Из журнала «Искорка» (Ленинград) № 1–2, 1965 г.
Рисунки Ю. Шабанова.
1.1 — чистка и уменьшение картинок, скрипты — СП, сент. 2017
Толстый румяный старик вошел в ювелирный магазин «Самоцветы». Равнодушно миновав прилавок с золотыми часами, обручальными кольцами и браслетами, он остановился у витрины «Изделия из янтаря» и, близоруко щурясь, почти касаясь носом стекла, стал долго и внимательно рассматривать блестящие безделушки.
— Здравствуйте, Никодим Эрастович! — поклонился ему продавец. — Давно, давно вас не видно.
— Здравствуйте, здравствуйте, — приподняв широкополую выгоревшую шляпу, отозвался старик. — Я уже кончаю читать курс, перебрался на дачу… Есть что-нибудь интересное?
— Кое-что. Недавно умер один крупный коллекционер янтаря. Свою коллекцию он завещал государству. Художественные ценности пошли в музей, а прочее к нам. Пройдите, пожалуйста, сюда. — Он подвел старого покупателя к застекленному шкафу. На узких полочках, подсвеченные электрическими лампочками, лежали фигурки из янтаря. — Вот, — показывал продавец, — брошь с паучком, шарик с козявочкой…
— Это не козявочка, а комар. — Старик неразборчиво назвал комара по-латыни. — А вот паучка дайте посмотреть.
— Пожалуйста, смотрите, выбирайте…
Ученый несколько минут рассматривал заключенного в янтарь паучка. Поворачивал его и так, и этак.
— Нет, — наконец сказал он, — этот паучок, дорогой мой, занесен во все каталоги. Может, еще что есть?
— Жаль, но… — продавец развел руками, — с козявками… виноват, с комариками больше нет ничего.
Старик обвел глазами полку. Вдруг его белые кустистые брови поползли вверх:
— А что это за яйцо?
— Яйцо? — продавец вытянул шею. — Ах, это! Пожалуйста!
Предмет, заинтересовавший старика, был отшлифован в форме груши.
— Темный, ох какой темный, — говорил Никодим Эрастович, поднося «грушу» к лампочке. — Прямо-таки крепкий чай по цвету. А что внутри?
Внутри «груши» что-то белело.
— Напоминает рыбную сосиску, — сказал продавец и смутился.
— Сосиску?
— Ну да. Знаете, иногда бывают в продаже такие белые сосиски?
— Нет, не знаю, — с искренним удивлением ответил старик. — Но триста миллионов лет назад никто не делал сосисок: ни мясных, ни рыбных. Что же это такое?
— Вам лучше знать, — скромно ответил продавец, — вы человек ученый.
Никодим Эрастович молчал. Он думал.
— Разрешите выписать чек? — спросил продавец.
— Чек?
— Да, чек. Десять рублей сорок пять копеек.
Ученый уплатил деньги, положил в портфель покупку и, вежливо приподняв шляпу, вышел на улицу.
— Кто это? — спросил продавца заведующий магазином.
— Профессор Тулумбасов.
Никодим Эрастович сидел в вагоне электрички и, прижимая портфель, сгорал от любопытства и нетерпения.
«Что же это может быть? — снова и снова задавал он себе вопрос. — Початок растения каменноугольной эпохи? А что, если это просто пустота в янтаре, пузырек воздуха? Но тогда интересно „изловить“ этот пузырек и, сделав анализы, узнать состав атмосферы нашей планеты в далеком прошлом. Но можно ли сделать анализ с таким маленьким количеством воздуха?»
Он был так погружен в размышления, что, протянув контролеру сезонный билет, громко сказал:
— Это, конечно, яйцо прямокрылого!..
Контролер не удивился: мало ли что может присниться старому человеку. Он усмехнулся и прошел дальше, напомнив:
— Не проспите своей станции, гражданин!
Каждое лето Тулумбасов проводил в поселке Ольховка. У него была маленькая дачка с участком, заросшим крапивой. Косить траву и делать клумбы профессор не хотел. Ему больше по душе было видеть под окном, как он говорил, «крохотный заповедник». Никодим Эрастович никогда не был женат, и его немудрящее хозяйство вела племянница Мария Семеновна, или проще Мара. Это была очень строгая особа, и старик ее побаивался.
