создать автономную республику, в которую входили бы: Хакасия, Тана-Тувинская республика, Ойротия, Монголия — автономная республика японской ориентации… Правые у нас очень сильны, сильны, как подпольная организация… наиболее сильная группа правых была в Крайплане и Сталинске. Я вам, товарищи, могу откровенно сказать, что мы только начали по существу борьбу с правыми; мы в значительной мере не добили троцкистов. […] У нас имеется 11 районов… там установлены группы правых, куда входит большая часть руководящего состава райисполкомов. […] Почти нет таких организаций в крае, я их перечислю, где не были бы вскрыты троцкистские организации, правые и эсеры… в числе арестованных… имеется 68 руководителей учреждений и организаций…»[239]

Ощущая давление со стороны своего покровителя Фриновского, Миронов на исходе весны 1937 г., арестовав сначала всех отбывавших ссылку эсеров и меньшевиков, одновременно форсировал минимум полдесятка масштабных дел: ликвидацию «ровсовского заговора», призванную разгромить всех «бывших»; ликвидацию «правотроцкистского заговора» в среде руководства Запсибкрайкома ВКП (б) и крайисполкома, «военно-фашистского заговора» в СибВО (в конце мая 1937 г. Миронов лично допрашивал бывшего сибирского военного Е. М. Косьмина-Увжия, специально этапированного в Новосибирск с Северного Кавказа[240]); а также массовые дела «контрреволюционеров-сектантов» и бывших красных партизан. Эти дела стремительно захватили руководителей предприятий, включая крупнейшие военные заводы, городское и сельское партийно-советское начальство, интеллигенцию, а также многие тысячи рядовых граждан.

Таким образом, Миронов мог считать себя человеком, с опережением шедшим в правильном направлении во всём, что касалось репрессий. С местным руководством в лице властного Эйхе (привыкшего к большой самостоятельности) Миронов также смог поладить — больше методом кнута, чем пряника. Пряником были ритуальные упоминания о подготовке терактов над Эйхе, которые выбивались из большинства «террористов», кнутом — давление, в том числе с помощью директив союзного НКВД, с целью получить санкции на арест номенклатурных чиновников, нередко относившихся к ближайшему окружению первого секретаря.

Эйхе порой сопротивлялся, звонил в Москву с жалобами на Миронова и его подручного С. П. Попова, ведь каждый арестованный сотрудник краевого аппарата был знаком кадровой недобросовестности Эйхе. Надо полагать, в ЦК предпочитали слушать чекистов, а не Эйхе. И в итоге секретарь крайкома налагал однообразные резолюции: дескать, с арестом такого-то члена бюро крайкома согласен. А люди Миронова сочиняли очередной заговор против Эйхе, обвиняя арестованных в том, что они при посещении первым секретарём театра планировали уронить ему на голову стальную балку весом два с половиной центнера, обёрнутую в целях маскировки «куском сценичного полотна»…[241]

В отношении своих кадров Миронов также оказался сторонником классической политики кнута и пряника. Многих оперативников, согласных на масштабные фальсификации, он выдвинул на руководящие должности, добился выделения им множества наград и званий. Мироновские замы и начальники отделов — Григорий Горбач, Серафим Попов, Дмитрий Гречухин — уже летом и осенью 37-го возглавили управления НКВД в Омске, Барнауле и Красноярске.

Горбач был особенно жестоким чекистом: прибыв в Омск, он сразу добился от Ежова и Сталина увеличения расстрельного лимита для тройки в 9 (!) раз. Получив после отъезда Миронова в свои руки УНКВД по Запсибкраю, которое в чекистском соревновании по числу арестованных и раскрытых «контрреволюционных организаций» к тому времени вышло на второе место по СССР, Горбач почти год усиленно наращивал террор — так, что его подчинённые не всегда успевали закапывать трупы расстрелянных[242]. Оказавшись на излёте карьеры в Хабаровске, он успел расстрелять на Дальнем Востоке тысячи и тысячи людей. Впрочем, и Попов с Гречухиным старались не отставать от Горбача, заработав на массовом терроре сначала ордена и депутатские звания, а потом — и неизбежную пулю в затылок.

Из других мироновских выдвиженцев можно отметить М. И. Голубчика и А. С. Скрипко, делавших карьеру в Отделе контрразведки, И. Я. Бочарова, возглавившего «органы» в Ойротской (Горно-Алтайской) автономной области, В. Д. Монтримовича, назначенного начальником Кемеровского горотдела УНКВД, А. Р. Горского, ставшего помощником начальника СПО. Бывший разведчик и особист А. П. Невский стал начальником Транспортного отдела ГУГБ НКВД Томской железной дороги, а его заместителем был назначен старый чекист-транспортник Г. М. Вяткин.

Головной болью для Миронова стало назначение в Сибирь бывшего коменданта здания правительства в Кремле А. Б. Данцигера, потерявшего должность после доносов и спроваженного подальше от Москвы. В ноябре 1936 г. Данцигер был снят с кремлёвской должности в связи с обвинениями в неблагонадёжности и скрытии происхождения. С января 1937 г. он работал врид начальника Отдела охраны УНКВД по Запсибкраю, а затем возглавлял оперативно-чекистский отдел УИТЛК. За несколько дней до своего отъезда Миронов приказал арестовать Данцигера — по полученным из Москвы материалам — за былую связь с осуждёнными «шпионами»: помощником инспектора адморгуправления полпредства ОГПУ по Московской области М. А. Капустиным (своим подчинённым в Москве, расстрелянным в ноябре 1933 г.) и учёным секретарём наркомтяжпрома СССР П. В. Шаровым[243].

В мае 1937 г. по инициативе партруководства Ойротской АО Миронов заменил руководство местного НКВД. За недостаточное рвение в разоблачении «врагов народа» были сняты начальник облуправления Г. А. Линке, начальники отделов Я. А. Пасынков и А. А. Романов. Линке оказался убран с оперативной работы, а Пасынков с Романовым, сделав нужные выводы, стали вскоре активистами «Большого террора»[244].

Весной 1937 г. Миронов выделил передовые отделы управления — СПО и КРО, а также подверг критике руководство Транспортного и Особого отделов. Транспортный отдел много занимался охраной грузов, и эти чисто милицейские функции мешали ему как следует взяться за врагов народа. На оперсовещаниях транспортников их коллеги прямо называли «не чекистами, а недоразумением». Ряд подразделений этого отдела действительно забросили оперативную работу: так, работники отделения ДТО станции Новосибирск занимались только обеспечением охраны грузов.

Начальник управления и его заместитель Г. Ф. Горбач 13 мая посетили Транспортный отдел и остались, по словам последнего, очень недовольны расслабленностью работников, которых возглавлял бывший разведчик и особист А. П. Невский: «в 12 часов ночи мы не встретили не только сотрудников, но не нашли даже и ключей от комнат… в самом аппарате, как заявил т. Миронов, неразбериха». В ответ замначальника Транспортного отдела Г. М. Вяткин сокрушённо признал, что три десятка следователей за последний месяц от «массы арестованных» получили всего 22 протокола признательных показаний, поскольку явно «самоуспокоились после троцкистского дела», успешно проведённого ранее. Вскоре Невский, учтя критику Миронова, развернул аппарат чекистов-транспортников на самые широкие репрессии.

Гораздо суровее Миронов в той же середине мая отнёсся к особистам, возглавляемым помначальника управления М. М. Подольским. Того никак нельзя было отнести к мягким чекистам: в бытность начальником Томского горотдела НКВД он активно фабриковал крупные дела, а работая в Особом отделе СибВО, мог вбежать в кабинет к следователю с криком: «Дайте ему (арестованному — А. Т.) вёдерную клизму!» Но Подольский и его заместитель А. Н. Барковский оказались, по мнению Миронова, совершенно беспомощными при вскрытии военного заговора в СибВО. Ликвидировать контрреволюцию в аппарате и частях округа было обязанностью именно особистов, а они, не имея достаточно агентуры в офицерской среде, фабриковали в основном дела на рядовых военнослужащих, что категорически не устраивало Миронова.

Из-за слабости позиций Особого отдела основные следственные действия с арестованными командирами СибВО были поручены начальнику СПО С. П. Попову и его лучшим подчинённым вроде Г. Д. Погодаева, К. К. Пастаногова и М. И. Длужинского. Миронов, оценивший усердие Попова в фабрикации крупных дел, назначил его врид начальника Особого отдела и отправил особистов на стажировку к следователям СПО. (Несколько недель спустя — после назначения Попова начальником Барнаульского оперсектора НКВД — куратором особистов стал глава Контрразведывательного отдела Д. Д. Гречухин.)

Шаг с передачей аппарата особого отдела в руки Серафима Попова полностью себя оправдал: основные следователи СПО быстро добились признания со стороны военных в заговорщицкой деятельности. Сталин и Ежов по достоинству оценили усердие сибиряков: в начале июля 1937 г. большая группа работников УНКВД была награждена орденами. Миронов, а также уже покинувшие Сибирь Курский и Успенский как руководители получили ордена Ленина, остальные семь чекистов — Красной Звезды и Знак Почёта. С. Попов, узнав, что его представили к ордену Красной Звезды, устроил сцену Миронову, потребовав себе более высокую награду. И Миронов уступил, в результате чего Попов, как и сам начальник управления, получил орден Ленина[245]. 5 июля краевая «Советская Сибирь» вышла с портретами десяти чекистов-орденоносцев на первой полосе.

Одновременно с ростом карьер отличившихся оперативников, начиная с конца 1936 г., шел процесс непрерывной очистки рядов от сомнительных элементов. Чекистов обычно изгоняли за неподходящее происхождение, службу в армии Колчака, критические разговоры, бытовую связь с репрессированными лицами и пьянство. Так, оперативник Транспортного отдела С. А. Гудзенчук в начале 1937 г. был уволен из НКВД как «морально разложившийся» и «чужак», арестован и осуждён на полтора года заключения (с заменой на условное наказание) за дискредитацию власти и «расконспирацию методов работы органов НКВД». Тогда же были изгнан из «органов» спившийся начальник оперпункта НКВД ст. Белово М. М. Галушкин и начальник Белоглазовского РО УНКВД Л. С. Михайликов — как «пробравшийся враг», скрывший родственника-попа.

Миронов решительно продолжил линию своего предшественника В. М. Курского на аресты тех работников, которых можно было бы обвинить в связях с злейшими врагами партии — троцкистами. Таких оказалось немало. Сразу после приезда Миронов раскритиковал своих подчинённых за медлительность в раскрытии «заговоров» и поставил задачу энергично выявлять «троцкистских шпионов и предателей» среди тех, чьи биографии давали повод для нужных «зацепок».

В январе 1937 г. за плохую работу по выявлению врагов и антисоветскую агитацию был арестован и затем осуждён начальник Венгеровского РО НКВД Д. И. Надеев. В феврале были арестованы за былые симпатии к троцкизму особист Г. Л. Кацен и работник СПО Б. И. Сойфер. Арестованный в Барнауле за служебные преступления (пьянство, расконспирация, связь с врагами народа) активный особист Н. М. Толочко был весной 1937 г. разоблачён как скрытый антисоветчик и осуждён на 7 лет заключения. Начальник Барзасского РО УНКВД С. М. Вакуров был арестован в мае или июне 1937 г. как «злейший троцкист» и год спустя умер в тюрьме. Оперативника Отдела пожарной охраны УНКВД С. Ф. Мочалов арестовали 17 июня 1937 г. и осудили за «шпионаж» на 20 лет лагерей[246].

Фактической чисткой аппарата управления стало грандиозное закрытое партсобрание, длившееся 16 апреля и с 18 по 21 апреля 1937 г. Прямо на этом собрании был арестован (а впоследствии расстрелян) оперативник аппарата особоуполномоченного А. И. Вишнер. После хора обвинений в том, что он в 1924 г. перебежал румыно-советскую границу с вражескими целями, Вишнер потерял самообладание: «Решать судьбу людей под впечатлением, экспромтом, не разобравшись как следует, нельзя. […] Я ничего не путаю… Что вы искусственно пришиваете дело? Что вы из меня искусственно хотите сделать врага?»

В ответ прозвучала реплика с места: «За оружие не хватайся». Тут же оперативник Д. Т. Кононов, который только что был отведён при голосовании в члены парткома после заявления коллеги о том, что Кононов «в отдельной папочке» хранит свои «антипартийные» газетные статьи (в 1944 г. Кононова за пыточное следствие осудят на 10 лет), заявил: «Мы все видели, как Вишнер, выйдя из себя, оскорбляя собрание, хватался за оружие. Предлагаю президиуму изъять оружие у Вишнер[а]»[247].

В том же апреле 1937 г. были исключены из компартии бывшие начальники отделений КРО в Прокопьевске и Ленинске-Кузнецком М. И. Ерофеев и Э. А. Фельдбах. Первый поплатился за давнюю критику совхозов и «связь с врагом народа», второй — «за двурушничество и происхождение из белогвардейской семьи». Прежние заслуги не помогли; так, по словам врид начальника Отдела кадров УНКВД Г. И. Орлова, несмотря на «хорошую ведомственную работу по борьбе с врагами народа, у Ерофеева были всё время колебания…»[248]

Среди многих чекистов, особенно в начальный период массовый операций, было заметно неверие в дела, фабрикуемые их коллегами-передовиками. Не все оперработники были психологически готовы к «массовым операциям», даже имея за спиной такие масштабные фальсифицированные дела, как пресловутые «заговоры» 1933 г. Еще до июльских повальных арестов, с которых началось репрессирование всех тех лиц, которые находились в агентурной разработке или хотя бы проходили по учётам, некоторые чекисты показали себя либо «примиренцами», либо недостаточно расторопными следователями, не торопящимися применять «новые» методы следствия, хорошо, впрочем, известные многим оперработникам. Те, кто умело скрывал физические меры воздействия и добивался с их помощью требуемых результатов, обычно получали поощрения. Колебания своего аппарата Миронов пресекал с корнем, арестовав многих неблагонадёжных.

Часть чекистов понимала, что служит беспощадной карательной системе, и пыталась покинуть «органы» задолго до начала «массовых операций». Вот характерные выдержки из дневника помощника оперуполномоченного Усть-Калманского РО НКВД Евдокима Васильева, обнаруженного во время его ареста 12 марта 1937 г.:

Декабрь 1935 г. «При допросе одного из арестованных по делу хищения хлеба он ответил: «У меня 6 душ семьи, на трудодни в нашем колхозе ничего не досталось, поэтому я вынужден был пойти на преступление украсть хлеб». С его аргументами я вполне согласен. На его месте я так же бы поступил. Преступление мы ростим сами, потом с ним боремся».

«С тех пор как у меня по недоразумению задержали партбилет, с тех пор как пришлось мне переехать в Москву учиться, я дрянно очень дрянно чувствую себя. Всё перевернулось вверх дном. Всё пошло оборвалось в какой-то омут. Мне стало страшно, всё [стало] ненужное. То, что я считал святыней, оно стало для меня отвратительно, я ненавижу эту работу и тех, кто работает [в НКВД].

На днях подал рапорт, в котором настаиваю о моём увольнении, но кажется, это будет безрезультатно. Ах, как бы я желал, чтобы удовлетворили мою просьбу. Моё (особенно за последнее время) мировоззрение далекое от того, где я стою. Поэтому, только поэтому я должен уйти». Е. А. Васильев был осуждён за антисоветскую агитацию и впоследствии погиб в заключении[249].

Особенно беспокоили начальство случаи открытого отказа участвовать в фабрикации дел. Оперуполномоченный КРО Сталинского горотдела НКВД Е. А. Смоленников был в апреле 1937 г. арестован после того как прекратил дело на семерых финнов, обвинявшихся в шпионаже, и заявил своему непосредственному начальнику И. Б. Почкаю о несогласии с фабрикацией дел. На общем партсобрании один из коллег перечислил «преступления» Смоленникова в следующем порядке: «На негласную работу в аппарат НКВД он тащил врагов народа. Ряд дел, которые он вел, сводил на нет. […] Говорил, что следователи не должны требовать признания от врагов». Хотя Смоленникова быстро осудили на 8 лет лагерей, для начальства его протест стал опасным сигналом.

Однако и после арестов некоторые оперработники проявляли порой «оппортунизм» в следствии. В июле-августе 1937 г. на партсобраниях в КРО и УГБ УНКВД обстоятельно разбиралось дело опытного оперативника А. В. Кузнецова, чье поведение стало настораживать начальство ещё с ноября 1936 г., когда он заявил М. И. Голубчику, что некоторые следователи «нечестно поступают» с арестованными и «записывают в протоколы больше, чем они сами показывают». Затем Кузнецов о том же самом заявил парторгу КРО С. И. Плесцову.

Коллеги же упрекали Кузнецова в том, что он не доводит следственные дела до конца, не смог добиться «признаний арестованных по Кемеровскому химкомбинату, которых добился молодой работник Деев». Кузнецов, имевший несколько наград за былое участие в фабрикации серьёзных дел, оправдывался как мог: «От других арестованных я добился признания о созданных ими повстанческо-диверсионных группах на транспорте, в Бийске, в Ойротии, на Чуйском тракте. Все трое они мне дали показания больше чем на 40 человек. Все же сделал я по сравнению с другими меньше».

Для лета 1937 г. подобные темпы разоблачения «врагов», действительно, были уже неудовлетворительны. Миронов подытожил: «…Боролся ли Кузнецов вообще с врагами народа? Боролся, но в этой борьбе у него ноги дрожали. …Враг прикинется божьей овечкой, у Кузнецова же ноги крепко не стоят, он и колеблется. […] Настроения у отдельных работников о неверии в проводимые дела есть. Кузнецов оказался рупором у засоренной части работников, поддался этим настроениям…» В итоге партком вынес Кузнецову строгий выговор с предупреждением за «оппортунистические колебания, выразившиеся в проявлении элементов неверия в виновность врагов народа» и предложил 35-летнему Кузнецову, усиленно жаловавшемуся на болезненное состояние, уйти на пенсию[250].

Логика репрессий требовала жертвоприношений и в собственно чекистской среде. Заговорщицкие организации одна за другой начали вскрываться среди работников (чаще второстепенных) самого управления НКВД. Чекистов «пристёгивали» к разным шпионским организациям, обычно представляя их поставщиками наисекретнейших сведений из аппарата госбезопасности — об арестах, кадрах, агентуре. Особенно легко арестовывали чекистов, родившихся в Прибалтике, Польше, Германии. Обилие в их биографиях щекотливых моментов делали работников госбезопасности нерусского происхождения верными кандидатами на арест.

В мае-июне 1937 г. аппарат СПО вскрыл повстанческо-диверсионные организации в Отделе трудовых поселений и Торгово-производственном отделе УНКВД. Впереди были аресты многих оперативных работников основных отделов, а также периферийных чекистов, но основная их часть была репрессирована уже после Миронова. К середине 1937-го «допросы третьей степени» применялись очень широко. Красноречиво выглядит заявление 21 августа замначальника Отдела кадров УНКВД Г. И. Орлова: «Дальше мы должны отметить как позорный факт это то, что у следователей, работающих со шпионами, эти шпионы выбрасываются из окон. Это говорит за потерю бдительности чекистами-коммунистами». Здесь, скорее всего, имелся в виду случай с чекистом Б. И. Сойфером, который 3 августа 1937 г. выбросился из окна кабинета следователя (ему посчастливилось выжить после падения с третьего этажа, отделавшись переломом позвоночника)[251].

Одновременно Миронов довольно строго наказывал тех чекистов, которые попадались на пыточном следствии и других явных нарушениях законности, особенно если информация об этом выходила за пределы края. Так, письма крестьян, которых пытали в Карасукском райотделе НКВД в 1936–1937 гг., достигли контролирующих инстанций в Москве, и Особоуполномоченный НКВД СССР В. Д. Фельдман велел Миронову разобраться. В результате начальник райотдела А. П. Черемшанцев и его помощник И. И. Пилипенко за жестокие избиения и издевательства над арестованными по 58-й статье (ими набивали комнату и держали на ногах без еды и воды по несколько дней, иногда больше недели) были осуждены на пять и три года лагерей соответственно. В деле были сведения, что Черемшанцев периодически содержал на своей квартире и поил без устали работников спецколлегии краевого суда во главе с бывшим чекистом М. И. Жучеком, которые затем штамповали приговоры по делам, подготовленным РО НКВД, но этот эпизод чекисты расследовать не стали…[252]

Работник оперпункта НКВД ст. Болотное П. К. Клоков в марте 1937 г. с трудом избежал уголовной ответственности за принуждение свидетелей к нужным ему показаниям. В мае начальник Каргатского РО НКВД П. М. Тетерин жаловался в письме Миронову на 10-суточный арест: без согласования с УНКВД Тетерин взял под стражу зоотехника Ларичева, а тот покончил с собой. Обиженный наказанием чекист просил уволить его из «органов», на что получил резкий ответ Миронова, который, впрочем, пообещал: «Исправьте недочёты, и я отменю взыскание». В том же мае 1937 г. бюро крайкома заслушало письмо Миронова о нарушениях законности судебно-следственными работниками Барабинского района и постановило направить в район прокурорскую проверку[253].

Миронов активно противодействовал попыткам прокуратуры войск НКВД проявлять либерализм в отношении арестованных чекистов. При этом он заново отправлял в тюрьму как «антисоветчиков», так и нарушителей законности. Начальник особого отделения оперчекотдела УИТЛК С. М. Новицкий в 1936 г. сфабриковал дело о шпионаже на шестерых заключённых, у которых полгода, «всячески издеваясь», вымогал признания. В начале 1937 г. он был освобождён военной прокуратурой из-под стражи, но уже в феврале оказался вновь арестован в связи с протестом С. Н. Миронова перед Прокурором СССР и в итоге получил 10 лет заключения.

Оперативник Барнаульского ГО УНКВД А. М. Максимов, арестованный ещё в сентябре 1936 г. за хранение дома секретных документов (личные и рабочие дела агентуры, дела-формуляры на ссыльных оппозиционеров) и антисоветскую агитацию, был оправдан по политической статье. В январе 1937 г. его освободили как отбывшего наказание за время содержания под стражей. Но по настоянию УНКВД приговор был опротестован, а Максимов возвращён в тюрьму. Несмотря на то, что в июне 1937 г. прокуратура вновь прекратила дело, Максимов не был освобождён и в конце концов по ст. 58–10 УК получил 5 лет ИТЛ[254].

Многие чекисты за полгода мироновского руководства были изгнаны и осуждены за различные служебные злоупотребления. Многолетний начальник АХО УНКВД В. С. Григорьев был обвинён в развале работы Томской трудкоммуны (7 млн руб. убытка в 1936 г.) и в конце 1936 г. арестован. В 1937-м он был освобождён, но вскоре вновь арестован, осуждён за служебные преступления на 3 года лагерей и работал начальником отделения Горшорлага НКВД[255]. Чистили при Миронове и аппарат тюрем, где атмосфера вседозволенности постоянно порождала изощрённые издевательства над заключёнными.

При Миронове в марте 1937 г. был на всякий случай уволен из «органов» очень известный в своё время человек — член коллегии ВЧК К. А. Стоянович-Мячин (известный как В. Яковлев), перевозивший царскую семью в апреле 1918 г. из Тобольска в Екатеринбург. В 1930-х гг. он трудился на заурядных должностях в системе Сиблага, но в итоге был вынужден проститься с НКВД и уехать из Сибири — навстречу неизбежному аресту.

Венцом же «работы» Миронова с чекистами, подлежавшими устранению, стала одна спецоперация, которая благодаря Мироше получила неожиданное продолжение. В июне 1937 г. Миронов поучаствовал в крайне деликатном деле по аресту своего однофамильца Л. Г. Миронова, возглавлявшего в союзном НКВД ведущий отдел — Контрразведывательный. Опального чекиста, близкого к Ягоде, Сталин послал в начале апреля во главе спецгруппы в Сибирь и на Дальний Восток для «выявления и разгрома шпионско-вредительских троцкистских и иных групп на железных дорогах… и в армии». Командировка была долгой и продлилась до начала июня. Когда начальник контрразведки, возвращаясь с Дальнего Востока, вместе со свитой прибыл с каким-то поручением в Новосибирск, Сергей Наумович участвовал в организации Льву Григорьевичу коварной ловушки.

Как вспоминала Агнесса Ивановна, супруг устроил для гостей торжественный приём с танцами, не пожалев свежих овощей и фруктов из оранжерей Новосибирска. Такое радушие со стороны начальника управления должно было развеять нехорошие мысли Льва Миронова, чьи коллеги по центральному аппарату в большинстве своём уже парились на Лубянке как участники «ягодинского заговора». Но вскоре всю московскую делегацию арестовали, запихнули в столыпинский вагон и отправили в столицу.

Правда, здесь Миронов только ассистировал комиссару госбезопасности 1-го ранга В. А. Балицкому. Когда Л. Г. Миронов возвращался в Москву с группой подчинённых, он не знал, что 6 июня начальник УНКВД по Дальне-Восточному краю В. А. Балицкий получил шифровку из Москвы с приказом арестовать Миронова. Возможно, загодя предупреждённый Балицкий ехал вместе с ним, поскольку уже 7 июня отчитался об исполнении приказа. Вероятно, начальника союзной контрразведки «брали» именно в столице Запсибкрая. По крайней мере, Балицкий некоторое время пробыл в Новосибирске, где встретился — в присутствии С. Н. Миронова — с секретарём крайкома Эйхе и неосторожно затронул в разговоре острые политические темы. Надо полагать, Эйхе был в курсе относительно ареста Л. Г. Миронова и его команды.

Когда Сергей Миронов услышал жалобы члена ЦК Балицкого кандидату в члены Политбюро Эйхе на то, что арестованный Ягода говорит всё, что подсказывают следователи и «топит» без разбора правых и виноватых, он сильно насторожился. А Балицкий прямо заявил, что обстановка в органах НКВД сложилась такая, что арестовать могут каждого в любой момент и получить любые показания, так как в Лефортовской тюрьме узников избивают. Упомянул он с тревогой и о своём знакомстве с арестованным командармом И. Э. Якиром. В словах Балицкого прозвучало косвенное осуждение и нового наркома Ежова, дававшего санкции на многочисленные аресты чекистов.

Мироша совершенно не впечатлился словами Балицкого о пытках. Ведь в застенках УНКВД ЗСК под прямым давлением С. Н. Миронова и его подчинённых уже дали убийственные признания многие видные личности, включая руководителей СибВО. Высокие начальники в присутствии Миронова рискнули обсуждать крамолу высочайшего уровня, поэтому своевременное донесение об этом по «своей линии» могло вознести Миронова. И он, чуя поживу, тут же взялся за карандаш. Получив из Новосибирска материал на Балицкого, Ежов 19 июня немедленно приказал ему сдать дела и выехать в Москву, где в начале июля разоткровенничившийся чекист был арестован как «заговорщик». Возможно, что Роберт Эйхе (если он не просигнализировал о нелояльных словах Балицкого) оказался скомпрометированным перед Сталиным. Подозрительный вождь мог решить, что Эйхе согласился с Балицким…

Сергей Миронов, помогая Ежову и Сталину устранять ягодинцев, тоже как следует опасался тех, кто служил с ним рядом. Ведь и они могли получить соответствующий приказ из столицы. Однажды, играя на работе с Агнессой в бильярд, он увидел трёх чекистов, вошедших во двор управления, и застыл, побледнев, с кием в руках. Оказалось, это была просто смена караула… Миронов стал иногда делиться с женой своими сомнениями по поводу происходящего, чего прежде не позволял никогда [256]. Но его деятельность по-прежнему была направлена на поиск всё новых и новых «врагов народа».

Именно при Миронове несколько чекистов сочли за благо покончить с собой. Бытовая причина самоубийства просматривается в нескольких случаях. Например, с рядовым алтайским оперативником, носившим подходящую для чекиста фамилию Херов, который регулярно пил и мог застрелиться спьяну. Доведённый до отчаяния придирками начальника, застрелился секретарь Шипуновского райотдела НКВД Комаров — начальник райотдела М. С. Панкратьев получил в связи с этим три года заключения. Остальные три случая были связаны исключительно с политическими причинами.

…Около восьми часов вечера 31 июля 1937 г. в своём кабинете в здании управления НКВД застрелился один из видных новосибирских чекистов — заместитель начальника СПО Г. Д. Погодаев, активный проводник и организатор террора, которого Миронов как раз намечал на должность начальника Барнаульского оперсектора НКВД. Как рассказывала делопроизводитель СПО Мария Циунчик-Путинцева, последнюю неделю Погодаев вёл себя нервозно, ругал подчинённых, особенно оперативника из ведущего 1-го отделения, разрабатывавшего троцкистов и правых, М. Г. Кострюкова (дескать, «сопляк», который смеет возражать начальнику), подолгу сидел в своём кабинете с бывшим коллегой, а на тот момент замначальника Отдела охраны крайкома и крайисполкома А. Р. Горским. 31 июля Погодаев нервничал, ходил по кабинетам подчинённых, нигде не задерживаясь, и «очень сильно ругался на одного арестованного». Инспектор УНКВД Дмитрий Ивашин показал, что с 25 июля Погодаев нервничал и часто рассматривал своё личное оружие…

Никто в управлении не слышал выстрела из запертого кабинета. Встревожились только глубокой ночью — у чекистов самая горячая пора допросов, а куратора не видно. Сначала думали, что он уехал на дачу. Кабинет Погодаева вскрыли только в три часа ночи — по указанию заместителя начальника управления Ивана Мальцева, который накануне вечером дважды безуспешно вызывал Погодаева к себе. Восемь часов спустя состоялось экстренное партсобрание управления, на котором самоубийство Погодаева — с подачи Миронова — единогласно заклеймили как вражескую вылазку труса, испугавшегося неминуемого разоблачения. «Когда Погодаева взяли за горло, он застрелился», — заявил вскоре видный чекист Сергей Политов Аркадию Горскому.

О личности Георгия Погодаева известно не так уж и много. Он давно работал в ЧК-НКВД Сибири, но в 1930 г. совершил изнасилование и «за исключительно антиморальное поведение и пьянство» был арестован на 30 суток с возбуждением перед полпредством ОГПУ ходатайства о его увольнении без выходного пособия. В органах его всё же оставили, в партии восстановили… В результате чекист остепенился (редкий случай!), пил сравнительно мало и избегал каких-либо политических разговоров на вечеринках, хотя вообще отличался болтливостью и старался первым рассказать о каких-либо кадровых новостях, касавшихся перемещений, награждений и взысканий относительно его коллег. Он страдал сильной светобоязнью и всегда носил тёмно-синие очки. По словам Циунчик-Путинцевой, она и секретарь отдела Иван Павлов нередко читали Погодаеву документы, «так как он совершенно не мог иногда читать»[257]. Зато допрашивать этот чекист умел как мало кто.

Заслуги Погодаева стоит перечислить с помощью одной из официальных бумаг. В представлении к награждению высшим ведомственным отличием — знаком «Почётного работника ВЧК-ОГПУ» — значилось, что к июлю 37-го Георгий Дмитриевич добился превосходнейших результатов. Перечень достижений начинался с 1933 г., когда Погодаев активно участвовал в разоблачении «белогвардейского заговора». Помимо того, в 1933–1934 гг. он вскрыл несколько молодёжных террористических групп, включая группу Борисова, собиравшуюся устроить «покушение» на Сталина, а в 1935 г. «успешно провёл следствие по делу террористической группы, возглавляемой бывшим подпоручиком Абрамовым, ставившей задачей подготовку и совершение теракта над секретарём Запсибкрайкома т. Эйхе».

С 1936 и до лета 1937-го Погодаев развернулся в полную силу: под его личным руководством была вскрыта и ликвидирована фашистская террористическая организация в Томске (29 человек арестовано, из них 17 — расстреляны); эсеро-монархический заговор (400 арестованных); террористическая организация правых; созданная гестапо сектантская организация; шпионско-повстанческая организация, созданная японской разведкой; террористическо-шпионская организация на транспорте, созданная германской разведкой; шпионско-диверсионная организация среди медработников края. Погодаев также стал одним из основных следователей по делу военного заговора в СибВО[258].

Стоит отметить, что он допрашивал арестованного как троцкиста оперативника своего отдела Бориса Сойфера и летом 37-го требовал, чтобы тот подписал 24-страничный протокол, где в качестве завербованных бывшим начальником Барнаульского горотдела НКВД С. Г. Южным значились, помимо Сойфера, известные барнаульские чекисты С. В. Толмачёв, Ф. В. Воистинов, В. М. Старосельников, Н. К. Петренко и др. Однако Сойфер предпочёл выброситься из окна…[259]

Ситуация накануне самоубийства замначальника СПО развивалась следующим образом. В конце июля коллега Погодаева А. Р. Горский выехал в командировку в г. Камень организовывать там оперативный сектор и перед отъездом зашёл к Погодаеву. Тот сообщил, что их общая знакомая Мария Ивановна Гоба, работавшая секретарём плановой комиссии крайисполкома, проходит как участница правотроцкистской организации и намечается к аресту. Погодаев заявил, что сам будет допрашивать Гобу…

Арестованный доцент нархоза В. В. Журавлёв показал, что профессор социально-экономических наук Г. Е. Дарченков, читавший чекистам лекции по истории партии, говорил ему о Погодаеве — дескать, тот в НКВД ведает вузами и всеми учебными заведениями. В июле 1936 г. Георгий Дарченков утонул в Катуни во время купания. Его вдова Анна Титова, работавшая плановиком Отдела трудовых поселений УНКВД, а потом плановиком-экономистом краевого управления совхозов, стала объектом интенсивных ухаживаний со стороны Погодаева, о чём она рассказывала Журавлёву[260]. Прочитав фамилию Анны Титовой в протоколе допроса доцента, Погодаев её немедленно вычеркнул. И это погубило матёрого чекиста. Его штатские знакомые тоже погибли очень скоро: В. Журавлёва, М. Гобу и А. Титову 27 октября 1937 г. расстреляли в Новосибирске по приговору выездной сессии Военной коллегии Верхсуда СССР.

От Гобы добились показаний о том, что один из руководителей крайплана С. Я. Эдельман намеревался привлечь в организацию правых также и чекистов Погодаева с Горским «с целью их использования в интересах иностранной разведки». Эдельман, арестованный 15 февраля, полгода спустя, 26 августа 1937 г., показал, что заговорщики благодаря болтливости Погодаева, Горского и Гобы получали ценную информацию, но в свою правотроцкистскую организацию вовлечь чекистов им не удалось. Из заместителя председателя крайплана Эдельмана чекисты сделали лидера основной группы правых, создавшего ряд террористических организаций и установившего связь с троцкистским центром М. С. Богуславского и М. И. Сумецкого. Во время приезда в 1935 г. Николая Бухарина в Новосибирск Эдельман с ним встретился и якобы получил установки относительно усиления контрреволюционной работы и ускорения совершения теракта над секретарём крайкома Эйхе[261].

Так Погодаев, который мог рассчитывать на отличную карьеру, превратился в потенциального заговорщика. Аресты его близких знакомых напрочь перечёркивали заслуги старого следователя. Заводя обычные интрижки с дамами из общества (оперативник И. А. Розум не без удовольствия вспоминал, что женщины, с которыми его познакомил чекист, «были все ничего»), он и представить себе не мог, насколько глубоко зайдёт чистка. Весёлые вечеринки оказались роковыми. Когда ему из-за стараний молодого карьериста-«сопляка» Кострюкова не удалось прикрыть дело, последовал выстрел. До того начальник управления, прочитав протоколы, доложенные Кострюковым, вызвал Погодаева и жёстко с ним побеседовал. Обречённый Погодаев, понимая, что беспощадный Миронов не помилует даже представленного им же к награде, спас себя от ареста единственным доступным способом.

Выстрел Погодаева стал детонатором серии самоубийств работников управления НКВД. В первой половине августа застрелились активный оперативник СПО К. Г. Селедчиков и преподаватель Межкраевой школы ГУГБ НКВД С. С. Мадорский-Удалов. Молодой контрразведчик Смирнов, исключённый из комсомола 2 ноября 1937 г. (уже при Горбаче), застрелился в своём кабинете через двадцать минут после комсомольского собрания[262]. Новые самоубийства в Новосибирске будут отмечены в 1939 г., когда начнутся аресты перестаравшихся передовиков террора.

Июльский приказ Ежова № 00447 о «массовых операциях» в отношении кулаков и уголовников не просто застал Сергея Наумовича во всеоружии, а сам во многом стал следствием «творческих поисков» энергичного чекиста. Весной 1937 г. по инициативе Миронова началась фабрикация гигантского «эсеро-монархического» (именовался также и «кадетско-монархическим») вооружённого заговора, якобы организованного в Западной Сибири эмигрантской организацией РОВС (Российский общевоинский союз). РОВС был представлен в качестве структуры, объединявшей предельно широкий спектр противников режима.

Занимаясь делом «ровсовской организации», Миронов подробно изучал материалы на ссыльных и особо отметил перспективного кандидата на роль одного из повстанческих лидеров — выдающегося поэта Николая Клюева, отбывавшего ссылку в Томске. На оперсовещании руководящего состава 25 марта 1937 г. начальник УНКВД указал: «Клюева надо тащить именно по линии монархически-фашистского типа, а не на правых троцкистов. Выйти через эту контрреволюционную организацию на организацию союзного типа»[263]. Однако с Николаем Алексеевичем у чекистов не склеилось: тяжелобольного Клюева арестовали только 5 июня, а уже в октябре 1937 г. поэт, категорически отказавшийся давать «признания», был расстрелян. В руководящий центр РОВСа были записаны другие лица из «бывших», согласившиеся дать нужные показания.

Наличие в Сибири масштабной политической ссылки позволяло легко найти любых фигурантов для всевозможных чекистских провокаций. Миронов, опираясь на особенности региона и прежние наработки, «соединил» в одно целое «эсеровский центр», составленный чекистами из арестованных в начале 1937 г. ссыльных эсеровских лидеров (И. Х. Петелина, В. С. Осипова-Занозина, И. Л. Гороха), и монархистов из числа ссыльных дворян и царских офицеров (М. М. Долгорукого, В. С. Михайлова, Н. А. Эскина). Вооружённой опорой организации должны были стать ссыльные крестьяне комендатур Нарыма и Кузбасса (208 тыс. чел.) и ссыльные из «бывших» (5.350 чел.).

Когда 17 июня 1937 г. Миронов информировал крайком о раскрытии РОВСовского заговора, одновременно аналогичную информацию получил Ежов, наверняка подробно обсудивший её со Сталиным. Материалы, присланные Ежову из Новосибирска относительно этого грандиозного заговора, были замечены вождём и послужили поводом для организации внесудебных органов на местах. Есть сведения, что с предложением к Сталину о массовой внесудебной расправе над врагами режима обратился первый секретарь Западно-Сибирского крайкома Эйхе — и в Москве начали создание троек именно с Западно-Сибирского края.