«Как бы не влетело за покупку, — подумал он, шагая по песчаной дорожке. — Все-таки десять рублей с копейками… Пожалуй, ничего не скажу ей об янтаре».
— Дядя Дима! Опять ты задержался! Мой руки и иди обедать! — услышал он, едва ступив на порог.
— Я сейчас, Мара. Только портфель занесу в лабораторию, — поспешил ответить профессор, бочком пробираясь в свою комнату.
Лабораторией Никодим Эрастович называл свой кабинет. Эта маленькая комната была загромождена террариумами, аквариумами, садками и цветочными горшками. На письменном столе блистал медью микроскоп в окружении станочков для препарирования насекомых.
Профессор вынул из портфеля покупку, сунул ее в нижний ящик стола и с самым счастливым видом пошел ужинать.
— Сегодня сосиски, — объявила Мара.
— Сосиски! — в восторге закричал Никодим Эрастович, вспомнив о «сосиске» в янтаре.
Мара удивилась:
— До сих пор, дядя, ты был к сосискам равнодушен. Что это улучшило твой аппетит?
Поужинав, профессор прошел в свою комнату, закрыл дверь на крючок и, потирая руки, подошел к столу…
Обычно насекомых извлекают из янтаря с помощью растворителя, спирта или кислоты. Янтарь легко растворяется, а тело насекомого, состоящее из органического вещества, остается невредимым. Но таинственный предмет мог быть и не насекомым, а чем-то иным…
Осторожный ученый растворил только верхний слой «груши», а потом достал тоненькую пилку и принялся за работу…
Было видно, что «сосиска» почти не примыкает к янтарю, а лежит в полости, заполненной белесой пыльцой. Прошло полчаса. Никодим Эрастович устал и вспотел.
— Крепкая штука! — заметил профессор, утираясь платком.
— Если это яйцо прямокрылого, то каким образом оно могло попасть в янтарь? — бормотал он. — Хотя… кузнечики кладут яйца в землю очень неглубоко. Смола могла капать из пораненной ветки на землю капля за каплей. Может быть, так и было. Но это редчайший случай!
Он опять принялся за работу. За окном стояла чудесная светлая ночь. Мара вернулась из кино и, увидя в окне свет, крикнула, постучав в дверь:
— Дядя! Завтра с утра лекция! Ты забыл?
— Я сплю, я сплю, — ответил профессор, удваивая темп работы… Трах! Груша раскололась на две части, а непонятный белый предмет упал в ладонь ученого.
«Сосиска» оказалась осыпанной мельчайшей пылью. Никодим Эрастович осторожно положил ее на ватный матрасик и вытер ладони.
— Ффу! — перевел он дыхание и взглянул на часы. — Час ночи!
Никогда профессор не нарушал так грубо свой режим.
— Мара права, надо ложиться, а то завтра наговорю студентам такого!.. — Ученый зевнул. Глаза слипались. В комнате было душно. Тулумбасов открыл настежь окно, выключил свет, разделся и лег на диванчик, оставив на столе обломки янтаря и непонятный, размером с мизинец, белесый предмет.
Никодим Эрастович проспал всего три часа. Нетерпение подняло его с петухами. В саду было совсем светло. Ученый прошлепал босыми ногами к столу и остановился, подняв брови: предмет, с таким трудом извлеченный из янтаря, лежал уже не на ватном матрасике, а на черной доске стола.
«Как это я так неаккуратно положил его, — подумал Никодим Эрастович. — Он, наверно, скатился с матрасика».
Профессор взял пинцет и осторожно зажал им «сосиску»…
Он ожидал, что предмет окажется твердым или упругим, но оказалось, что внутри «сосиски» было пусто. Пинцет сжал белесую тонкую оболочку, и Никодим Эрастович заметил на остром конце оболочки круглое отверстие…
— Было ли оно вчера вечером? — вслух подумал ученый, дрожа от холода. — А что, если… нет, этого не может быть! Просто я вчера переутомился и был невнимателен. Этот предмет — оболочка яйца гигантского прямокрылого, возможно кузнечика, жившего триста миллионов лет назад. Насекомое карбона!
Никодим Эрастович оделся, закрыл окно и снова сел к столу. На этот раз он взял оболочку яйца пальцами… и, от неожиданности, уронил ее на пол.
Оболочка была влажной!