Пока неизвестно, была ли это «чистая» инициатива влиятельного сибирского наместника, или же кандидату в члены Политбюро ЦК Эйхе был дан соответствующий совет сверху. Скорее всего второе, поскольку сразу за организацией «сибирской» тройки последовало решение о распространении этого опыта на всю страну. Вряд ли инициативный Эйхе предполагал, какие выводы последуют из его предложения, и как затем сложится его собственная судьба.

Так или иначе, 28 июня 1937 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло специальное решение «О вскрытой в Зап. Сибири к-р. повстанческой организации среди высланных кулаков». Политбюро постановило создать для ускоренного рассмотрения следственных дел на «повстанцев» тройку в составе начальника УНКВД, крайпрокурора и первого секретаря крайкома ВКП(б). К активистам «повстанческой организации» Политбюро постановило применить высшую меру наказания. И уже 29 июня из НКВД Миронову поступила шифровка: разрешается создать тройку под председательством начальника УНКВД с участием прокурора и секретаря крайкома ВКП (б), активистов-кулаков предлагается расстреливать.

Сибирский материал послужил лишь детонатором для вспышки невиданного доселе террора, который явно подготавливался в недрах сталинской канцелярии. Не дожидаясь результатов разгрома «ровсовской» организации в Сибири, Сталин велел предпринять аналогичные чистки повсеместно и провести так называемую «кулацкую операцию». Уже четыре дня спустя, 2 июля, Политбюро постановило распространить деятельность троек на все регионы страны и начать массовую операцию против кулаков, уголовников и всех антисоветских элементов. Это объяснялось — на основании материалов НКВД — тем, что возвращавшиеся из ссылки в свои области бывшие кулаки и уголовники «являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений».

К 8 июля Сталин велел начальникам УНКВД прислать сведения о подлежавших репрессиям по 1-й и 2-й категориям. Часть региональных лидеров не справились с поручением, затянув сроки. А вот Миронов успел — 8 июля он отправил шифровку в Москву, где указал и подробно описал свои усилия по подготовке операции. По 110 городам и районам, а также 20 станциям края чекистами было учтено 25.960 чел., обречённых на репрессии. Расстрелу подлежало 6.642 «кулака» и 4.282 уголовника, заключению — 8.201 «кулак» и 6.835 уголовников. Миронов тут же указывал, что в число этих «кулаков» частично вошла «низовка», подлежащая аресту по делу РОВСа, но зато не вошли около 6.500 хозяйств беглых «кулаков» со всей страны, самовольно осевших в Нарыме за 1930–1935 гг.

Начальник УНКВД заверял Ежова, что он уже подготовил 10 новых тюремных помещений, рассчитанных на 9.000 чел., что охранять и конвоировать заключённых будут, помимо милиции, небольшие группы комсомольцев, а в местах концентрации арестованных размещены гарнизоны войск НКВД. Для быстрейшего проведения следствия Миронов попросил разрешения в течение месяца использовать курсантов новосибирской межкраевой школы, «зачтя это в курс практических занятий». Демонстрируя правильное понимание обстановки, Миронов свой отчёт подытожил так: «Проведение этой операции бесспорно даст большой положительный хозяйственно-политический сдвиг в жизни края, особенно наряду со льготами, предоставленными ЦК ВКП (б) и правительством колхозникам края»[264].

А уже 9 июля 1937 г. состоялось первое заседание тройки УНКВД, на котором были утверждены первые приговоры в отношении 157 чел. — членов РОВСа. Среди них были бывшие подполковник И. П. Максимов, штабс-капитан К. Л. Логинов, штабс-капитан князь А. А. Гагарин и др. В течение месяца тройка выносила массовые приговоры, в среднем по 50 чел. за одно заседание, и к 1 августа 1937 г. общее число приговоренных составило 980 чел. В августе на 12 заседаниях тройка осудила 4734 чел., в т. ч. 3230 — к ВМН[265].

Вскоре Москва утвердила планы на аресты и расстрелы по всем регионам СССР. В отличие от других региональных начальников, Миронов должен был одновременно проводить сразу две многотысячные операции: «ровсовскую» (концентрировалась на истреблении крестьянской ссылки и «бывших», включая городскую интеллигенцию) и «кулацкую» (наносившую основной удар по селу, а также затрагивавшую уголовный элемент). Для невиданной по масштабам карательной акции партийно-советским руководством Западной Сибири были немедленно мобилизованы дополнительные ресурсы: из новосибирской базы Сибстройпути изъято для НКВД 17 автомобилей, у крайисполкома затребовано 10 тонн бумаги для оформления протоколов допросов (при том, что краевые фонды на квартал составляли всего две тонны)[266].

Появились и новые тюрьмы. Первоначально их было в Новосибирске три: внутренняя тюрьма управления НКВД, затем самая крупная из всех — следственно-пересыльная тюрьма № 1 (на ул. 1905 года); ещё одна тюрьма располагалась за городом, рядом с авиазаводом имени В. П. Чкалова. Летом 1937 г. Миронов организовал печальной памяти «птичник» — большой барак в конце ул. Кирова за р. Каменкой. Этот бывший инкубатор стал временной тюрьмой с невероятно мучительными условиями содержания. Одного радиста, сошедшего с ума на допросах, там специально держали в камере, куда было вбито 250 человек, для устрашения, пока буйствовавший несчастный не бросился в принесённую бочку с горячей баландой, обварился и умер.

В отдельном корпусе следственно-пересыльной тюрьмы № 1 чекистам выделили второй этаж, где в крупных камерах оборудовали кабинеты на двух-трёх следователей. Всего в этом так называемом «особом корпусе» с середины 1937 г. вели следствие свыше ста работников УНКВД. Причём укрепление тюремного штата началось ещё в самом начале 37-го, когда почти два десятка фельдъегерей пополнили штат надзирателей[267].

Важнейшей целью кампании, по словам начальника УНКВД, должно было стать «вскрытие организованного подполья». Как свидетельствуют отчёты УНКВД, контингент РОВСа выступал самостоятельной величиной, не входившей в установленные Политбюро ЦК ВКП(б) истребительные лимиты. Поэтому вместо 17-тысячного лимита (5 тыс. — первая категория, 12 тыс. — вторая) к началу октября в крае было арестовано более 25 тыс. чел., то есть именно то количество, которое было указано в цитировавшейся выше телеграмме Миронова от 9 июля[268].

В самом начале так называемых массовых операций произошёл беспрецедентный, вероятно, эпизод, связанный с попыткой оспорить партийную стратегию на развязывание массового террора. Это случай с первым секретарём Назаровского райкома ВКП(б) Красноярского края Александром Башаровым, который, получив от секретаря крайкома П. Д. Акулинушкина директиву «об оказании помощи органам НКВД в изъятии контрреволюционных, уголовных и кулацких элементов, взял эту директиву под сомнение и выехал за разъяснением в Западно-Сибирский крайком ВКП(б)».

Речь здесь идёт, что вполне очевидно, о шифротелеграмме ЦК всем секретарям обкомов, крайкомов и ЦК компартий национальных республик, подготовленной на основе постановления Политбюро от 2 июля 1937 г. «Об антисоветских элементах». Местные руководящие работники правильно поняли смысл данной телеграммы, так как почти все они присутствовали на только что прошедшем июньском пленуме ЦК и поддержали его кровожадные решения. Однако среди партноменклатуры более низкого уровня были и ужаснувшиеся.

Здание крайкома партии подчинённые Миронова охраняли крепко. А. Г. Башаров, чтобы облегчить себе получение пропуска в здание, «отрекомендовал себя представителем ЦК ВКП (б) и, так как не сумел подтвердить это документами, был арестован и направлен в сопровождении работника НКВД в Красноярск по месту работы. В пути следования Башаров выскочил в окно поезда, получил сильные ушибы и был опять задержан. По приезде в Красноярск Башаров дважды пытался покончить жизнь самоубийством. С 10.VII.-1937 г. по 25.VI.-1939 г. Башаров находился в психиатрической больнице (в г. г. Красноярске, Москве, Харькове) и с 25.VII.-1939 г. находится на пенсии».

Башаров верил, что только Роберт Эйхе, кандидат в члены Политбюро, бывший руководитель общесибирской парторганизации и самый высокопоставленный коммунист Сибири, сможет объяснить растерянному 37-летнему аппаратчику с пятнадцатилетним партстажем, что же сейчас происходит в стране и в партии. Но даже секретарю райкома без предварительной договорённости оказалось невозможно попасть в главный штаб ВКП (б) Западной Сибири. И лишь психическое расстройство спасло Башарову жизнь[269].

Появлялись, кстати, вопросы и у более высокопоставленных коммунистов: так, глава Бурят-Монгольского обкома М. Ербанов обратился лично к Сталину с запросом о порядке работы троек и их компетенции. Товарищ Сталин 21 июля 1937 г. разъяснил первому секретарю, что «по установленной практике тройки выносят приговоры, являющиеся окончательными»[270] — это при том, что внесудебные органы в основном заработали с августа и слова насчёт «установленной практики» говорили, что у вождя изначально не было сомнений в том, каким образом должны были работать пресловутые тройки. Он считал их новым изданием тех троек, которые в первой половине 1930-х гг. активно действовали в регионах и периодически получали право в массовом порядке заочно осуждать и расстреливать арестованных из социально враждебной среды. Но по правилам 37-го массовые расстрелы должны были обрушиться на куда более широкий спектр сталинских врагов.

После июньского пленума ЦК Ежовым были проведены особые инструктивные совещания руководящих работников госбезопасности. На июльском 1937 г. совещании в НКВД СССР, куда были созваны все начальники местных «органов», чтобы отчитаться о вскрытых организациях и получить лимиты на расстрелы, Миронов, как он писал в своём заявлении Берии из тюремной камеры, заявил Ежову:

«Столь массовые широкие операции по районному и городскому [антисоветскому] активу… рискованны, так как наряду с действительными членами контрреволюционной организации, они очень неубедительно показывают на причастность ряда лиц. Ежов мне на это ответил: «А почему вы [всё равно] не арестовываете их? Мы за вас работать не будем, посадите их, а потом разберётесь — на кого не будет показаний, [тех] потом отсеете. Действуйте смелее, я уже вам неоднократно говорил». При этом он мне заявил, что в отдельных случаях, если нужно «с вашего разрешения могут начальники отделов применять и физические методы воздействия».

Следует отметить, что фабрикация масштабного заговора РОВСа, предпринятая до сталинского решения о «массовых операциях», говорит о том, что Миронов на самом деле менее всего думал «отсеивать» непричастных, добиваясь именно массового террора и полного истребления «бывших». Энергично арестовывались весной 1937 г. и военные работники. Партийно-советский актив также не был «священной коровой» и подлежал избирательной чистке. Возможно, первоначально Миронов думал ограничиться красивым делом с арестами части краевой номенклатуры, не покушаясь на глобальную чистку руководящих кадров. Но логика террора диктовала свои условия. Как и другие чекисты, Миронов с опозданием понял план вождя устроить генеральный отстрел основной части прежних руководящих кадров, включая и собственно чекистский аппарат.

Директивы Ежова на совещании в НКВД 16 июля чётко нацеливали именно на массовый террор. Начальник УНКВД по Ярославской области А. М. Ершов на следствии вспоминал такую фразу выступавшего с установочным докладом Ежова: «Если во время этой операции и будет расстреляна лишняя тысяча людей — беды в этом совсем нет. Поэтому… особо стесняться в арестах не следует». Одновременно Ежов высказал угрозы в адрес тех начальников управлений, которые «проявляют оперативную инертность»[271].

Подобные установки нарком постоянно давал и позднее. Согласно показаниям наркома внутренних дел Украины А. И. Успенского (бывшего заместителем Миронова в Сибири), в начале 1938 г. «на оперативном совещании начальников УНКВД УССР, созванным Ежовым в Киеве, Ежов дал директиву «громить направо и налево». На вопрос начальника УНКВД по Черниговской области [М. Б.] Корнева как быть с калеками и стариками, которые со всех областей свезены в Черниговскую тюрьму и лимитируют оперативную работу, т. к. некуда сажать новых арестованных, Ежов буквально ответил следующее: «Эх вы, чекист, вывезите их всех в лес и расстреляйте. Кому они нужны». Корнев усомнился в правильности этой директивы и с кем-то поделился своими мнениями после совещания. Об этом доложили Ежову и он приказал немедленно снять Корнева с работы»[272].

От чекистского начальства Сталин и Ежов ждали инициативы в истреблении потенциальной «пятой колонны», к которой относились все нелояльные. Некоторую растерянность ряда региональных начальников, не ожидавших, что придётся — без всякого суда — быстро расстрелять не сотни, а многие тысячи, диктатор воспринял как политическую непригодность. Сталин не стал проверять, как быстро уступят «пошатнувшиеся» майоры и комиссары госбезопасности давлению центральной власти.

Перевоспитывать чекистов он не пожелал, будучи уверенным, что истребить удастся всех и на любых этажах советской системы — и тех, кто был признан совершенно непригодным для коммунистического строительства, и тех, кто не горел желанием стать палачом.

Сразу были сняты и быстро уничтожены многие начальники региональных управлений НКВД. Остальным было очень наглядно объявлено, за что арестованы И. М. Блат, А. Б. Розанов, П. Г. Рудь, Э. П. Салынь и прочие — и все в страхе подчинились, включившись в соцсоревнование по арестам и казням. Вдова Миронова запомнила, как сильно в июле 1937 г. впечатлило её мужа сообщение об аресте орденоносного наркомвнудела Татарии Рудя…

Директивы Ежова были быстро перенесены на местную почву. 25 июля 1937 г. весь оперсостав УНКВД, а также начальники горрайотделов были собраны в ведомственном клубе им. Дзержинского в Новосибирске, где Миронов и Эйхе выступили перед ними с рассказом о секретном решении ЦК ВКП (б) «разгромить основные гнезда контрреволюции». Миронов сообщил подчинённым, что ЦК партии утвердил лимит на расстрел по краю 10.800 кулаков, шпионов и бандитов, а также осуждение на большие лагерные сроки 12.000 человек. Следует отметить, что в результате каких-то аппаратных извивов на высшем уровне этот расстрельный лимит для Запсибкрая, установленный в начале июля, вскоре был сокращён более чем вдвое — до пяти тысяч (но реально его всё равно за несколько месяцев превысили в разы, ибо аналогичная по кровожадности операция по РОВСу была, как уже говорилось, «безлимитной»; к тому же, чтобы уничтожить потребное число «кулаков» и «ровсовцев», уголовников расстреливали в намного меньших количествах, чем это планировалось ранее).

Миронов заявил, что по первой категории им, возможно, вскоре придётся арестовать до 20 тыс. человек, чтобы иметь «резерв» для распределения по категориям: дескать, вдруг расстреляем всех, положенных по лимиту, а потом выявим новых врагов и не сможем с ними расправиться. Таким образом, он дал достаточно точную цифру-ориентир для последующих месяцев.

Как вспоминал начальник Волчихинского райотдела НКВД В. А. Евтеев, для скорейшего выполнения этого особого правительственного задания чекистам предписывалось обосновывать вину арестованного показаниями двух-трёх свидетелей, а в случае затруднений со свидетельскими показаниями ограничиваться одной-двумя агентурными сводками. Шумным одобрением чекисты встречали и установочную речь Миронова, и последовавшие в будущем доклады его преемников Горбача и Мальцева об успехах управления.

Арестованные позднее сотрудники НКВД не допускали и мысли о незаконности кампании по истреблению «пятой колонны». Напротив, сталинское решение об уничтожении всех «бывших» вызвало у рядовых чекистов большой энтузиазм. Опытные оперативники получили под своё начальство молодых чекистов, а также курсантов школы НКВД и бросились арестовывать «кулаков» и «белогвардейцев». Новосибирск был разбит на участки, по которым сновали опергруппы. Аналогично действовали чекисты и в других городах края.

В конце июля 1937 г. опербригада работника СПО П. И. Молостова, в значительной степени составленная из курсантов межкраевой школы НКВД, ходила по предприятиям и стройкам, выясняя у администрации наличие «антисоветского элемента» — без всяких протоколов, ограничиваясь записями типа «антисоветски настроен», «кулак» и т. д. Затем шли аресты. Люди Молостова ночью оцепили огромную площадку строительства оперного театра и в течение трёх дней арестовали до двухсот рабочих (арестов было бы ещё больше, но многим потенциальным жертвам удалось бежать через заборы). Среди чекистов шли разговоры, что это была не оперативная работа, а просто какая-то охота, когда энкаведешники бегали по баракам, где жили строители, и хватали тех, кто значился в наскоро изготовленных списках. Рядовой сотрудник Транспортного отдела Г. Б. Румшевич руководил опергруппой поменьше и заявлял потом, что «операцию провёл успешно, репрессировав до 50 человек к-р элемента»[273].

В ходе разработки операции было запланировано послать ответственных сотрудников управления на места во главе бригад следователей, чтобы придать операции должное ускорение и воспитать местных оперативников, которые, в отличие от сотрудников УНКВД, не имели примера в виде начальников отделов, сразу воспроизводивших московские схемы и методы следствия. В июле 1937 г. в Прокопьевск из УНКВД приехал начальник отделения СПО Е. Ф. Дымнов, который привез с собой готовую схему, начертанную на большом листе ватманской бумаги. Вечером весь оперативный состав был кратко проинструктирован, а затем брошен на аресты: «Ночью к зданию городского отдела были подогнаны около 15 грузовых автомашин с вооруженной охраной. По указанию Дымнова мы выехали на поселок Южный, где в основном жили спецпоселенцы, и, зайдя в их квартиры, подвергли аресту всех мужчин. Ордеров на арест у нас не было, так как не знали, кого будем арестовывать, брали всех подряд… свыше 200 человек.

Сразу же по приезде с операции ночью арестованных распределили между оперативными работниками, и нас заставили писать (по заранее заготовленной форме) постановления на арест, вернее, об избрании меры пресечения и ордера на арест. В это время руководством городского отдела, видимо, с участием Дымнова, был составлен список всех арестованных, которых вписали в заранее заготовленную схему повстанческой организации. Выписки из этой схемы были выданы каждому оперработнику, и было предложено писать протоколы допросов арестованных в соответствии с этой схемой… Как правило, первые два-три дня арестованные отказывались подписывать протоколы. Тогда некоторые оперативные работники подвергали арестованных избиению или вели длительные допросы без обедов и сна. Была организована внутрикамерная обработка арестованных, чтобы склонить их к подписанию протоколов».

В конце июля 1937 г. несколько опергрупп под руководством сотрудников управления УНКВД (среди них был, например, капитан-пограничник С. Т. Марченко) прибыли в Колпашево и принялась арестовывать и затем сплавлять арестованных на баржах. Тогда же 20 курсантов новосибирской Межкраевой школы ГУГБ НКВД были переброшены в Бийск, где начальник оперсектора Г. Л. Биримбаум инструктировал их «не стесняться в средствах и методах», т. к новая обстановка позволяет игнорировать нормы УПК. Если, как заявлял оперативник Г. А. Скалыбердин, в Бийском оперсекторе начинающие чекисты писали по два-три листа протоколов в день, то осенью в аппарате Особого отдела СибВО норма была в 15–20 страниц, и если справка на арест выходила неубедительной, то начальник отделения приходил в ярость и лично показывал, как надо придумывать эффектные показания[274].

Сразу после начала «массовых операций» Миронов велел начальникам оперсекторов сводить всех бывших белых офицеров, «кулаков» и бандитов в ячейки РОВСа, всемерно раздувая его численность. До весны 1938 г. Мироновым и его преемниками в ЗСК — Новосибирской области было арестовано 24.383 «ровсовца», относившихся преимущественно к так называемым «бывшим людям»: белым офицерам, чиновникам царского и колчаковского времени, «раскулаченным», торговцам, священникам, а также тем лицам, которые ранее уже подвергались репрессиям. Подавляющая часть прошедших по РОВСу — 21.129 чел., или 87 % — была расстреляна[275].

В течение августа — ноября 1937 г. чекисты планировали провести «кулацкую операцию». Основная работа по поиску «кулаков» выпала аппаратам районных отделений НКВД, где на «антисоветский элемент» велись нередко многочисленные агентурные разработки. Сводка в УНКВД от Сузунского райотдела НКВД от 24 апреля 1937 г. сообщала о разработке организаций «Американцы» (шпионской) и «Беляки». На 1 мая 1937 г. Асиновский РО УНКВД имел 8 разработок по «контрреволюционным организациям». Начальник Змеиногорского райотдела НКВД М. А. Дятлов 13 июля 1937 г. сообщал в Запсибкрайком ВКП (б) о вскрытии двух контрреволюционных групп в 1936 г. и аресте 30 «врагов» в первой половине 1937 г.

Но были примеры и иного рода. Перед началом операции начальник Немецкого РО УНКВД ЗСК К. Г. Кестер заявил руководителям раймилиции, что «все кулаки и фашисты были арестованы ещё в 1933 г., поэтому в данное время в Немецком районе арестовывать не придётся». Многие райотделы НКВД, где была слабо поставлена агентурная работа, не имели на учёте сколько-нибудь значительного числа «враждебных элементов»[276]. Поэтому новая кампания для провинциальных чекистов с чисто технической стороны оказалась непростой.

Составленные в райотделах списки подлежавших аресту в оперсекторе сводились в единый большой список, который затем заверялся в управлении НКВД. Арестованных в рамках национальных операций отправляли в областной центр или оперсектор, с «кулаками» разбирались на месте. Начальник Татарского РО НКВД Т. Ф. Качин (по сообщению секретаря РК ВКП (б), «по разоблачению и выкорчёвке вражеских сил в районе» вёл «беспощадную борьбу») аресты поручал милиции и арестованных направлял в Куйбышевский оперсектор НКВД; дела же на «кулаков» оформлялись в самом райотделе.

Новосибирский оперативник С. П. Чуйков в 1940 г. писал, что документы на аресты оформлялись по большим спискам, подписанным начальством отдела, где были только установочные данные и компромат (офицер, кулак, участник к-р организации) без указания на его источник. Прокурор на списке писал, что «арест с № 1 по №№ санкционирую». Составленные в страшной спешке данные часто были ошибочны — чекисты приходили туда, где давно уже не жил подозреваемый, или он уже был арестован, или этот адрес вообще не существовал. Начальник КРО УНКВД по Новосибирской области Ф. Н. Иванов в июле 1939 г. показал, что на тройке «никогда вопрос по существу дела не разбирался, дела сваливали в приёмной, а тройка решала вопрос по одной повестке…» [277]

Милиция также самым активным образом участвовала в репрессиях, арестовывая и допрашивая бесчисленных «врагов народа». Например, И. Л. Петров с июля 1937 г. по март 1938 г. работал помощником уполномоченного Змеиногорского райотдела милиции и был награждён четырьмя премиями от УНКВД по ЗСК и Алтайскому краю: «особенно проявил себя в… изъятии контрреволюционного элемента в кампанию 1937 г., беспрерывно находился на данной работе как по изъятию, [так] и оформлению следственных дел»[278].

В августе 1937 г. руководство краевой милиции во главе с А. К. Альтбергом предлагало план оперативно-следственных мероприятий по материалам на работников Заготзерно «в направлении вскрытия организованного контрреволюционного вредительства с выходом на Краевой центр», всем ГОМ и РОМ давалось указание разработать оперзадания о реализации имеющихся агентурных дел и материалов по пунктам «Заготзерно». Сотрудники милиции активно участвовали и в массовых расстрелах, проявляя к жертвам не меньший садизм, чем их коллеги-чекисты[279].

Необходимо отметить, что масштабы чистки «социально-вредных» были близки к чисткам «врагов народа». За январь — ноябрь 1937 г. в Новосибирске было изъято около 7.000 чел. «социально-вредного и уголовно-преступного элемента», из которых около 5.000 к концу года были уже осуждены тройкой (видимо, имелись в виду работа как тройки УНКВД, так и милицейской тройки). Арестовывали облавами ранее судимых, бездомных, неработающих (как и при чистке больших городов в 1933-м); также не брезговали арестовывать и тех, кто приходил в милицию просто заявить об утере документов.

Милицейская тройка судила в Новосибирске по 35-й статье, каравшей за принадлежность к «социально-вредному элементу» (т. е. безработных, бездомных и т. п.) сразу по 300 и более человек. В Новосибирске к ноябрю 1937 г. проживало 464 тыс. чел.; таким образом, в течение второй половины 1937 г. было «изъято» (учитывая, что среди арестованных были уголовники-«гастролёры» и приезжие бродяги) до 5 % взрослого мужского населения[280].

Милиция работала точно так же, как и НКВД — хватала людей по набору компрометирующих признаков, часть арестованных передавала «соседям» для расстрела, а других судила сама с помощью тройки как социально-вредных. Характерно, что начальник милиции УНКВД по Ивановской и Новосибирской областям М. П. Шрейдер и тридцать с лишним лет спустя считал, что эта мера — внесудебное осуждение по приказу № 00447 — в отношении уголовников была совершенно правильной и могла бы применяться для борьбы с преступностью и в 1970-е гг.[281]

Активная агентурная работа в связи с размахом террора потеряла прежнее значение. Дела успешно фабриковались и без какой-либо серьёзной агентурной проработки. Из показаний осуждённых чекистов П. А. Егорова и Н. А. Сурова известно о провокациях с обнаружением оружия мифических заговорщиков (подобные факты известны и для начала 1930-х гг.). Так, пресловутый С. П. Попов во время командировки в Нарым специально закопал оружие для инсценировки последующего обнаружения и документирования арсенала «повстанческих организаций»[282].

О сведении личных счётов и использовании доносов в ходе арестов доказательно говорить сложно, ибо «сигналы» с мест зачастую спрятаны в тома так называемых оперативных материалов, которые не выдаются исследователям. Начальник Томского горотдела НКВД И. В. Овчинников отмечал, что «размах операции и огромная волна заявлений в ГО давали несравненно более, чем самая идеальная агентурная работа». Такие факты говорят о большой доносительной активности населения, хотя значительная часть заявлений была наверняка спровоцирована чекистами и исходила от агентуры.

В чекистской практике самым распространённым явлением оставалась наглая подделка документов — и подписей арестованных, и справок о кулацком или офицерском прошлом, о якобы имевшейся судимости. Руководитель Ояшинской раймилиции П. Л. Пилюга в 1958 г. показал, что начальник РО Филатов в июле 1937 г. получил пакет из УНКВД ЗСК, собрал оперсовещание с участием милиционеров и объявил о директиве относительно изъятия всего антисоветского элемента. Филатов разбил район на участки и поручил их оперативникам и милиционерам. Райком партии мобилизовал несколько коммунистов помогать — те собирали компрматериалы и допрашивали свидетелей. Пилюга отмечает, что свидетелями были в основном сексоты, которые хорошо знали, какие показания следует давать и охотно подписывали любые протоколы, так как знали, что в суд их не вызовут. Председатели сельсоветов, бывшие одним из излюбленных чекистами объектов вербовки, давали нужные справки, некоторые из них были особенно активны[283].

При производстве массовых арестов у молодых оперативников проявлялись подчас нормальные человеческие реакции: одни могли добиться у разгневанного таким либерализмом начальника разрешения отпустить готовую родить женщину, другие, увидев перед собой инвалида без обеих ног, «испугались и ушли». Другие получали удовольствие от осознания своей власти и безнаказанности, возможности присваивать ценности во время обыска, изощрённо издеваться над приговорёнными к расстрелу. Оперативники делились на обласканных начальством активистов, получавших награды, премии и квартиры своих жертв, и остальных. В чекистской среде в обиходе были циничные клички — например, «борзописец», «колун», «смертельный колун». Барнаульского чекиста Т. К. Салтымакова называли «дядя-мухомор», поясняя, что от него «добровольно умирали люди»[284].

Фантазия следователей-фальсификаторов подогревалась прямыми установками руководства, лично вносившего в протоколы допросов обширные дополнения. Лексика чекистов отразила это обстоятельство. Работник СПО УНКВД ЗСК С. С. Корпулев в письме в ЦК ВКП (б) писал: «Не случайно в лексиконе начальников отделов появилось такое выражение: «В этот протокол надо добавить пару бомбёжек, кусочек террорка, добавить повстанчество, привести несколько фактов диверсий — тогда он будет полноценным».

Методы допроса массы арестованных были соответствующими. Бывший оперативник Ленинск-Кузнецкого горотдела НКВД А. И. Савкин показал, что арестованных держали сутками сидя и стоя без еды и сна, и что он не помнит ни одного из них, кто бы подписал признание без физического и морального воздействия. А следователи от бессонницы «доходили до такого состояния, что не могли здраво рассуждать, и лично я был в таком состоянии, что своей жене не верил, что она советский человек»[285].

К августу 1937 г. УНКВД по Запсибкраю вышло, как отметил Ежов, на второе место в общесоюзном соревновании по темпам разгрома «вражеского подполья». По словам одного из руководителей КРО, на деле РОВСа, «как некоторые следователи говорят, [они] «набили себе руку» до того, что заканчивали допросы на 5–6 человек в сутки. […] «Колунство» было символом оперативных качеств работника. Были просто «колуны» и «смертельные колуны» — это такие следователи, от которых, как говорили, сам чёрт не уйдет без признания».

Самую активную роль в терроре играл первый секретарь крайкома. О судьбе «бывших людей» у Эйхе было мнение, абсолютно не расходившееся с точкой зрения руководства НКВД. Однако вместе с «массовой операцией» стремительно разворачивался террор и против номенклатурной верхушки края. Перед самым отъездом Миронов вырвал у Эйхе согласие на арест входивших в состав ЦК ВКП (б) второго секретаря крайкома партии В. П. Шубрикова и председателя крайисполкома Ф. П. Грядинского — они были арестованы 9 и 10 августа 1937 г., за несколько дней до выхода приказа НКВД СССР о немедленном откомандировании Миронова в Улан-Батор. В те же дни были схвачены заведующий крайздравотделом М. Г. Тракман, секретарь крайкома комсомола Н. Г. Пантюхов, другие члены крайкома партии[286].

Первый секретарь хоть и неохотно, но отдал Миронову многих своих доверенных лиц, занимавших ответственные посты, Эйхе пришлось согласиться с унизительной для него идеей, что «правотроцкистские заговорщики» годами действовали под самым носом у бдительного секретаря крайкома. Активность Эйхе, Миронова, а также их преемников в уничтожении руководящих кадров региона настолько не вызывала сомнений у Сталина, что он ни разу не счёл нужным послать в Западную Сибирь кого-то из членов высшего руководства для подстёгивания репрессий.

Как руководитель тройки Сергей Миронов до середины августа 1937 г. успел вместе с Робертом Эйхе и прокурором Игнатием Барковым приговорить к расстрелу в Новосибирске до полутора-двух тысяч человек (к 9 августа было арестовано 12.686 чел., осуждено тройкой — 1.487, расстреляно — 1.254). Часть расстрелянных (порядка 10 %) составили представители преступного мира, которым, наряду с общеуголовными, предъявлялись и политические статьи УК: так, 9 августа 1937 г. за бандитизм и антисоветскую агитацию был осуждён к высшей мере наказания житель Кыштовского района А. С. Духович.

На казнях самых видных «заговорщиков» начальник управления присутствовал лично, подписываясь под актами о расстрелах, как, например, в случае с теми, кто прошёл по делу бывшего партизана И. Я. Третьяка. Расстрелами в городах занимались специально созданные опергруппы, руководимые начальствующим составом. Так, в Кемеровском горотделе НКВД осужденных расстреливала бригада под руководством помощника начальника горотдела Н. А. Белобородова, в Сталинске акты о расстрелах подписывал начальник ГО НКВД А. С. Ровинский.

Большинство жертв «массовой операции» было расстреляно, но значительную часть уничтожили гораздо более жестокими способами. Бывший начальник Куйбышевского оперсектора УНКВД Л. И. Лихачевский в августе 1940 г. показывал: «Осуждено к ВМН за 1937–1938 годы было ок. 2-х тысяч чел. У нас применялось два вида исполнения приговоров — расстрел и удушение… Всего удушили примерно 600 чел.». Среди работников барнаульской тюрьмы перед войной ходили рассказы о том, как в 1937–1938 гг. проходило уничтожение приговорённых к расстрелу: их пытали, а потом «убивали ломом и сваливали в большую яму».

Согласно показаниям начальника Учётно-статистического отдела УНКВД Ф. В. Бебрекаркле, первоначально Миронов заявлял, что так называемый «особый период работы» продлится недолго[287]. Он полагал, что «кулацкая операция», на которую Ежовым было первоначально выделено четыре месяца, решит вопрос с ликвидацией основных кадров «пятой колонны», и не думал, что эта бойня окажется прелюдией небывалых чисток. Его разговор со своим преемником Горбачом, состоявшийся весной 1938-го (о нём ниже), подтверждает версию об определённой «недальновидности» Миронова, доселе отлично ориентировавшегося в нюансах карательной политики и шедшего с опережением.

К 15 августа 1937 г., то есть за три недели с момента начала так называемой «массовой операции», в Запсибкрае было арестовано 13.650 человек (для сравнения: в Белоруссии — 7.894, в очень крупной Омской области — 5.656). Деятельность Миронова была признана образцовой, но для новой работы, которую для чекиста подыскал Сталин, был необходим формально штатский человек.

Получив сначала звание комиссара госбезопасности 3-го ранга, а потом и орден Ленина за сибирские дела, Миронов приказом от 15 августа 1937 г. неожиданно был зачислен в действующий резерв НКВД и получил секретное задание ехать в Монголию на смену только что арестованному послу (и одновременно разведчику) В. Х. Таирову, обвинённому в сговоре с японской военщиной с целью захвата МНР. На сборы дали три дня. Повышение было очевидным; вельможный Эйхе заискивающе прощался с Мироновым, надеясь на его возможную протекцию, и уверяя Агнессу в том, что они-де отлично сработались с Сергеем…

Правда, по дороге в Монголию ему пришлось испытать стресс, столкнувшись с ситуацией, когда явно пытали «своих». На каком-то полустанке Миронов с женой слышали душераздирающие вопли истязаемого. Этим пытаемым, как догадался Миронов, был его предшественник на посту полпреда, выдающийся советский разведчик Таиров, которого везли в одном из вагонов (арест Таирова долго скрывали от советских военных в МНР и монголов; Сталин лично 23 октября 1937 г. разрешил Фриновскому сообщить об изъятии Таирова органами НКВД военной верхушке, «но без того, чтобы монголы знали об этом»)[288]. Такое открытие не вдохновляло, но на общем состоянии Миронова не особенно отразилось, хотя сам Сергей Наумович предпочитал ломать видных арестантов не вульгарными побоями, а при помощи проверенных способов — длительных ночных допросов, угроз, лживых обещаний, провокаций, а также так называемых выстоек, когда жертве сутками не давали садиться.

По пути в Монголию чекистский поезд остановился в Иркутске, где Миронов присутствовал при том, как Фриновский избивал допрашиваемого партийца. После экзекуции, видя подавленность Миронова, высокопоставленный палач не преминул блеснуть столичной осведомленностью — сообщил, что товарищ Сталин приказал бить врагов, пока те не сознаются… Видимо, этим избиением Фриновский передавал передовой опыт недостаточно просвещённым местным кадрам.

Кстати, другой ежовский заместитель — Лев Бельский, приехав в Новосибирск осенью 1937 г., сразу спросил: «Арестованных бьёте?» Местные чекисты, видимо, сочли надёжным промолчать о масштабных избиениях, которые практиковались с самого начала «массовых операций», но Бельский тут же дал установку: «Бейте, мы (т. е. центральный аппарат НКВД — А. Т.) бьём». Воспоминания Агнессы о рассказе Миронова относительно действий Фриновского подтверждаются опубликованными показаниями иркутского чекиста, присутствовавшего вместе с Мироновым при избиении Фриновским одного из арестантов[289].

Преодолевая свои эмоции, Миронов чувствовал себя выделенным для великой цели очищения СССР от остатков эксплуататорских классов, приобщённым к элите государства, поручившей ему вершить суд и расправу над тысячами и десятками тысяч. А монгольская командировка придавала его полномочиям международный характер.

Миронов понимал, что Сталин облёк его исключительно высоким доверием, назначив полпредом СССР в Монголии. Большая малонаселённая страна, пограничная с Китаем, где интересы Советского Союза столкнулись с интересами крайне агрессивной имперской Японии, представляла для вождя народов особую ценность. Все намёки на пятую колонну там должны быть выполоты столь же тщательно, как и в СССР.

На Дальнем Востоке пахло войной; машина с Мироновым и его семьёй от Улан-Удэ 600 километров ехала по дороге, вдрызг разбитой только что вошедшим в Монголию корпусом И. С. Конева. Монголия фактически была оккупирована, а всё ее руководство вскоре перестреляно в рамках борьбы с «гендуно-демидовским заговором» (П. Гендун был премьер-министром, а Демид — главкомом монгольской армии). Террор в МНР оказался намного более разнузданным, нежели в Советском Союзе.

В Улан-Батор вместе с новым полпредом прибыл замнаркома внутренних дел Михаил Фриновский, 13 сентября отправивший Ежову шифровку об аресте — с согласия Х. Чойбалсана и А. Амора — видного деятеля Энзона (якобы «английского резидента, перевербованного японцами») и его помощника Дамдина, а также о планах разгрома «ламской тибетской колонии» и проникновении «в сеть английской связи на Тибет и японской на Хайлар (Маньчжурия)»… В том же сентябре 1937 г. после посещения Фриновским и Мироновым Улан-Батора были введены — по предложению Фриновского — особые тройки для быстрого расстрела «врагов народа».

Миронов к этим карательным делам имел прямое отношение, выступая в качестве непосредственного руководителя истребления «врагов монгольского народа». Полпред Советского Союза в Монгольской Народной республике был не столько полномочным представителем, сколько фактически полномочным правителем этой страны, реально ставшей просто одной из республик СССР. Диктаторские полномочия Сергея Наумовича хорошо видны из его докладных в Москву. Террор, который развязал этот «дипломат», был чудовищен.

Полпред, разумеется, не замедлил быстро разобраться с сомнительными монгольскими чекистами. Уже 18 октября Миронов сообщал в НКВД (не в НКИД!) о вскрытии «большой контрреволюционной организации» в системе МВД Монголии и получении сведений от первого заместителя премьер-министра Чойбалсана насчёт показаний на прокурора МНР Борху и посылке их премьеру Амору для постановки вопроса об аресте. Да, так и было: первый вице-премьер сообщает советскому послу сведения, выбитые чекистами на прокурора, а посол направляет их главе монгольского правительства.

В феврале следующего года Миронов предлагал арестовать новых заговорщиков и просил «срочно помочь инструкторами». Этих инструкторов у Миронова было множество, и немалая часть из них, кстати, потом пошла под суд вместе с полпредом. 3 апреля 1938 г. он сообщил Фриновскому о результатах своей работы: арестовано по «заговору» к 30 марта 10.728 чел., среди которых преобладали ламы (7.814), а также буряты с китайцами (две тысячи), министерские чиновники и старшие офицеры (500 чел.) и феодалы (322 чел.). В планах Миронова было арестовать за апрель дополнительно четыре тысячи лам, а позднее — ещё две тысячи. К исходу марта уже было осуждено к расстрелу 6.311 чел., что составляло порядка 3 % взрослого мужского населения Монголии… Всего монгольские тройки в 1937–1939 гг. осудили более 25 тыс. чел., приговорив к смерти свыше 20 тыс., или 80 % [290]. Таким образом, Монголия потеряла до 10 % мужского населения.

Убыв весной 1938 г. из Улан-Батора на большое повышение в Москву, Миронов оставил в МНР своим преемником выдвинутого им ещё в Сибири человека — бывшего помначальника КРО УНКВД по Запсибкраю М. И. Голубчика. Тот продолжил линию Миронова, а в положенное время был снят и осуждён по «сталинскому списку» к высшей мере наказания.

Для массовых карательных акций 30-х годов характерен их выход за национальные границы. В первой половине 30-х годов монгольские власти по указаниям из Москвы арестовывали и высылали в СССР русских эмигрантов, а советские чекисты во множестве арестовывали на территории МНР как русских, так и монголов с бурятами, после чего вывозили их в СССР для расправы. В 1937–1938 гг. на территории МНР были выявлены свои «враждебные национальности», в связи с чем, наряду с монголами, с помощью НКВД активному истреблению подверглись китайцы и буряты[291]. Дирижёрами террора в Монголии стали С. Н. Миронов и М. И. Голубчик, исполнителями — многочисленные советники и инструкторы НКВД, прикомандированные к МВД МНР. Отметим, что советские чекисты приняли активное участие в массовых репрессиях и на территории Тувы.

Вот некоторые из попавших под вполне заслуженное (но зачастую мягкое) наказание кадров, помогавших Миронову и Голубчику в истреблении монголов и арестованных в основном летом 1939 г.:

Советник НКВД в Монголии Л. Б. Кичков был осуждён 21 февраля 1940 г. (в один день с Мироновым!) за массовые аресты партийно-государственных деятелей и граждан МНР. 22 февраля 1940 г. расстреляли и инструктора восточного отдела МВД МНР лейтенанта ГБ В. Л. Светлова-Хейфеца, арестованного в мае 1939 г. (впоследствии реабилитирован). Ф. Я. Яковлев, в 1936–1939 гг. работник МВД МНР, арестован в июне 1939 г. и осуждён Военной коллегией Верхсуда СССР на 15 лет за антисоветскую деятельность. А. П. Алексеев, в 1937–1939 гг. начальник отделения особого отдела 57-го особого корпуса в МНР, в июле 1939 г. арестован за нарушения законности и осуждён Военной коллегией Верхсуда СССР на три года заключения[292].

Советник МВД МНР с мая 1938 по июнь 1939 г. К. Я. Шустов был осуждён на 15 лет за антисоветскую деятельность. Бадма Будаев, бурят, с конца 1937 г. и по день ареста работал в Монголии инструктором при МВД МНР. Арестован в 1939-м и получил 8 лет лагерей (реабилитирован). Другой бурят, Д. Р. Цыдендамбаев, с 1936 г. работал по линии НКВД СССР в МНР, был репрессирован. А. Н. Лобиков, в 1936–1939 гг. инструктор МВД Монголии, в июне 1939 г. был исключён из партии за развал шифрработы, выполнение директив об истреблении монгольских кадров, вскрытие писем в адрес инструкторов МВД и в Москву; осуждён на три года заключения[293].

Инструктор МВД МНР Н. И. Спирин был арестован в январе 1939 г. и осуждён Особым совещанием НКВД на три года заключения как участник антисоветской организации, ставившей целью необоснованными репрессиями озлобить население МНР против народно-революционного правительства. С этой целью он проводил массовые аресты командиров НРА, фальсифицировал дела, применял извращённые методы следствия. Инструктор погранвойск НКВД в МНР К. Н. Зайчук был арестован в июле 1939 г. и в следующем году Военной коллегией Верхсуда СССР осуждён на 10 лет; освобожден в 1950 г.

Заодно с чекистами-советниками пострадал и комдив Н. Н. Литвинов, командир 7-го конного корпуса, с сентября 1937 г. работавший военным советником Главкома Монгольской Народно-Революционной армии. Арестованный в 1939 г. как участник контрреволюционного заговора в МНР, Литвинов оказался осуждён на 8 лет — за то, что «попал под личное влияние полпредов СССР в МНР Миронова и Голубчика, впоследствии разоблачённых в антисоветской заговорщицкой деятельности, не вскрывал действительных причин крайне тяжёлого положения Монгольской Народно-Революционной армии и не принимал, как военный советник, мер к их устранению»[294].

…Агнесса в своих мемуарах приводила колоритные детали монгольского быта, не без ужаса вспоминая о местных нравах: «А гигиена! Кому приспичит, просто присаживается под забором на корточки, правда, халатом прикроется. Увидит меня, приветствует любезнейшим образом, а сам… Приказ был — прогонять всех из-под заборов, устраивать уборные». Но монголы отказывались копать землю, считая ее телом бога, и даже мертвецов не зарывали, а вывозили в степь, в долину смерти… Агнесса слала родичам с диппочтой посылки, набитые шоколадом, тканями и пачками денег, щеголяла на дипломатических приемах невероятными туалетами, которые жёны монгольских сановников раболепно копировали. «Жила, как зажмурившись», — вспоминала она впоследствии о своей шикарной жизни[295].

Наконец, Миронов завершил основной разгром «врагов», передал бразды сменщику и убыл в Москву — фактическим заместителем наркома иностранных дел по Дальнему Востоку. По пути в столицу он остановился в Новосибирске, где встретился с начальником управления НКВД Григорием Горбачом. Тот сообщил Миронову, что к апрелю 1938 г. им было арестовано по три состава районного и областного руководства. Миронов показывал: «Я спросил у Горбача, неужели всё это безнаказанно проходит, ведь этого скрыть от широких масс невозможно (хотя сам Миронов совершенно не боялся, что монгольские массы узнают об исчезновении практически всех руководителей страны и тысяч лам — А. Т.). Он ответил, что я отстал от современных темпов»[296].

Конечно, «бывшие» должны были быть уничтожены. Но арест трёх составов партийно-советского начальства Миронов воспринял как что-то экстраординарное: дескать, одно дело — какие-то кочевые монголы, другое дело — непрерывный террор у себя дома в течение почти года. Не слишком ли? Для разгрома всех заговорщиков достаточно было поменять руководство один раз, но никак не трижды…

По воспоминаниям Агнессы Мироновой, даже правая рука Ежова Фриновский при ней рассказал Миронову, как при случае посмел осведомиться у Сталина, не слишком ли много крови? На что Сталин, усмехнувшись, велел Фриновскому не беспокоиться: «Партия всё возьмёт на себя!» Однако не исключено, что в тех словах Сергея Наумовича была и ревность к своему бывшему заму Горбачу, который чересчур много чистил уже после Миронова, разоблачая тех, кого тот счёл проверенными. Ведь Горбач к тому времени расстрелял как румынского шпиона даже оперсекретаря управления НКВД и лихого разведчика периода гражданской войны Л. И. Макова, ранее состоявшего при Миронове… [297]

Будучи в Монголии, Миронов уже отлично понимал — нельзя останавливаться самому. Нужно предлагать новые и новые карательные акции — захотят, сами остановят. Иначе — судьба целого ряда региональных чекистов-начальников, расстрелянных за недостаточную активность в репрессиях. Перемещение в Москву он воспринимал как полное доверие вождя к своему верному слуге, прекрасно справившемуся с ответственным поручением.

В столице Мирошу и Агу ждала шестикомнатная квартира в знаменитом Доме правительства и бесконечные приёмы, на которых эта блестящая пара обращала всеобщее внимание. Мундир комиссара госбезопасности был сменён на безукоризненный фрак, но полного спокойствия всё же не было — аппарат наркомата иностранных дел «чистили» беспощадно. Как-то кузен Миронова, видный разведчик-нелегал М. Д. Король, жёстко сказал родственнику: «У тебя, наверное, руки по локоть в крови. Как ты жить можешь? У тебя остается один только выход — покончить с собой». На это Миронов не менее жёстко усмехнулся: «Я — сталинский пёс и мне иного пути нет!»

По информации Агнессы, Сталин не раз встречался с Мироновым, присматриваясь к нему и демонстративно игнорируя присутствие наркоминдела М. М. Литвинова. Возможно, он планировал бывшего чекиста на пост наркома, но затем окончательно решил идти на тесное сближение с Гитлером и всё переиграл. Возглавить наркомат должен был истинный ариец. Литвинов каким-то образом всё же уцелел, а его заместители и начальники отделов НКИД косяком пошли под нож.

Фриновский, давний покровитель Миронова, был переведён из НКВД во флот и потерял прежнее значение. Сам Сергей Наумович, очень довольный постоянными повышениями, до некоторых пор не опасался попасть под пулю. Но в конце 1938-го целыми толпами в тюрьмы загремели, казалось, всесильные начальники отделов союзного НКВД и главы местных управлений НКВД — все, как на подбор, орденоносцы и депутаты. Одновременно благополучно перешедший в НКИД Миронов стал свидетелем расправы над множеством дипломатов — и только тогда испугался по-настоящему. Миронов со временем всё больше и больше боялся ареста и, твердя жене: «Я ничего не понимаю, ничего!», даже забаррикадировал комодом дверь грузового лифта, поднимавшегося прямо в квартиру. Он очень опасался, что его могут взять спящим и под подушкой постоянно держал именной маузер.

Новый, 1939-й, год Мироновы встретили на ёлке в Кремле, сидя неподалеку от вождя народов. А уже 6 января Миронова арестовали. Неурочный вызов на работу прямо с дружеской вечеринки объяснил ему всё. Маузер Миронова лежал в квартире, где его наверняка ждали. Побродив шесть часов по улицам Москвы, замнаркома обречённо пришёл в НКИД, откуда его сразу увезли на Лубянку[298].

Следствие по делу (вёл его напористый и беспощадный Павел Мешик, четырнадцать лет спустя удостоенный чести получить пулю вместе с самим Берией) шло больше года. Много знавший и много чего наделавший Миронов был обречён. И сибирские, и монгольские дела превращали его в заговорщика, «сообщника Ежова» (об этом вспоминал в 1953 г. сам Мешик, уже будучи под стражей), стремившегося дискредитировать советскую власть незаконными репрессиями.

Понимая правила игры, на следующий же день после допроса Берией, 27 января 1939 г., Миронов написал новому наркому внутренних дел обычное для практики тех лет заявление, в котором заявил о готовности с полной откровенностью изложить известные ему факты враждебной деятельности, проводившееся в органах НКВД Ежовым, Фриновским и другими руководителями. И заявил о том, что в июле 1937 г. Фриновский ему поведал, что Ежов намерен свергнуть руководство страны и лично встать у руля. Для этой цели Ежов намерен использовать аппарат НКВД и обстановку массовых репрессий с целью вызвать всеобщее недовольство и недоверие к власти[299]. Между тем арест Ежова и Фриновского последовал только в апреле 1939 г.

На следствии Миронов, в частности, показал: «За период своей антисоветской деятельности в Новосибирске до августа 1937 г. я принёс большой ущерб государству. Он определяется не только количеством невинных жертв, но и теми настроениями населения, которое воспринимало эти аресты. […] Я, как участник заговора, пропускал через тройку липовые дела на лиц, среди которых была некоторая часть ни в чём не повинных партийных и советских активистов. […] Я успел пропустить через тройку около (далее в документе следует прочерк — А. Т.) человек и за все невиновные жертвы, попавшие в это число, несу ответственность». Признал Миронов вину и за преступления, совершённые в Монголии[300].

Незадолго до ареста Миронов на всякий случай договорился с женой об условных фразах, которые будут говорить о ситуации на следствии. Миронову разрешали писать, и несколько месяцев он сообщал, что дела идут неплохо. Но, получив очередное письмо, Агнесса поняла, что всё идёт к страшной развязке. И неудивительно — Миронов (вместе с другими серьёзными арестантами, числившимися за Мешиком — М. С. Кедровым, его сыном разведчиком И. М. Голубевым) по указанию бериевского зама Б. З. Кобулова был переведён в страшную Сухановскую тюрьму. Вероятно, потому что поначалу отрицал заговорщицкую деятельность, надеясь быть обвинённым только в служебных преступлениях и уцелеть. Камеры в Сухановке были нарочно сделаны сырыми и холодными, а следователи особенно изощрённо истязали свои жертвы. Что касается Мешика, то он подчас появлялся в тюрьме совершенно пьяным и бросался избивать заключённых[301].

Между тем вождь народов в январе 1940 г. согласился с предложенным Берией большим расстрельным списком на почти четыре сотни человек, в котором оказались и десятки видных ежовцев вместе с самими Ежовым и Фриновским. Там же оказались и И. Бабель с Вс. Мейерхольдом, и П. Малянтович с М. Кольцовым. Первая жена Бухарина Надежда Лукина, брат Ежова, жена и сын Фриновского, Роберт Эйхе также не избегли попадания в этот проскрипционный список. Сам Миронов, работавшие начальниками отделов у него в Сибири А. И. Успенский, С. П. Попов и И. Я. Бочаров тоже были в этом списке, так же как и приглашённые им в МНР новосибирские контрразведчики М. И. Голубчик и А. С. Скрипко…

Утром 22 февраля 1940 г. Агнесса проснулась от непонятного давящего чувства и на всякий случай записала дату. Много лет спустя она узнала, что именно в ночь на 22 февраля Миронова расстреляли по обвинению в заговорщицкой деятельности[302].

Агнессу же не тронули, ограничившись конфискацией имущества и квартиры, но в годы войны её посадили соседи по коммуналке, донеся куда следует об «антисоветских» разговорах. Жизнелюбивая и волевая Ага перенесла лагерные ужасы Казахстана, и после освобождения вернулась в Москву, деятельно, но тщетно добиваясь реабилитации Мироши. Тогда власти оправдали многих сгинувших в предвоенных чистках чекистов, но на Миронове висело слишком много грехов даже с точки зрения снисходительной к палачам прокуратуры. Агнесса, не зная, что кремированные останки Миронова покоятся в общей могиле «невостребованных прахов» на кладбище Донского монастыря, говорила: «…Никогда не будет места, куда бы я могла прийти и оплакать Мирошу. И это ему посмертная кара»[303].

Даже в старости Ага была очень хороша собой и обожала широко отмечать свои дни рождения. Остроумная, подвижная, великолепная рассказчица, она привычно блистала, приковывая к себе внимание многих людей. Особенно ей удался последний день рождения, в 1979-м. Вскоре она умерла, оставив у знавших её людей незабываемое впечатление рассказами о жизни, прожитой на смертельных качелях советской истории.

Биографий известного чекиста-боевика Григория Сергеевича Сыроежкина известно несколько, но все они официальные и представляют совершенно отлакированный образ преданного и талантливого оперработника, совершившего немало выдающихся подвигов во славу советской разведки[304]. Однако действительная чекистская жизнь Сыроежкина носит отчётливо криминальный характер и совершенно не укладывается в классическую для ведомственных житий схему.

Его путь в органы госбезопасности типичен для не нашедших себя в мирной жизни маргиналов. Бросив гимназию после первых четырёх лет обучения, Сыроежкин выступал в цирке, юношей убежал на Кавказский фронт, а потом добровольно записался в Красную Армию. Григорий Сыроежкин пришёл в ЧК с тяжёлым грузом только что оставленной работы комендантом в трибунале, что свидетельствовало о его привычке расстреливать с девятнадцатилетнего возраста.

Взглянем, как деликатно обходит эту коллизию ветеран ФСБ И. М. Дамаскин — автор новейшего материала о Сыроежкине, помещённого во втором томе известных «Очерков истории российской внешней разведки». Говоря о работе Сыроежкина в трибунале, он утверждает, что Григорий трудился там писарем и «получил основы юридических знаний»[305]^. Однако писарем тот работал только в начале своей службы, быстро получив назначение на должность исполнителя смертных приговоров.

Проверенный в расстрелах парень стал находкой для ВЧК, весьма мало нуждавшейся в носителях юридических знаний. Зарекомендовав себя на комендантской службе, Григорий был переведён на оперативную работу, которая и стала настоящим призванием молодого чекиста. Человек находчивый, очень сильный физически, смелый и хладнокровный, Сыроежкин проявлял хорошие способности к агентурной деятельности, но мог в качестве охранника при случае и одним ударом по голове убить попытавшегося бежать арестанта[306].

Вот основные вехи его чекистской биографии. Начинал с коменданта-исполнителя приговоров в губревтрибунале и Новочеркасской ЧК. Во время подавления мятежа А. С. Антонова в Тамбовской губернии и разгрома отряда Попова в Балашовском уезде Саратовской губернии Сыроежкин командовал чекистским карательным отрядом. Какими способами чекисты подавляли крестьянские мятежи, к настоящему времени известно хорошо.

Отлично зарекомендовавший себя молодой каратель попал в центральный аппарат, получив должность в Особом отделе ВЧК, который возглавляли В. Р. Менжинский и его зам Г. Г. Ягода. В отделе трудились такие известные чекисты, как А. Х. Артузов, Р. А. Пилляр, И. И. Сосновский, В. А. Стырне, В. В. Ульрих. С августа 1921 г. Григорий немного работал следователем 13-го спецотделения Особого отдела ВЧК, которое противодействовало военному шпионажу разведок Польши, Румынии, Финляндии и стран Прибалтики, а, согласно официальным данным, уже в сентябре того же года был назначен уполномоченным Отдела контрразведки ВЧК-ОГПУ[307].

Однако 30 сентября 1921 г. он фигурирует в качестве сотрудника 16-го спецотделения Особого отдела, занимавшегося контрразведкой в РККА, и допрашивает в тот день авантюриста А. Г. Зайцева-Мейтина, отправленного в Москву из Читы, где местные чекисты попытались сфабриковать на этого бывшего коллегу выигрышное дело, обвинив в шпионаже и взятии на себя поручения убить Ленина и Троцкого. Разобраться в этом деле, где Сыроежкин стал уже не первым следователем, было не так сложно, ведь провокация била в глаза. Но с точки зрения следователей той поры, именно провокация выступала царицей доказательств…

Недавний гимназист Аркадий Зайцев-Мейтин в начале 1920 г. короткое время был адъютантом знаменитого партизана Сергея Лазо во Владивостоке, затем работал в Хабаровской военной контрразведке и был, по всей видимости, причастен к дикой расправе красных партизан Иванова над 123 (по другим данным, 130) сдавшимися офицерами и солдатами эскадрона Конно-егерского полка каппелевского полковника В. В. Враштеля, только что проделавших героический «ледяной поход» из Сибири на Дальний Восток.

Враштель оборонял Никольск-Уссурийский, но при штурме города красными половина его полка разбежалась, а добровольцы с офицерским составом стали отступать к китайской границе, но были пленены. В апреле 1920 г. арестованных каппелевцев партизаны забрали из тюрем Никольск-Уссурийского и Имана; Враштеля и ещё троих старших офицеров замучили на ст. Верино, а остальных в вагоне привезли к мосту через р. Хор. Там, заводя по одиночке на мост, белых зверски убили, разбивая головы молотками и прикладами и сбрасывая тела в воду. Основная часть жертв — 96 чел. — были офицерами. Как хвастал в рассказах Зайцев, он участвовал в этой «ликвидации» и утверждал, что одному из офицеров (Петрову, которого он именовал полковником) в темноте удалось бежать[308].

Именно поэтому белые из отряда есаула Забайкальского казачьего войска В. Бочкарёва, которым японцы передали арестованного при захвате Владивостока 5 апреля 1920 г. Сергея Лазо, узнав о страшной смерти своих товарищей, подвергли члена Дальбюро ЦК Лазо мучительным истязаниям. В конце мая казаки бросили его в паровозную топку[309]. Поскольку Лазо сопротивлялся отчаянно, двух его товарищей — видного русского разведчика А. А. Луцкого, перешедшего к большевикам, и В. М. Сибирцева — утомлённые палачи застрелили и швырнули в огонь уже мёртвыми.

Любопытные сведения о Зайцеве-Мейтине дал бывший секретарь Никольск-Уссурийского горкома РКП (б) в полосе отчуждения КВЖД Боровой, охарактеризовавший его как пройдоху и авантюриста, «более или менее крупного, который способен обманывать, но не делать». Тот работал в контрразведке под фамилией Славин, выдавая себя за брата бывшего товарища председателя Харбинского совета, «очень известного революционера Славина». Когда 5 апреля 1920 г. японцы внезапным ударом захватили власть в Приморье, Боровой с отрядом Сурьбы отступил из Никольск-Уссурийского в район Красной речки. Там он «несколько слыхал о работе Мейтина: говорили, что ведя [себя] возмутительно по отношению к арестованным, которые не могли заплатить, он позволял снимать с них драгоценности, кольца, имел всегда большой запас оружия, одеваясь всегда в новый кожаный костюм». Показания члена Дальбюро К. Ф. Пшеницына, данные М. И. Литвину, были не более комплиментарны: он слышал, что Аркадий «за учинённый открыто грабёж был особым отделом расстрелян».

Перейдя в Военпур, Зайцев-Мейтин весной 1921 г. стал жертвой провокации своего приятеля Натана Шнеерсона, корреспондента ДальТА и коммуниста, которому передал во время командировки имевшиеся при нём секретные пакеты — без расписки. Те попали к властям распечатанными, после чего Аркадия арестовали как японского шпиона. Поскольку 20-летний Шнеерсон был сексотом Госполитохраны ДВР, то вполне очевидно, что он и распечатал эти пакеты. Видимо, карьера в ГПО была важнее знакомства, а чекисты несколько недель спустя взяли расторопного агента в штат и он сделал в «органах» отличную карьеру, дойдя до майора госбезопасности. Правда, в 1939-м сам Н. М. Шнеерсон был обвинён в шпионаже и пошёл под пулю.

А Зайцеву-Мейтину на основании того, что он был очень похож на фотокарточку человека, собиравшегося (как доносил какой-то резидент) ехать с Дальнего Востока в Москву убивать главных вождей, предъявили обвинение и в терроризме. Вёл дело Зайцева-Мейтина начальник агентурного отделения Военного отдела Главного управления Госполитохраны ДВР Михаил Литвин (впоследствии ответственный партийный работник, вернувшийся в НКВД при Ежове и пустивший себе пулю в голову 12 ноября 1938 г., будучи начальником Ленинградского УНКВД).

Ничего не добившись от Аркадия в Чите, его передали в распоряжение ВЧК. Бывший чекист очень разочаровался в длительном следствии, объявлял голодовки и писал из Бутырки гневные заявления в «Президиум Всероссийского Застенка по борьбе со свободой». Следователи менялись, не имея улик, и высказывали желание отправить невнятного арестанта обратно в Читу или Новониколаевск — город, где базировалось полпредство ВЧК-ГПУ по Сибири. В 1922 г. Зайцев-Мейтин был дважды приговорён к расстрелу и в конце концов бесславно сгинул в новониколаевской тюрьме, не дождавшись пули — от возвратного тифа[310].

Помощь в расследовании сложных дел чекистам оказывали внутрикамерные агенты. Существует любопытный документ, очень наглядно свидетельствующий о развитой постановке дела с камерным осведомлением уже в начале 20-х годов. Некий коммунист-«наседка» Саваш 25 января 1922 г. очень подробно доносил своим хозяевам на целую группу родовитых заключённых внутренней тюрьмы ВЧК на Лубянке, давая чекистам прямые инструкции:

«I. До моего выхода не выпускать и не допрашивать заключенного гр. Мечислава Сигизмундовича Гласко, сидящего во внутренней тюрьме ВЧК.

II. До моего прихода не звать на допрос Константина Васильевича Гримм. Имею чудные материалы, которые докажут, что делает Германская миссия в Петрограде.

III. Дело Ниль Оскаровича Баклунда, связанное с кронштадтским восстанием.

IV. Владимира Комаровского — графа, уже на свободе.

V. Дмитрия Петровича Елагина.

VI. Князя Бориса Волконского […]

Елагин. Это сволочь, которую я раскусил, он мне обещал снять сегодня голодовку, т. к. я ему обещал, что как только выйду на свободу и его тоже освобожу. Я как чекист заявляю, что у него есть связи с английскими властями в Константинополе. […] Он очень хитрый сволочь. Он мне сам признался, что его прислала английская миссия из Константинополя под крышкой [так! — А. Т.] торговых договоров, его начальник [ — ] английский полковник Нагель… [Елагин] сказал, что если я его возьму на свободу, то он мне даст 10.000 фунтов стерлингов. […]

Волконского я уговорил, чтобы он снял голодовку. Он мне вчера письмо передал для своих родственников, он арестован, по его словам, за участие при заговоре Таганцева». Далее Саваш указывал: ради того, чтобы уверить Гримма и Баклунда в своих связях с волей и англичанами, не следует арестовывать сразу надзирателя, который принесёт письмо, дабы потом, «сделав две птицы за один выстрел», арестовать «почтальона» и вынудить «эту тюремную сволочь, этих постовых и отделенных, не носить писем от арестованных»[311].

Без сомнения, Григорий Сыроежкин, опираясь на подобных помощников, «оформил» какое-то количество дел. Но, отдав положенное политическому сыску, Сыроежкин был переведён к КРО и использован в крупных и успешных акциях Лубянки по заграничной линии. Активный участник борьбы с эмиссарами Бориса Савинкова, Сыроежкин дважды выезжал в Польшу со спецзаданием под фамилией Серебряков, выдавая себя за представителя антисоветского подполья. В 1924 г. он получил орден Красного Знамени и знак «Почётного работника ВЧК-ГПУ». Самой яркой страницей официальной биографии Сыроежкина стало участие в выводе в СССР и последующем аресте знаменитого британского разведчика Сиднея Рейли. Орденоносец не прятался и от неприятных поручений, напоминавших о прежней специализации — так, поздней осенью 1925 г. он принимал личное участие в расстреле Рейли.

Этот приговор о казни англичанина был проведён своеобразно — жертву не стали тащить в расстрельный подвал, а убили тишком. По вызывающей огромные сомнения версии Т. К. Гладкова, это сделали, чтобы не травмировать психику Рейли, с которым у контрразведчиков сложились определённые неформальные отношения. Но о какой-такой боязни чекистов за психику арестанта можно говорить, зная, что во время следствия по приказу помощника начальника КРО ОГПУ В. А. Стырне Рейли вывели на расстрел, и он под циничные насмешки охранников («грязный разговор часовых и шутки…») несколько минут ждал пули, после чего был уведён в камеру?!.[312] Предсмертный дневник Рейли сохранил этот эпизод, очень типичный для чекистской кухни.

Разведчика-авантюриста чекисты тайно застрелили под Москвой, для чего инсценировали автомобильную прогулку в компании начальника тюремного отдела ОГПУ К. Дукиса (одного из основных исполнителей приговоров), оперативников КРО Г. Федулеева и Г. Сыроежкина, а также Ибрагима Абисалова. В цитируемом ниже рапорте Федулеева помощнику начальника КРО Сидней Рейли именовался как «№ 73». Под предлогом поломки машины Рейли предложили прогуляться. Ближе к девяти вечера 5 ноября, уже в темноте, «Ибрагим, отстав немного от нас, произвёл выстрел в № 73, каковой, глубоко вздохнув, повалился, не издав крика; ввиду того, что пульс еще бился, т. Сыроежкин произвёл еще выстрел в грудь». Четыре дня спустя Рейли тайком закопали в прогулочном дворе внутренней тюрьмы ОГПУ[313].

Есть информация о том, что Сыроежкин в буквальном смысле слова не удержал Б. В. Савинкова. Имеется официальная документация ОГПУ, свидетельствующая о том, что Савинков покончил самоубийством, выбросившись из окна. Нередко высказывалось мнение, что он был выброшен вниз самими чекистами. О том, как погиб Борис Савинков, незадолго до смерти поведал очевидец событий — 103-летний Б. И. Гудзь.

«Неожиданно, — рассказал он, — Савинков рванулся к окну и перемахнул через низкий подоконник. Мой товарищ Гриша Сыроежкин едва успел схватить его за ногу. Всё произошло в считанные секунды. Гриша пытался держать его, но была реальная угроза, что и он выпадет. Все стали кричать: отпусти его, отпусти! Савинков падал с 5-го этажа с пронзительным криком»[314]. Здесь напрашивается вопрос: что же это никто не подбежал и не помог Сыроежкину, ограничившись криками? Правда, престарелый чекист, несколько раз рассказывая о данном эпизоде, уснащал его разными деталями, и невозможно выяснить, что же он действительно запомнил об этой истории.

Версию о насильственной смерти легендарного эсера подкрепляет недавно опубликованная реплика самого Сталина. Хотя все до сих пор известные обнародованные данные говорят именно о самоубийстве (показателен факт, что при отдаче в печать предсмертного письма Савинкова чекисты сделали в нём изъятия — это, конечно, свидетельствует в пользу его подлинности[315]), но игнорировать прямое заявление вождя народов всё же не следует.

В своих объяснениях Л. П. Берии от 27 марта 1953 г. С. Д. Игнатьев, экс-министр госбезопасности, цитировал слова Сталина, который с конца октября 1952 г. стал настойчиво требовать истязать «врачей-вредителей», отказывавшихся признаваться: «Бейте!» — требовал он от нас, заявляя при этом, — «вы что, хотите быть более гуманными, чем был Ленин, приказавший Дзержинскому выбросить в окно Савинкова? У Дзержинского были для этой цели специальные люди-латыши, которые выполняли такие поручения. Дзержинский — не чета вам, но он не избегал черновой работы, а вы, как официанты, в белых перчатках работаете. Если хотите быть чекистами, снимите перчатки»[316]. Игнатьев докладывал о вещах недавних и вряд ли путал или придумывал. Информация любопытнейшая.

Само собой, что Ленин к смерти Бориса Савинкова, погибшего в 1925 г., не мог иметь отношения по определению. Очень похоже, что здесь товарищ Сталин свой собственный приказ Дзержинскому покончить с самым известным из тогдашних арестантов весьма нахально свалил на безответного Ильича… Раскаявшийся Савинков был уже не нужен, а его «самоубийство» дополнительно компрометировало этого бывшего боевика и политического лидера. В связи с этим Сыроежкин мог быть в числе тех, кто, возможно, выбросил Савинкова с пятого этажа…

На исходе 1925 г. Григорий был прикомандирован к полпредству ОГПУ по Северо-Кавказскому краю и в составе оперативно-разведывательного отряда видного чекиста В. М. Курского участвовал в массовом разоружении населения и разгроме повстанческого движения в Чечне. За успехи в этой опасной операции его повысили и перевели работать в престижный Ленинград. В 1927-м он был начальником 5-го отделения Контрразведывательного отдела полпредства ОГПУ по ЛенВО, но чересчур поддался традиционной русской болезни.

Знавшие Григория чекисты вспоминали, что Сыроежкин был бессребреником, свою зарплату нередко раздавал нуждающимся. Однако общительный холостяк Григорий с молодых лет не был врагом бутылки, что очень плохо отразилось на его карьере. Вероятно, во хмелю бывший комендант-расстрельщик не отличался примерным поведением, так что ленинградское начальство решило его убрать и как следует «проветрить» в провинции[317]. Европейские спецкомандировки закончились. Напротив, Сыроежкину пришлось запасаться зимней одеждой и ехать строго на восток, причём с большим понижением в должности. Вряд ли он подозревал, что сибирская командировка станет для него очень и очень длительной, а специализацией окажется организация подавления многочисленных антисоветских восстаний — дело, которое было ему хорошо знакомо по началу 1920-х гг.

Сыроежкин в течение пяти лет работал в Сибири и на Дальнем Востоке, постепенно продвигаясь оттуда в западном направлении. Первой его остановкой стала Якутия, где обстановка была нестабильной в течение всех 20-х годов. Ситуация в этой автономии не раз становилась предметом рассмотрения высшего руководства страны.

После разгрома белогвардейского десанта генерала А. Н. Пепеляева в 1923 г. и подавления тунгусского мятежа 1924–1925 гг. якутские власти столкнулись с так называемой «ксенофонтовщиной» — движением автономистов из числа национальной интеллигенции во главе с юристом и бывшим сотрудником наркомфина Якутской АССР Павлом Васильевичем Ксенофонтовым, требовавших повышения статуса Якутии до союзной республики. Ксенофонтов наверняка учитывал, что секретарь Якутского обкома ВКП(б) М. К. Аммосов в начале 1920-х гг. активно ходатайствовал перед Омском и Москвой относительно повышении статуса Якутской области и в результате добился автономии.

Конечно, переход к союзным отношениям ничего бы не дал Якутии — кроме увеличения числа мест в партийно-советском аппарате для титульной нации. Местная номенклатура получила бы дополнительные прерогативы — и власть, и собственность, пусть во многом эфемерные. Однако сторонников у Ксенофонтова нашлось много. Озабоченные ситуацией в Якутии, они открыто обсуждали вопрос о статусе автономии, надеясь, что его повышение изменит жизнь к лучшему. Сам же Ксенофонтов уверял, что республиканская верхушка его поддерживает.

Современные исследователи прямо утверждают, что руководство автономии мало интересовалось положением дел на местах и работало неэффективными, чисто аппаратными методами. В Якутской автономной республике с населением в 300 тыс. человек функционировало столько же наркоматов, сколько в РСФСР. При этом они занимались лишь передачей законодательных распоряжений и циркуляров из центра, зачастую не удосуживаясь переводить документы на якутский язык, а перекладывая эту работу на малограмотных работников окружных и улусных исполкомов. Наркоматы со своими аппаратами располагались в Якутске и с улусами, находящимися на расстоянии в тысячи вёрст, никакой связи практически не имели. За полтора года ни один нарком ЯАССР, кроме руководителя наркомата просвещения, здравоохранения и социального обеспечения А. Ф. Боярова, не выехал в улусы и не имел общения с населением.

Одной из причин возникновения мятежа стала проблема колонизации республики русским населением. Единомышленники Ксенофонтова писали, что после 1917 г. земельные угодья русских приленских крестьян увеличились за счет якутских скотоводческих хозяйств, не выдерживавших конкуренции с более передовыми русскими земледельческими хозяйствами. Якуты разорялись и превращались в батраков русских зажиточных крестьян. Ксенофонтов полагал, что «прирезка» земель нарушала сложившийся вековой уклад жизни местного населения. Он пришёл к выводу, что для регулирования массового и бесконтрольного наплыва рабочей силы из других регионов страны требуется расширение самостоятельности республики.

Когда события мятежа вошли в активную фазу, уполномоченный ЯЦИК К. О. Гаврилов в докладе о настроениях населения Мегинского улуса отметил большой процент участия жителей Амгинского и Западно-Кангаласского улусов в повстанческом движении. Причина же, по его мнению, заключалась в том, что амгинцы боялись потерять свои земельные угодья на Алдане, а кангалассцы опасались передачи земель вдоль Ленского тракта русским хлеборобам.

В свою очередь русские крестьяне Олёкминского округа доносили председателю Комиссии ВЦИК Я. В. Полуяну, что на одиннадцатом году революции участки, обрабатываемые ими, числятся собственностью якутов. Они предлагали произвести новый и справедливый передел всей земли между теми, кто на ней трудится. В 1920-е годы на одно русское хозяйство приходилось 0,5–1,5 га пашни, 0,1–0,2 га покосов, а в якутских наслегах Западно-Кангаласского улуса на одно хозяйство якутов приходилось по 137 га земли. ЯЦИК и наркомзем откладывали вопрос о прирезке земли, а отдельные чиновники откровенно заявляли, что «в Якутии русским земли не полагается».

Существенные опасения у национальной интеллигенции Якутии в годы НЭПа вызывала ситуация раздачи концессий иностранцам на территории республики. Они боялись, что в местах добычи полезных ископаемых появятся густонаселённые районы, где коренные жители окажутся в положении людей «второго сорта». Высказывались мысли, что тогда на железных дорогах введут отдельные вагоны для якутов и для «белых», в городах аборигенам запретят входить в иностранные кварталы, а в парках вывесят надписи: «якутам и собакам вход запрещён». Ксенофонтов и его соратники считали, что это приведёт к исчезновению якутов под натиском более культурного «иноплемённого» населения. Для обеспечения равноправия предполагалось закрепить за Якутией право самостоятельного распоряжения землями, недрами, водами, лесами.

Власти, через чекистскую агентуру внимательно отслеживавшие разговоры автономистов, фактически спровоцировали Ксенофонтова на выступление. В сентябре 1927 г. заместитель наркома внутренней торговли Якутии П. Д. Яковлев вдруг предложил ему свои услуги по ведению переговоров с правительством автономии. В это же время поступило сообщение о прибытии красноармейского отряда в с. Покровск, где остановился Ксенофонтов. Тот поспешно попытался через П. Д. Яковлева ознакомить со своей программой местные власти и интеллигенцию в Якутске, чтобы избежать вооружённого конфликта. Однако Яковлев известил партийно-советских лидеров, что у П. В. Ксенофонтова не хватает времени для ведения мирных переговоров с ними. О провокаторской роли Яковлева свидетельствует тот факт, что его не оказалось среди репрессированных после подавления выступления[318].

После первых арестов Ксенофонтов скрылся из Якутска и собрал вооружённый отряд, который, однако, почти не предпринимал каких-либо активных действий. Однако размах движения, насчитывавшего около 200 участников и носившего преимущественно ненасильственный характер, сильно испугал центральные власти. Так, 24 ноября 1927 г. Политбюро ЦК ВКП (б), рассмотрев вопрос о политическом положении в Якутии, постановило поручить ОГПУ принять срочные меры для ликвидации «бандитизма» (несуществующего!), но избегать расстрелов и лишь в исключительных случаях приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания — по согласованию с органами ОГПУ Сибири и Дальнего Востока. Для поддержки якутским чекистам отпустили ещё четверть миллиона рублей.

Но выступление Ксенофонтова не удалось подавить быстро. И 22 декабря того же года Политбюро принимает специальное постановление, где говорилось уже о подавлении не бандитизма, а прямого восстания в Якутии. Начальник Якутского облотдела ОГПУ Н. В. Петров подлежал немедленному снятию с должности, а «для выяснения причин восстания и выработки необходимых политических, хозяйственных и культурных мер для полного успокоения Якутии» было признано необходимым немедленно послать в республику комиссию во главе с Я. В. Полуяном и видным работником Особого отдела ОГПУ С. В. Пузицким.

Попытки местных властей не допустить кровопролития вызвали жёсткую реакцию центра. 26 января 1928 г. Политбюро приняло третье по счёту постановление о положении в Якутии, в котором констатировался конфликт партийных властей с карательными органами: «Неисполнение оперативных распоряжений ГПУ, а также политические переговоры с бандитами являются грубым нарушением [со стороны] бюро обкома директивы ЦК». Высший партийный синклит приказывал привлечь к ответственности через Центральную контрольную комиссию весь состав бюро Якутобкома ВКП (б) и предписывал «правительству Якутии никаких разговоров с прибывшими в Якутск представителями бандитов не вести и передать это целиком ОГПУ».