Она казалась совсем свежей! Больше того! На подоконнике ученый обнаружил маленькую лужицу бурой жидкости…
— Личиночная жидкость, — прошептал профессор. — Значит… нет, я схожу с ума. Надо как-то объяснить и этот факт, а то можно спятить от таких чудес… Влажность оболочки можно объяснить… ммм… хотя бы сильной росой. Ведь окно было открыто. А личиночная жидкость… мм… могла капнуть сверху, возможно на наличнике висела куколка бабочки. Бабочка вывелась ночью. Может, она и сейчас сидит там?..
Никодим Эрастович снова распахнул окно и далеко высунулся. Нет, ни внизу на траве, ни вверху на наличнике не было никакого насекомого.
— Ах как глупо получилось! — горевал ученый. — Может быть, я упустил потрясающее открытие! — Он снова и снова разглядывал оболочку яйца неизвестного насекомого…
— Дядя Дима! Пора вставать! — послышался из-за двери голос Мары.
Профессор так расстроился, что отказался от завтрака, чем очень удивил Мару.
— Ты трудный человек, — сказала она. — То приходишь в восторг от обыкновенных сосисок, то отталкиваешь тарелку с твоими любимыми пельменями.
Никодим Эрастович только вздыхал и морщился. Перед уходом он завернул в газету осколки янтаря, оболочку «сосиски» и упрятал их в портфель.
Как только Тулумбасов уехал, Мара, вооружась тряпкой и половой щеткой, вошла в кабинет ученого, старательно стерла со стола пыль, подмела пол и, собрав мусор, вынесла его на помойку.
Нечего и говорить, что лекцию Никодим Эрастович провел посредственно. Кое-как связав концы с концами, он едва дождался конца занятий. Студенты удивлялись, но, любя своего старого учителя, прощали ему бесконечные «ээ», «так сказать» и прочие слова-пустышки, которые раньше у него встречались крайне редко…
— Заболел старик, — сказал один студент.
— А может, семейные неприятности? — предположил второй.
— Наверно, и то, и другое, — заключил третий…
Никодим Эрастович Тулумбасов считался хорошим энтомологом. Особенно он преуспел в ортоптерологии, то есть в науке о прямокрылых. К прямокрылым же относятся кузнечики и саранча. Мысль о том, что он упустил возможность изучить живое ископаемое насекомое не давала ему покоя! Рассказать о том, что произошло с ним прошлой ночью он не хотел: боялся, что коллеги поднимут его на смех. Ехать в Ольховку тоже очень не хотелось — это причинило бы новые огорчения… Нет, надо забыть все, что было. Пусть эта янтарная груша уйдет из памяти, как сновидение.
Тулумбасов решил остаться на несколько дней в городе. Он пошел на почту и послал Маре телеграмму:
Но он не прожил в городе и пяти дней. Как раз тогда, когда вернулось свойственное ему ровное и веселое состояние духа, пришла телеграмма от Мары:
Первая фраза была понятна. Мария Семеновна вскопала две грядки и засадила их салатом, редисом, морковью и укропом. Никодим Эрастович не раз уже «спасал» огород, собирая с рассады различных гусениц и личинок. Но что означает тревога за помойку? И почему она зарастает? Надо было ехать в Ольховку.
С бьющимся сердцем Никодим Эрастович подходил к своему домику. Он отворил скрипящую калитку и прямо направился в огород. Профессор зашел за угол дома и от удивления уронил портфель.
Помойки не было видно под мощной буровато-зеленой рощей неведомых растений. Одни поднимались тонкими чешуйчатыми столбиками, другие напоминали пушистые хвосты белок, третьи торчали голыми круглыми рогами с шишечками на кончиках ветвей. Профессор замер.
— Это хвощи-каламиты, — шептал он, глядя на столбики, — а там… эти пушистые… ну, конечно! Это ископаемый папоротник-сигилярия. А этот куст с шишками — лепидодендрон! Самый настоящий! Вот он какой!
— Посмотри на огород! Посмотри на огород! — услышал Никодим Эрастович за спиной, но он был так изумлен, что еще минут пять молчал, весь уйдя в созерцание.
— Огород? — наконец переспросил он хрипло.
— Да, да, огород! — уже сердито повторила Мара.
Профессор со вздохом отвернулся от чудесной рощи и нагнулся над грядками.
— Я бы сказал… — протянул он, рассматривая изгрызенные всходы овощей, — я бы сказал, что это похоже на остатки от пира саранчи…
— Мне от этого не легче! — воскликнула Мара. — Дядя, ответь прямо, это твоих рук дело? Это какой-нибудь твой опыт? Так?