В итоге руководство Якутии было отстранено, а фактическая власть перешла к оперативной тройке по ликвидации бандитизма. Её составили временно исполняющий должность секретаря Якобкома ВКП (б) К. К. Байкалов, особоуполномоченный ОГПУ по Якутии С. М. Буда (бывший помначальника Томского окружного отдела ОГПУ) и председатель СНК ЯАССР С. В. Васильев. В преследовании ксенофонтовцев участвовали красноармейские сводные отряды И. Я. Строда (255 чел.), бывшего якутского чекиста Н. Д. Кривошапкина-Субурусского, К. М. Котруса и других. В распоряжении тройки было несколько опытных сибирских чекистов (Ф. Т. Воротилов, Кунцевич), а также «варяги» из Центра во главе с помощником начальника Особого отдела ОГПУ С. В. Пузицким.

Как показал в конце 1929 г. знаменитый чекист Яков Блюмкин, его ещё в 1927-м предполагали отправить на подавление восстания в Якутию, но Пузицкий всё откладывал ознакомление бывшего эсеровского боевика с материалами, а потом сам убыл в Якутск[319]. Вместо отправленного резидентом за кордон Блюмкина лубянские начальники послали в Якутию проштрафившегося ленинградского чекиста. Относительно роли Сыроежкина в якутских событиях известно немногое. С 1927 г. по февраль 1929 г. Сыроежкин являлся уполномоченным Северо-Восточной экспедиции ОГПУ и начальником карательной группы, действовавшей против повстанцев в Среднеколымском округе.

Опыт борьбы с «ксенофонтовщиной» наглядно показал лубянским начальникам, что чекистский аппарат в Якутии был слабым и очевидным образом нуждался в привлечении специалистов со стороны. Так, 3 октября 1927 г. произошёл большой конфуз с участковым уполномоченным ОГПУ В. И. Халиным, который, имея в подчинении шесть человек, в панике бежал при приближении к с. Петропавловск мятежного отряда М. К. Артемьева, состоявшего всего из 14 участников. Вероятно, его испугала судьба одного из местных партийцев: примкнувшие к якутским мятежникам тунгусы Сысолятин, Максимов, Амосов и Атласов, занявшие Петропавловск до прихода отряда Артемьева, по своей инициативе расстреляли коммуниста Петра Прокопьева. Насколько известно, это была единственная человеческая жертва во всей кампании со стороны властей.

И вот Халин, который ранее при подавлении выступлений храбро присваивал трофеи, увидев настоящую опасность, сбежал налегке, бросив как списки информаторов, так и районные сводки вместе с директивами ОГПУ. В январе 1928 г. вся эта документация была обнаружена органами ОГПУ «при захвате бандштаба в Мытатском наслеге». Чекисты сообщали, что в руках повстанцев оказался и наисекретнейший приказ ВЧК от 17 июля 1921 г. № 216 «с инструкцией по осведомлению, разработкам и агентуре, на коем бандитом Ксенофонтовым были сделаны пометки о возможности применения указанной формы работы внутри банды». За «преждевременное бегство… от бандитов» и оставление врагам секретной переписки в сентябре 1928 г. Халин оказался под судом Коллегии ОГПУ[320].

Вообще, повстанцы не демонстрировали особой враждебности к чекистам, оказавшимся в пределах досягаемости. Заведующий факторией коммунист Фомин вместе с сотрудником ОГПУ Рекославским жили на свободе в своём доме в Петропавловске с одним условием: не отлучаться из селения. Отряд М. К. Артемьева перед выездом из Петропавловска во второй половине ноября 1927 г. освободил из-под стражи работника ОГПУ Николая Прокопьева. Когда работу оплошавших местных чекистов стали оценивать прибывшей в Якутск комиссией, то высокопоставленные следователи не ограничились отдачей под суд одного Халина. Так, уполномоченный ОГПУ П. С. Жерготов, добившийся бескровного разоружения отряда Артёмьева, был расстрелян — видимо, с целью скрыть какие-то неприятные для чекистской верхушки факты.

Под беспощадную расправу угодила значительная часть крохотной национальной интеллигенции, насчитывавшей порядка 300 человек. Всего по делу «ксенофонтовщины» было репрессировано 272 чел., из них 128 оказались расстреляны, а 130 — осуждены на различные сроки заключения. Жертвами произвола пали не только непосредственные участники движения, но и непричастные к нему представители якутской интеллигенции. Быстрое подавление «ксенофонтовщины» не изменило чекистские планы оставить в Якутии столичных карателей из ОГПУ на продолжительное время. Логика работников тайной полиции говорила о том, что в поражённой очередным восстанием республике необходимо найти и обезвредить затаившиеся повстанческие ячейки. А связь нелояльных советской власти лиц с японскими и американскими шпионами была для чекистов аксиомой.

В разгар «ксенофонтовщины» Сыроежкин на исходе 1927 г. был командирован на арктический север Якутии, где организовал поимку и ликвидацию рижского немца, ссыльнопоселенца Юрия Адольфовича Шмидта, подозреваемого в шпионаже в пользу США, а ещё ранее — в пользу Германии. В ссылке Шмидт стал видным предпринимателем, держателем фактории. По официальной версии, Сыроежкин, как следует напоив хозяина, при прощании уговорил его проводить себя и скрутил ничего не подозревавшего Шмидта на околице, а потом увёз в расположение опергруппы.

Ю. А. Шмидт вскоре оказался застрелен при попытке бежать. Не исключено, что его просто ликвидировали и документы о попытке побега фальсифицировали. А обвиняли Шмидта в шпионских связях с Америкой и попытках поднять восстание с целью отделить Якутию от СССР[321].

Современные чекистские историки вынуждены писать об истории с «заговором» Шмидта куда более осторожно: «Сейчас трудно сказать, имели ли заговорщики действительно серьёзные политические цели. Скорее всего, они просто стремились обогатиться, а затем бежать в Америку и жить там в своё удовольствие». Из этого пассажа следует, что человек, желавший обогатиться и сбежать за границу, всё равно является заговорщиком…. А в якутской прессе до сих пор встречаются россказни про готовившийся в северных районах республики «контрреволюционный мятеж под руководством американского резидента Шмидта, который должен был укрепиться там, а затем с помощью американцев организовать дальнейшее продвижение в глубь Якутии»[322].

После подавления «ксенофонтовщины» Григорий оставался в Якутии примерно год. В начале 1929 г. вернувшегося из Восточной Сибири Сыроежкина назначили старшим уполномоченным КРО в аппарате полпредства ОГПУ Сибкрая. Находясь в этой должности, Григорий не отсиживался в краевом центре — Новосибирске, а успешно громил многочисленные мятежи в Забайкалье (лето — осень 1929 г.), Бурятии (зима — весна 1930 г.), а также в Ачинском округе, Горном Алтае, на севере Монголии (лето 1930 г.). Летом-осенью 1930 г. он подавлял крестьянское восстание в Сретенском округе Дальневосточного края. В том же году от Коллегии ОГПУ Сыроежкин получил именной маузер — уже второй по счёту (первый ему достался в 1926 г.).

В особо ответственных случаях ему поручались и операции за рубежом: осенью 1929 г. Сыроежкин активно участвовал в конфликте на КВЖД, организовывая диверсионные рейды в китайском тылу. О том, что это были за операции, можно узнать из китайской русскоязычной прессы того времени. Например, харбинская «Гун-Бао» 25 октября 1929 г. сообщала, что жесточайшая расправа 1 октября над мирным населением станиц в Трёхречье, где советские карательные отряды резали «белых русских» мужского пола сотнями, не щадя и младенцев, вызвала большое возмущение в Маньчжурии. Там «беднота и средние классы населения» собирали для беженцев деньги и вещи, было подано около 40 заявлений на усыновление сирот.

В те же недели советские войска три дня бесчинствовали в приграничном районе Лахасу. Оттуда в Харбин прибыли беженцы, рассказавшие, что красные разграбили и сожгли все посёлки, увели с собой до 600 жителей, а свыше 100 чел. расстреляли, в том числе молодёжь, отказавшуюся «добровольно» вступить в РККА[323].

Документы советских органов госбезопасности не противоречат данным эмигрантской печати, хотя преуменьшают число жертв. По данным полпредства ОГПУ по Дальне-Восточному краю, на протяжении советско-китайской границы от Даурии до Владивостока действовало 12 «белобандитских формирований», численность которых в условиях военного времени могла бы достигать 1,5 тыс. чел., а максимальная численность всех военизированных эмигрантских организаций оценивалась в 6 тыс. чел. Основными районами дислокации белогвардейских формирований являлись ряд приграничных районов, а также Трёхречье и Мулинские копи. Наиболее крупной из белогвардейских групп, действовавших в приграничье, являлся отряд Гордеева, расквартированный на станциях Якеши и Пограничная. Наибольшую известность в этот период приобрела группа Мохова, численностью 25 чел., перешедшая на территорию СССР в районе Пограничной 10 сентября и окончательно ликвидированная лишь 21 октября 1929 г.

Ещё до начала широкомасштабных военных действий с китайской армией, в конце сентября — октябре, военные и чекисты силами 54-го пограничного отряда ОГПУ провели три военных рейда на территорию Китая в районе Трёхречья, ставя перед собой задачу дестабилизировать с помощью террора обстановку в приграничной полосе, заселённой в основном казаками-белоэмигрантами. 28 сентября нападениям подверглись все населённые пункты, расположенные по направлению к поселкам Тынхе (Тыныхэ), Драгоценка и Усть-Щучье. Наиболее разрушительными последствия этих операций стали для поселков Вормары, Аргунск, Комарово и Дымасово, которые были полностью разгромлены. Резня зафиксирована в Тынхе (140 убитых), а также Чанкыре и Дымасово (вырезаны все, включая младенцев). 11 октября произошёл налёт на поселки Лабдарин, Кици-нор и Усть-Уровск.

Всего в ходе рейдов, по данным ОГПУ, погибло более 130 жителей Трехречья, а русское население бежало из приграничных районов вглубь Трехречья, в долину р. Дербул. Новая карательная операция на этой территории планировалась военными на декабрь 1929 г., но из-за начавшихся переговоров по урегулированию конфликта и учитывая длительность планируемой операции, которая могла занять до 10 дней, Москва приняла решение не вводить регулярные войска в Трехречье. Как сказано в новейшем исследовании Г. В. Мелихова, жертвами чекистских набегов стали около 1.000 чел.

В рамках собственно советско-китайского военного конфликта, в период с 12 октября по 20 ноября 1929 г., Особой Дальневосточной армией были последовательно проведены три наступательные операции на территории Китая: Сунгарийская (12 октября — 2 ноября), Мишаньфуская (17–18 ноября) и Маньчжуро-Чжалайнарская (17–29 ноября). В ходе Маньчжуро-Чжалайнарской операции были заняты 18 октября Чжалайнор (Джалайнор) и Чжалайнорские копи, 20 октября — ст. Маньчжурия, а 27 ноября — Хайлар[324].

В результате террористических акций отрядов ОГПУ беженцами стали до 10 тыс. русских эмигрантов, а те из них, кто не успели бежать со ст. Маньчжурия и ст. Хайлар, оказались подвергнуты репрессиям. Только из Чжалайнора и Маньчжурии, по данным ОГПУ, было увезено в СССР более 150 белоэмигрантов, по другим источникам — до 400. Известно, что спецгруппу чекистов в захваченном Хайларе возглавлял не раз упоминавшийся выше начальник КРО дальневосточного полпредства ОГПУ, видный чекист Н. М. Шнеерсон, получивший вскоре орден Красного Знамени[325].

Боевые заслуги Сыроежкина оценили по достоинству. Вернувшись из Забайкалья с отчётом об очередном подавленном восстании, Григорий в октябре 1930 г. был наконец-то повышен и обосновался в Новосибирске, получив ответственный пост начальника 1-го отделения Особого отдела полпредства ОГПУ по Запсибкраю. Но уже с 1 января следующего, 1931 г. он снова превратился просто в оперуполномоченного — видимо, опять был наказан за пьянство, поскольку представить Григория отлынивающим от истребительной работы невозможно.

Например, в феврале 1931 г. он участвовал в фабрикации ряда дел в рамках организации «Чёрные», по которому прошли три сотни крестьян-«повстанцев», арестованных на территории современных Новосибирской области и Алтайского края. По этому делу к расстрелу было приговорено 72 человека[326].

В конце 1930 — начале 1931 г. новосибирскими особистами с помощью аппарата Каменского райотдела ОГПУ была ликвидирована «контрреволюционная повстанческая организация» на Алтае, в число руководителей которой были записаны бывшие видные партизаны З. С. Трунтов-Воронов (начальник штаба партизанского корпуса), Н. С. Суханов (помощник командира партизанского корпуса), М. В. Боев, Г. И. Бутырский, Я. Н. Половинкин и другие. Это были колоритные личности, крайне раздражённые и произволом периода коллективизации, и забвением их революционных заслуг. По мнению чекистов, организаторами группировки являлись совершено «спившиеся и разложившиеся» личности из бывших партизан, которые были обижены на власть и объединились вокруг «партизанских авторитетов».

Партизанские вожаки находились под чекистским колпаком со времён гражданской войны. Это были люди, проявлявшие самостоятельность взглядов, организованные и имевшие большой боевой опыт, что делало их в глазах властей потенциально опасными. Трунтов, Суханов и Половинкин впервые были арестованы ещё в 1920 г., поскольку красные очень опасались популярных партизанских вожаков, обильно представленных после свержения Колчака в местном управлении и обычно крайне негативно воспринимавших практику военного коммунизма. Вскоре их вынуждены были отпустить, но оставили под агентурным наблюдением.

Партизанщина в Сибири отличалась крайней свирепостью. Пленных обычно не брали: захваченных сторонников белой власти тут же рубили шашками, экономя патроны и не брезгуя самыми страшными издевательствами — выкалывали глаза, отрезали носы и уши, бросали в костёр… Агитатор (и будущий жесточайший чекист) Я. А. Пасынков из Первой горной партизанской дивизии Ивана Третьяка, действовавшей на Алтае, вспоминал в 1927 г. для истории: «Пленных дивизия редко брала, большинству головы отрубали на «рукомойке»». Рассказывая о казни 180 казаков с. Чарыш осенью 1919 г., Пасынков спокойно отметил, что им «устроили мясорубку (т. к. патронов для расстрелов жалели)»[327].

Страшное прошлое довлело над многими партизанами, которые вином и буйством заглушали воспоминания о реках пролитой крови. Вместе с тем они были страшно далеки от мыслей о покаянии и считали зажиточную часть деревни колчаковскими недобитками. Самостоятельность партизан специфическим образом распространялась и на чужую собственность, которую те со времён гражданской войны считали законным трофеем. Так, Н. С. Суханов два года спустя после возвращения в Сибирь похитил с двумя соучастниками 100 пудов хлеба из общественного амбара, получил 6 лет заключения, но год спустя бежал из новониколаевского домзака и жил с тех пор под фамилией Клейменов.

Похожая осложнённая криминалом судьба была и у Боева. Моисей Боев, житель г. Камня (ныне — Камень-на-Оби) и член местного совдепа, после белочешского переворота арестованный и приговорённый к смертной казни, потом бежал и организовал партизанский отряд. После возвращения советской власти Боев поступил в ЧК и четыре года жестоко мстил всем, кто его ранее преследовал. В 1924 г. он выбыл и из «органов», и из партии ввиду обострения травматического невроза. Тогда же участвовал в прямой уголовщине (ограблении банка), но вскоре добился погашения судимости. В январе 1931 г. его арестовали каменские чекисты и облыжно обвинили в участии в повстанческой партизанской организации.

Не нашёл себя в мирной жизни и бывший командир партизанского эскадрона Г. И. Бутырский, в конце 1929 г. скрывавшийся от милиции в связи с растратой. Чтобы добыть денег, он убеждал случайных знакомых в том, что является одним из лидеров повстанческой группировки, которая готовит восстание. Зацепившись за эту информацию, чекисты развернули дело и арестовали 27 чел. — то есть всех, кто эти слухи пересказывал. Основная часть привлечённых к бывшим партизанам отношения не имела. Немалую роль в запутывании доверчивых обывателей в чекистскую сеть сыграл бывший коммунист Ф. И. Чернышев, секретный информатор Каменского райаппарата ОГПУ.

Помогло чекистам и письмо секретаря партячейки с. Ярки Лущенко, в котором тот в январе 1930 г. сообщал Каменскому райкому ВКП (б) о трудностях в проведении коллективизации и хлебозаготовок. По мнению Лущенко, причиной трудностей стало наличие в селе антисоветской организации — «этой организованной контрреволюционной силой являются партизаны». Активист призывал на помощь органы ОГПУ, чтобы «к-р гнездо расслабить». Впоследствии тот же Лущенко обвинял Трунтова в том, что этот крепкий хозяин-единоличник «помогал мучицей» многим разорённым и голодавшим односельчанам, питавшимся лебедой.

Григорий Сыроежкин активно участвовал в следствии по партизанскому делу, проводил очные ставки и подписал обвинительное заключение. В мае 1931 г. партизан осудили тройкой на разные сроки заключения, а раскулаченного мясоторговца Е. Ф. Душкина, давшего 10 рублей Бутырскому «на организацию», расстреляли. В период реабилитации в 1965 г. выяснилось, что признательные показания обвиняемые давали «под принуждением», в том числе физическим[328].

На расправе с бывшими партизанами Григорий не остановился. Случай снова отличиться представился ему через несколько месяцев: летом 1931 г. Сыроежкину поручили командовать отрядом при подавлении восстания в Чумаковском районе, где тот проявил себя с привычной жестокостью.

В отличие от 1930 г., крестьянские восстания в терроризированном чекистами Западно-Сибирском крае в 1931 г. вспыхивали только дважды. Одно из них — вооружённое выступление голодавших ссыльных крестьян в Парбигской комендатуре Чаинского района Нарымского округа — давно описано в литературе. Но тремя неделями ранее Парбигского восстания в июле 1931 г. на территории современных Убинского и Северного районов Новосибирской области (тогда на их месте существовал Чумаковский район Западно-Сибирского края) в бассейне Оми, Ичи и Сенчи вспыхнуло крупное крестьянское выступление против «раскулачивания» под лозунгом «Долой коммунистов и колхозы, да здравствует свободная торговля!» Спрятавшиеся от властей в глухой тайге крестьяне, знакомые с советским произволом не понаслышке, увидели в политике «великого перелома» возвращение ненавистного военного коммунизма и дали ему ещё один бой. До сего времени даже в новейшей литературе об этом восстании приводится весьма скудная и не вполне точная информация.

В течение нескольких дней восставшие стремительно захватили 24 села, посёлка и хутора, где разогнали сельсоветы и выбрали старшин. Советская власть исчезла на значительной части малонаселённого сибирского севера. Мятежниками было убито 13 колхозных активистов и милиционеров. Так что предположения историков о малой агрессивности и бескровности этого выступления, основанное на опубликованных ранее очень скупых сведениях, неточно (так же, как и указание на то, что в числе основных причин восстания был голод)[329]. Документы следственного дела говорят, что восстание было направлено именно против представителей власти и их сторонников, отрицало советские порядки в целом и коллективизацию в частности, а руководили им люди, вовсе нечуждые личной мести.

Вскоре после подавления мятежа председатель Чумаковского райисполкома Бухарин подготовил справку, в которой 1 сентября 1931 г. сообщал, что в урманной и приурманной полосе района (то есть в самой глухой тайге) существует 24 самовольных посёлка на 746 дворов. Часть из них была основана десятью годами ранее беглыми крестьянами Колыванского района (участниками большого антисоветского восстания 1920 г.), а в 1930–1931 гг. пополнилась «кулаками», бежавшими из нарымской ссылки. Чиновник предельно откровенно выразил своё мнение об этих людях: «Указанное население не только не имеет никакого экономического значения, а даже само мешает проведению в жизнь каких-либо мероприятий Соввласти» и там «совершенно отсутствует рост колхозов». По другим (вероятно, более точным) сведениям, 746 дворов принадлежали к 29 посёлкам. Часть из них были очень маленькие — от 2 до 10 дворов, часть — весьма крупные. В самом большом — Павловском — было 127 дворов, в Дупленском насчитывалось 76 дворов, а в Лепинском — 34, Аникинском — 20, Поварёнковском — 12, Усть-Сенче — 10.

Чекисты обвиняли повстанцев в том, что они составили тайную организацию из более 200 вооружённых лиц, имевших связи с г. Каинском, Каргатским и Колыванским районами, а также посёлками «раскулаченных» в Шегарской комендатуре Сиблага ОГПУ. Конечная цель — свержение советского власти и установление «народных прав». Созданию организации способствовала слабая советско-партийная работа и засоренность советского аппарата антисоветским и контрреволюционным элементом (имелось в виду то, что многие работники сельсоветов примкнули к восстанию)[330].

По версии следствия, ещё в начале 1930 г. подлежавшие высылке кулаки посёлков Союзного, Большаковского и Аникинского — Гавриил Гамзулев, Иван Большаков и Максим Ващенко — скрылись в тайге и повели на хуторах и в посёлках «контрреволюционную вербовочную работу». С первых дней к ним примкнули беглые кулаки — бывший казачий урядник Иван Усков, бывший белогвардеец Александр Калинин, а также Фёдор Шевелев, Максим Гамзулев, Егор Бекешкин, Никита Останин и другие. Заговорщики якобы под видом колхозных собраний проводили свои тайные совещания, а руководитель «бандячейки» с. Собольниково Москвин организовал колхоз, куда вступили зажиточные и твёрдозаданцы. Часть беглых кулаков скрывалась в болотистой части урмана на Черемуховском острове.

В освещении жителей района чекистам активно помогал один из их осведомителей — бывший священник 22-летний Владимир Попов, который после снятия сана был в марте 1929 г. отправлен уполномоченным ОГПУ по Убинскому району Б. А. Свинтульским на работу секретарём сельсовета в Урочище Чёрный мыс «с заданием выяснения обстановки на месте». После полутора лет работы (экс-поп, в частности, перехватывал письма находившегося в чекистской разработке Ф. Куклина) агента отправили в Чумаково.

Согласно информации Попова, «бандячейки» были, так сказать, семейным делом. Да и сами небольшие посёлки часто носили имена их основателей. Например, в крохотной Усть-Сенче лидерами повстанчества были братья Горчаковы: Лефантий, Прохор, Федот, Александр, Иван, Вениамин и Фёдор, в Аникинском — владельцы мельницы Фёдор, Степан и Митрофан Кокорины. В пос. Осиновском — В. И. Дурейко, в Баевском — Пётр Баев, Алексей Степанов и Казарин, в Соловьёвском — Марк Соловьёв, Пётр Блезаренко, Василий Неганов, в Большаковском — Иван Большаков и Максим Ващенко, в Куклинском, Потеряевском и Пятистенном — Фёдор Куклин и Савелий Долганов.

Но, по всей видимости, агентура ОГПУ в Чумаковском районе сработала неэффективно и не смогла дать «органам» своевременной информации. А сигналы об опасном положении в районе были. Незадолго до восстания жители с. Крещенка оказали сопротивление раскулачиванию: до 200 крестьян напали на милиционеров, конвоировавших двух арестованных «кулаков». Обоих милиционеров арестовали, а «освобождённых кулаков качали на руках и снабдили продовольствием». В чекистском отчёте полпред ОГПУ Л. М. Заковский сокрушённо отметил, что «вокруг этого факта партийная организация достаточной работы не провела». Да и районные власти в целом авторитетом у населения не пользовались.

Справка по архивному оперативному делу № 12973, заведённому в июне 1931 г. в связи с «группированием кулачества» в Чумаковском районе, даёт скудные сведения о предыстории выступления. Так, в сообщениях начальника Чумаковского райаппарата ОГПУ Н. И. Ульянова указывалось, что беглые кулаки, вооружённые трёхлинейками и обрезами, концентрируются на севере района. Организаторами восстания были Гавриил Иванович Гамзулев, Никита Максимович Останин, Иван Усков, Егор Бекешкин, Александр Калинин, Фёдор Шевелев, Александр Акулинский.

Возглавивший восстание Г. Гамзулев был обижен не только конфискацией имущества. Об этом говорят показания свидетелей в период проверки дела на участников восстания, которая производилась целых 37 лет спустя — редкость для групповых реабилитаций. Так, барабинский бухгалтер П. Д. Мицкевич в 1968 г. показал, что в 1930 г. в посёлок Завидное приехал работник Чумаковского райисполкома и настоял, чтобы актив сельсовета лишил избирательных прав как кулака и выслал Гавриила Гамзулева. Тот, узнав об этом, взял лошадь и поехал с женой и сыном в указанное место ссылки «за болото», но потом тайком отправил семью к тестю в село Крещенское. У отца жены в то время на квартире жил заведующий Крещенской конторой учлеспромхоза партиец Шейко, который вскоре заставил Гамзулеву выйти за него замуж, забрав себе и сына Гамзулева, и его лошадь — отличного кровного рысака. Эта история осталась в памяти крещенских старожилов, которые много лет спустя рассказывали, как люди из отряда Гамзулева летом 1931 г. выкрали у Шейко гамзулевского коня… Кстати, Заковский указывал, что Шейко «устраивал массовые пьяные оргии», а районными властями «к изжитию ряда безобразий в учлеспромхозе мер не принималось, антисоветский элемент широко использовал это в контрреволюционных целях»[331].

Восстание началось в качестве ответа на очередную волну арестов и высылок. 6 июля 1931 г. небольшой отряд Ивана Ускова между посёлками Аникинским и Поварёнковским расправился с активисткой-батрачкой Ефросиньей Тропковой, обвинённой в том, что по её доносу был раскулачен Егор Кокорин, затем бежавший и ставший одним из активных повстанцев. Шестеро повстанцев, в том числе Иван Усков, а также Егор и Фёдор Кокорины в ночь на 9 июля осуществили налёт на пос. Аникинский, забрав с собой семью подлежавшего высылке «кулака» Фёдора Кокорина. Днём между посёлками Желтоухово и Майнак несколько повстанцев организовали засаду на председателя Александровского сельсовета Литвинова и уполномоченного райисполкома Веселова, но те заметили опасность и смогли скрыться.

На место происшествия 10 июля выехал вооружённый отряд: райуполномоченный ОГПУ Н. И. Ульянов, начальник раймилиции Кутько, уполномоченный угрозыска Игнатенко, а также ведомственный милиционер Щербаков с председателем сельсовета Урочища Чёрный мыс Гамарниковым и объездчиком леспромхоза Гребенщиковым. Они были направлены для расследования убийства Тропковой и задержания семьи Кокорина. Однако этот отряд угодил в засаду и разбежался, причём сначала Усков убил Гамарникова, а затем были выловлены и уничтожены пытавшиеся скрыться в лесу милиционеры Игнатенко и Щербаков. Начальники районного ОГПУ и милиции, а также объездчик смогли спастись.

В тот же день, 10 июля, восставшими были захвачены сёла Чумаковского района: Крещенское, Шевелевка, Гороховая Грива, пос. Мартемьяновский и другие, разогнаны сельсоветы и колхозы, арестованы свыше 150 чел. В ближайшие дни восстание охватило следующие посёлки: Аникинский, Баевское, Большаковское, Гольский, Дупленский, Завидный, Красинское, Куклинский, Лепинский, Лисьи Норки, Осиновское, Поварёнковский, Потеряевский, Пятистенный, Радовский, Собольниково, Соловьёвский, Союзное, Урочище Чёрный мыс, Усть-Сенча, Ушково, Ческидово, Черный.

Восстание разгорелось в течение нескольких дней, охватив значительную часть взрослого мужского населения 24 посёлков: если там было 750 дворов, то населения в них насчитывалось примерно 3.500 — 4.000 душ. Половина — женщины, из оставшейся мужской половины — большая часть мальчишки и подростки. Так что мужчин было до 1.000, из которых порядка 200 ушли к мятежникам. В ряде случаев поддержали повстанцев и местные власти: члены Собольниковского сельсовета К. Макаров и Просторин участвовали в вылавливании советско-партийного актива, а сельсоветы Урочища Чёрный мыс и Крещенского загодя до восстания снабдили «главарей банды бланками с печатями и удостоверениями».

Центром повстанчества стало с. Крещенское, в связи с чем мятеж в чекистских источниках именуется Крещенским. В ночь на 11 июля в Крещенском на складе леспромхоза было захвачено 11 пудов пороха, а сторож Яков Софронов увезён и затем убит. Лёгкие победы воодушевили повстанцев. Настроение им подняли и захваченные на складе несколько ящиков водки. На рассвете 13 июля мятежниками был захвачен пос. Аникинский и убиты два милиционера, а также объездчик.

Сотрудники милиции и объездчик Василий Колотов (последний хотел бежать, но был ранен самими милиционерами) держали оборону в избушке, крича, что будут стрелять до последнего патрона. После долгой перестрелки мятежники смогли подобраться ближе и добить одного из милиционеров, к тому времени раненного. Второй пытался спрятаться в подполье, но безуспешно. В горячке боя расправились и с незадачливым беглецом Колотовым (по иным данным, был убит объездчик Костюков, а Колотов — только ранен). Как утверждали чекисты, к отряду примкнули «бандячейки» Аникинского и других деревень, после чего восставшие выступили дальше[332].

Лозунги, провозглашённые повстанцами, были обычными для антиправительственных выступлений начала 1930-х гг.: «Долой коммунистов, активистов и коллективы!», «За трудовое крестьянство, за восстановление народных прав, вольной торговли и такого государственного строя, при котором не было бы лишенцев», «Советская власть нужна, но существующее правительство нужно свергнуть». По данным следствия, свои отряды руководители восстания якобы хотели назвать «Чёрной гвардией» и «Чёрной армией», а сражаться собирались под чёрным знаменем с жёлтым крестом, что вызывало в памяти символику партии анархистов.

При выступлении мятежники имели 30 трёхлинейных винтовок и до сотни охотничьих ружей, остальные повстанцы были вооружены пиками и вилами. У них был свой кузнец К. Я. Грейсон, который с десятком помощников занимался ремонтом оружия, отливкой пуль и снаряжением патронов. Следователи особо подчёркивали, что в связи с уничтожением главарей банд точная численность восставших, а также численность бандячеек не были установлены.

15 июля в пос. Гольский приехали руководители восстания: Гамзулев, Усков, Кокорин и Останин, деятельно занявшиеся пополнением. Никита Останин выехал в Усть-Сенчу, собрал народ и объявил, что отрядом заняты ближайшие города Каинск и Барабинск, а также райцентр Чумаково; Каргат и Убинское вот-вот будут взяты. Из десяти дворов Усть-Сенчи прибыло шесть добровольцев. На следующий день Останин приехал в пос. Собольниково, созвал собрание и заявил, что власть грабит крестьян и всё делает под наганом, так что он, батрак, тоже выступил против коммунистов. После его выступления в посёлке был образован отряд, разбившийся на две части: десять ушли к повстанцам, а тридцать — образовали засаду на случай прихода коммунистического отряда. Согласно чекистской версии, тогда же мятежники через курьеров пытались связаться с Шегарскими спецпосёлками и поднять тамошних ссыльных крестьян.

16 июля, в восьми километрах от Крещенского, отряд из 50–60 повстанцев столкнулся с партийным отрядом. После боя, в котором партийцы потеряли троих убитыми, они отступили, а повстанцы вошли в Крещенское. На берегу Ичи в засаду попали четыре отставших от своих отрядчика: учитель Чумаковской школы Ржевский, а также Березин, Сорокин и Чечин. Их привели в Крещенское и расстреляли сначала двоих, а Ржевского тяжело ранили. После ухода партотряда из Крещенского сразу публично был убит — расстрелян посреди улицы — сторож леспромхоза Я. Сафронов, а потом и его сын-комсомолец, тоже Яков. Были и другие жертвы: бедняк-колхозник Д. А. Яковлев, крещенский активист, кричавший, что «бандитское семейство нужно ликвидировать», 17 июля был расстрелян у силосных ям вместе с раненным накануне учителем Ржевским. На следующий день в селе Иваном Александровым был убит секретарь нарсуда Сорокин. Председатель Крещенского сельсовета Михаил Пешков отделался ранением (в другом документе он числится среди убитых). Ещё одна жертва мятежа — убитый председатель колхоза в деревне Ушково.

Вообще, документы следственного дела полны противоречий. Так, Савелий Долганов сексотом В. В. Поповым записан в активные бандиты, а в другом месте, напротив, именуется активистом из пос. Аникинское, которого убили мятежники. Свидетельством этому — официальный акт об осмотре трупа Долганова, который 29 июня 1931 г. был обнаружен в лесу в одном белье и с несколькими огнестрельными ранениями[333]. Кто с ним расправился — неизвестно, но предположения напрашиваются сами собой. Если с натяжкой допустить, что в документе описка и его следует датировать 29 июля, то тогда выходит, что он — жертва уже советского террора. Хотя вряд ли убитых карателями повстанцев осматривали и составляли какие-то акты.

17 июля свыше сотни повстанцев атаковали с. Новодубровку, где находился партийный отряд; после продолжительной перестрелки крестьяне, не сумев сломить сопротивления коммунистов, отступили в Крещенское. Их отряд постоянно рос, поскольку во все окрестные населённые пункты были направлены агитаторы: так, 18 июля в пос. Осиновском собрание жителей выделило на помощь повстанцам 11 человек с ружьями (накануне было только двое добровольцев, но основательная агитация дала свои плоды). Отметим, что агитация была разной: так, тогда же в пос. Радовском мятежники, угрожая немедленной пулей в лоб, насильно мобилизовали всех мужчин от 18 до 50 лет, и увели их к Урочищу Чёрный мыс, где 19 июля и произошёл решающий бой.

Ожесточение повстанцев было велико. Если батрачку Тропкову, как говорила одна из свидетельниц, убили по ошибке (возможно, та и не была доносчицей), то дальше расправы со сторонниками властей были целенаправленно-беспощадными. Особенную жестокость проявляли несколько активных организаторов восстания — 41-летний середняк А. Н. Иванов («зажиточный», как было определено его социальное положение органами следствия) участвовал в убийстве отрядовца Сорокина и расстреле члена сельсовета М. Пешкова, а 31-летний И. Н. Александров участвовал в расправе над Сорокиным, Сафроновым и Яковлевым.

Повстанец Чуфтайкин говорил: «Жаль, что нет моего сына-красноармейца, а то с ним бы рассчитались». Но и себя мятежники тоже не жалели. Во время боя 17 июля под Новодубровкой раненный Кокорин выполз на чистое место и беспрерывно стрелял в коммунистов, «хотя вся фуфайка у него была прострелена». Были отважные бойцы и у красных: один из них, уже полумёртвым, открыл из кустов стрельбу по мятежникам с близкого расстояния, а когда те подбежали, испустил дух. Население активно сочувствовало мятежу и не испытывало симпатий к властям: так, отставшего от своих партотрядчика в Крещенском убили сами мужики, без всякой помощи повстанцев.

Бывший сельский активист И. М. Коротков, работавший председателем сельпо в Крещенском, так вспоминал о своём участии во всех этих событиях. Сначала Коротков был послан Шейко в Чумаково сообщить о повстанцах. По дороге в райцентр тот встретил милиционера, передал ему пакет с сообщением, а сам вернулся в Крещенское. На следующий день в село прибыл партийный отряд во главе с начальником раймилиции Кутько, в который вступил и Коротков. После перестрелки с повстанцами отряд, израсходовав патроны, отступил в Новодубровку, а Коротков был оставлен в Крещенском для разведки. Когда повстанцы заняли село, они вытащили Короткова из подпола и заставили открыть магазин, откуда забрали 5–6 ящиков водки (потом они на 6 тыс. взяли товара в Урочище Чёрный мыс).

Затем Гамзулев приказал Короткову вести двух повстанцев — вооружённых винтовками и наганом Александра Калинина и Мелехова — в посёлок Светлая Грива, чтобы там организовать мобилизацию. Коротков вспоминал: «Не доезжая до посёлка Светлая Грива, бандиты сделали привал и уснули. Я взял винтовку у бандита Калинина и убил их, сначала Калинина, а затем Мелехова. В кармане у Калинина было святое письмо. Я забрал у них лошадей, оружие, боеприпасы и святое письмо и поехал в посёлок Александровка», где вместе с председателем сельсовета отобрал у сельчан оружие, чтобы оно не попало к повстанцам.

Власти, дождавшись помощи из краевого центра, собрали все окрестные партийные отряды из Чумаково, Каргата, Барабинска и Каинска и 19 июля повели наступление на мятежные посёлки. Основной ударной силой наступавших стал конный взвод ОГПУ из 35 всадников под командованием Г. С. Сыроежкина, присланный из Новосибирска. Через некоторое время сводным отрядом стал командовать коллега Сыроежкина по особому отделу старый чекист Н. П. Константинов, чей служебный путь был таким же извилистым, как и у его ровесника Сыроежкина: работа следователем Ревтрибунала Восточного фронта, борьба с бандитизмом в Омской губчека, обвинения в освобождении арестованного за взятку, должность помощника начальника ИНФО полпредства ОГПУ по Сибкраю, а затем опала и рядовые должности в Экономическом и Особом отделах[334].

После первого же боя под Урочищем Чёрный мыс восставшие, потеряв 45 чел. убитыми, семерых — ранеными и 15 — пленными, рассыпались. В обычном бою раненых всегда в несколько раз больше, чем убитых, поэтому столь небольшое число раненых говорит о том, что их просто-напросто добивали на месте. За уцелевшими шла форменная охота: как вспоминал И. М. Коротков, активный бандит Ф. Ф. Шевелев «впоследствии был убит нашими товарищами», а знакомый Короткова Я. П. Романюк хвастался ему, что при отступлении «банды» убил под посёлком Шевелевка одного из руководителей восстания Егора Бекешкина. Продавца магазина в Урочище Чёрный мыс П. П. Романюка, по словам Короткова, «партотрядчики расстреляли в посёлке Голубовка как пособника банды, в кармане у него было обнаружено 500 рублей».

С 20 июля по 1 августа отрядовцы вылавливали и расправлялись с оставшимися, уничтожив ещё 38 чел., а более двухсот — арестовав. Помимо того, властям удалось задержать 120 «кулаков», бежавших из ссылки. В течение первых пяти дней после разгрома восстания было арестовано до 400 чел., в том числе только в Каинской тюрьме оказалось 349 узников. Затем свыше 150 арестованных были освобождены как «социально близкие». У населения было изъято 15 трёхлинейных винтовок, пять револьверов и 241 охотничье ружьё. Руководители восстания Усков, Бекешкин, Калинин и Шевелев были убиты, а Гамзулев и Останин скрылись. Партийные отряды и войска в ходе боёв потеряли 12 чел. убитыми и двух — ранеными (по другим данным, убитых было 13, но, возможно, в это число вошли только уничтоженные сельские активисты, поскольку в следственном деле перечислено не менее 20 погибших сторонников властей).

Мятежников погибло 83 чел., но эта цифра, вероятно, занижена. Однако даже по официальным данным погиб примерно каждый десятый из взрослого мужского населения восставших посёлков. Всего же после «раскулачивания», убийств и арестов в северной части Чумаковского района исчезло до трети работников.

В шеститомном деле на участников восстания почти нет подробностей подавления мятежа. Но оно оказалось настолько беспощадным, что представители власти сочли необходимым сообщить о наблюдавшихся эксцессах в Новосибирск. 27 декабря 1931 г. инструктор крайисполкома Ф. В. Тимофеев написал в орготдел, что отрядовцы Сыроежкина не только мародёрствовали, но и производили «самовольные без суда расстрелы, причём одна группа перед таким расстрелом учинила допрос посредством пыток (кололи вилками), после такого «допроса» участники банды (три человека) были расстреляны. Со слов уполномоченного ГПУ по Чумаковскому району Н. Ульянова, двое из них были насильно привлечены в банду. […] Попытки к расправе на месте были у многих отрядцев».

Районное начальство лично вымещало пережитый страх на безоружных пленных: секретарь райисполкома Стакановский «на глазах публики избивал арестованных наганом», а заведующий райземотделом Непомнящий по приказу Сыроежкина сжёг посёлок в 10 дворов, причём, как отмечалось, без ведома райкома партии. При подавлении восстания также были сожжены два хутора. Эти методы чётко копировали те, что практиковалось в гражданскую войну, когда Сыроежкин усмирял тамбовских крестьян. Сигнал инструктора Тимофеева осел в архиве и на карьере Сыроежкина, похоже, не отразился[335].

Следствие велось с аналогичной жестокостью, его задачей было не только наказать настоящих мятежников, но и приплести к повстанцам возможно большее количество участников[336]. В декабре 1968 г. допрошенный при проверке дела М. А. Аникин показал, что в каинской тюрьме следователь принуждал его сознаться в бандитизме и «бил меня камчой (плетью — А. Т.) по правому боку». В итоге власти осудили 225 повстанцев. Сначала тройка полпредства ОГПУ по Запсибкраю в октябре 1931 г. постановила расстрелять тридцать активистов — Ф. Т. Чупилко, И. И. Аверченко и других. Коллегия союзного ОГПУ 19 февраля 1932 г. осудила 190 человек, из которых трое — Иван Александров, 1900 г. р., Алексей Иванов, 1889 г. р., и Степан Шевелев, 1894 г. р. — были расстреляны. 40 человек (С. Т. Колбин, П. П. Шкундра и другие) получили по 10 лет, 105 (М. В. Ливанов, Н. П. Хохлов и другие) — по пять лет, 1 — шесть лет, 20 — по три года концлагерей (причём четверым из них срок сократили на треть). Одного отправили вместе с семьёй отбывать ссылку в «кулацкий спецпосёлок», ещё одного — П. З. Жеребцова — освободили с прекращением дела, а 19 арестантам зачли срок предварительного заключения.

Осуждённых отправили в Сиблаг и Вишерские лагеря. Вскоре один из них — 57-летний П. Т. Бражников — смог бежать из 1-го Мариинского отделения Сиблага, прервав свой десятилетний срок. В течение 1932–1933 гг. в местах заключения погибли шестеро осуждённых по делу о восстании, а всего до 1953 г. умерло 15 заключённых-чумаковцев.

Почти пять лет шёл розыск скрывшихся организаторов восстания. В феврале 1936 г. сибирские чекисты смогли задержать живших по поддельным документам Г. И. Гамзулева (он же Иван Корягин), 1906 г. р., его старшего брата Максима 1901 г. р. (он же Егор Бекехтин) и П. Д. Петрова (он же Никита Бутов). Год спустя их судил краевой суд, приговоривший Г. Гамзулева в расстрелу, а остальных — к 7 годам заключения каждого. Спецколлегия Верховного суда РСФСР снизила срок заключения Петрову до трёх лет, приговор остальным был оставлен в силе. В мае 1937 г. Президиум ВЦИК отклонил прошение Г. Гамзулева о помиловании. За розыск и поимку главаря Крещенского восстания чекист Л. А. Маслов был награждён премией в размере 500 руб.

История мести повстанцам не закончилась с той расправой над ними, которую учинили сначала Сыроежкин, а затем — внесудебные органы. Несколько лет спустя уцелевшие мятежники пополнили ряды «врагов народа». В сентябре 1937 г. тройка управления НКВД по Запсибкраю с подачи Каргатского райотдела НКВД и Куйбышевского оперсектора НКВД осудила к расстрелу по сфабрикованному делу РОВСа 37 местных жителей. В период реабилитации было отмечено, что почти половина осуждённых в прошлом участвовали в Чумаковском восстании. Всего же в 1937–1938 гг. было расстреляно 25 бывших участников мятежа.

После реабилитационной проверки новосибирский областной суд 23 мая 1969 г. признал обвинения в бандитизме относительно 146 обвиняемых обоснованными. Одновременно он постановил прекратить дела на 44 чел., необоснованно осуждённых по «бандитской» статье 59-3 УК[337].

Усердная работа Сыроежкина в последние месяцы его сибирской карьеры не получала заметного отклика от начальства: после именного маузера в 1930 г. он не удостоился каких-либо наград. Подавление Чумаковского восстания тоже не принесло ему лавров. Сыроежкин неустанно мотался по Сибири до самого своего отъезда: так, в июне-июле 1932 г. он целый месяц провёл в командировке в Томске[338] — явно в связи с фабрикацией какого-то немаленького дела. Отъезд главы чекистов Сибири Л. М. Заковского весной 1932 г. в Белоруссию, который сразу забрал с собой главу особистов СибВО А. К. Залпетера, поначалу не внёс изменений в судьбу Григория. Вероятно, он со временем всё же смог упросить своих начальников взять его к себе.

Перемещение Сыроежкина в Минск произошло в ноябре 1932 г. Получив должность начальника 2-го отделения Особого отдела ОГПУ БССР, он занялся привычным делом — поиском и «выкорчёвыванием» врагов. Известно, что Сыроежкин участвовал, по официальной версии, в «ликвидации крупных организаций буржуазных националистов». Охота на интеллигенцию принесла чекисту признание. За вскрытие в 1933 г. мифического «Союза освобождения Белоруссии» Григорий был награждён золотыми часами, а в следующем году его повысили до помощника начальника республиканского Особого отдела[339].

Вхождение в обойму доверенных людей Заковского стало для Сыроежкина хорошим карьерным трамплином. Когда Заковского в декабре 1934 г. перевели в Ленинград, Григорий с удовольствием последовал за ним, после девятилетних странствий снова обретя возможность работать в знакомом пограничном округе. И работа напоминала прежнюю, хотя теперь была сопряжена с куда большим накалом политических репрессий.

Согласно официальной версии, Сыроежкин в Ленинграде «руководит и лично участвует в ликвидации шпионских и террористических групп, созданных германской разведкой» (разумеется, существовавших лишь в воображении НКВД). Заковский провёл широкую чистку приграничного округа от всех лиц, считавшихся потенциально опасными. Уже весной 1935 г. из пограничных областей Ленинградской области и Карельской АССР было выслано 22,5 тыс. человек. Чекисты Особого отдела ЛенВО отчитались за ликвидацию в течение 1935 г. целых 13 крупных организаций и 136 «террористических групп», а также 56 резидентур всех возможных разведок: японской, корейской, польской, латвийской, эстонской, финляндской… Очевидно, что Григорий имел прямое отношение ко многим из этих фальсификаций.

Сыроежкин крепко осел в Особом отделе ГУГБ НКВД ЛенВО, постоянно выезжая с тайными заданиями за рубеж — в Германию, Норвегию, Финляндию, Швецию. Там он встречался с агентурой, в том числе с таким важным осведомителем НКВД, как бывший организатор кронштадтского восстания С. М. Петриченко. Сыроежкин был на очень хорошем счету и, будучи первоначально представленным к званию капитана госбезопасности, получил весной 1936 г. — скорее всего, благодаря покровительству Заковского — звание майора госбезопасности, что соответствовало чину комбрига. Год спустя свежеиспечённый комбриг отправился воевать с франкистами в Испанию, где проявил себя храбрым и расторопным инструктором-диверсантом партизанского корпуса.

В 1938 г. основные руководители советской разведки уже были либо расстреляны, либо арестованы. От них получили необходимые компрометирующие материалы и на советника Сыроежкина. Есть сведения, что Сыроежкин в Испании высказывал сомнение в деле Тухачевского, но эти сообщения авторов-чекистов малодостоверны, поскольку из них также следует, что Сыроежкин якобы обвинял в репрессиях Лаврентия Берию, который на самом деле появился в союзном НКВД много позже, в разгар испанской работы Григория, и никакого отношения к делу маршала не имел…

Советника в конце концов отозвали. Он прибыл в Москву, поселился в гостинице и принялся ждать развязки. Думал ли 38-летний Григорий, что его жизнь заканчивается? В расстрельном списке на 134 чекиста, подписанном Сталиным 20 августа 1938 г., его фамилия стояла под номером 111. Сибирско-белорусские начальники Сыроежкина — арестованные в апреле Заковский и Залпетер — тоже значились в этом списке.

Ещё целых полгода Григорий, не подозревавший, что любимый вождь давно согласился с его расстрелом, был на свободе. Мало того, он получил за испанские дела орден Ленина! Такая задержка с арестом Сыроежкина известными материалами никак не объясняется. Только 8 февраля 1939 г. за ним пришли. И вот тогда лубянские костоломы отыгрались на волоките с арестом. Следствие продолжалось менее трёх недель, велось ударно и известными методами, что предопределило быстрое признание Григория в антисоветской деятельности. Сам умевший быстро получить признание от очередного «врага», он хорошо понимал, что выхода нет и сопротивляться следствию бессмысленно.

Логика лубянских коллег была ему вполне доступна: раз начальники поголовно оказались врагами, то их подчинённый тоже подлежит чистке. И уже 26 февраля Сыроежкин предстал перед Военной коллегией Верховного Суда СССР. В эту ночь на её заседаниях были приговорены к высшей мере состоявшие в Политбюро В. Я. Чубарь, С. В. Косиор, П. П. Постышев, а также ряд видных чекистов… Почётную компанию высокопоставленных смертников пополнил и «польский шпион» Сыроежкин, расстрелянный немедленно по вынесении приговора.

Ровно 19 лет спустя, в феврале 1958 г., состоялась реабилитация — та же Военная коллегия Верхсуда постановила считать Сыроежкина невиновным. Самые страшные свои дела он совершил на рубеже 20 — 30-х годов, а в эту эпоху прокуроры с расследованиями практически не совались. Поэтому награждённый орденом Ленина испанский советник, о котором уцелевшие коллеги говорили только хорошее, логично и легко превратился в героического чекиста-разведчика. О Сыроежкине были написаны книга и многочисленные очерки, где практически ничего не говорилось о том, чем он на самом деле занимался в Сибири, Белоруссии и Ленинграде.

Сотрудники госбезопасности подробно писали об его участии в операции по обезвреживанию Савинкова и испанской командировке (в недавней малограмотной книжке красноярского полковника КГБ В. М. Бушуева «Грани. Чекисты Красноярья от ВЧК до ФСБ» на голубом глазу повествуется, как Сыроежкин героически погиб при исполнении интернационального долга, совершая подвиги «над небом Испании»!), а целое десятилетие между этими страницами оставалось тёмным пятном[340]. Только в «Очерках советской внешней разведки», вышедших в 1996 г., авторы рискнули вскользь заметить, что, дескать, неизвестно, были ли шпионами «разоблачённые» при участии Сыроежкина якутские торговцы. В остальном действия Сыроежкина трактуются его наследниками как исключительно высокополезные и героические.

Последний штрих в посмертную канонизацию Сыроежкина — выпуск от имени ФСБ России именной почтовой марки, появившейся в апреле 2002 г. На ней портрет героя-чекиста и… ошибочная дата смерти. Очень по-советски!

Пока в распоряжении историков имеется не так уж много документов о смутной фигуре разведчика и контрразведчика Александра Барковского-Шашкова (1895–1938). Впрочем, их достаточно для первоначального наброска биографии этого примечательного человека, за свою особую службу награждённого орденом Красной Звезды и парой золотых часов. Правда, плоховато обстоит дело с выяснением начального периода разведывательной деятельности Александра Николаевича: в анкетах 1930-х гг. он не распространялся об обстоятельствах своего попадания в ряды «бойцов невидимого фронта», о закордонной деятельности и о том, что какое-то время носил фамилию Шашков — вероятно, чекистский псевдоним, необходимый для безопасной нелегальной работы за рубежом.

Пристрастные следователи на Лубянке заставили старшего лейтенанта госбезопасности и орденоносца рассказывать фантастические подробности о своём приходе в советскую разведку. По возможности отделив истинные факты от лжи, необходимой ежовским следователям, мы получим кое-какие интересные данные.

Анкета спецназначения и автобиография говорят, что Александр Николаевич Барковский был поляком, уроженцем местечка Завихост Сандомирского уезда Родомской губернии, и происходил из мещанского сословия. В 1914 г. умер его отец-служащий; как раз тогда Барковский окончил сандомирскую гимназию и поступил в Варшавский политехнический институт. В 20-летнем возрасте, в сентябре 1915 г., Барковский в связи с войной и эвакуацией института бросил учёбу и поступил добровольцем в российскую армию. Сначала он служил в 72-м Тульском полку (уже в декабре став юнкером), но вскоре был направлен в Виленское военное училище, которое окончил в Полтаве, получив в мае 1916 г. звание прапорщика.

Направленный на Южный фронт, свежеиспечённый офицер весьма индифферентно отнёсся к падению самодержавия. С февраля революционного 17-го Барковский служил подпоручиком и помощником командира батальона. Армия разваливалась, входившие в её состав представители нацменьшинств охотно вступали в различные национальные соединения. В августе-сентябре 1917 г. Александр Барковский в г. Ровно записался — через «Союз военных поляков» — в 1-й инженерный Польский полк. Он должен был ехать в Бобруйск, но тут встретил своего знакомого — большевика Гусарского (тогда заместителя председателя, а впоследствии — председателя военно-революционного комитета Особой армии), который убедил офицера вернуться в свой 4-й самокатный (то есть велосипедный) батальон.

Батальон базировался под Ровно и был сильно большевизирован; в декабре 1917 г. Барковского выбрали комбатом. Велосипедисты дрались с петлюровцами и немцами, под натиском которых вместе с частями 126-й пехотной дивизии отступили в Киев. В феврале 1918 г. молодого комбата перевели сотрудником для поручений при штабе Южного фронта в Полтаве и Харькове. Карьера энергичного поляка оказалась связана с первыми месяцами существования советской военной контрразведки и разведки.

С июля 1918 г. Барковский служил в Военконтроле (армейской контрразведке), а затем был переведён в Регистрационное (разведывательное) управление Южного фронта. Его работа была чрезвычайно далека от кабинетной: Барковский воевал в партизанском отряде Прокофия Тарана в Северной Таврии и не раз забрасывался в тыл к белым. Будучи настоящим офицером, он смог внедриться в известный Дроздовский полк, отчаянно дравшийся с красными. В 1920 г. Барковского перевели в Разведотдел штаба РККА и как гласного, а потом и конспиративного работника посылали в Турцию и на Балканы[341].

Там он работал, вероятно, по линии борьбы с белой эмиграцией, ибо военные структуры белых, созданные за кордоном, крайне беспокоили чекистов в течение всех двадцатых годов. Барковский стал одним из представителей многочисленной группы контрразведчиков и разведчиков польского происхождения, подвизавшихся в ОГПУ и Разведупре с легкой руки Феликса Дзержинского, охотно зачислявшего земляков в структуры госбезопасности. Даже бывшие сотрудники польской разведки, будучи перевербованными, продвинулись на советской службе, работая в иностранном отделе, подразделениях контрразведки и особых отделах. К тридцатым годам поляков удалили из центрального аппарата и щедро разбросали по периферии. Например, в середине 1930-х гг. в особых отделах Новосибирска и Омска на руководящих постах по соседству работали поляки и бывшие разведчики А. Н. Барковский и Ю. И. Маковский.

Зарубежная работа Барковского в Европе продолжалась до 1923 г., после чего нашего героя перебросили на восточное направление. Он был направлен в Читу, где активно действовал мощный разведывательный отдел Разведупра Пятой армии, наводнивший соседний Китай своей агентурой. Барковский, прибыв в Читу, сразу получил ответственную должность: в мае 1923 г. он стал начальником сектора в Разведотделе штаба Пятой Краснознамённой армии и начал работать против белогвардейцев в Китае. Его вскоре повысили, и Барковский стал врид помощника начальника Разведотдела Штарм-5. Так что его секретная и не очень долгая работа в Болгарии была оценена очень высоко, да и в Чите он продвинулся быстро. Но в кадрах военной разведки Александр Николаевич не задержался.

В те времена работники невидимого фронта легко переходили из Разведупра в ОГПУ и обратно. Так и Барковский стал работником Иностранного отдела ОГПУ: с февраля 1924 по июнь 1925 г. бывший офицер находился в разведкомандировке по линии ИНО ОГПУ в северо-восточном Китае, базируясь в крупных приграничных городах Маньчжурии — Сахаляне (Хэйхэ) и Цицикаре[342]. С июня 1925 г. вернувшийся на родину резидент почти два года применял свой опыт работы на Востоке в качестве уполномоченного полпредства ОГПУ по Дальневосточному краю в Хабаровске, располагавшего крупным разведывательным отделом. Работы хватало: белоэмигранты постоянно забрасывали своих агентов на территорию советского Дальнего Востока и вторгались целыми отрядами, наши чекисты толпами хаживали в Маньчжурию и чувствовали себя там почти как дома, периодически похищая или убивая того или иного эмигрантского руководителя или активиста.

Затем воля начальства перебросила постепенно растущего в должности контрразведчика в Среднюю Азию. В марте 1927 г. Барковский стал старшим уполномоченным, а затем начальником отделения в ГПУ Туркменской ССР. Скорее всего, в Ашхабад его пригласил глава ГПУ Туркмении В. А. Каруцкий, отлично знавший кадры дальневосточных разведчиков. И там перед Барковским наличествовало обширное поле деятельности — одна охота за многочисленными басмачами, легко уходившими после своих набегов за границу, чего стоила. А ведь Средняя Азия к тому же много лет находилась под солидным агентурным колпаком очень профессиональной британской разведки Интеллидженс Сервис… Когда по приказу Москвы отделы контрразведки слили с особыми отделами, Барковский стал военным контрразведчиком: с сентября 1930 г. он работал помощником начальника и начальником Особого отдела ГПУ Туркмении, занимаясь теперь подавлением крестьянских восстаний.

В следующем году Барковского наконец-то приняли кандидатом в члены партии, но из-за начавшихся три года спустя следовавших друг за другом чисток и проверок партбилетов он так и не успел стать полноправным коммунистом. В феврале 1933 г. Барковского перебросили в соседний Казахстан — так началось его обратное движение на восток, закончившееся Сибирью. В Алма-Ате Барковский получил должность помначальника Особого отдела ОГПУ-НКВД Казахской ССР, но не сильно засиделся в аппарате. Год спустя, в феврале 1934 г., этот достаточно высокопоставленный работник ОГПУ вдруг надолго исчез из столицы Казахстана. Началась его последняя зарубежная командировка.

Дело в том, что как раз тогда в «особом районе Китая» Синьцзяне произошли большие перемены. Этот граничивший с Советским Союзом регион был почти независим от центральных властей и в раздираемом гражданской войной Китае стал ареной противоборства Англии, Японии и большевиков. Основное население Синьцзяна составляли отнюдь не китайцы, а уйгуры, казахи, киргизы, дунгане. Туда от большевиков бежали басмачи из Средней Азии, а в 1933 г. хлынул поток жертв «великого джута» — истребительного голода, постигшего казахов после гибели основной части скота в результате коллективизации. Не меньше ста тысяч полуживых казахов оказались в голодавшей чуть менее сильно Западной Сибири, но гораздо большее количество откочевало в Китай, оставшись там навсегда. Кое-кто из беглецов в составе вооружённых отрядов пробивался обратно в СССР, чтобы по возможности отомстить за большевистский геноцид. Так что у чекистов Казахстана были большие интересы в Китае.

А тут как раз весной 1933 г. ставленник Гоминьдана в Синьцзяне был свергнут генералом Шэн Ши-Цаем, лояльным к СССР. Чтобы подавить восстание дунган против великодержавной политики Китая, новый губернатор обратился к советским товарищам.

В Москве быстро создали солидную оперативную группировку из воинских частей и пограничников, укреплённую не менее солидным чекистским аппаратом. Александр Барковский как человек очень подготовленный возглавил войсковую разведку группировки. В течение года эта секретная воинская часть с переменным успехом воевала с поддерживаемыми японцами мятежными дунганами, в конце концов подавив восстание. Среди работников нашей разведки было мало тех, кто был знаком с местными условиями и силами противника; организовать хорошую связь на огромной территории также было крайне трудно[343].

Но победителей не судят. Многомесячные и очень затратные усилия по усмирению Синьцзяна были оценены наверху положительно. Барковский теперь мог сменить привычное ещё со времён первой мировой войны седло на автомобиль, покинув пыльную да опасную китайскую степь и обосновавшись в бурно растущем почти 400-тысячном Новосибирске — главном центре оборонной промышленности Сибири. Получение неплохой должности в столице Сибири выглядело — на фоне политической истерии после убийства Кирова — очень даже сносно. Причина переезда в Новосибирск была проста: именно туда в январе 1935 г. получил назначение бывший глава туркменских и казахстанских чекистов Василий Каруцкий, забравший на новое место группу своих алма-атинских подчинённых.

Так последней работой Барковского стало кураторство особистами Западной Сибири. В апреле 1935 г. он прибыл в Новосибирск на должность замначальника Особого отдела ГУГБ НКВД СибВО (одновременно из Сталинграда прибыл начальник Особотдела Н. Д. Пик, чекист опытный, но очень грубый и несдержанный). Барковский стал вторым человеком в крупном оперативном отделе, выискивавшим врагов народа в частях округа, включая и многочисленные войска НКВД (засоренность конвойных войск «чуждым элементом» чекисты в тот период оценивали в целых 8 %).

В феврале 1935 г. на закрытом партсобрании УГБ управления НКВД обсуждались итоги первого из московских процессов, на котором в связи с убийством Кирова был осуждён ряд бывших крупных оппозиционеров, включая Зиновьева и Каменева. Чекист И. Я. Лориц заявил, что в одной из частей СибВО был случай «ведения антисоветских разговоров среди комполитсостава, а оперативный работник, получив такие сигналы, не довёл разоблачение этих лиц до конца».

Его коллега с беспокойством подчеркнул: «Есть командиры, которые преувеличивают роль Троцкого в гражданской войне, и такие факты своевременно не вскрываются». Посыпал голову пеплом и парторг управления Н. М. Терентьев: «И в нашей парторганизации имеются отдельные лица, которые… отмечают руководящую роль Троцкого, Зиновьева, Каменева в гражданской войне»[344].

Особисты постоянно привлекались к различным крупным репрессивным акциям. Оперативник П. С. Шеманский в мае 1935 г. был командирован в Томск для помощи в расследовании дела на 35 чел., а также участвовал в изъятии «контрреволюционного элемента» в расположенном неподалеку от Томска Асиновском районе. А его коллега Е. В. Климко с августа 1936 г. около трёх месяцев работал в Немецком районе ЗСК по «ликвидации шпионских ячеек» и участвовал в арестах «шпионов»[345].

В работе чекистов разных специализаций проявлялись ведомственные противоречия: так, весной 1937 г. оперативник Секретно-политического отдела В. С. Иванов жаловался на пренебрежение особистами результатами работы коллег из других подразделений УНКВД: «Мной в начале 1936 г. в китайском колхозе Новосибирского района была вскрыта шпионская группа. Материал по этой разработке был передан в особый отдел. Там её свели на нет. Почему? Я не знаю. По-моему, этот материал заслуживал внимания».

Особисты также курировали оборонную промышленность и следили за персоналом германского, китайского и японского консульств. В основном контрразведчики передвигались тогда (даже в городах!) гужевым транспортом, что не весьма способствовало секретности наблюдения. Отметим, что в год приезда Барковского в Новосибирск на их улице случился настоящий праздник: особистам специально для слежки за автомобилем японского консульства была выделена легковушка[346]. Небольшой по численности аппарат наружного наблюдения не смог сохранить конспирацию, и всех «топтунов» японские и немецкие дипломаты знали в лицо.

Например, один из агентов «наружки» жаловался коллегам на нахальство бывшего секретаря германского консульства К. Л. Кёстинга, который якобы «вёл большую разведывательную работу на территории Новосибирской области… он буквально знал каждого разведчика, ходил мимо них, снимал головной убор и кланялся, приговаривая, что «можете сегодня за мной не ходить, так как я идти сегодня никуда не намерен»[347].

Многолетнего германского генконсула и кадрового дипломата Гросскопфа сибирские чекисты считали матёрым резидентом, хотя после возвращения в Германию он работал в МИДе, а сводки, присылавшиеся Гросскопфом из Новосибирска в посольство, были очень скудны, поверхностны и базировались в основном на материалах советской печати. Работали ли по разведывательной части его подчинённые, неизвестно, так как никаких конкретных данных об их шпионской деятельности никогда обнародовано не было. Попутно отметим ложность высказываний авторов учебника истории КГБ о том, что «штаты консульств Германии и Японии в Ленинграде, Киеве, Харькове, Одессе, Тбилиси, Новосибирске, Владивостоке, Хабаровске и других городах в основном состояли из кадровых офицеров-разведчиков, вербовавших немцев, японцев, китайцев, корейцев, а также местных жителей»[348]. В условиях жесточайшей слежки у зарубежных дипломатов было немного возможностей для агентурной работы среди советских людей[349].

По инициативе чекистов власти чинили консульству Германии всяческие препятствия. У Гросскопфа не было собственного автомобиля, и ему с августа 1934 г. было фактически запрещено, например, арендовать машину, которая в нужный для консула момент всегда оказывалась в «ремонте», а предоставить другую также «не было возможности». Гросскопф сообщал в МИД, что эти препятствия должны были пресечь его попытки совершать загородные поездки. В 1933 г. немецкое и японское консульства жаловались на неаккуратную доставку газет[350], а позднее им мешали даже подписываться на нужные издания.

После фактического запрета пользоваться советским автотранспортом чекисты занялись небезуспешным созданием атмосферы морального террора. Так, в апреле 1935 г. был произведен обыск в квартире хорошего знакомого Гросскопфа — инженера В. П. Замятина, брата жены секретаря консульства В. Г. Кремера. Позднее Замятин был арестован и в 1936 г. расстрелян как немецкий шпион. Смертный приговор Замятину был первым, затрагивающим близких консулу людей, и вызвал шок в консульстве. Весной 1935 г. был арестован инженер, муж кухарки Кремера, а вскоре за этим последовал арест старого электрика, который многие годы отвечал за электрическое освещение немецкого и японского консульств. Некоторое время спустя на улице была задержана и сфотографирована кухарка Гросскопфа, после чего две портнихи, обслуживавшие сотрудников консульства, заявили о прекращении своей работы из опасения быть арестованными.

Летом 1935 г. разразился «дачный скандал». Три последних года консульство через Кремера снимало одну из двух частных дач, имевшихся в Ельцовке — пригороде Новосибирска. В июне 1935 г. владелец дачи объявил о преждевременном прекращении аренды, прямо ссылаясь на многочисленные аресты людей, связанных с консульством. Гросскопф исходил из того, что на владельца дачи было оказано давление, и обратился с жалобой в Запсибкрайисполком. Разумеется, власти ответили, что подозрения консула совершенно беспочвенны[351].

Скорее всего, серьёзную разведывательную работу немецкие дипломаты не проводили. Зато относительно деятельности японской разведки ясности несколько больше. В середине 1930-х гг. в Новосибирске, сменяя друг друга, работало несколько опытных офицеров-разведчиков японского генштаба, которые усиленно следили за передвижениями военных грузов на Дальний Восток по железной дороге. Слежка за ними путём крайне агрессивного наружного наблюдения (чекисты в буквальном смысле «пасли» японцев даже в вагонных туалетах!) и внедрения агентуры в консульство также велась постоянно.

Слуги микадо в первой половине ХХ века очень интересовались богатой Сибирью. С апреля 1926 до ноября 1937 г. в Новосибирске работало японское консульство. С 1929 г. его секретарем и управляющим являлся Накамура Кумасо (Кумасабуро). Как отмечали четверть века спустя сотрудники УКГБ по Новосибирской области, Накамура «занимался разведывательной деятельностью, собирал сведения о промышленных предприятиях г. Новосибирска, ходе коллективизации в области, об экспорте и импорте, о Турксибе. В этих целях Накамура обрабатывал прессу, делал вырезки и выписки из газет, журналов и других изданий и все это переводил на японский язык. Кроме того, он пытался достать материалы, характеризующие состояние промышленности и сельского хозяйства, материалы о Турксибе, об экспорте и импорте, которые не издавались в печати». Эти данные явно были получены чекистами с помощью своих агентов в консульстве, но сведения о собственно агентурной работе самого Накамура в цитируемом деле отсутствовали. Однако в отчёте Особого отдела ОГПУ СССР (июль 1932 г.) есть упоминание об инциденте с Накамура, который пытался проникнуть в закрытую зону для осмотра одного из военных объектов[352].

В середине 30-х годов консулом работал Я. Коянаги, а в апреле 1937 г. его сменил Х. Ота, который в 1945 г. был арестован советскими чекистами в Маньчжурии и дал некоторые показания о своей работе в Новосибирске. Сначала Ота заявил, что в середине 30-х годов практически все дипломатические учреждения империи в Советском Союзе вели шпионскую деятельность: «Офицеры разведки были почти везде. Такасина работал в качестве секретаря японского консульства во Владивостоке под псевдонимом Танака, Укути — в Хабаровске под псевдонимом Фудзии, Амано — в Александровске на Сахалине под псевдонимом Сато, Мацудару работал в Чите…»[353]

Согласно сведениям, любезно предоставленным проф. Х. Куромия (США), с 1932 г. среди персонала японского консульства в Новосибирске обязательно работал представитель военной разведки. С июня 1932 по март 1934 г. это был Фукабори Юки, с марта 1934 по март 1935 г. — Кавамэ Таро. А с марта 1935 по ноябрь 1937 г. разведкой занимался майор Такасина Акира, который представлялся как Танака (в материалах НКВД А. Такасина ошибочно фигурирует как Танака Камон — скорее всего, чекисты приняли за имя должность, поскольку дипломаты звали первого секретаря консульства «Танака комон», что означало просто «советник Танака»). Кстати, современные чекисты ошибочно пишут, что настоящее имя А. Такасина — Така. Таким образом, из Владивостока, где Такасина работал под фамилией Танака, он прибыл в Новосибирск — должно быть, вместе с информацией от УНКВД по Дальневосточному краю о какой-то его предосудительной деятельности.

Наши чекисты считали главными шпионами секретарей консульства. Обычно их было несколько: первый секретарь и просто секретари. По данным НКВД, с 16 сентября 1932 по 20 марта 1934 г. секретарём консульства работал Ота Хисаси, а с 1934 по ноябрь 1935 г. — Сакабэ, которого новосибирские контрразведчики характеризовали как замкнутого человека, любителя поохотиться в тайге. В 1937 г. первым секретарём консульства был А. Такасина[354].

В досье, которые собирали новосибирские чекисты, значатся и другие секретари консульства: Кобаяси Дзиро (с 1 декабря 1932 по 1935 г.), Осуми (с 18 мая 1934 по ноябрь 1935 г.), Сайто (1935–1937 гг.), а также Такахаси Сэнсиро, даты работы которого в справке УКГБ не были указаны. Помощником у Такасина был второй секретарь Сайто, который одновременно исполнял обязанности шифровальщика и бухгалтера. Известно, что Сайто вместе с Одагири ездили в 1936 г. под видом туристов в Кузбасс и Томск. Следует учитывать, что часть дипломатов (помимо «чистых» разведчиков Фукабори, Кавамэ и Такасина) могла тоже действовать под псевдонимами. Возможно, что разведчики Фукабори и Кавамэ являлись военными атташе; о том, что эти легальные разведывательные должности были заполнены, говорит факт наличия в середине 30-х годов среди японских дипломатов Такацуи Тамоцу — секретаря военного атташе[355].

Находясь под плотнейшим колпаком наружного наблюдения, японцы не могли рассчитывать на обретение заметных агентурных позиций в военно-промышленных структурах Западной Сибири. Но главные аналитические выводы, которые от них требовались, работники консульства сделали, оказав империи серьёзную внешнеполитическую услугу. Впрочем, поняв, что СССР не собирается воевать с Японией из-за Китая, а намерен ограничиться массированными поставками вооружений Гоминьдану, уже в 1938 и 1939 гг. японская армия серьёзно пощупала мускулы северного соседа у оз. Хасан и в Монголии…

Консул Х. Ота на следствии показал чекистам (делая вид, что консульство с его приездом только-только было учреждено) следующее: «С началом военных действий в Китае мы получили указание от японского МИДа выяснить, как советские власти и население смотрят на вторжение японских войск в Китай, намерен ли Советский Союз вмешаться в эту войну, перебрасываются ли военные части на восток. С апреля 1937 г. руководством разведывательной деятельностью на этом направлении занимался лично я. Поскольку это был период сразу после учреждения консульства, ни одного агента [из числа местного населения] не было.

И я, и секретари консульства, в особенности Такасина, часто отправлялись за город к местам дислокации войск и на железнодорожные станции, собирая там интересующую нас информацию. Почти каждый день мы переправлялись через мост над Обью и под предлогом отдыха проводили на речном берегу большую часть дня, отслеживая прохождение товарных составов и исследуя особенности перевозимых грузов. Таким образом, мы убедились, что войска на восток не перебрасываются, и в своем донесении в МИД я изложил свои выводы о том, что СССР не намерен вмешиваться в войну».

О первом секретаре консул Ота дал довольно интригующие сведения: «Такасина собирал подробную информацию о находившемся в окрестностях Новосибирска авиационном заводе. Я не знаю, через кого он получал сведения, но информация была настолько интересной, что офицер генерального штаба, специалист по авиации — насколько помню, Судзуки (это одна из очень распространённых японских фамилий, поэтому, возможно, она приведена Ота с целью маскировки — А. Т.) — несколько раз приезжал в Новосибирск под предлогом доставки дипломатической почты»[356].

Несложно предположить, отчего так заинтересовал японский генштаб истребитель Поликарпова И-16. Его высокие тактико-технические данные после боёв в Испании к 1937 г. сенсацией и секретом уже, в принципе, не были. Но массовое производство удачного истребителя заметно меняло картину авиационного оснащения Красной Армии. Возможно, разведчиков поразил и масштаб стройки завода горного оборудования, который в 1936 г. был переориентирован на выпуск истребителей и в следующем году начал их выпуск.

Сначала И-16 собирали на авиазаводе в Горьком, поэтому Новосибирск становился запасной базой, которая в течение 1937 г. должна была выйти на производство 1.000 истребителей в год. Однако перепрофилирование завода была слишком сложным делом и даже к концу 1937 г. станочный парк был укомплектован на четверть, из-за низкой квалификации рабочих обшивка крыльев получалась кривой, а военные приняли лишь несколько машин. Но если до июня 1941 г. завод выпустил менее 900 штук И-16 и его учебного аналога УТИ-4, то в годы войны на нём произвели 15,5 тыс. истребителей Яковлева[357]. В 1939 г. поликарповские «ишачки», в т. ч., возможно, сделанные в Новосибирске, достойно сразились с японскими самолётами над Халхин-Голом.

Журналист К. Нагоси, опираясь на опубликованную по-японски работу В. А. Бобренёва, делает вывод о том, что, хотя тайным агентам императорской армии не удалось раскрыть особо крупных сибирских военных секретов, они смогли с помощью простейших методов наблюдения дать верную информацию о стратегических военных планах СССР. Из сведений Бобренёва журналист выводит эффектное заключение, связывающее легендарного советского разведчика с пережившим советские лагеря японским консулом: «Рихард Зорге отправил Сталину шифрованную телеграмму с достоверными сведениями: «Продвижения японской армии на север нет», но и «японский Зорге» тоже передавал на родину верную информацию: «Продвижения советской армии на восток нет»[358].

Таким образом, жёстко контролируемые органами НКВД японские разведчики смогли подсчитать не только железнодорожные вагоны, проходившие через Новосибирск. Наблюдая бурное строительство огромных военных заводов, они отследили и начало полётов испытываемых над городом истребителей И-16. Однако наш вывод 12-летней давности о том, что разведка Германии и Японии имела подробные сведения о гигантах оборонной промышленности Новосибирска и Кузбасса[359], следует признать преувеличенным, поскольку он опирался на официальные сведения ФСБ, оказавшиеся в основном недостоверными, особенно в части, касающейся деятельности немецкого консульства.

Нельзя не отметить, что в 1937–1938 гг. по дежурному обвинению в сотрудничестве с японской разведкой были арестованы (и практически целиком расстреляны) тысячи жителей Западной Сибири — «харбинцев», корейцев, китайцев, высланных из МНР русских эмигрантов… Лица, замеченные в каких-либо контактах с японцами, были собраны в шпионские организации и уничтожены во внесудебном порядке: от преподавателя русского языка в консульстве дворянина Н. Б. Колюбакина до дворника С. И. Былова и шофёра М. И. Михеева. Среди осуждённых 31 декабря 1937 г. к расстрелу 63 новосибирцев, обвинявшихся в преступных связях с японцами (среди них — Л. А. Жникруп, Е. И. Мирончик, М. И. Бутин, С. И. Былов, Н. А. Когай), один, по данным ФСБ, оказался не подлежащим реабилитации, но имя его не названо[360].

А казнённые в декабре 1937 г. уборщица японского консульства Е. И. Червова и служащая управления водного транспорта А. А. Рассонс были реабилитированы военным трибуналом СибВО в 1957 г. с уклончивой формулировкой «за недоказанностью вины»: Червова якобы рассказывала консулу «всё, что ей становилось известно, и высказывала антисоветские измышления», а Рассонс встречалась с сотрудником консульства Д. Кобаяси «и уклонялась от предложения органов НКВД о сотрудничестве с ними»[361].

Служба в Новосибирске складывалась для Барковского непросто. Год спустя, после приезда на должность заместителя начальника УНКВД по Запсибкраю энергичного карьериста и завзятого «липача» Александра Успенского, у Барковского настали чёрные дни. Успенский его отчего-то крайне невзлюбил — возможно, как сомнительного из-за долгого пребывания за кордоном резидента, к тому же, вдобавок, поляка. Но, может быть, Барковский показался Успенскому недостаточно боевитым чекистом со слабыми успехами в разоблачении шпионов.