— Ты думаешь!? — вдруг громовым голосом закричал Никодим Эрастович. — Если я виновен во всем этом, то — черт возьми — это замечательно!
Ученик шестого класса Гоша Линьков приехал на летние каникулы к бабушке. Домик бабы Вари стоял бок о бок с дачкой Тулумбасова. Но их участки были до того не схожи, что, казалось, низенький синий забор разделяет два разных мира.
Участок Тулумбасова бабушка называла «дикообразным». И в самом деле, более колючий, заросший сорняками садик не сразу найдешь.
А вот у бабы Вари ярко желтели дорожки, синели анютины глазки, под окнами качались белые трубочки душистого табака, зеленая стенка из кустов спиреи отделяла садик от профессорских чертополохов и крапивы.
Гоша был такой маленький и худенький, что бабушка, глядя на него, давала себе клятву к осени раскормить внука до размеров ее дородного соседа Никодима Эрастовича.
Июньским солнечным днем баба Варя послала Гошу в магазин за хлебом. Он уже подходил к дому, помахивая сеткой с душистой теплой буханкой, как вдруг у самой калитки заметил непонятный предмет. Мальчик подошел ближе и разглядел красного с ярко-желтым брюхом кузнечика. Удивляли не только окраска, но и размеры насекомого: оно было толщиной в руку и полметра в длину.
«А, — подумал Гоша, — это игрушка! Игрушки всегда красят по-дурацки. Мне однажды мама подарила медведя синего цвета. А теперь выпустили, значит, кузнечиков цвета пожарной машины. Наверно, малыш какой-нибудь играл и забыл. Или потерял…»
Гоша протянул руку… но только он коснулся пальцами прохладной спинки, как игрушка щелкнула и прыгнула за забор на участок Тулумбасова.
«Пружина сработала», — решил Гоша, с сожалением глядя вслед кузнечику. Но искать «механическое насекомое» в дебрях чужого сада он не решился.
— А, ладно! — махнул он рукой, направляясь к своей калитке.
Бабушка, нацепив на нос очки, читала свежую газету.
— Гошенька! Внучек! Ты послушай, что пишут-то! Вот и прославилась наша Ольховка!.. Ох, надо пойти поздравить Марию Семеновну и Никодима Эрастовича. Смотри-ка! — Она опять схватила газету. — Фотография сделана… это какое же место? Никак ихняя помойка? Ну да! Она и есть! Даже не верится. Вот прочти-ка сам…
Гоша положил хлеб и взял газету.
«КАМЕННОУГОЛЬНЫЙ ЛЕС…
В 30 КИЛОМЕТРАХ ОТ НАШЕГО ГОРОДА!
Как стало известно, профессор Государственного университета энтомолог Никодим Эрастович Тулумбасов, изучая доисторических насекомых, случайно обнаружил в янтаре споры растений каменноугольной эпохи. Споры гигантских хвощей и папоротников оказались вполне жизнеспособными. Они проросли в саду профессора и под наблюдением ученого поднимаются с удивительной быстротой. Например, хвощ-каламит за сутки вырастает на полметра. Наш корреспондент только что вернулся из поселка Ольховка, где с разрешения ученого он сфотографировал уникальную рощу. На снимке: роща из ископаемых растений в поселке Ольховка».
«Так значит… этот кузнечик настоящий!» — подумал Гоша.
— Бабушка, я сейчас вернусь! — закричал он, срываясь с места.
Мальчик обежал синий забор и уже хотел толкнуть калитку в сад Тулумбасова, как увидел написанное наспех объявление:
Гоша потоптался у запертой калитки, поглядел на завешенные окна и медленно побрел обратно…
— Неужто так и написано, что, мол, не заходите и не мешайте? — удивилась баба Варя. — Кто бы подумал! Такой человек вежливый, обходительный… Ну, что ж, нельзя так нельзя.