Когда Каруцкого летом 1936 г. за неумеренное пьянство и недостаточную борьбу с врагами Генрих Ягода снял с должности, его протеже Барковский повис в воздухе. Из-за конфликта с Успенским замначальника Особотдела СибВО несколько месяцев фактически не работал, будучи отозван в Москву. Возможно, там шла проверка Барковского, после которой чекиста обычно отправляли куда-нибудь подальше от места конфликта. Или, что тоже не исключено, в столице Александр Николаевич искал покровительства переведённого в аппарат Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД орденоносца Каруцкого, пониженного в должности всего на одну ступень и сохранившего ценные связи в верхах.

Но в начале 1937 г. Успенский получил повышение и уехал в Оренбург. Барковский вздохнул свободней (в январе 1937 г. он некоторое время был даже врид начальника Особотдела), но не успел оценить последствий уменьшения круга забот особистов в связи с тем, что в то время на базе упразднённого ЭКО был создан Контрразведывательный отдел, куда перевели значительную часть военных контрразведчиков. Особый отдел несколько сжался, утратив кураторство над оборонной промышленностью и ряд других функций.

Об оперативной работе местных особистских отделений некоторое представление можно получить по приёмно-сдаточной ведомости от 14 февраля 1937 г., подписанной бывшим замначальника особого отдела 78-й стрелковой дивизии в Томске П. И. Циунчиком. Он оставил своему сменщику следующее оперативное хозяйство — 19 агентурных разработок (одна из них — «Стихотворцы» — была уже ликвидирована с арестом фигуранта) и две «агзацепки» (одна называлась «Родня», другая была заведена на преподавательницу немецкого языка Ташмелеву). Кроме того, Циунчик передал и 34 досье, в том числе на одного из командиров роты 234-го полка.

Служивший под началом Циунчика молодой оперативник М. Н. Гусев впоследствии жаловался, что тот недооценивал агентурно-оперативную работу: всего лишь раз присутствовал с ним на явке, а из-за вялой вербовки всё осведомление по 232-му стрелковому полку в Томске в конце 1936 г., по словам Гусева, составляло едва дюжину человек, «что явно недостаточно». Также Гусев обвинял бывшего начальника в том, что Циунчик оценивал агразработки шпионского характера «Уличённые» и «Приятельница» как «абсолютно бесперспективные», хотя в 37-м фигуранты этих разработок были расстреляны как японские шпионы[362].

Слабым местом своей работы военные контрразведчики считали то, что они практически не имели агентуры среди офицеров и довольствовались сводками от сексотов-красноармейцев, что не позволяло получать серьёзный компромат на командный состав. Пережив реорганизацию, особисты весной 1937 г. совершенно неожиданно для них попали под удар, организованный новым начальником краевого УНКВД С. Н. Мироновым.

Тот стремительно раскручивал маховик репрессий и искал заговорщиков повсюду. Чекисты старались, но, как видел Миронов, с разными результатами. Секретно-политический и Контрразведывательный отделы отлично справлялись с разоблачениями групп «шпионов», «диверсантов» и «повстанцев», а вот Транспортный и Особый позорно отставали. В частности, особисты никак не могли выйти на след «правотроцкистских заговорщиков» в частях СибВО. Это было совершенно нетерпимо, поэтому удачливого начальника СПО Серафима Попова (будущего главу УНКВД по Алтайскому краю) Миронов по совместительству назначил руководить особистами, чтобы те поучились у передовиков быстро «колоть заговорщиков».

С точки зрения Миронова, «копать» было где — недаром особо бдительные чекисты еще четырьмя-пятью годами ранее указывали на некие «троцкистские» проявления в аппарате СибВО. Но до 1937 г. военные контрразведчики чаще всего давали рекомендации об увольнении из РККА чем-либо скомпрометированных военных работников. После указаний Сталина и Ежова о беспощадном истреблении врагов народа особистские фабрикации «шпионско-диверсионных» групп среди мобилизованных на строительные работы тылоополченцев (так называли призванных в РККА детей лишенцев) и рядовых бойцов уже не производили впечатления. Начальству требовались заговорщики-командиры.

Посетив партсобрание ячейки Особого отдела, товарищ Миронов 14 мая 1937 г. заявил: «Я на время отсутствия т. Подольского (своего заместителя по Особому отделу — А. Т.) назначил т. Попова по совместительству начальником 5 отдела. […] Это сделано не потому, что у т. Попова нет своих дел, а потому, что вы своими силами оказались неспособными к вскрытию серьёзных троцкистских проявлений в СибВО. Партия не может ждать, пока вы научитесь. […] Беспомощными оказались т. Барковский и т. Подольский. И не потому, что они не хотели бороться с врагами.

…Вы были оторваны от роста остальных работников, которые боролись с троцкистами и в этой борьбе учились и росли. Самый консервативный аппарат, над которым довлеет вредительство в практической работе, это О[собый]О[тдел] и Т[ранспортный]О[тдел]. Он как-то искусственно отвлекается от функций КРО, нацеливается на информационную профилактику. У вас и навыки такие. […] Активных наступательных методов у вас нет. […] Барковского я знаю по Казахстану, он там был другим, он работал в КРО и проводил неплохие комбинации. Эта работа убила его способности. […]

Лучшим способом порвать этот консерватизм [стала передача] …троцкистского дела в СибВО в 4 отдел (СПО — А. Т.), т. Попова назначить врид нач. 5 отдела, группу работников ОО посадить вместе с работниками 4 отдела в ущерб их самолюбию. […] …Дней через 10 каждый из вас будет вскрывать троцкистов, диверсантов не хуже, чем 4 отдел. Лишь бы вошли в методику. Вы научитесь следствием наступать на врага, а через месяц вы без опёки будете вскрывать сложные дела… задача — очистить армию от всех проходящих по нашим делам. Их будет не 50, [а,] возможно, 100–150, а может и больше. […]

Борьба будет напряжённой. У вас будет минимум времени на обед. А когда арестованных будет 50 — 100 человек, вам придётся сидеть день и ночь. В силу этого вам придётся забросить всё семейное, личное. …Люди, у которых, может быть, нервы не позволят сделать этого, здесь будут видны все. Троцкисты по своей природе двурушники, они и слезу пустят, и ещё кое-что будут выкидывать. Только на людей видавших [виды] слёзы этих убийц не подействуют, так как они закалены. В этой борьбе с врагами народа у вас и люди определятся: дезертиры и честные. Вы должны, товарищи, поднять все архивы и поднимать вопросы о людях, которые заслуживают нашего внимания… колебания того или иного сотрудника равносильны измене. […] Я уверен, что у нас [в отделе] пара шпионов всё же имеется. Наша задача — выявить их… У вас, товарищи, начинается настоящая чекистская жизнь»[363].

Тон был задан. Оперативники бросились клевать начальство и друг друга, попутно вспоминая и задержки с выплатой жалованья, и отсутствие квартир, и дороговизну в столовой, и даже неудачную композицию стенгазеты, где портреты вождей были расположены по бокам, а в центре красовался «бандит Троцкий, который своими щупальцами пытается захватить территорию СССР», и то, что Барковский не всегда давал санкции на арест.

Оперативник Ф. М. Миков, переведённый в особисты из районного отдела, жаловался: «Мне дали объект… в армии раньше я не работал… мне только рассказали, как я могу доехать до объекта. Я приехал туда, связался с командованием, представился им. Они спросили у меня документы, и когда я им показал своё старое удостоверение личности, выданное мне как сотруднику Зыряновского РО, они сказали мне, что «мы вас задержим». Когда я второй раз поехал туда, получилась такая же история».

В. Я. Чуйко негодовал на то, что сообщил начальству «о факте сожжения одним лицом троцкистской литературы и просил указаний как поступить», но ответа не дождался. А когда Чуйко пришёл к Барковскому с данными «о наличии оружия у одной группы лиц и предлагал т. Барковскому оперировать её», тот «проявил нерешительность и хотел лично проверить эти данные через встречу с источником… [но на явку] в назначенное время не пришёл».

В итоге Барковскому, не подозревавшему, что он как раз из-за своей национальности и является кандидатом в те самые невыявленные пока шпионы, о которых говорил Миронов, пришлось каяться и объясняться: «Совершенно ненормально то, что я не знаю живой агентуры. Меня выбил из колеи ряд обстоятельств. Вам, очевидно, известно, какие у меня были созданы отношения с бывшим зам. нач. УНКВД т. Успенским. Как вам известно, я был отозван в Москву, где пробыл долгое время, потом вернулся опять. Всё это нарушило моё равновесие, и я не организовал как следует своей работы. Эту ошибку я исправлю».

На партсобрании отдела 9 июня 1937 г. разбирали вопрос о скрытии Барковским документов относительно арестованного еще в феврале рядового оперативника Г. Л. Кацена. Когда летом 1936 г. в управление поступили первые материалы о якобы активной троцкистской деятельности Кацена в период его учёбы в ФЗУ на Украине, заподозренного 26-летнего особиста только полгода спустя отстранили от агентурной работы в подразделениях Гражданского воздушного флота. В день ареста Кацена на партсобрании отдела Барковский заметил, что если сигналы на оперативника поступили от четырёх коммунистов, то им следует верить, несмотря на отрицание вины Каценом. Барковский заявил: «На участке, где работал Кацен, имеется засилие троцкистов. Кацен не дал ни одного сигнала о подрывной деятельности этих троцкистов… сросся с аппаратом обслуживаемого объекта».

В июне Барковский, оправдываясь, утверждал, что от начальства сигналов к расправе над Каценом не поступало, и он сам отстранил молодого особиста от встреч с агентами. Он признал вину в том, что не освободил Кацена от работы совсем, после чего собрание постановило считать своего начальника реабилитированным[364]. Надо сказать, что к заподозренным особистам Барковский был беспощаден: именно он осенью 1936 г. лично вёл следствие по делу оперативника П. С. Шеманского, чей зять-инженер оказался «троцкистом». Барковский очень старался доказать связь Шеманского с контрреволюционной организацией, но особого успеха не добился.

Для характеристики контрразведывательной работы Александра Николаевича показателен и такой факт: в октябре 1936 г. Барковский составил абсолютно липовую справку на арест бывшего агента особого отдела Ислама Исмагилова, татарского учителя, работавшего под кличкой «Востоков». Его использовали для «разложения мусульманской общины в Новосибирске», а также для выявления возможных связей «татарских националистов» с японцами, периодически (но без каких-либо результатов) направляя под разными предлогами в японское консульство.

Летом 1934 г. особисты решили забросить «Востокова» в Харбин для освещения белой эмиграции, но тот не смог перейти границу и в итоге уехал в Ташкент. Барковский сочинил страшную историю о том, как коварный И. И. Исмагилов «вместо честного выполнения серьёзного поручения» проник за кордон, связался в Маньчжурии с японской разведкой и по её заданию «развернул в Средней Азии шпионско-диверсионную работу». Экс-агента «Востокова» нашли в Башкирии, где он работал инструктором районо, арестовали и расстреляли.

Добившись снятия обвинений в потере бдительности после случая с Каценом, Барковский перевёл дух, но главные неприятности были впереди. И всё из-за того, что его стремление разоблачать заговорщиков не было оценено наверху из-за проклятого «пятого пункта». Ощущая сильнейшее давление от руководства управления, на партсобрании 21 июня 1937 г. Барковский уже сам обрушился на потерявших чекистское чутьё контрразведчиков, так и не «вошедших в методику», о которой говорил Миронов:

«У тов. Циунчика не сознаются арестованные. В чём дело? Циунчик — начальник отделения, старый работник, и, однако, арестованные у него не сознаются, а тов. Шалоник того же арестованного заставил сознаться. […] Тов. Лориц также очень долго сидел с арестованным, но не мог добиться показаний, тогда как тот же арестованный в СПО в один день сознался и дал правдивые показания. Почему тов. Цыганов, грамотный, подготовленный работник, работает плохо? По следствию у него результатов нет, в агентурной работе у него развал, контрреволюционного троцкистского подполья в обслуживаемом им танковом батальоне он до сих пор не вскрыл…»

Рядовым оперативникам тоже досталось: так, спивавшийся на глазах И. П. Сочнев совсем утратил бдительность и «с 15.VI-37 г., имея материал о контрреволюционном троцкистском выступлении командира обслуживаемой им части, до 21.VI-37 г. не довёл до сведения об этом начальника отдела». Но Барковский выделил и следователей-передовиков: так, П. А. Егоров, «работая с трудноподдающимися арестованными, почти от всех их добился хороших результатов», а А. Д. Антоновский, «добившись, чтобы ему дали арестованного, успешно закончил работу с ним, добившись его признаний».

Павел Циунчик осмелился возражать: «За мной числится группа Дорожкина, группа контрреволюционно настроенных злобствующих кулаков и, поскольку материалы на них шли от одного агента, то, возможно, они преувеличены. Дорожкин, конечно, враг, он брюзжит, ведёт агитацию, но свидетелей нет, они разъехались… Агентуру Циунчик вербует, нашёл две конспиративные квартиры. Моё отделение новое, дел в него никто не передавал, а свалили их, как в мусорную яму».

Начальник КРО Д. Д. Гречухин, вслед Попову недавно назначенный Мироновым ещё и врид начальника Особого отдела, тут же пресёк попытки П. И. Циунчика выкрутиться, задав ему лобовой вопрос: «Сколько троцкистов, шпионов и диверсантов вы арестовали и заставили признаться в течение года?» Тот без особого энтузиазма ответил: «Два человека троцкистов и одного шпиона»[365]. Остальные чекисты возражали начальству очень аккуратно, предпочитая каяться.

Начальник отделения И. Я. Лориц заявил, что «помимо желания «расколоть» и помимо ненависти к врагам нужно ещё уметь правильно эту ненависть использовать, правильно повести допрос… а мы этого не делаем». Оперуполномоченный в конвойном полку НКВД Мануйлов посетовал: «Если бы меня спросили, что я сделал в конвойном полку за время, которое я с ним работал, я бы не знал, что сказать, потому что таковы условия. Полк в подавляющем большинстве находится в разъездах, агентуру поймать трудно… В полку вскрыта контрреволюционная группа, работавшая там, но, как видно из старых материалов, были и другие контрреволюционные троцкистские элементы».

Оперативник Василий Чуйко посетовал, что за прошлый год в агентурной работе по указанию свыше несколько раз кардинально менялись методы: «то вербовали пачками, то пачками избавлялись от агентуры». Также чекиста огорчало, что в камере арестованных «разлагают»: «над арестованными работаешь сутками, но как только он попал в камеру, всю работу нужно начинать сначала».

А главный карьерист, начальник 1-го отделения Б. М. Резниченко, несколько месяцев спустя арестованный за подделку подписей арестованных, сожалел, что раньше особисты работали без должной напористости, ограничиваясь «только тем, что информировали ПУОКР, дальше которого материалы не шли». Действительно, выход на союзный НКВД, где с нетерпением ждали крупного улова от провинциальных чекистов, развязывал руки и позволял быстро получать от лояльного к «органам» наркома обороны Ворошилова санкции на арест офицеров округа.

Дмитрий Гречухин подытожил итоги собрания, сказав, что чекисты пока вскрыли только часть троцкистского заговорщицкого центра в СибВО: «Нами вскрыт шпионаж в пользу каждой отдельной страны, кроме Америки, и армия, как видите, была поражена очень сильно. Не может быть, чтобы армейские троцкисты не были связаны с гражданской контрреволюцией. Мы на эту связь ещё не вышли… Наши товарищи, ведущие следствие, совершенно не реализуют при следствии вещественных доказательств… есть такие работники, которые ходят из комнаты в комнату, «точат лясы» и ничего не делают, таких мы разоблачим и пресекём (так и сказал: «пресекём» — А. Т.). Хорошей агентуры у нас или нет, или она неправильно используется, нужно оставить своим вниманием малины и рестораны, тогда мы с окружения выйдем на армию, тогда мы наверняка найдём шпионов»[366].

Барковский активно участвовал в вымогательстве показаний от арестованных командиров СибВО, подсовывая им огромные списки коллег, которых следовало записать в заговорщики. Людей морили голодом и надолго лишали сна, угрожали расправой с семьями, что ломало даже самых крепких военных. Летом 1937 г. аппарат СибВО был разгромлен, а последующие чистки добивали уцелевших и отправляли в застенок тех, кто заменил в служебных креслах первую волну арестованных. Неожиданно имя Барковского сцепилось с одним его малоизвестным ныне коллегой, который также немного отметился на поприще разведки, хотя почти всё время работал по «внутренней контрреволюции».

Это был начальник Оперативного отдела управления НКВД Константин Сергеевич Циунчик — личность мрачная, причастная в 1937–1938 гг. (во время работы в Белоруссии) к вещам ужасным, но избежавшая должного наказания. Циунчик добавил к портрету Барковского новые разоблачительные краски. Возможно, Успенский подозревал Барковского именно с легкой руки этого доносчика. Перед своим отъездом на новое место службы он написал в УНКВД и Запсибкрайком ВКП (б), что Барковский отнюдь не только являлся офицером царской армии, позже служившим в польских легионах и в Дроздовском полку армии Деникина. Фантазия Циунчика работала исправно, обвиняя Барковского в весьма экзотических проступках: «После разгрома белых… очутился на Балканах, где после какой-то пьянки убил одного генерала (белого)… связался с нашим Разведупром и при помощи последнего очутился в СССР в 1923 г.»[367].

Компромат на Барковского копили усердно, не больно озабочиваясь его качеством. Доносчики нашлись. Вероятно, оперативная легенда Барковского, внедрённого под видом беляка в стан дроздовцев, была в каких-то деталях известна его коллегам и послужила основанием для подозрений, расцветших в ежовщину. Аппарат особоуполномоченного НКВД СССР в Москве подшивал в дело Барковского заявление за заявлением.

Записка какого-то бывшего работника полпредства ОГПУ по Средней Азии в Ташкенте от 13 декабря 1936 г., объяснение бывшего работника НКВД Узбекистана Коносова, данное по запросу особоуполномоченного В. Д. Фельдмана, и рапорт оперативника 7-го отделения Отдела контрразведки ГУГБ НКВД Верховина М. П. Фриновскому 9 мая 1937 г. сообщали, что Барковский им известен давно (Коносов знал его и по закордонной работе), что он пользовался авторитетом у одного из руководителей ГПУ Туркмении А. И. Горбунова (умершего в 1936 г.) и В. А. Каруцкого с С. Г. Фириным, что был подхалимом, а главное, от других лиц они слышали, что Барковский — бывший дроздовец. Дескать, был он в белой банде, а потом эмигрировал за границу, где разоблачённый враг народа Фирин привлёк его к секретной работе. Доносчики заявляли, что подозревают Барковского в связях с иностранными разведками. Верховин, кстати, написал свой рапорт в день ареста Фирина…

Правда, не все чекисты были готовы утопить своего коллегу. В рапорте от 17 мая 1937 г. бывший закордонный работник Иван Лунченков, знавший Барковского по совместной работе с 1922 г. на Балканах и в Китае, характеризовал его как опытного хорошего работника. Аналогичную высокую оценку дал Барковскому и работник НКВД Крыма Амелин, знавший его по Туркестану. Но в аппарате особоуполномоченного эти документы проигнорировали, решив опереться исключительно на компромат.

Помощник особоуполномоченного союзного НКВД А. Я. Беленький 22 июня 1937 г. составил на имя заместителя Ежова В. М. Курского рапорт, в котором указывалось, что Барковский в своей автобиографии сообщил путаные сведения и скрыл, что он в прошлом — белый офицер. Дескать, свидетельские показания (неуказанных в рапорте лиц) говорят, что сибирский особист в 1917 г. примыкал к «Союзу военных поляков», потом служил поручиком Дроздовского полка, в 1920-м при разгроме белых бежал в Турцию, а затем перебрался в Болгарию. Чем занимался в эмиграции, неизвестно, но в 1922 г. оказался на службе в советской миссии Красного Креста и был там завербован Фириным «на секретную работу». Потом якобы вращался в «Союзе возвращения на родину». Вернулся в Советскую Россию, где устроился сначала в Разведупр, а затем и в ОГПУ (возможно, в этих обвинениях и проявилась рука К. С. Циунчика — А. Т.). Мать, брат и сестра Барковского жили в Польше. Согласно отзывам Льва Залина (главы чекистов Казахстана) и Сергея Миронова-Короля, «вскрытых дел по шпионажу у него не было»[368].

Рапорт Беленького завершался так: «Полагал бы Барковского-Шашкова арестовать». Поскольку Курский уже 8 июля 1937 г. неожиданно застрелился, то на рапорте оказались две резолюции другого ежовского заместителя — Михаила Фриновского. Первая из них гласила: «Проверить по 3 отделу». Подшитая тут же справка за подписью врио начальника 3-го (Контрразведывательного) отдела ГУГБ НКВД А. М. Минаева-Цикановского гласила: «На Барковского (он же Шашков) Александра Николаевича в 3 отделе ГУГБ материалов нет». Тем не менее вторая резолюция Фриновского на рапорте Беленького решила судьбу Барковского. Она состояла из одного слова: «Арестовать»[369]. Подоспел приказ Ежова по искоренению польского шпионажа во всесоюзном масштабе, который явно готовился не без помощи Фриновского, и поляк Барковский автоматически превратился в шпиона.

Да, именно пятый пункт утопил нашего героя. На советских поляков летом — осенью 1937 г. обрушилась волна беспощадного террора. Все поляки, работавшие в НКВД, согласно августовскому приказу Ежова, подлежали немедленному увольнению и аресту. Ещё недавно подчинённые Барковского пеняли ему на то, что он как начальник не занимается физкультурой и не подаёт им должного примера. А уже 25 августа 1937 г. Барковский по телеграмме особоуполномоченного В. Д. Фельдмана был арестован его новосибирским коллегой М. А. Ивановым, после чего свежеиспечённого «польского шпиона» немедленно этапировали в Москву.

Первые три допроса состоялись 2 сентября, затем Барковского допросили 21 и 25 сентября. Ещё три протокола допроса относятся к октябрю, один (машинописный, то есть наверняка сводный, полученный в результате многочисленных незадокументированных допросов) был заверен следователем 26 ноября.

23 сентября в аппарате особоуполномоченного составили постановление об избрании меры пресечения и предъявлении Барковскому обвинения по ст. 58-1 «а» (измена родине). Постановление гласило, что арестованный «изобличается в том, что в 1919–1920 гг., являясь офицером царской армии, вёл активную борьбу с Советской властью, состоял на службе в банде и у белых в дроздовском полку. Находясь за границей, как бывший белый офицер был привлечён для работы и направлен в СССР бывшими работниками Разведупра РККА, ныне изобличёнными в шпионской деятельности против СССР».

Ему инкриминировали не столько сокрытие белогвардейского прошлого и проникновение в ОГПУ, хотя извивы биографии разведчика были прекрасно известны кому надо. Беда заключалась в том, что вербовщики Барковского были арестованы, и он автоматически превращался из старого разведчика во вражеского агента с не меньшим стажем. Через неделю после ареста экс-особист показал, что в октябре 1919 г. был мобилизован белыми и служил сначала в Виленском полку, а потом и в знаменитом Дроздовском полку — офицером команды связи.

После того как войска Фрунзе разгромили армию барона Врангеля и покончили с его попыткой создать государство в Крыму, Барковский повторил путь многих тысяч русских офицеров, бежавших в Константинополь. Следователям он рассказал, что служил у дроздовцев в Крыму не по заданию красных, а «по своим убеждениям», что эмигрировал не как сотрудник Разведупра, а как белоэмигрант, и что в турецкой столице вступил в банду Тарана, промышлявшую нападением на пароходы (так видный партизан П. Таран превратился в закордонного бандита). Далее Барковский оказался в зоне внимания нашей разведки и стал агентом Разведупра в 1922 г.

В протоколе от 26 ноября 1937 г. он вынужден был подписать «факт», что завербовавшие его в Софии резидент Разведупра Григорович (по всей вероятности, подлинное лицо) и С. Г. Фирин сразу привлекли Барковского к работе на Советскую Россию, но потом сказали, что являются шпионами… и как поляка заставили работать на польскую разведку. До 1923 г. Барковский работал в Болгарии, а по окончании первой своей зарубежной командировки Григорович и Ф. Я. Карин (резидент Иностранного отдела ВЧК-ГПУ в балканских странах) якобы поручили ему в Москве связаться с работником ОГПУ Ефимовым и действовать по его указаниям. Барковский нашёл-де Ефимова, но устроиться в центральном аппарате ОГПУ не смог и попал в Читу.

Оказавшись в Москве, Барковский пытался затянуть следствие, чтобы пережить кампанию борьбы с польскими шпионами и дождаться справедливого суда. Узник специально путал даты, чтобы ложность его показаний была как можно более очевидной. Следователям требовался обвинительный материал, который самим сочинять было трудно. Поэтому они охотно записывали всё, что говорил подследственный.

А он показал, что готовился совершить террористический акт над вождями страны: дескать, в ноябре 1935 г. через некую женщину его старый вербовщик Григорович сообщил Барковскому, что в Западную Сибирь приезжают Молотов и Каганович, так что пусть тот подготовится к покушению на них.

По словам Барковского, он не решился на теракт («не поднялась рука»), хотя имел к тому все возможности: руководил охраной приехавшего через неделю Кагановича и не раз бывал на квартире Р. Эйхе, где собирались приезжие члены Политбюро. Из-за этого Григорович во время встречи в Москве в 1936 г. назвал его трусом и больным… На самом деле Молотов и Каганович ненадолго приезжали в Новосибирск годом ранее, в сентябре и октябре 1934 г., когда Барковский ещё работал в Казахстане, поэтому любому непредвзятому человеку становилась очевидна надуманность этих выбитых из разведчика и контрразведчика показаний.

Последний наговор на себя Барковский был вынужден предпринять 17 декабря 1937 г., дав собственноручно написанные показания о работе на германскую разведку. К тому времени у чекистов уже были показания секретаря консульства В. Г. Кремера, давшего показания о шпионской работе двух десятков руководителей Запсибкрая. Один абзац показаний Кремера был посвящён нашему герою: дескать, в конце 1935 г. Барковского завербовал консул Германии в Новосибирске Г. Гросскопф; при вербовке особист якобы признался в своей давней работе на польскую разведку, заявив, что-де теперь с удовольствием поработает и на немцев.

Шпионская работа бывшего замначальника особого отдела заключалась в том, что он информировал германскую разведку о деятельности органов НКВД и выдал агентуру, освещавшую консульство. Действительно, весь обслуживающий персонал консульства был завербован ОГПУ-НКВД; агентом Особого отдела по кличке «Спортсмен» являлся сам Кремер.

По словам Барковского, он принял «Спортсмена» на связь после приезда, а тот ему вскоре сказал, что знает: Барковский является-де польским шпионом… Барковский был завербован Кремером в августе 1936 г. и рассказывал ему о поведении на допросах некоторых арестованных немцев. Более широкой информации не давал, так как опасался скорого ареста Кремера, на чём настаивали в УНКВД. А в январе 37-го Барковский передал Кремера на связь начальнику КРО Д. Д. Гречухину и больше с ним не встречался. К сожалению, узнать подробности действительной многолетней работы Кремера на советскую контрразведку невозможно, ибо его личное агентурное дело и дело-формуляр летом 1991 г. во время панической чистки документов КГБ были уничтожены «в связи с истечением сроков хранения»[370].

Барковский не дождался открытого суда, на котором рассчитывал доказать ложность своих «признаний». Его фамилия была внесена Ежовым в специальный список, который незамедлительно оказался на столе в кабинете товарища Сталина. Список был невелик — всего 8 человек, поэтому вождь счёл возможным не визировать его лично (это бывало нечасто, обычно Сталин охотно скреплял расстрельный приговор своей подписью), а передал соратникам. Те — А. А. Жданов, В. М. Молотов, Л. М. Каганович и К. Е. Ворошилов — 3 января 1938 года поставили четыре автографа, обрекая восьмёрку суду по «первой категории»[371].

На деле подписи Сталина и его присных в случае, касавшемся работников НКВД, означали отсутствие даже комедии суда в заседании военной коллегии, где приговор был предрешён заранее. Многих видных чекистов старались вообще не выпускать к судьям, а расстреливать в так называемом особом порядке, без всякого судебного решения.

В деле № 612444 не оказалось ни протокола об окончании следствия, ни даже обвинительного заключения. Барковского просто неделю спустя выдали коменданту Военной коллегии Верховного Суда СССР с предписанием немедленно расстрелять. Предписание, заменявшее приговор, состоялось 10 января 1938 г., в тот же день Барковский был казнён. Сведения о реабилитации разведчика и особиста нами не обнаружены — вероятно, прокуроры при проверке его заведомо липового дела учли факты, свидетельствовавшие об участии Барковского в массовых репрессиях, на что есть прямые указания в реабилитационных материалах, касавшихся расстрелянных офицеров СибВО[372].

У маршала Георгия Жукова было в одно и то же время два однофамильца и тёзки: один генерал войсковой, другой — энкаведешный. Войсковой больше был известен политическим доносом на маршала А. И. Егорова, который одно время с подачи писателя от спецслужб В. В. Карпова приписывали маршалу Жукову. А о гебисте Жукове вообще ничего известно не было, хотя дослужился он до генерал-лейтенанта и карьеру в годы войны делал просто отличную. О нём и речь.

Начало его биографии стандартное для чекистов, выдвинувшихся в 1930-х — крестьянский сын 1907 г.р., комсомолец с семнадцати лет, рабочий-электромонтёр, потом секретарь райкома комсомола, в 1929-м мобилизован в армию, а уже в следующем году передан в органы военной контрразведки. Сначала Жукова определили в Особый отдел НКВД Белорусского военного округа в Смоленске. Там он начинает с младшей должности, показывает себя умелым борцом с «контрреволюцией» (одновременно, демонстрируя тягу к знаниям, заканчивает вечерний комвуз) и уже весной 1936 г. получает достаточно солидную должность — помощника начальника, а потом и заместителя начальника Дорожно-транспортного отдела ГУГБ НКВД Западной железной дороги с центром в Смоленске.

Надо сказать, что транспортники в системе ОГПУ-НКВД считались чекистами второго сорта, ибо в течение многих лет на них возлагалась, помимо обеспечения государственной безопасности, и охрана порядка, что сближало функции дорожно-транспортных отделов с милицейскими органами. Действительно, если «обычные» чекисты легко меняли специализации, кочуя из особых и экономических отделов в секретно-политические и контрразведывательные, то транспортники, которых набирали обычно из железнодорожных рабочих и служащих, чаще варились в собственном соку. Но всё же из этой среды вышло не так уж мало видных контрразведчиков. Г. С. Жуков — один из самых ярких тому примеров, хотя следует учесть, что изначально начинал он со службы в особом отделе. В 1937-м транспортников освободили от милицейских обязанностей, и они со страшной силой обрушились на «врагов народа».

Именно «Большой террор» позволил Жукову выдвинуться — с августа 1938-го по май 1939 г. он работал начальником ДТО ГУГБ НКВД Западной железной дороги, возглавляя аппарат из нескольких десятков следователей. Хвост из многих сотен уничтоженных людей за Жуковым тянулся такой, что посадить его намеревались в течение целого года. В феврале 1940 г. военный трибунал Белорусского военокруга постановил привлечь чекиста к уголовной ответственности за незаконные массовые аресты, избиения и расстрелы.

После снятия с работы в Смоленске Жуков более полутора лет ждал назначения, находясь в резерве, но в итоге не проиграл: бериевский отдел кадров пригласил его в центральный аппарат НКВД на должность начальника отделения. Это означало, что обошлось даже без понижения. Хоть в 1940 г. вопрос об аресте Жукова трижды (!) ставился особой комиссией НКВД СССР, но такими ценными кадрами товарищ Берия разбрасываться не пожелал. Законникам всё же швырнули косточку: в начале 1941 г. по приказанию Л. П. Берии и В. Н. Меркулова Жукову дали 20-суточный арест за нарушения законности в 1937–1938 гг.

С февраля 1941 г. Жуков работал замначальника 1-го отдела Второго (контрразведывательного) управления НКГБ СССР, а в августе получил пост начальника 4-го отдела Второго управления НКВД СССР. О функциях этого отдела может дать представление перечень обязанностей, возложенных на пять его отделений. Первое отделение «обслуживало» агентурным наблюдением польское, чешское, югославское, греческое, шведское и норвежское посольства и миссии, а также колонии, военные миссии и атташат. Второе занималось организацией агентурной работы по линии польских нелегальных организаций в генерал-губернаторстве, польской ссылкой и лагерями, польскими колониями за рубежом. Третьему отделению была поручена следственная работа, четвёртое ведало представительством свободной Франции и испанской эмиграцией. На пятое отделение была возложена закордонная работа.

С мая 1943 г. комиссар госбезопасности 3-го ранга Жуков возглавлял 7-й отдел Второго управления НКГБ, имевший аналогичные задачи. С 17 августа 1941 г. по сентябрь 1944 г. он одновременно был заместителем уполномоченного Генштаба по делам иностранных военных формирований, уполномоченным СНК СССР по иностранным союзным формированиям на территории СССР и уполномоченным Ставки ВГК по этим вопросам. В январе 1942 г. ему добавили должность главного офицера связи НКВД при командовании Чехословацкой армии. С июля 1944 по 19 сентября 1944 г. Жуков был заместителем представителя правительства СССР в Польше (г. Люблин). Его работа требовала постоянного контакта с верховной властью: как свидетельствует журнал посещений Верховного Главнокомандующего, в 1942–1944 гг. комиссар госбезопасности Жуков в течение 21 раза встречался со Сталиным[373].

Хорошо запомнил генерала Жукова один из соратников Тито М. Джилас, впоследствии написавший любопытные мемуары и важную книгу о коммунистической номенклатуре «Новый класс», что стоило ему многих лет в югославской тюрьме. Согласно мемуарам М. Джиласа, встречавшегося с Жуковым в 1944 г., «стройный и бледный блондин, всё ещё молодой и очень находчивый, Жуков не был лишён чувства юмора и изысканного цинизма — качеств нередких для сотрудников секретных служб. Говоря о Югославской бригаде, он сказал мне: «Неплохо, учитывая материал, с которым нам пришлось работать» […] Жуков был прекрасным государственным служащим, и на основе опыта на него большее впечатление производила сила, нежели идеология, в качестве средства достижения коммунизма. Отношения между нами достигли известной степени близости, хотя в то же время были и сдержанными, потому что ничто не могло отодвинуть в сторону расхождений в наших привычках и взглядах… Жуков подарил мне офицерский ручной пулемёт — подарок скромный, но полезный в военное время».

Вспоминая о встрече со Сталиным, Джилас упомянул эпизод с обсуждением вопроса о широких поставках югославским партизанам советского оружия. Сталин посетовал, что Черноморский флот уничтожен и вооружения перевозить нечем. Жуков предложил перебросить корабли с Дальнего Востока на Чёрное море, но вождю не угодил: «Сталин грубо и категорически оборвал его. Из сдержанного и почти озорного человека вдруг выглянул совсем другой Сталин:

— О чём только вы думаете? Вы в здравом уме? На Дальнем Востоке идёт война. Безусловно, кое-кто не упустит возможности потопить эти корабли. В самом деле! Корабли придётся закупить… Египет продаст — Египет продаст что угодно, поэтому они точно продадут нам корабли.

[…] Генерал Жуков быстро и молча сделал заметку о решениях Сталина. Но закупка кораблей и поставка югославам советских судов так и не состоялась… — Красная армия вскоре достигла югославской границы и, таким образом, могла оказывать помощь Югославии на суше»[374].

Особенно «изысканный цинизм» пригодился генералу НКВД при общении с поляками, которых требовалось «агентурно обслуживать». Когда после начала войны СССР восстановил дипотношения с Польшей и постановил амнистировать арестованных поляков, то разнообразную помощь разбросанным по СССР более чем 300 тыс. поляков оказывали курируемые польским посольством 807 различных организаций с 2.639 сотрудниками. Их работа тревожила НКВД. В августе 1941 г. майор госбезопасности Жуков предписал «подобрать представителей для связи с польским посольством по оказанию помощи полякам… за счёт проверенной и не расшифрованной среди поляков агентуры».

К сентябрю 1942 г. отдел Жукова составил подробный список военнослужащих польской армии, оставшихся на советской территории после ухода армии Андерса в Иран. Это были более двухсот офицеров и солдат, которые либо дезертировали, либо находились на излечении или в командировке. Все они подозревались в шпионаже. По мнению современного исследователя М. А. Тумшиса, 20–30 % из них были готовы приступить к «активной разведывательной работе». При этом расчёте Тумшис опирается на факты обнаружения польских агентурных сетей в Узбекистане и Казахстане. Но вряд ли официальные отчёты о работе контрразведки военных лет можно так легко принимать на веру. Например, алтайские чекисты в 1942 г. сфабриковали дело на большую «шпионскую группу» из польских граждан, которое впоследствии было прекращено как совершенно необоснованное[375].

Организовывая польские войска, Жуков одновременно участвовал в большой лжи вокруг катынской трагедии. В своих письмах в январе 1942 г. к Г. С. Жукову командующий польской армией генерал Владислав Андерс писал, до какой степени бесплодные поиски пропавших военнопленных затрудняют организацию армии, как сильно морально угнетают и его самого, и его сотрудников. Позднее Андерс вспоминал: «С момента эвакуации тех трёх лагерей (Старобельск-1, Козельск-1 и Осташково) в апреле-мае 1940 года не осталось и следа от 15000 военнопленных (среди которых было 8 тысяч офицеров). Нам тогда еще и в голову не приходило, что 15 тысяч военнопленных убиты, мы упорно, каждый день спрашивали о них каждого. Слухов о том, что большевистские власти провели массовую хладнокровную ликвидацию, мы поначалу даже не хотели принимать во внимание…» В операции по уничтожению польских граждан принимало участие большое количество энкаведешников, так что Жуков наверняка знал о судьбе тех, кого безуспешно разыскивало эмигрантское польское руководство.

Секретарём в отделе Жукова работала Г. И. Маркина, недавно вспомнившая отдающий апокрифом эпизод с вызовом к Сталину Жукова и генерала Андерса, который должен был возглавить создающуюся польскую армию: «Берия представляет Сталину Жукова: майор госбезопасности. Сталин уточняет: «Не майор, а генерал-майор. Не может майор работать с генералом польской армии». Трудно поверить, но всё так и было. Я, как секретарь, провожала его к Сталину майором. Возвращается, идет по коридору и посвистывает. Открывает дверь, руку под козырек: «Генерал-майор Жуков прибыл в ваше распоряжение!» Мы вскочили и вытянулись — генерал же перед нами…»

На самом деле Жуков получил приравнивавшееся к комбригу звание майора госбезопасности именно в августе 1941 г., как раз к моменту начала работы с поляками, и с этого времени действительно мог считать себя генералом. Следующий чин — комиссара госбезопасности — достался ему в 1943 г., а комиссара ГБ 3-го ранга — в 1944-м.