Прошло еще несколько дней. Роща над помойкой так поднялась, что отдельные хвощи-каламиты торчали выше крыши, как буро-зеленые минареты. В первые дни после газетного сообщения к даче Тулумбасова непрерывно шли- посетители. С утра до ночи перед запертой калиткой торчали любопытные. Иные влезали на березу, росшую у забора, и с вершины громко передавали свои впечатления. Тулумбасов принимал только ученых, ведущих вместе с ним наблюдения над ожившими древностями. Гоша видел его очень редко. Никодим Эрастович выходил в свой «заповедник» только поздно вечером. Он осунулся, побледнел и казался опечаленным. Иногда Гоша замечал, что профессор шарит в траве около дома, что-то ищет, осматривает лиловые головки чертополоха, желтые корзинки цикория…
Наступил июль. Каждый день Гоша бегал купаться на озеро. Встреча с удивительной игрушкой поблекла в его памяти. К тому же у него появились друзья, а с ними было интереснее, чем сидеть и смотреть издали на рощу Тулумбасова… И вдруг Гоша опять встретил кузнечика!
На этот раз не было никаких сомнений — это был не заводной механизм, а живое насекомое. Но как же оно изменилось за месяц! Кузнечик вырос настолько, что казался чудесным красным мотоциклом, медленно идущим по дороге.
Гоша смотрел на его зеленую (чем-то напоминающую лошадиную) голову, на длинные черные усы, откинутые назад, на шесть ног «коленками назад», как поется в песенке, на пульсирующее желтое брюхо, на вытянутые вдоль спины двухметровые красные крылья.
Кузнечик неуклюже ковылял по обочине дороги, обгладывая головки белой кашки. Гоша был от него в трех шагах, но не боялся: круглые глаза насекомого смотрели спокойно, почти добродушно, как глаза верного старого пса.
Гоша достал из кармана пакет с бутербродами (бабушка не отпускала его на озеро без завтрака) и, отломив кусок булки, протянул его кузнечику:
— Кузя, кузя, на, на!
Насекомое остановилось, будто прислушиваясь. Мальчик бросил на землю горсть крошек и отошел в сторону. Кузнечик, быстро перебирая высокими лапами, подошел и остановился над кусочком булки. Зеленая, похожая на лошадиную, голова пригнулась к земле — кузнечик съел предложенное угощение и уронил изо рта каплю бурой жидкости.
— Понравилось? Слюнки потекли? — повеселел Гоша, подбрасывая под ноги Кузе новые куски. Кузнечик ел и ел, а мальчик подходил к нему все ближе и ближе. Но только он протянул ладонь, чтобы погладить отливающее рыжим глянцем седло на спине кузнечика, как с громким треском развернулись все четыре крыла, и Кузя, подпрыгнув, полетел по широкой дуге куда-то за сады и огороды.
На другой день, захватив с собой несколько кусков хлеба, Гоша пришел на то же место.
Кузи не было. Мальчик поглядел на пустую дорогу и позвал негромко:
— Кузя, Кузя!
И вдруг с вершины старой березы, треща крыльями, взлетел кузнечик. Он очертил, снижаясь, полукруг, и сел на дорогу рядом с Гошей.
— Кузя, Кузя, — ласково повторял мальчик, кроша на ладони хлеб.
Кузнечик поднял черные усы и уставил на него смешные, глуповато-добродушные, круглые, как пуговицы, глаза.
На этот раз Кузя позволил Гоше тихонько погладить себя по красно-бурым крыльям.
У кузнечика был необыкновенный аппетит. «Волчий», — подумал мальчик. Он скормил ему весь хлеб, а Кузе все было мало. И когда Гоша собрался уходить, насекомое заковыляло за ним вслед, как собачонка.
— Кузька, ты дурак, — сказал Гоша, — что я с тобой буду делать у бабы Вари? Ты же в собачью будку не влезешь. Да и напугаешь бабушку.
Неизвестно, что решил бы Гоша, но позади загудела машина, и Кузя «дал свечу» в соседний сад.
Мальчик вернулся домой. Там его ждала новая неожиданность: у бабы Вари сидел Тулумбасов.
— Поздоровайся, внучек, — сказала баба Варя. — Никодим Эрастович пришел к тебе.
Гоша неловко пожал огромную ладонь профессора.
Тулумбасов не умел разговаривать с детьми: долго и скучно расспрашивал зачем-то, в какой школе Гоша учится, есть ли двойки, кто у них «читает» биологию. Наконец, покончив с необходимым, по его мнению, вступлением, он спросил:
— Гоша, не видел ли ты… мм… не встречал ли ты какого-нибудь необыкновенного насекомого? Я, как ты знаешь, нашел в янтаре споры древних растений… Кстати, что же ты не придешь посмотреть на них?
— Так ведь… — начал мальчик и поглядел на бабушку.
— Так вы же просили не тревожить вас, — договорила баба Варя.
— О, так это же не относится к таким хорошим соседям, как вы, — возразил Тулумбасов. — Приходите, хоть сейчас приходите!
— Спасибо! — на этот раз бабушка поглядела на Гошу.
— Так вот, — продолжал Никодим Эрастович, — у меня есть основание думать, что кроме спор… мм… что возможно в янтаре было яичко прямокрылого насекомого. И возможно, из этого яйца вышла личинка… мм… Так ты не встречал чего-нибудь такого?
— А какое оно из себя, это насекомое? — в свою очередь осторожно спросил Гоша.
— Мм… — промычал нерешительно профессор. — Может быть, кузнечик, может быть, саранча или… мм… медведка. Или — кто его знает — стрекоза…
— А оно должно быть большим?
— Да, да! Ты очень сообразительный мальчик. Очень большим. В каменноугольную эпоху жили стрекозы длиной метра два.
— А какого цвета это насекомое? — спросил Гоша, глядя в сторону.
— Этого я не знаю, — вздохнул ученый. — Да это и не так важно. Важнее всего внутреннее строение его. А цвет… наверное, как и у наших прямокрылых, зеленый или коричневый.
— А что вы с ним будете делать? — спросил мальчик, продолжая глядеть в сторону.
— Как что? — не понял профессор. — Я его заспиртую, потом вскрою. Надо будет сделать препараты. Крайне интересно уяснить эволюцию отдельных органов прямокрылого… Вот так!
— Нет, я не видел вашего насекомого, — угрюмо сказал Гоша, глядя в пол.
— Нет?
— Нет.
— Он найдет, он еще найдет, — подала голос бабушка, желая смягчить впечатление от резких ответов внука.
— Конечно найдет, — подхватил Никодим Эрастович. — И вот еще что… Скажи всем твоим приятелям, чтобы они тоже искали. Я в долгу не останусь. Пусть приходят, смотрят рощу… мм… могу уделить из своих коллекций насекомых. У меня есть, скажем, жуки-олени. А?
Гоша молчал, продолжая глядеть в пол. Тулумбасов распрощался и вышел.
— Что с тобой? — начала допрос бабушка. — Что ты дуешься на Никодима Эрастовича? Почему не хочешь поймать ему эту самую… как ее? Саранчу, что ли? Я бы сама пошла ловить, да больно они противные.
— Ничего в них нет противного! — возразил Гоша. — И они очень умные!
— Да уж умнее тебя, как погляжу. Да они укусить могут! Они ведь сроду человека не видели. Легко ли! Триста миллионов лет! Тогда, поди, и обезьян не было, а не то что нас с тобой.
Когда на следующий день Гоша пришел на свидание с Кузей, кузнечик уже ждал на дороге. Быстро перебирая длинными лапами, он подошел к мальчику и замер, выпуча блестящие глаза.
— Ах ты, Кузя, Кузя! — говорил Гоша, скармливая кузнечику очередной бутерброд. — Что я с тобой делать буду? Где тебя спрятать?
Ему пришло в голову, что Кузя похож чем-то на Конька-Горбунка. Правда, у него не было двух горбов, но зато длинные толстые усы вполне могли сойти за уши, да и седло было.
Гоша изловчился и сел на кузнечика верхом. Седло оказалось очень удобным, но Кузя попятился, стараясь освободиться от непривычного груза. В следующее мгновение Гоша почувствовал, что падает навзничь и ухватился за длинные усы кузнечика.
«А ведь я лечу!» — успел он подумать…
Кузя хотел подняться в свое убежище на вершине старой березы, но с всадником на спине он смог допрыгнуть только до красной железной крыши и с грохотом опустился возле водосточной трубы. Окна дома были открыты настежь. Гоша услышал испуганные голоса:
— Ой, что это?
— Никак камнем по крыше!..
— Так и пробить крышу можно!
— Сходи, Ваня, посмотри. Я боюсь что-то. Там кто-то ходит…
Тут Гоша по-настоящему испугался. Если увидят его с Кузей — все пропало!
Не слезая с кузнечика, он стал тихонько подталкивать его коленями.
— Ну, Кузенька, Кузя, прыгай еще, прыгай.
И Кузя прыгнул.