Другой эпизод стоил Маркиной седых волос: «Звонит мне Жуков: «Галя, я выезжаю в Коминтерн». Телефон для связи не оставил. Минут через 40 — звонок по вертушке. Беру трубку. «Говорит Берия. Где Жуков?» Отвечаю, что уехал. «Немедленно разыскать, пусть позвонит в приемную Сталина!» Я всех подключила, позвонила и в Коминтерн, сообщила «наружке», чтоб срочно нашли. Тут опять звонит вертушка, на проводе Берия: «Нашли Жукова?» Говорю, что ищем. С сильным таким акцентом: «Так вот, дэвушка, если через пять минут он не позвонит Сталину, я тебя повэшу». И бросает трубку. Опять обзваниваю всех, ищу, меня пытаются успокоить. Жду, состояние словами трудно передать. Берия был очень суровый человек. Через некоторое время возвращается Жуков. Пришел, собрал документы, уехал. Возвращается, подходит ко мне и говорит: «Галя, Берия просил передать, что он тебя не повесит».

Активная работа Жукова по организации союзных воинских формирований была отмечена советскими и иностранными орденами. В 1943–1944 гг. он получил чехословацкий «Боевой крест» и югославскую «Партизанскую звезду» первой степени, а также два ордена Красного Знамени — за «охрану государственной безопасности» (в сентябре 1943 г.) и за выполнение «особых заданий» (в апреле 1944 г.). Жуков был удостоен ордена Красной Звезды, а также знака «Заслуженный работник НКВД» — за успешную «борьбу с контрреволюцией» (февраль 1942 г.).

Но осенью 1944 г. прекрасная карьера Жукова рухнула с треском. Он стал вторым по счёту комиссаром госбезопасности, устранённым благодаря интригам шефа военной контрразведки «Смерш» Виктора Абакумова (в 1943-м Абакумовым был арестован один из руководителей Секретно-политического управления НКГБ В. Н. Ильин[376]). Поводом к изгнанию Жукова из контрразведки послужил арест смершевцами нескольких чекистов-евреев, служивших под его началом. Начальнику отдела, пригревшему у себя опасных врагов народа, объявили, что он больше не достоин службы в органах государственной безопасности. И в сентябре 1944 г. Георгий Сергеевич прибыл в Новосибирск на совершенно ничтожную должность начальника Отдела спецпоселений областного УНКВД. Впрочем, вождь народов, как говорится в известном анекдоте, «мог и полоснуть»!..

Оказавшись в Новосибирской области, Георгий Сергеевич не пал духом и сразу начал разворачивать работу по улучшению «чекистского обслуживания» многочисленных ссыльных, томившихся по дальним сибирским деревням. Начальник местного УНКВД генерал-майор Ф. П. Петровский, надо полагать, не препятствовал инициативам подчинённого комиссара госбезопасности. Усердие Жукова не осталось незамеченным. В июле 1945 г. при переаттестации начальствующего состава Жуков получил соответствовавшее рангу комиссара ГБ 3-го ранга звание генерал-лейтенанта. Это был ободряющий знак с самого верха — вождь, утвердивший большой список генералов от карательного ведомства, опубликованный в прессе, давал понять, что опала будет временной. Но, как оказалось впоследствии, и очень продолжительной. Ситуация оказалась уникальной — генерал-лейтенант почти четыре года просидел в Сибири на майорской должности при официальном подтверждении его «лампасного» звания!

Жуков получил под своё начало Отдел спецпоселений (ОСП) сразу после приказа НКВД СССР от 16 августа 1944 г., который ввел в действие особую инструкцию по учёту спецпоселенцев. Необходимо было срочно установить количество спецпоселенцев, выявить трудоспособных и контролировать их трудоустройство. Учёт должен был способствовать также своевременному выявлению побегов. Все эти проблемы выглядели для чекистов очень актуально, ибо в период 1940–1944 гг. Сибирь вновь стала одним из центров ссылки, на этот раз национальной. Сюда привезли огромное число поляков и евреев с территорий бывшей Польши, а осенью 41-го — сотни тысяч немцев.

В 1944 г. в Сибири было открыто в дополнение к уже имевшимся (для бывших «кулаков») целых 175 спецкомендатур: по 50 — в Алтайском крае и Омской области, 45 — в Красноярском крае, 30 — в Новосибирской области. Одних только немцев в Сибири было расселено свыше 400 тысяч. Будучи двузвёздным генералом, Жуков курировал отделы спецпоселений в соседних регионах, регулярно выезжая в УМВД Красноярского и Алтайского краев, Томской, Омской и Тюменской областей[377]. Наверняка ему было известно, как происходило расселение и последующее обеспечение продуктами, например, калмыков, высланных на Алтай…

При приёме поездов со спецпереселенцами там сразу было обнаружено 270 мертвецов. С начала 1944 по сентябрь 1945 г. из 22.212 прибывших калмыков в алтайской земле успокоилось 3.039 человек, а родилось всего 116. Особенно высокой была смертность в первые месяцы: за первый квартал 1944 г. умерло 1.198, в течение второго — 612, в третьем — 241, в четвертом — 331 чел [378].

До 1944 г. ссыльных «националов» разрабатывал аппарат местного УНКГБ, который ориентировался на активное выявление «контрреволюционеров». Работал он весьма активно: только в Здвинском районе Новосибирской области за годы войны расстреляли 16 немцев, обвинённых в контрреволюционной деятельности — вредительстве в колхозах, пораженческой агитации и т. д. Затем за ссылку взялся аппарат ОСП. Отделу спецпоселений, получившему спецконтингент в мае 1944 г., пришлось начинать агентурно-оперативную работу почти с нуля.

Ссыльные, враждебные строю «в силу своего социального и политического прошлого», а также заподозренные в склонности к побегам, обеспечивались, с помощью аппаратов районных спецкомендатур, «систематическим осведомительным освещением». На таких лиц чекисты заводили дело-формуляр, что означало начало агентурной разработки. Исчезновение с места жительства человека, который находился в «разработке», давало повод к объявлению местного или всесоюзного розыска.

Для агентов и осведомителей предусматривалось либо денежное вознаграждение за труд, либо «лучшее устройство или перевод в порядке поощрения в лучшие климатические и хозяйственно-трудовые условия». Особо ценные агенты, вербовавшиеся, главным образом, из членов ВКП (б), представлялись к досрочному освобождению из высылки и могли сами выбирать место жительства в районах расселения спецпереселенцев.

Приняв от УНКГБ по Новосибирской области всего 197 осведомителей, оперативники ОСП под руководством Жукова начали бойко пополнять негласный аппарат. И если к 1 октября 1944 г. в ОСП числилось 415 осведомителей, четыре агента и не было ни одного резидента, то уже к 1 января 1945 г. у отдела спецпоселений имелось 8 резидентов, 6 опытных агентов-маршрутников, 23 агента и 1.412 осведомителей, в том числе от органов НКГБ было принято в виде «безвозмездной помощи» три резидента, 12 агентов и 416 осведомителей. К 1 января 1945 г. в Новосибирской области насчитывалось 69.502 ссыльных: немцев — 47.853 (агентура — 847 чел.), калмыков — 16.303 (519), «кулаков» — 3.114 (83), фольксдойчей — 603.

За последний квартал 1944 г. от агентуры было получено 3.480 донесений (что говорило о малой активности большинства осведомителей), в том числе 2.133 донесения, представлявших, как полагали чекисты, оперативный интерес. 937 донесений носили совершенно «заказной» характер и касались конкретных агентурных разработок. К январю 1945 г. на оперативном учёте в ОСП состояло 1.444 чел., в том числе 71 — по агентурным делам (они были обречены на арест), 132 — по делам-формулярам (так именовались чекистские досье) и 941 — по учётным делам.

Учётное дело означало первичный интерес органов к сомнительному человеку, а дело-формуляр показывало более интенсивную стадию накопления информации о нём, когда данного человека «обставляли агентурой» с целью основательной слежки. Агентурное дело велось на какую-либо «контрреволюционную группу» с целью скорой «оперативной ликвидации». Так, по агентурному делу «Сакья-Муни» проходила группа из 21 калмыка, обвинявшихся в активной антисоветской агитации, саботаже и забое скота; она планировалась именно к «быстрейшей ликвидации».

По делу «Паутина» проходило 17 бывших руководящих работников Калмыцкой АССР, жаловавшихся в инстанции на геноцид калмыков и проводивших соответствующую агитацию среди соплеменников, а также ещё 15 чел., отнесённых, если следовать чекистскому жаргону, к «связям» главных фигурантов, которые обращались с жалобами в правительство, утверждая, что в результате несправедливого переселения нация обречена на уничтожение. А. Б. Наднеев, который «высказывал резкие террористические взгляды по адресу вождя народов», а также бывший замнаркома земледелия Исбек Манджиев к началу 1945 г. уже были арестованы.

Рядовой агентурной разработкой на ссыльных немцев являлось дело «Богомолы», по которому проходили жители Андреевского района Иван Гак, Мария Бауэр и Каролина Фогель. Их обвиняли в том, что под предлогом чтения Библии эти «антисоветчики» собирают вокруг себя других ссыльных и проводят «контрреволюционную работу». Всего же за последний квартал 1944 г. чекисты Новосибирской области репрессировали 115 немцев и калмыков.

Отдел спецпоселений подчинялся Управлению исправительно-трудовых лагерей и колоний УНКВД. Основная агентурно-оперативная работа велась комендантами спецпосёлков, где один осведомитель полагался на 20–30 семей, но на деле сеть была гуще и к началу 1950-х один сексот приходился на 15 ссыльных. Агентов вербовали для разработки уже заведённых агентурных дел, под разными предлогами подводя их к интересующим чекистов лицам. Если рядовых осведомителей вербовали коменданты с разрешения начальников райотделов, то агентов — только сами начальники РО. Комендант, отправляясь на квартиру агента, предварительно, дабы его не расшифровать, посещал несколько квартир прочих ссыльных. Встречи происходили один-два раза в месяц — в помещениях спецкомендатур либо на конспиративных квартирах. Донесения малограмотных принимались в устной форме и записывались в ходе беседы.

Привыкший проявлять инициативу в карательных делах Г. С. Жуков запрашивал вышестоящее начальство, следует ли «без наличия данных об их практической деятельности» привлекать за измену родине выявленных среди репатриантов лиц, служивших в вермахте и СС, немецкой полиции и тюрьмах. Начальник ОСП был готов посадить новые сотни и сотни немцев, но Москва ответила, что сажать следует только по конкретным материалам — за «активную предательскую деятельность».

О повседневной работе ОСП довольно красноречиво говорят некоторые опубликованные документы. В мае 1946 г. Жуков лично сообщал начальнику ОСП МВД о том, как успешно проходит подписка на заём и что делается для того, чтобы голодные и нищие ссыльные отдали значительную часть заработка государству. Особое внимание оперативной работе уделялось в дни государственных праздников. Например, 6 и 7 ноября 1947 г. оперативники отдела приняли 80 негласных работников (четырёх резидентов, 10 агентов и 66 рядовых осведомителей) и 90 агентурных донесений. Восемь человек было подготовлено для вербовки, заагентурен содержатель конспиративной квартиры, допрошено «в порядке фильтрации» 20 немцев-репатриантов.

Донося о низкой явке ссыльных на ноябрьскую демонстрацию, чекисты объясняли это плохой организацией, работой многих спецпереселенцев в ночную смену и отсутствием у них хорошей одежды, а также тем, что «некоторые (калмыки) пьянствовали». Настроение ссыльных характеризовалось как здоровое, а отдельные «отрицательные суждения» вызывались задержками зарплаты на предприятиях и пренебрежительным отношением заводских администраций к обеспечению жилищ работников светом и водой.

К марту 1948 г. у подчинённых Жукова насчитывалось 1.145 осведомителей, 132 агента и 22 резидента. Было заведено дел оперативного учёта на 2.404 человек, в том числе 13 агентурных дел на 71 чел., 266 дел-формуляров и 2.067 учётных дел. Среди них — 140 по подозрению в шпионаже, 55 — по подозрению в националистической деятельности и 659 — на изменников и предателей. Аппарат ОСП очень гордился тем, что в Новосибирской области за всё время не было зафиксировано никаких «политических волынок, банд или диверсионных актов»[379].

С разгаром холодной войны чекисты получили задание усиленно искать англо-американских шпионов. В 1946 г. перед ОСП была поставлена новая задача — вербовать агентов и осведомителей для разработки тех, «кто давал перспективу выхода на агентуру англо-американского блока». Особенно активно такая работа велась в самом Новосибирске среди репатриантов. Каждый из них, даже прошедший проверочно-фильтрационный лагерь и направленный затем на спецпоселение, допрашивался о всех тех, кто находился в англо-американской оккупационных зонах, служил в войсках СС и СД, состоял членом гитлерюгенда либо поддерживал связь с заграницей. Для генерала контрразведки Жукова такая работа представляла особый интерес.

В результате часть допрошенных пополняла агентурно-осведомительную сеть, а другая (гораздо большая) зачислялась в разряд подучётного элемента. Только в ОСП Новосибирской области из почти 12 тыс. репатриантов-немцев было допрошено 7.818 взрослых. Немалая часть допрошенных (1.007 чел.) была взята на оперативный учёт в качестве подозреваемых в шпионаже, военных преступлениях и активном пособничестве врагу. 795 чел. «разного антисоветского элемента» уже в 1945 г. подверглись агентурной разработке, а 55 оказались арестованы как агенты гестапо, Абвера и т. п.

Кодовые названия ликвидированных агентурных дел весьма показательны: «Стародумы», «Недобитые», «Фашисты», «Клеветники», «Сослуживцы», «Враждебное гнездо», «Антисоветчики», «Враги», «Мракобесы», «Изменники», «Стихоплеты». Некоторые из этих групп разрабатывались при помощи агентов еще с начала 1940-х гг. Обвинения стандартны: клевета на советскую действительность, контрреволюционная пораженческая агитация, стремление к свержению советской власти путем восстания. Именно так квалифицировались «сборища» религиозных групп, пение песен и чтение стихов, критические замечания по адресу властей, недовольство материальным и общественным положением. Часть групп объединялась фальсификаторами из МВД-МГБ в организации немцев общесоюзного значения: «Союз борьбы немцев в СССР», «Союз обеспечения немецких иммигрантов», «Комитет освобождения немцев».

Отдел спецпоселений УНКВД-УМВД по Новосибирской области с 1945 до марта 1948 г. арестовал за политические преступления одних только репатриантов 144 чел., в том числе «агентов разведок»: немецкой — 23, английской — 11, американской — 5, пособников и предателей — 46, разного антисоветского элемента — 59, причем 41 из них за «антисоветскую пропаганду проамериканских и проанглийских настроений» (здесь имелись в виду разговоры о хорошей жизни за кордоном и надеждах на то, что лидеры западных стран заставят Сталина смягчить свою политику). Всего же с сентября 1944 г. по март 1948 г. подопечные Жукова арестовали за «политические преступления» 493 чел., в том числе «агентов» немецкой разведки и контрразведки — 64, английской разведки — 11, американской — 5, различных вражеских пособников и военных преступников — 203.

По официальным данным, на 1948 г. учёт спецпереселенцев в области был образцовый. Уход Г. С. Жукова в июне 1948 г. на повышение формально был следствием отлично поставленного дела по «агентурно-оперативному обслуживанию» политической ссылки. Однако известные материалы говорят о явном кадровом неблагополучии в отделе, работники которого допускали не только служебные промахи, но и прямые преступления. Проверка положения дел, проведённая после ухода Жукова, показала, что в режимном Новосибирске, где официально в начале 1940-х гг. имели право жить всего лишь несколько немцев, к 1948 г. обитало 1.446 неучтённых немцев. В 1948 г. «за плохую организацию агентурно-оперативной работы по борьбе с побегами c/п[ереселенцев] и допущение случаев побега» был снят с работы и понижен в должности замначальника Куйбышевского райотдела МВД Лутошкин, а также наказано руководство Искитимского райотдела МВД[380].

Работники МВД относились к требованиям уголовного кодекса с таким же минимальным трепетом, как и их «старшие братья» чекисты. Например, работник и парторг Чулымского РО УМВД по Новосибирской области Д.И. Левченко в декабре 1947 г. от райкома партии получил строгий выговор за организацию пьянки со спецпереселенцами-калмыками, нарушение революционной законности и злоупотребление служебным положением. Чекиста перевели в другой район и в начале 50-х он работал комендантом спецкомендатуры Болотнинского РО УМГБ по Новосибирской области[381].

В марте 1948 г. Георгий Жуков заявил подчинённым, что решение бюро Новосибирского обкома ВКП(б) «своевременно вскрывает (то есть ни раньше, ни позже! — А. Т.) крупнейшие недостатки нашей работы и позорные для нас факты извращений и нарушений социалистической законности». В Сузунском, Легостаевском, Ояшинском и Чистоозёрном районах оперативники местных отделений ОСП «допускали провокационные действия в оперативной работе». Это, скорее всего, означало элементарную фабрикацию дел: использование агентов-провокаторов, запугивание свидетелей и вымогательство показаний путём шантажа и физического насилия.

Чувствующий своё интеллектуальное превосходство Жуков тогда же заодно разнёс за малограмотность периферийных начальников (среди руководящего состава УМВД не имели среднего образования 78 %), отдельно выделив главу Барабинского горотдела МВД Якова Борзенко за то, что тот имел убогий лексикон и изъяснялся чуть ли не междометиями: «тем не менее, по его словам, он читает лекции для интеллигенции г. Барабинска!» Что касается процветавшего в «органах» пьянства, то оно не собиралось сдавать своих позиций: так, назначенный заместителем начальника Татарского райотдела МВД по спецпоселению Самсонов «в первый же день приезда напился пьяным, пришёл в РО МВД и свалился в коридоре на глазах сотрудников РО и граждан… пробыв несколько часов в данной должности, был снят с работы»[382].

Если в Новосибирской области чекисты, насколько известно, с целью повышения своего жизненного уровня ограничивались случаями вымогательства у ссыльных продуктов и самогона, то в соседней Томской области в 1946 г. был зафиксирован громкий коррупционный скандал, затронувший и начальника УМВД. Сначала было выяснено, что работники отдела спецпоселений за взятки помогали ссыльным евреям освобождаться и покидать Сибирь.

О моральном облике кадров, которые занимались ссылкой, можно судить по фигуре А. П. Мищенко, бывшего работника «Смерша», который в марте 1944 г. был уволен за попытку склонить к сожительству женщину-агента, находившуюся с ним на личной связи, и за халатность. Но в том же году Мищенко был утверждён начальником ОСП УНКВД-УМВД по Томской области, а в начале 1947 г. его исключили из партии за развал оперработы, преступную связь со спецпереселенцами и использование служебного положения в корыстных целях. Одновременно сам начальник УМВД по Томской области С. И. Корнильев попался на крупных финансовых махинациях, нанёсших ущерб государству в 382 тыс. рублей, за что был уволен и исключён из партии[383]. После изгнания из «органов» Корнильев занимался тем, что продавал на базаре излишки своего очень внушительного имущества…

Со временем чекистское внимание к своим подопечным выходило за рамки привычного осведомления и репрессий. С середины 1946 г. в отчетах ОСП появляются данные о трудовом и бытовом устройстве спецпоселенцев, их обеспеченности жильем, скотом, одеждой, обувью, продуктами питания. Чекисты прекрасно понимали, что от бытового положения ссыльных зависит их политическое настроение. Поэтому руководство управления НКВД — МВД нередко выступало в роли ходатая перед областными партийными и советскими властями, требуя проявления минимального внимания и заботы по отношению к своему «контингенту».

Отдел спецпоселений занимался не только уже имевшимися ссыльными, но и посильным увеличением их числа. Сразу после принятого по инициативе Н. С. Хрущёва жестокого указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. о высылке колхозников, не вырабатывающих минимума трудодней, в отдалённые районы страны, ОСП взялся за «изъятие» из колхозов «лодырей и тунеядцев, разлагающих трудовую дисциплину». Была проведена «большая работа» по реализации указа, но в результате осуждённых самим руководством УМВД «извращений» сверхусердные работники ОСП исключили из колхозов много даже формально невиновных, в том числе больную женщину, мать восьмерых детей. А барабинские чекисты скрыли от управления МВД тот факт, что из одного колхоза исключили сразу 18 чел. Протест против крепостнической политики немедленно подавлялся: «Имеются факты, когда лодыри, тунеядцы и антисоветский элемент открыто выступают против этого указа. В Чулымском районе одна колхозница, жена высланного, пришла в сельский совет, сорвала портреты членов Политбюро ЦК партии и растоптала ногами, она арестована…»[384]

Загнанный в Сибирь Жуков и не подозревал, что его низвержение окажется столь долгим и продлится до самой смерти кремлёвского горца. Сталин нарочито долго морил Георгия Сергеевича в провинциальном отделе спецпоселений, так что далеко не сразу сибирские начальники Жукова позволили ему начать неспешное возвращение к должностям, более уместным для генерала. В июне 1948 г. Жуков стал заместителем начальника УМВД по Новосибирской области по оперативной работе, а в мае 1951 г. был отправлен на Колыму[385].

В апреле 1951 г. министр внутренних дел С. Н. Круглов поручил своему заму И. А. Серову, заместителю министра по кадрам Б. П. Обручникову и начальнику ГУЛАГа И.И. Долгих подобрать — по просьбе начальника Дальстроя И.Л. Митракова — замену оказавшемуся слабым работником начальнику Управления Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей (УСВИТЛ) и заместителю начальника Дальстроя генерал-майору А.А. Деревянко. И 3 мая новым начальником УСВИТЛ и заместителем начальника Дальстроя стал генерал-лейтенант Жуков. А последовавший в июле 1951 г. арест Всеволода Абакумова означал, что главный враг Жукова больше не представлял опасности.

Деревянко и Жуков 24 мая 1951 г. подписали акт приема-сдачи лагерей Дальстроя, где сообщалось, что лагерный сектор Дальстроя насчитывал в своем составе 504 подразделения, из них: девять управлений (в том числе — Берлаг), 14 отделений, 129 отдельных лагерных пунктов, 252 «просто» лагпункта и 101 лагерную командировку. Всего в них содержалось 142.722 заключённых, в том числе 88.864 в следующих лагерях: Теньлаг (Усть-Омчуг) — 17.220 чел.; Заплаг (Сусуман) — 16.585 чел.; Севлаг (Ягодный) — 15.802 чел.; Индлаг (Усть-Нера, Якутия) — 12.729 чел.; Маглаг (Магадан) — 11.312 чел.; Ванлаг (Ванино Хабаровского края) — 6.814 чел.; Чаун-Чукотский лагерь (Певек) — 8.402 чел.

Помимо того, в Омсукчанском отделении насчитывалось 6.496 чел., в Янстрое (Эге-Хая, Якутия) — 1.544, Юзлаге (Нижний Сеймичан) — 5.238, Магаданском транзитном отделении — 2.962, Чукотстройлаге (Эгвекинот) — 6.988, Транзлаге (Магадан) — 4.316, Приморлаге (Находка Приморского края) — 3.635, Янлаге (Эге-Хая, Якутия) — 4.155, Зырянлаге (Колымо-Индигирское речное пароходство, Зырянка, Якутия) — 2.861, Дорлаге (Адыгалах) — 2.949, Ожогино (Якутия) — 1.185, БерГРУ (Берелехское районное геологоразведочное управление, Нексикан) — 2.712, комбинате № 3–4.838, УШОСДОРе — 1.741 чел. В центральной больнице (Дебин) находилось 2.093 заключённых, в ОЛП комбината № 2–1.052.

Среди 139.910 заключённых Дальстроя было 122.088 мужчин и 17.822 женщины; среди 2.812 каторжан — 2.470 мужчин и 342 женщины. Среднесписочный состав в первом квартале 1951 г. составлял 146,7 тыс. заключённых, а вывод на производство — только 73,7 тыс. По расчёту на 1 апреля 1951 г. в УСВИТЛе находилось 144.931 чел., из них 33.353 заключенных были осуждены за контрреволюционные преступления, а 111.617 — за уголовные. Заключенных моложе 18 лет имелось 17 чел., от 18 до 25 лет — 63.062, от 26 до 40–67.738, старше 60 лет — 23 чел. Срок заключения менее года имело 186 человек, от 1 до 3 лет — 3.027, от 3 до 5 лет — 18.127, от 5 до 10 лет — 79.841, от 10 до 15 лет — 20.954, от 15 до 20 лет — 10.966, свыше 20 лет — 11.830.

В Особлаге № 5 (Береговой лагерь, он же Берлаг, начальник — А. Ф. Васильев) при лимите наполнения в 35 тыс. человек содержалось на 20 мая 1951 г. 28,9 тыс. заключенных. По штатам лагерной обслуги Дальстроя полагалось 5.137 чел., из них 3.333 офицера и 1.804 вольнонаемных; в наличии в мае 1951 г. имелось 4.082 (офицеров — 2.651, вольнонаемных — 1.431). Из штата военизированной стрелковой охраны (17.991 чел.) в наличии имелось только 13.761. В 1950 г. из Северо-восточных лагерей бежал 581 чел., в бегах оставалось 68 заключённых. За пять месяцев 1951 г. бежало 128 человек, в бегах насчитывалось 46 чел. В 1951 году насчитывалось 112 случаев применения оружия, при них 56 человек было убито и столько же ранено[386].

На Колыме Жуков проработал менее двух лет. Опальный чекист постепенно восстанавливал свои позиции в аппарате карательных органов «второго уровня» (систему МВД все чекисты крайне презирали), не оставляя мечты вернуться к охране госбезопасности в привычных для себя масштабах. Берия претензий к нему не имел, так что после смерти Сталина, казалось, карьера достаточно молодого генерала стала налаживаться: в марте 1953 г. из Магадана он немедленно был возвращён в Москву.

По указанию Лаврентия Павловича 17 марта 1953 г. Жуков получил вполне приличную должность начальника 8-го отдела Первого управления (контрразведка) МВД СССР. А затем стал заместителем начальника Четвёртого (секретно-политического) управления МВД-КГБ, занимавшегося внутренним сыском. По уровню этот пост уже был выше того, которого генерал лишился девятью годами ранее. Но сразу же после начала пересмотра дел периода ежовщины Жуков оказался сильно скомпрометированным.

Парторг тогдашнего Четвёртого управления КГБ Ф. Д. Бобков вспоминал, как в 1954 г. ему пришлось участвовать в рассмотрении персонального дела генерал-лейтенанта Жукова, обвинявшегося в проведении массового террора в бытность начальником Дорожно-транспортного отдела НКВД Западной железной дороги. Как вспоминал Бобков, генералу инкриминировали тот факт, что на угольном складе станции Орша им было арестовано около сотни «польских шпионов», многим из которых специально изменили фамилии так, чтобы те походили на польские.

Начальник управления Ф. П. Харитонов направил обсуждение в нужное начальству русло, заявив, что председатель КГБ И. А. Серов просит партком учесть принятое им решение об отправлении Жукова из Москвы на менее ответственный пост заместителя председателя КГБ одной из союзных республик. Члены парткома учли пожелание своего начальника: с преимуществом в один голос прошло предложение не исключать Жукова из партии, а ограничиться строгим выговором[387].

Победа генерал-лейтенанта, прикрытого сановным покровителем, оказалась недолговечной. Дело по обвинению Жукова перекочевало в высшую контролирующую инстанцию компартии — Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. И там авторитета Ивана Серова не хватило. Сначала ему пришлось расстаться с Жуковым, который 28 октября 1954 г. был уволен из КГБ «по фактам дискредитации», а месяц спустя постановлением Совмина от 23 ноября 1954 г. — лишён воинского звания.

Ещё через месяц последовал последний удар: 24 декабря 1954 г. Жукова исключили из партии за «грубейшие нарушения социалистической законности», допущенные в период его работы на Западной железной дороге. Упомянутая Бобковым история с грузчиками угольного склада там не фигурировала (возможно, мемуарист, вспоминая события сорокалетней давности, что-то напутал). Но были преданы гласности вещи, которые Жукова, мягко говоря, не красили.

Так, вскрылась история с арестованным им 26 ноября 1937 г. начальником Западной дороги Г. А. Русановым — фигурой исторической, бывшим полномочным представителем ВЧК по Закавказью. Жуков приказал допрашивать Русанова по двадцать и более часов в сутки, но экс-чекист упорно не желал признавать себя врагом народа. Тогда с 12 по 17 декабря Русанову учинили непрерывный конвейерный допрос. Неделю спустя, 23 декабря 1937 г., Русанов покончил с собой, выбросившись из окна.

Партийные контролёры отметили, что «правдоподобность этой версии вызывает сомнения», ибо, по сведениям вдовы Русанова, начальника дороги следователи замучили сознательно, поскольку тот, работая в Закавказье, докладывал Дзержинскому о неблаговидных делах Берии: получении им контрабандных товаров и подозрительных связях с заграницей.

Сейчас обвинения вдовы Русанова в адрес Берии не выглядят основательно (хотя получение дефицита из-за границы неофициальным путём практиковалось широко и в таких грешках были замечены многие руководящие чекисты, в том числе любимец Кирова Ф. Д. Медведь — начальник УНКВД по Ленинградской области, получавший контрабандой от знакомого капитана парохода отрезы и костюмы[388]). Но через год после казни Берии любые обвинения в его адрес проходили на ура — ведь сей маршал от госбезопасности был официально объявлен главным нарушителем законности в СССР.

Было установлено, что Жуков дал указание своему аппарату каждые пять дней предоставлять сводки о числе арестованных и количестве их «сознаний». По распоряжению Георгия Сергеевича летом 1938 г. были арестованы и расстреляны 16 грузчиков станции Витебск. Разворачивая террор как можно шире, Жуков в июле 1938 г. направил всем отделениям Дорожно-транспортного отдела списки подлежащих аресту граждан, на которых не было в НКВД никаких материалов (не то что компрометирующих, но даже адресов). Отделению НКВД только одной станции Витебск по трём спискам предписывалось арестовать 121 чел.

Точное количество жертв Жукова тех лет неизвестно, но в среднем за 1937–1938 годы транспортники одной дороги арестовывали от двух до пяти тысяч человек. Так как статистика отдельно по репрессированным полякам обнародована, то уточнить успехи Жукова в чистках по «польской линии» можно с большой наглядностью. Согласно опубликованным данным, аппарат ДТО НКВД Западной железной дороги с августа 1937-го по ноябрь 1938 г. арестовал 920 поляков (и тех белорусов, русских и украинцев, кто был «записан» в поляки), отправив на расстрел 609 из них[389].

В КПК Жуков частично признал вину, осторожно заявив, что «в отношении арестованных допускал грубость и участвовал в избиении арестованного Дегтярева [Л. С.]». Но на суровый вердикт партийных следователей это не повлияло. Так вторично бесславно закончилась карьера Жукова — одного из 40 генералов КГБ-МВД, лишённых в те годы своих звёздно-лампасных мундиров за нарушения законности и прочие злоупотребления.

Уволенный и разжалованный Г. С. Жуков мог считать, что ему повезло не войти в ту сравнительно небольшую группу генералов и полковников, репрессированных вместе с Берией и Абакумовым. Кстати, он проходил свидетелем по делу Берии и показал, что 19 мая 1953 г. министр внутренних дел издал директиву, в которой обязал все региональные управления и республиканские министерства «выявлять недостатки, перегибы и ошибки в работе местных партийных и советских органов, применяя для этого в том числе и оперативные разработки». В 1953-м Берия также снял с работы в МВД в Прибалтике, Белоруссии и на Украине большое количество сотрудников «русской национальности», заменив их представителями титульных наций, что, по словам Жукова, оказывается, «вело к национальной розни»![390]

О последующих годах жизни бывшего чекиста знают, должно быть, только единичные ветераны «органов». Даже когда умер разжалованный генерал Жуков, неизвестно до сих пор.

Жители соседнего Китая, измученные в двадцатые-тридцатые годы ХХ века непрерывной гражданской войной и нищетой, сыграли немалую роль в хозяйственной и политической жизни Советского Союза. Легально и нелегально они проникали в нашу страну, где и оседали — в весьма внушительных количествах. Часть этих эмигрантов пополняла собой и репрессивный аппарат социалистического государства.

Китайцев использовали как агентов внешней разведки ОГПУ-НКВД и Разведуправления Генштаба РККА, как сотрудников-нелегалов Коминтерна, а также для того, чтобы эффективно налаживать осведомительную работу среди многочисленных китайских рабочих-эмигрантов и солдат, перешедших в 1932–1933 гг. советскую границу на Дальнем Востоке после оккупации японцами территории Маньчжурии. Участь нескольких тысяч интернированных военнослужащих китайской армии была наиболее трагичной — сначала они превратились в рабов ГУЛАГа на шахтах и лесозаготовках, а в 1937-м оказались истреблены как японские шпионы.

«Совершенно секретных» китайцев было довольно много. Об одних известно по чуть-чуть, биографии других выглядят просто ошеломляющими. Материалы партийных и чекистских архивов сохранили сведения о множестве бойцов невидимого фронта, происходивших из бывшей Срединной империи.

Вот весьма заслуженный житель Поднебесной Ки Чжи. Этот сын торговца родился в 1901 г. и получил в Китае высшее образование. Сначала он был анархистом, потом вступил в Гоминьдан и поработал секретарём райкома этой главной партии тогдашнего Китая в Шанхае. Советы тогда с левыми гоминдановцами дружили, что позволило Ки Чжи попасть в московский Комуниверситет трудящихся Востока. После идеологической обработки он стал коммунистом и с 1926 г. обосновался в СССР. В 1933 г. его взяли на работу в ОГПУ. Затем была секретная командировка в Китай, откуда Ки Чжи вернулся в 38-м. Избежав репрессий, он обосновался на службе в 5-м (шифровальном и дешифровальном) управлении НКГБ-МГБ СССР, где трудился в течение всех 1940-х гг.

По отзыву начальника управления, «являлся в отделении ведущим работником и оказывал большую помощь в работе как консультант по языку». Ки Чжи получил четыре медали и три благодарности от МГБ, но вот из партии в 1940 г. был изгнан за некий разнобой в анкетах. Коллеги-чекисты характеризовали его как крайне самолюбивого, мнительного, неискреннего и беспринципного, а в 1950 г. отправили в отставку по болезни. Правда, дали персональную пенсию. В начале 1953 г. ЦК компартии Китая направил товарищу Ки Чжи вызов на родину…

Из китайцев составляли целые семейные разведывательные ячейки. Одна из них состояла из Алеева Анатолия Мироновича и Луцкой Фаины Мироновны (китайские имена супружеской четы остались невыясненными). Эти двое испытали горечь провала на оставленной родине, но вторая отчизна после этого отнеслась к ним благосклонно. Известно, что и Анатолий, и Фаина были 1904 г. рождения, с высшим образованием. А вот по происхождению разнились — крестьянский сын женился на помещичьей дочке. Зато путь в политику и разведку был у них сходным — сначала членство в Гоминьдане, потом обучение в Комуниверситете трудящихся Китая. В декабре 1929 г. они закончили учиться и получили распределение на партийную работу. Анатолий стал инструктором профкома на прииске им. Козлова в Нерчинском районе, затем завклубом восточных рабочих в Чите и инструктором Читинского горкома ВКП(б). Фаина также отработала инструктором профкома на прииске и в горпрофсовета в Чите, а в 1932–1935 гг. преподавала в китайском отделении Читинской краевой совпартшколы.

В марте 1935 г. супружескую чету из Читы отправили в спецкомандировку в Синьцзян. Там их ждал в ноябре 1937 г. арест китайскими властями по обвинению в заговоре против синьцзянского правительства. За решёткой супругам пришлось просидеть до марта 1939 г., когда их освободили за недостатком улик и депортировали в СССР. Анатолий перед войной поработал во 2-м интернациональном детдоме, а потом нашёл хорошую для «сгоревшего» агента работу — на 1945 г. он был ответредактором китайского отделения в московском издательстве литературы на иностранных языках. Что касается Фаины, то она работала в МОПРе и референтом в отделе кадров Исполкома Коминтерна, а с сентября 1941-го — переводчиком в том же издательстве, что и муж[391].

Китаец Сергей Михайлович Ленинцев (Хоу Минци) родился в 1905 г. в деревне Лише провинции Шаньси, происходил из бедных крестьян. Рано осиротел, работал на ткацкой фабрике в г. Тайюань, учился в вечерней школе. В середине 20-х годов был секретарём подпольной ячейки КПК, в декабре 1926 г. нелегально прибыл во Владивосток, а затем выехал в Москву. Там Хоу Минци до середины 1929 г. учился в Комуниверситете трудящихся Китая, проходя в ведомостях как К. А. Ланцуцкий. В 1929 г. он учился в пехотном училище, а во время боёв на КВЖД допрашивал пленных китайских солдат в Хабаровске. В мае 1931 г. Хоу отозвали в Москву и нелегально отправили в Шанхай, чтобы восстановить связь с партячейками. Но курьер не смог выполнить задание в связи с полным разгромом коммунистического подполья и был вынужден вернуться в СССР ни с чем. Далее его ждала карьера в советских «органах».

В ноябре 1932 г. китайского интернационалиста зачислили — как С. М. Ленинцева — в штат Особого отдела ОГПУ-НКВД ЗабВО, где он в 1936 г. получил звание лейтенанта госбезопасности, соответствовавшее армейскому капитану. Когда разгорелся «Большой террор», Ленинцев был 15 февраля 1938 г. арестован в Чите и как «японский шпион» подвергался пыткам. Ему повезло — 15 марта 1939 г. особиста освободили с прекращением дела. Затем Ленинцев был восстановлен в НКВД, получил путёвку на курорт для лечения нажитого в застенке туберкулёза и зачислен в штат Разведотдела УНКВД-УНКГБ по Читинской области. Известно, что в 1945 г. он участвовал в допросах последнего китайского императора Пу И. А в 1968 г. Ленинцев вышел в отставку и умер в Чите в январе 1977 г.

Другому китайцу, Петру Васильевичу Григоровскому, работавшему в Читинском оперсекторе УНКВД по Восточно-Сибирскому краю, из смертельных чекистских объятий вырваться не удалось. Его китайское имя неизвестно, а родился Григоровский в 1905 г. рядом с китайской границей — на прииске Казаново Нерчинского уезда Забайкальской области. Тогда много китайцев работали на рудниках Забайкалья, поэтому можно предполагать, что Пётр Григоровский происходил из семьи китайца-чернорабочего. О нём известно крайне мало: дата ареста — 3 июля 1937 г., формула обвинения — «измена родине», дата расстрельного приговора, заочно вынесенного Комиссией НКВД и Прокурора СССР — 2 сентября 1938 г. Григоровского казнили 23 сентября того же года, а реабилитировали в апреле 1959 г. решением военного трибунала ЗабВО[392].

Ещё один «русифицированный» китаец взял себе имя не иначе как из учебника физики и именовался солидно — Атом Атомович Кристал. В Советской России он оказался ещё в 1921-м, учился в Комуниверситете трудящихся Востока, в 1924–1927 гг. находился на партработе в Китае. Если обычно гоминдановцы левого крыла переходили к коммунистам, то в случае с Кристалом было иначе: по указанию ЦК КПК он вступил в Гоминьдан. С 1927 г. Атом снова учился и после окончания московской Военно-инженерной школы работал — до начала 1935-го — на прииске Шахтома в Восточной Сибири. В феврале 1935 г. Кристала тайно отправили в Западный Китай — на «спецработу». В 1937 г. Атом вернулся в СССР и маленькой такой молекулой осел в Иркутске. В 1946 г., будучи скромным заведующим столовой, 43-летний кристальный Кристал был принят в члены партии. Жизнь, можно сказать, удалась…

А вот судьба сотрудника Разведуправления РККА Ивана Гавриловича Тулумбаева, урождённого Ли Фун Цзяна, сложилась трагически. Родившийся в 1912 г. в китайской провинции Шаньдун, он в очень молодом возрасте попал в штаты советской военной разведки, но проработал недолго. После ареста в сентябре 1937 г. Тулумбаев был дежурно обвинён в шпионаже и 27 апреля 1938 г. расстрелян на территории бывшей дачи Г. Г. Ягоды под Москвой. Реабилитация к разведчику пришла поздно — только в 1992 г.

Ту Сяну также, похоже, повезло очень мало. Этот крестьянский сын прибыл в РСФСР в 1922 г. по вербовке на КВЖД. Потом оказался в Якутии и в 1931 г. был командирован Алданским райкомом ВКП(б) в Хабаровск на китайское отделение комвуза. Затем его перевели в китайскую Ленинскую школу во Владивостоке, где Ту Сян стал агентом одного очень важного учреждения: в 1933 г. Разведотделом штаба Особой Краснознамённой Дальне-Восточной армии его забросили на секретную работу в Китай.

Вернулся в СССР он в 1934-м и до августа 1936 г. учился (под фамилией Чжай Фу) в Институте по изучению национальных и колониальных проблем. Однако наша разведка от Ту Сяна отказалась, и в ноябре 1936 г. он был «откомандирован по месту жительства в связи с невозможностью использования на зарубежной работе». 19 декабря 1937 г. Комиссия партконтроля при ЦК ВКП(б) постановила считать его механически выбывшим из рядов компартии и отправила материалы о Ту Сяне в НКВД с целью проверки обстоятельств его приезда и командировки в Китай по линии военной разведки в 1933–1934 гг… Понятно, что это решение для 35-летнего отставного разведчика означало приговор…^[393]

Подробности разведывательной работы многочисленных советских китайцев ещё предстоит раскопать исследователям наших спецслужб. Однако есть немало интересных сюжетов, связанных с китайцами на службе в советской контрразведке.

Среди тех, кто попал в аппарат ОГПУ-НКВД для борьбы с внутренним врагом, был Ши Чжэ, сын зажиточного крестьянина, добившийся нечастого в Китае среднего образования. Он работал сельским учителем, потом воевал в армии видного гоминдановца Фэн Юйсяна, захватившего в 1924 г. Пекин и пригласившего в войска советских военных специалистов. 20-летний Ши Чжэ в конце 1925 г. был послан в Советский Союз для получения высшего военного образования. Обучали его со товарищи сначала в Киеве, а осенью 1927 г. он прибыл в Москву, где получал неплохую 80-рублёвую стипендию и проходил подготовку в одном из военных училищ в Лефортове. Во время VI съезда компартии Китая, проходившего под Москвой, Ши Чжэ работал переводчиком. Разгром китайских коммунистов в ходе кровавой междоусобицы помешал ему вернуться на родину. У советских товарищей оказались свои соображения относительно его дальнейшей судьбы, так что молодой китаец, перекрещённый в Михаила Александровича Карского, в январе 1930 г. был из рядов Красной Армии переведён в ОГПУ.

Он выехал на службу в Сибирь, где почти семь лет проработал оперативником Особого отдела СибВО в Новосибирске. В конце 1936 г. Карский оказался в той группе особистов, которая влилась во вновь созданный отдел контрразведки УНКВД по Запсибкраю. За 1937–1938 гг. этот отдел (его максимальная численность до лета 1938 г. превышала 60 человек, не считая отделений в городах и уполномоченных в районах) перемолол по огромной тогда Новосибирской области многие тысячи арестантов, основная часть которых была расстреляна. Из представителей «враждебных национальностей» (немцев, поляков, китайцев, прибалтов) пресловутая тройка УНКВД обычно приговаривала к расстрелу более 90 процентов осуждённых. Китайцев в городах Сибири старались извести подчистую, нередко устраивая на них настоящие облавы. Многие из них очень плохо владели русским, и Карский, в частности, помогал допрашивать этих несчастных. Его участие зафиксировано во многих делах, например, в деле на 38 китайцев и корейцев, арестованных в Новосибирске и допрошенных в течение трёх дней — с 15 по 17 декабря 1937 г.

Обвинительное заключение составил оперуполномоченный 1-го отделения КРО УНКВД младший лейтенант госбезопасности Карский. По этому 35-страничному документу постановлением двух высших чиновников — наркома внутренних дел Ежова и прокурора Вышинского — 14 января 1938 г. 36 человек из 38 были приговорены к расстрелу. Среди осуждённых — студенты новосибирского института транспорта, мединститута, сельхозтехникума, банковский служащий, экономист мясокомбината. Но преобладали малограмотные или вовсе неграмотные работяги. Карский участвовал в арестах и обысках, допрашивал, а тем, кто не знал русского, зачитывал протоколы. В числе самых активных следователей, впрочем, не был. За правдоподобностью деталей «диверсионно-шпионской работы» чекисты не гнались: приписали схваченным азиатам поджоги авиазавода, обувной фабрики и кожзавода, а также сбор сведений о количестве самолётов, произведённых на новосибирском комбинате № 179, который на самом деле выпускал снаряды…[394]

В конце 1937 г. в новосибирском управлении НКВД были случаи нападения арестованных на следователей. Бывший чекист и разведчик К. Г. Веледерский, не выдержав допросов со стороны молодого карьериста И. П. Деева (впоследствии доросшего до поста помначальника УМГБ по Красноярскому краю и Иркутской области), пытался выпрыгнуть в окно следовательского кабинета и бежать. Когда это не удалось, Веледерский набросился на следователя, желая его обезоружить. Здоровяк Деев, не в силах вырваться из объятий арестанта, заорал во всё горло, призывая на помощь. Из соседних кабинетов на помощь чекисту кинулись коллеги-контрразведчики, быстро скрутившие Веледерского. Среди них был и Карский…

У Карского в те же годы был коллега в Кузбассе. Еще одним китайским чекистом был экс-коммунист Павел Ильич Сойкин (он же Чжан Ю Чжан, он же Ей Фей Чжун). Этот деятель состоял сначала в компартии Китая, а затем в ВКП(б). Неосторожно примкнув к троцкистам, Сойкин был изгнан из партии и осуждён на пять лет лагерей. Сосланный в Сибирь, он до 1936 г. являлся резидентом особого отделения Прокопьевского горотдела УНКВД по Запсибкраю.

Бывший троцкист фактически руководил полком, состоявшим из тысячи с лишним интернированных после перехода советской границы китайцев, поскольку среди них только двое знали русский язык. Сойкин не только вербовал из китайцев агентуру, но и пользовался правом вести в горотделе НКВД следствие по арестованным соотечественникам, заняв там положение внештатного уполномоченного.

Весной 1937 г. Сойкина как троцкиста записали во враги народа, затем пересажали как шпионов и его интернированных подопечных. Вероятно, именно об этом арестованном рассказывал следствию в 1941 г. бывший оперативник отдела контрразведки УНКВД по Новосибирской области Л. А. Маслов. По словам Маслова, когда он допрашивал одного китайца-троцкиста, ранее исключённого из партии за брошюру о кантонской коммуне, в кабинет вошли несколько руководящих работников отдела и спросили, признаётся ли арестованный. Маслов ответил отрицательно, тогда начальник отделения Г. И. Бейман ударил китайца большой книгой по голове, а остальные бросились избивать. Маслов даже испугался, как бы заодно не начали бить и его.

По словам чекиста, арестованный китаец «держался крепко, порвав на себе рубаху, заявил: «Меня японцы три раза арестовывали, избивали, угроз я не боюсь». Маслов подчеркнул, что он был против таких методов допроса и прекрасно обошёлся без физического воздействия: «В последующие дни правильным методом допроса он мною был разоблачён как враг народа».

Вскоре фамилия Сойкина оказалась в расстрельном списке из 86 обречённых, поданном 13 ноября 1937 г. новосибирскими чекистами на стол Сталину для осуждения всех по «первой категории». Это предложение не вызвало у вождя и его соратника Ворошилова никаких возражений…[395]

А вот Карский оказался неизмеримо счастливей. Несмотря на хорошую «ведомственную работу по уничтожению врагов» и отсутствие «уклонов», Карский, правда, так и не смог от Новосибирского горкома ВКП(б) добиться перевода из кандидатов в полноценные члены партии. Но проработал в «органах» до конца 1938 г., пока не стал жертвой огромной чистки репрессивного аппарата.

Как довольно-таки подозрительный китаец Карский был уволен из аппарата УНКВД по Новосибирской области и поспешил унести ноги из Сибири. Перебравшись в Москву, он в 1939 г. стал заместителем директора 2-го интернационального детдома ЦК МОПР, работал помощником преподавателя китайской партшколы. В 1939–1940 гг. Карский подвизался корреспондентом отдела печати Исполкома Коминтерна. Но в штате госбезопасности, надо полагать, остался либо вскоре был восстановлен на работе в «органах» и получил новую специализацию, освоив радиодело.

Иначе как же ему в марте 1940 г. удалось бы выехать в Китай? Только-только отгремела война с японцами на Халхин-Голе, приграничная Маньчжурия уже почти десять лет как оккупирована солдатами императорской армии, а Карский из готовящегося воевать и на западе, и на востоке СССР ухитряется проникнуть на родину! Очень возможно, что он получил от бывших хозяев из НКВД спецзадание и был заброшен в Китай для освещения самого «великого кормчего». Бывший сибирский особист с марта 1940 г. в Яньяни работал спецсекретарём Мао Цзэдуна по радиосвязи с Москвой. Впоследствии же одновременно подвизался и в органах безопасности ЦК КПК — своеобразной «внутренней партии». Эти годы его жизни пока покрыты мраком. Но в своих мемуарах Карский описал один красноречивый эпизод.

В 1943 г., когда товарищ Ши Чжэ работал начальником первого отдела ведомства общественной безопасности Пограничного района Шенси — Ганьсу — Нинся, его вызвал «китайский Берия» Кан Шэн. Этот начальник маоистской охранки по наущению председателя Мао и его банды изо всех сил искал врагов партии, уклонистов и шпионов в рамках печально знаменитой кампании «упорядочения стиля». Под этим названием скрывалась длившаяся несколько лет глобальная чистка компартии Китая от любых оппонентов Мао Цзэдуна, коснувшаяся сотен тысяч (!) коммунистов, которых массами подвергали изуверским пыткам и расстреливали. Около 20 тысяч человек тогда предпочли избежать застенков Кан Шэна, покончив жизнь самоубийством.

Разговаривая с Ши Чже, Кан Шэн держал в руках список фамилий, в котором ставил точки и кружочки, приговаривая: «спецагент», «шпион», «предатель», «японский шпион». Затем он приказал Ши Чжэ арестовать всех, против чьих фамилий были проставлены кружочки. На вопрос последнего, есть ли на них материалы, Кан Шэн возразил: если бы были материалы, то зачем тогда бы вам их допрашивать? Его подчинённый более не возражал, и только за одну ночь было схвачено более 260 человек… Надо полагать, Ши Чжэ показал себя в этой партийной чистке непримиримым к врагам и продолжил карьеру в карательных органах.

А в декабре 1952 г. Комитет партконтроля при ЦК КПСС спохватился: кандидатская-то карточка выехавшего товарища Карского уже двенадцать лет как не погашена! В Пекин пошла бумага. Из братского Китая вскоре прислали ответ на запрос из Москвы относительно биографии бывшего кандидата в члены ВКП (б). Оказывается, товарищ Ши Чжэ (в документах КПК его фамилия выглядела как Ше-Си-Де) не терял времени даром и достиг немалых высот, став личным секретарём Мао Цзэдуна и одновременно начальником Бюро русских переводов ЦК КПК. Продолжал ли он быть глазами и ушами НКВД-МГБ при «великом кормчем», или являлся совершенно лояльным китайским коммунистом, передававшим свой опыт родной политической полиции, неизвестно. Скорее всего, второе. Других значимых сведений о Ши Чжэ в отечественных источниках нет.

Логично было бы предположить, что вряд ли ему удалось благополучно пережить четверть века кадровых чисток, включая культурную революцию, особенно бывшую беспощадной к тем партийцам, кто был когда-то связан с «советскими ревизионистами». Действительно, Карский в середине 60-х годов подвергся репрессиям. Однако кровожадный «кормчий» пощадил верного слугу и переводчика с русского в те смутные годы, когда всё советское вызывало у престарелого Мао судорожную ненависть к «ревизионистам».

И благодарный «Карский» опубликовал в Хэбэе в 1991 г. свои воспоминания с характерным заглавием «Рядом с историческим исполином», а затем и ещё несколько мемуарных книг. А в 1998-м умер, прожив 93 года[396]. Снились ли ему на склоне лет загубленные в Сибири как соотечественники, так и люди других национальностей? Судя по тому, чем он занимался в Китае, вряд ли.

Среди бойцов невидимого фронта было много очень интересных личностей, занимавших важные должности, участвовавших в доселе секретных операциях. О большинстве этих людей до сих пор практически ничего неизвестно. Ниже предлагаются три очерка о советских разведчиках, только-только намечающих канву их запутанных биографий.

Это очень тёмная история шестидесятилетней давности. И личность, которая в ней участвовала, тоже тёмная. Немногочисленные документы о предательстве сотрудника советской резидентуры НКГБ в США Миронова, опубликованные и обнаруженные в архивах, содержат больше вопросов, чем ответов.

Итак, что нам известно о главном герое этой совершенно детективной истории? Пока сведения о Миронове далеки от полноты. Родился Василий Дмитриевич Миронов (настоящая его фамилия — Марков) в 1907 г., русский, имел высшее образование, в компартии состоял с 1928 г. С 1941-го по 1944 г. работал вторым секретарем посольства СССР в США, а в НКГБ, по месту основной службы, являлся старшим уполномоченным. Согласно справке 1-го Управления (внешней разведки) НКГБ СССР, используя служебное положение, «сфабриковал ложное провокационное дело по обвинению двух работников органов НКГБ СССР, работавших в США, в измене родине». Кроме того, занимался разглашением известных ему государственных тайн среди лиц, не внушавших доверия. В 1944-м был отозван в Советский Союз и осуждён 5 августа 1944 г. Особым совещанием при НКВД СССР на пять лет лагерей. Вину, как сообщили Комиссии партийного контроля работники госбезопасности, признал. Исходя из этих данных, КПК при ЦК ВКП(б) 28 сентября 1944 г. исключила Миронова из партии как осуждённого[397]^.

Василий Дмитриевич работал в Иностранном отделе ГУГБ НКВД ещё до войны. Пока известно только об одной операции с его участием, но зато какой! Осенью 1939 г. его командировали в Старобельский лагерь польских военнопленных вести специальную работу среди обречённых на скорый расстрел поляков. В лагере содержалось 3.895 человек. Миронов выполнял там такие же специфические функции, что и майор госбезопасности В. М. Зарубин в Козельском лагере (куда тот был отправлен 31 октября 1939 г. с чрезвычайными полномочиями во главе спецгруппы), выявляя лиц, полезных для советской разведки, и отвечая за вербовку соответствующей агентуры.

По спискам, которые подготовили Миронов с Зарубиным, несколько десятков поляков были отделены от остальной массы военнопленных и переправлены в Юхновский, а затем Грязовецкий лагеря, где сосредотачивались лица, необходимые для Иностранного и Контрразведывательного отделов НКВД, а также те, кто разыскивался германским посольством. Ещё 91 военнопленному сохранили жизнь по указанию самого заместителя Берии Всеволода Меркулова: это были те, кто представлял интерес в качестве источника информации, заявлял о своих коммунистических убеждениях, оказывал услуги администрации лагеря. В разряд «прочих» зачислили 167 человек — тех, кто не были офицерами, а также несколько десятков осведомителей, которые поставляли особым отделениям лагерей компромат на солагерников. Всего уцелело 395 военнопленных — три процента от общего количества.

Отдельно Миронов и Зарубин отобрали 47 человек, которые представляли для разведки интерес как источники ценной информации, могли быть использованы для оперативной работы за рубежом или выражали желание в случае начала войны с Германией сражаться на стороне СССР. В. С. Меркулов поручил нашим героям составить справки и характеристики на отобранных «доверенных лиц», а также следить, чтобы агентов случайно не отправили на расстрел вместе с основной массой обречённых.

А когда пришло время решать польский вопрос по-сталински радикально, Василий Миронов по мере сил участвовал в расстрелах польских военнопленных, которых столь пристально изучал и тем самым по возможности спасал от пули. Чистые руки разведчикам сохранить не удалось. Волевым решением работников внешней разведки обязали принять участие в казнях — Берия, сомневавшийся в лояльности оперативников ИНО, распорядился окрестить их кровью.

Распоряжение Политбюро ЦК от 5 марта 1940 г. о массовом уничтожении военнопленных было выполнено за несколько недель в течение мая-июня. Специальная тройка в составе В. Н. Меркулова, начальника экономического управления Б. З. Кобулова (также особо доверенного бериевца) и начальника учётно-архивного отдела НКВД СССР Л. Ф. Баштакова оформила осуждение всех поляков за «антисоветскую деятельность» к высшей мере наказания. Всего в Катынском лесу под Смоленском было расстреляно 4.421 чел., в Старобельском лагере близ Харькова — 3.820 чел. и Осташковском лагере в Калининской области — 6.311 чел. Ещё 7.305 поляков казнили в порядке «разгрузки тюрем» западных областей Украины и Белоруссии.

Всего от рук НКВД погибло 21.857 польских граждан (преимущественно поляков, евреев и немцев). На расстрел отправили 11 генералов, одного контр-адмирала, 77 полковников, 197 подполковников, 541 майора, 1.441 капитана, 6.061 поручика, подпоручика, ротмистра и хорунжего[398]. Большой процент их составляли представители интеллигенции, призванные в польскую армию из запаса. Такое массовое убийство означало гибель примерно каждого 250-го взрослого поляка. Символично, что одновременно с советскими казнями была проведена известная нацистская «Акция А — Б» по уничтожению польской интеллектуальной и государственной элиты.

Разведчики, превращённые в карателей, были затем возвращены к основной работе. В 1941 г. Миронова отправили в Соединённые Штаты, где он три года проработал рука об руку с Зарубиным. Но отношения между ними явно не складывались.

Ночью 7 августа 1943 г. в Вашингтоне Василий Миронов бросил в почтовый ящик письмо, адресованное американской контрразведывательной службе — Федеральному бюро расследований. Послание попало по адресу и было прочитано со всем вниманием, хотя психическая сомнительность автора в нём так и сквозила. Корявый стиль, грубые грамматические ошибки («стратигический, «Голивуд», «Филаделфия») выдавали невысокую грамотность представителя элиты НКВД — политической разведки, который не то что на английском, на родном языке изъяснялся не вполне свободно. Интерес анонимка вызвала несомненный, поскольку в ней вполне определённо расшифровывались советские разведчики, действовавшие под дипломатическим прикрытием.

Вот такое поразительное письмо. Благодаря неким источникам советской разведки в ФБР оно через некоторое время стало известно нашим спецслужбам и повергло их руководство в немалый шок.

Упомянутые Мироновым коллеги действительно являлись основными работниками советской резидентуры в Вашингтоне. Но Миронов прежде всего сводил счёты со своим давним знакомым В. Зарубиным. Ненависть к Зарубину отчётливо видна из сумбурного и повторяющегося машинописного текста, напечатанного в явном волнении и потом довольно заметно выправленного чернилами. Откуда взялась эта ненависть? Была ли эта вульгарная зависть подчинённого к генералу-начальнику? Или трения начались еще со времён совместной расправы над польскими офицерами? Или это результат психического расстройства? Изучение следственного дела и соответствующих архивов поможет ответить на этот вопрос. Когда-нибудь.

Миронов Гуверу послал анонимку, но Сталину и Берии написал открытый донос на семью Зарубиных как германо-японских шпионов. Он бил с двух сторон: не заинтересуются американцы (а они, безусловно, заинтересуются!), так среагирует должным образом советская контрразведка, тщательно следившая за зарубежным персоналом.

В НКГБ началось тщательное расследование, которое через несколько томительных для Зарубина и его жены месяцев выявило несостоятельность мироновской клеветы относительно такого маловероятного семейного подряда: муж-де работает на одного врага, супруга — на второго. Чушь, которую нёс спятивший разведчик, была настолько очевидна, что контролёры пришли к единственно возможному выводу: товарища Миронова нужно лечить. Это и было сделано. Но пять лет «вкатить» ему тоже не забыли[400].

А немного погодя, должно быть, стало известно и о его «привете» господину Гуверу. Новое расследование для незадачливого резидента завершилось трагически: он попал под пулю. 3 августа 1945 г. Миронова расстреляли за измену, хотя месяцем ранее в СССР была объявлена грандиозная амнистия в честь победы над Германией. Тело капитана госбезопасности было погребено на тайном кладбище НКВД в подмосковной Коммунарке. Между прочим, есть вполне логичное предположение, отчего видный чекист повредился в уме: работа по уничтожению военнопленных поляков не могла пройти бесследно. Известно, что профессиональные палачи ленинско-сталинской эпохи часто заканчивали безумием.

Изменническое письмо, впрочем, катастрофических последствий для нашей разведсети не имело, хотя карьеру генерала Зарубина поломало. Война была в разгаре, и к шкодням красного союзника американцы относились с известной небрежностью. Недаром Миронов в своём послании Гуверу сделал упор на передачу добытых в США шпионских сведений не на Лубянку, а японцам и немцам. Ведущие сотрудники советской резидентуры С. Семёнов, Л. Квасников, Э. Хейфец благополучно завершили свою заокеанскую командировку.

А потом была холодная война и яростная схватка спецслужб обеих сверхдержав. К советским перебежчикам американцы стали относиться внимательнее. И знаменитая измена два года спустя шифровальщика посольства в Канаде Игоря Гузенко имела для НКГБ куда более неприятные последствия, приведя к потере ряда ценнейших агентов в области атомного шпионажа.

Яков Григорьевич Горский — один из многих резидентов тридцатых годов, превращённых в лагерную пыль и пока не удостоившихся жизнеописания. А жизнь этого разведчика оказалась богатой на весьма противоречивые события.

Он родился в Одессе в 1898 г., происходил из семьи токаря и с двенадцати лет начал работать мальчиком-рассыльным в магазине. С 1912 г. он рабочий на одесских заводах Вальтуха и Кудермана, а в революционном 17-м вступил в Красную Гвардию. С 1918 г. служил в Перекопской дивизии, в следующем году стал командиром роты, а затем эскадрона. В 1920-м Горский вступил в члены компартии и был переведён в военную контрразведку, став уполномоченным особого отдела дивизии, а затем помощником начальника и начальником военного отдела Одесской губернской ЧК. С 1922 г. Горского перевели в Харьковскую губчека, но вскоре он оказался в милиции, где подвизался в качестве начальника угрозыска в Полтаве и Киеве, уполномоченным по борьбе с бандитизмом и управляющим таможней.

В конце 1923 г. Горского вернули в распоряжение госбезопасности и ненадолго послали работать в органы ОГПУ на транспорте. Он побывал начальником Киевского окружного транспортного отдела ГПУ, помощником начальника отделения и инспектором Дорожно-транспортного отдела ОГПУ. Уже в сентябре 1924 г. его назначают старшим уполномоченным Информационного отдела ГПУ Украины, но менее чем через год убирают из этого отдела, формировавшего своими сводками представление руководства о положении в стране, и снова переводят на транспорт: Горский работает начальником отделения Дорожно-транспортного отдела ОГПУ в Таганроге и Краснодаре, а с августа 1930 г. переводится на станцию Минеральные Воды.

В 1932 г. Горский перебирается в Москву на спокойную должность помощника начальника Отдела кадров полпредства ОГПУ по Московской области, но не задерживается там. Чекиста переводят в распоряжение Иностранного отдела ОГПУ и отправляют за границу. География его поездок широка — от Вены до Монголии. По возвращении начальство полагает, что несмотря на начальное образование, Горский вполне достоин стать начальником Курсов особого назначения, где проходят подготовку десятки будущих разведчиков. Это 38-й год, когда преподаватели и студенты то и дело исчезают без следа. Горский возвращён в аппарат и в звании капитана госбезопасности работает замначальника отделения Иностранного отдела НКВД СССР.

Его арестовали 16 октября 1938 года по показаниям крупного чекиста Б. Д. Бермана, схваченного незадолго перед тем. Из Бермана выбили сведения о том, что Яков Горский — участник антисоветской заговорщицкой организации в НКВД, завербованный бывшим начальником Иностранного отдела А. А. Слуцким. Позднее Берман отказался от своих показаний, но у следователей, допрашивавших Горского, оказалось достаточно компрометирующего материала на бывшего разведчика.

Горский обвинялся в том, что, работая по линии НКВД в Монголии, установил близкие отношения с торгпредом А. И. Биркенгофом (расстрелянном в 1936 г.), покупал у него опиум и спекулировал им. Ещё Горский якобы менял доллары на черной бирже и представил фиктивные документы на израсходование «денег специального назначения». (Горский, кстати, не был единственным разведчиком, которому предъявлялись подобные претензии. Так, в следственном деле Берии упоминались причины тайной ликвидации полпреда в Китае и одновременно резидента ИНО НКВД И. Т. Луганца-Орельского, убитого 8 июля 1939 г. в Грузии по приказу Сталина. Полпред-разведчик якобы контролировал оборот наркотиков, и его, отозвав в СССР, устранили негласно для того чтобы не спугнуть сообщников [401]. Возможно, торговля опиумом была формой финансирования чекистских резидентур.)

Также Горский, находясь в 1936 г. по линии НКВД в Вене, «рассказывал знакомым о мероприятиях НКВД в отношении троцкистов». Стукачи из советских учреждений за границей отправили куда надо и более пикантные подробности заграничной жизни советского резидента. Согласно их наблюдениям, в австрийской столице Горский установил интимную связь с дочерью бывшего камер-юнкера царского двора Лихачевой, помог ей оформить документы на выезд в СССР и «устроиться на секретную работу», где несчастную вскоре арестовали и осудили как шпионку.

Горский вёл себя твёрдо и вину не признавал, из-за чего разведчика не стали проводить через Военную коллегию Верховного суда, «разобравшуюся» со множеством его коллег, а осудили с помощью безотказного Особого совещания при НКВД СССР: 26 июля 1939 г. за участие в антисоветской организации он получил довольно скромные по тем временам 8 лет лагерей. Пять лет заключения превратили Горского в скелет, едва держащийся на ногах. Но стройки социализма требовали трудоспособную рабочую силу, в связи с чем Горский в 1943-м был досрочно освобожден как тяжелобольной: его просто «актировали» как неспособного к труду инвалида, обречённого на скорую смерть. Но Горский выжил и выздоровел.

С 1945 по 1951 годы он работал в г. Люблино на заводе им. Кагановича заместителем начальника отдела снабжения. Когда его решили завербовать в осведомительную сеть, бывший чекист с большим стажем не стал сопротивляться и в течение нескольких лет работал негласным сотрудником органов госбезопасности Московской железной дороги. По своей ли инициативе или же под давлением куратора из МГБ, но Горский стал провокатором. В официальном документе об этом сказано так: «Выполняя задания МГБ, он дезинформировал органы государственной безопасности, сообщая заведомо ложные сведения на лиц, которые якобы высказывали антисоветские взгляды. В результате донесений Горского гр-н Доннер был арестован, а затем освобожден».

Не так часто бывало, чтобы органы госбезопасности пресекали провокационную деятельность своих агентов. По личным ли счётам Горский оклеветал невинного, осталось неизвестным, но с рук это ему не сошло. Впрочем, наказание оказалось не из жестоких. За сообщение ложных сведений провокатор был арестован 19 декабря 1951 г. управлением охраны МГБ на Московско-Курской железной дороге. 3 марта 1952 г. Военный трибунал войск МГБ Московской области зачёл срок предварительного заключения и осудил Горского на три года лагерей условно.

В 1954 г. он, будучи пенсионером и инвалидом второй группы, жил в Москве, не работал и пытался восстановиться в КПСС. В апреле 1954 г. Комитет партконтроля при ЦК КПСС рассмотрел дело Якова Горского (который не отрицал, что за провокаторство сидел обоснованно) и, как осуждённому за ложный донос, отказал в восстановлении в партии[402].

В израильской и прибалтийской русскоязычной прессе несколько лет назад появилась версия о том, что прототипом знаменитого Штирлица из сериала «Семнадцать мгновений весны» стал не кто-нибудь, а малоизвестный боец невидимого фронта И. И. Боровой.

Ссылаясь на воспоминания вроде бы отбывавшего с ним сибирскую ссылку бывшего москвича Вениамина Додина, журналисты сочинили лихую историю о военном разведчике Исае Исаевиче Боровом, которого Берия из зависти к соперничавшей спецслужбе в 1944 г. арестовал и загнал в лагеря. Якобы полковник ГРУ Боровой настолько глубоко законспирировался в Германии, что дослужился в вермахте до оберфюрера (первое генеральское звание) и по приказу из Москвы сдался американским войскам в Италии в 1944-м. Американцы переправили Борового без какой-либо волокиты в Советский Союз, где он сразу же попал в лагерь… А потом Юлиан Семёнов из Исая Борового сделал своего Максима Исаева-Штирлица.

На самом деле в этой информации верны лишь фамилия разведчика, факт его весьма длительной работы в спецслужбах и нахождение в лагерях и красноярской ссылке. Ещё можно поверить, что Додину Исаак Боровой рассказал, что после его ареста жена сошла с ума, а дочь угодила вслед за отцом в лагеря. Что сам он был страшно искалечен во время следствия. Что имел феноменальную память. Что в разговорах с ним некоторых вопросов касаться было нельзя — разведчик тут же замыкался и уходил в себя. Что внешне Боровой производил впечатление немца откуда-нибудь из Пруссии, ибо был высок, светловолос и голубоглаз. Всё остальное — байки для дефективных детишек. И всё же кое-какие сведения о судьбе этого видного разведчика, не имевшего отношения к ГРУ, отыскались в некогда секретных архивах и могут послужить для первого наброска его жизнеописания.

Исаак Исаакович Боровой происходил из еврейской рабочей семьи и с шестнадцатилетнего возраста мог считаться пролетарием — он трудился разнорабочим на частном предприятии в Витебске. В феврале 1917-го, буквально за несколько дней до падения царизма, его мобилизовали в армию. В следующем году 20-летний юноша стал красноармейцем, тогда же записался в коммунисты. Боровой воевал на разных фронтах и последней армейской должностью для него стал пост начальника разведки 18-й кавдивизии в Тифлисе и Батуми.

А потом фронтового разведчика мобилизовали в ЧК. До июля 1921 г. он работал в Витебской губернской ЧК и насмотрелся там всякого. И не только насмотрелся. Нравы чекистов были тогда весьма просты и грубы. Когда один из коллег Борового был за что-то расстрелян, председатель губчека Иван Кадушин разрешил молодому оперативнику взять себе сапоги казнённого. Сапоги, надо думать, оказались хороши. По крайней мере, так показалось некоторым обносившимся чекистам, которым тоже было интересно получить обувку. Разве мог себе представить 23-летний Исаак Боровой, что сдёрнутые с трупа сапоги шесть лет спустя приведут к долгим объяснениям в высшем партийном синклите, а ещё через четверть века станут для него добавкой лишних месяцев унизительного положения политического ссыльного… Но об этом позже.

С 1921 по август 1924 г. Боровой работал в Закавказской ЧК в Тифлисе. Как нередко случалось с чекистами тех лет, он был на некоторое время уволен из «органов», но потом вновь вернулся к прежней работе. Уйдя из ОГПУ, Боровой в 1925–1928 гг. трудился в Москве на очень неплохой должности партследователя Центральной контрольной комиссии ВКП (б) и занимался расследованием грешков и откровенных преступлений своих товарищей по партии. Правда, и его самого пытались обвинить в «некоммунистическом поведении», но без особого успеха. Довольно логичным образом контролёра вернули в самую главную контролирующую организацию, но уже не для борьбы с врагом внутренним. В 1928 г. Борового взяли в ОГПУ и устроили в аппарат Иностранного отдела.

Для разведчика начались годы работы за рубежом, о конкретном содержании которых пока практически ничего не известно. Только из материалов позднейшего судебного дела можно понять, что Боровой недолго входил в курс дела и быстро оказался за границей. С 1929 по 1931 гг. он работал под «крышей» секретаря советского торгпредства в Турции.

Служба резидента советской политической разведки шла успешно. К 1938 году И. И. Боровой вырос до поста начальника отделения Иностранного отдела НКВД СССР, причём дело обернулось так, что на него даже в годы террора не нашлось никакого приличного компромата. Но избежать репрессий, выкосивших три четверти аппарата внешней разведки, ему не удалось. Арестован 2 декабря 1938 г. Боровой был по ордеру № 2415, подписанному Берией. Обвинение стандартное: шпионаж. Что до санкции прокурора, то она была получена лишь в феврале следующего года.

Скорее всего, Боровой был арестован по личному желанию Берии. По крайней мере, нарком внутренних дел не погнушался принять личное участие в следствии по делу известного разведчика. На допросе 10 декабря 1938 г., который велся Берией, Меркуловым и Деканозовым, Боровой после жестоких побоев признал шпионскую деятельность и показал, что якобы был завербован своим начальником С. М. Шпигельглазом в пользу японской разведки.

Ещё Боровому пришлось признать то, что он в 1928–1932 гг. примыкал к правым и вместе с «совестью партии» А. А. Сольцем, секретарем последнего М. Хаевским и другими лицами помогал бухаринцам и троцкистам восстанавливаться в партии (отметим, что Сольц не был арестован). Впоследствии было зафиксировано, что виднейший разведчик Сергей Шпигельглаз в ответ на «признания» нашего героя «категорически отрицал факт вербовки Борового для шпионской деятельности в пользу японской разведки». Но Борового решили судить именно как шпиона.

В судебном заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР 10 марта 1939 г. (в этот день, кстати, осудили и казнили бывшего работника ИНО НКВД и беспощадного к врагам народа контрразведчика А. П. Невского) Боровой отказался от показаний, данных на следствии — и спас себе этим жизнь. Поскольку никаких других обвинительных материалов не было, его дело отправили на доследование.

Бериевцы бросились выбивать из упорного арестанта нужные показания и добились своего: пока Ульрих и компания продолжали расстреливать уцелевших от ежовщины наркомов, членов ЦК и чекистов (как отборных палачей, так и видных разведчиков), Боровой, не выдержав допросов, 28 марта и 4 апреля 1939 г. подтвердил свои первоначальные показания. Довольные следователи тут же отправили папку с его делом по прежнему адресу, и 27 апреля того же года Боровой снова предстал перед военным судом.

Он и на этот раз отказался от вымученных из него показаний, но избежать осуждения у Борового не получилось: Военная коллегия отмерила ему 20 лет лагерей с конфискацией имущества. Он настойчиво обжаловал приговор, и это упорство принесло кое-какие плоды. Пленум Верховного Суда СССР по протесту союзного прокурора год спустя, 4 апреля 1940 г., отменил приговор, поскольку в деле Борового были доказаны только его «троцкистские колебания» в 1927 г. относительно возможности построения социализма в одной стране, а также то, что разведчик «делился с сослуживцами и членами семьи о некоторых вопросах заграничной работы органов НКВД». Самое страшное обвинение — шпионаж — отпадало. По делу Борового началось третье по счёту следствие, продолжавшееся целый год. Но следователи по-прежнему не собирались упускать свою законную добычу.

В утвержденном заместителем наркома госбезопасности Б. З. Кобуловым обвинительном заключении от 16 апреля 1941 г. значилось, что Исаак Боровой — шпион, троцкист, в 1921 году в Грузинской ЧК занимался мародёрством, а также неким образом «разлагал аппарат» в период работы секретарём и одновременно парторгом в торгпредстве СССР в Турции в 1929–1931 гг. По этим обвинениям Военная коллегия на третий день войны, 24 июня 1941 г., осудила Борового на 15 лет лагерей. Срок он отбыл полностью и с августа 1953 г. был переведен на поселение в Красноярский край.

В октябре 1953-го Боровой писал в ЦК КПСС, Президиум Верховного Совета СССР и Прокуратуру, что враги народа Берия, Меркулов и Деканозов на допросе «лично избивали его резиновой дубинкой». На суде бериевский сподвижник и бывший советский полпред в гитлеровской Германии Деканозов заявил, что вместе с Берией избивал Борового резиновой палкой и в результате добился от него признания в шпионаже. В последнем слове Деканозов даже сказал: «Я виновен в избиении Борового и сейчас очень рад, что он жив»[403]. В декабре 1953 г. Главная Военная прокуратура внесла предложение о прекращении дела Борового за отсутствием состава преступления. Всё шло к тому, что свидетель на таком важном процессе будет очень скоро признан невинной жертвой бериевской шайки и попадет в волну первых реабилитаций. Но надеждам разведчика удалось сбыться не сразу.

Оказывается, в те же недели на имя Генпрокурора СССР поступило заявление от экс-чекиста З. А. Дымова (почему-то упорно преследовавшего Борового ещё с двадцатых годов) с обвинениями бывшего разведчика в шпионаже, диверсиях, близких отношениях с Ягодой и Берией, а также в том, что в период их совместной службы в Витебской ЧК Боровой был разоблачён как мародёр и взяточник… В связи с доносом не смягчившего своей многолетней ненависти Дымова дело Борового 26 февраля 1954 г. испуганные военные прокуроры направили обратно в МВД — для проверки.

Там разобрались — отдадим должное — без проволочек. Чекистами было установлено, что «Боровой в период его работы в Витебской ЧК действительно по распоряжению бывшего председателя губЧК Кадушина получил пару сапог, снятых с одного из расстрелянных ими работников. Об этом факте в 1927 г., в связи с заявлением Дымова, Боровой давал объяснения в ЦКК ВКП (б) и сообщал о нём в период следствия по его делу. Других же компрометирующих материалов… на Борового не имеется». 28 апреля 1954 г. Боровой был реабилитирован и освобожден из ссылки, а три месяца спустя восстановлен в членах КПСС[404].

Он вернулся в Москву, но, как сообщал В. Додин, прожил в столице недолго: его настиг инфаркт и Исаак Исаакович Боровой умер прямо на улице. Возможно, так оно и было…