На этот раз ему удалось опуститься на березу. Дерево было очень старое, до середины ствола голое, но зато вершина темнела зеленой тучей. Не зря кузнечик выбрал ее себе для жилья: густые пахучие ветви надежно закрывали его от глаз прохожих.
Гоша наконец слез со своего «Конька-Горбунка». Он глянул вниз и зажмурился: до чего же высоко! Мальчик сел верхом на толстый сук, обнял руками другой и постепенно успокоился. Уж если Кузя поднял его так высоко, то он же сумеет и опустить своего хозяина на землю.
— Кузя! — позвал он кузнечика и попытался снова сесть в седло. Но Кузе, как видно, не понравилось возить на себе всадника. Он отошел в сторону, потоптался на месте и вдруг полетел куда-то далеко-далеко.
— Кузя! Кузя! — кричал Гоша.
Кузнечик не возвращался. Сразу стало холодно и тоскливо. На вершине дул свежий ветер, а Гоша был в одной рубашке.
Он спустился пониже, крепко прижимаясь к шершавому стволу. Внизу, поблескивая синим асфальтом, лежала большая дорога. Прошла, надымив, машина, промчался, азартно нажимая на педали, велосипедист в голубой майке. Вот пританцовывая бежит малышка, а за ней идет девчонка в красном сарафане…
«Люда Блинова, — узнал Гоша девочку с соседней улицы. — Позвать? А что, если сейчас вернется Кузя? Людка увидит и разболтает… Но кузнечик не возвращается. А, была не была!»
— Люда! Блинова! — закричал Гоша.
Девочка остановилась, схватила за руку сестренку. Потом, решив, что это ей почудилось, встряхнула головой и пошла дальше.
— Да Людка же! Эй! — снова позвал Гоша.
На этот раз она огляделась внимательнее.
— Ой, Гошка! Куда ты залез? Что ты там делаешь?
— После расскажу. Тащи сюда лестницу, а то мне не слезть.
— Не слезть? А зачем залез, если лазать не умеешь. Вот и сиди на дереве.
— Мальчик, — шепелявя, заговорила сестренка, — в какую птичку ты играешь?
— В филина! — захохотала Люда. — Да как ты попал на дерево?
— Буду я тебе сейчас объяснять, как и что, — рассердился Гоша. — Тебя по-человечески просят: принеси лестницу. А не хочешь, так я другого позову.
— А куда я Муську дену? Есть у меня время искать лестницу. Да тебе тут нужна пожарная лестница!
— Мальчик, — опять заговорила Муська, — у тебя там гнездо есть?
— Зайди к моей бабушке, — не слушая вопросов, уговаривал Гоша. — У сарая лежит стремянка. Бери ее и тащи сюда. Потом все расскажу.
— Как же, даст мне лестницу твоя бабушка!
— Бери и все тут. Баба Варя добрая. Скажи, что закинула шляпу на березу, поняла?
— Ладно уж, — сердито пробурчала Люда и пошла, таща за собой упирающуюся Муську.
Прошло полчаса — Люды не было. Наконец-то!
На дороге показалась странная процессия: впереди Люда со стремянкой под мышкой, за ней, придерживая лестницу за кончик, плелась баба Варя, а позади, держась за подол бабушки, подпрыгивая, шла Муська.
— Ну, показывай, где твоя шляпка? — грозно вопрошала бабушка.
Люда молча приволокла лестницу, с трудом поставила ее к березе и, фыркнув, показала пальцем на прижавшегося к стволу Гошу.
— Гоша! Озорник! Ну, куда ты залез? — закричала бабушка.
— Он говорит, что не залезал, — смеялась Люда.
— Он играл в птичку филина, — пояснила Муська.
Гоша молчал. Он спустил ноги, но не мог дотянуться до стремянки. Пришлось повиснуть на руках… Уф! Наконец-то его ноги коснулись верхней ступеньки. Весь в поту, дуя на исцарапанные руки, Гоша «приземлился».
Тулумбасов долго не мог уснуть. Было душно и какая-то птица в саду свистела до того громко, что звенело в ушах.
— Черт возьми! — выругался профессор, поднимаясь с дивана. — Надо будет спросить у орнитолога Мальчевского, что за птица может так изводить. Это же не пение, а разбойничий свист!
Профессор взглянул на часы. Два часа ночи. Вдруг птица умолкла, но вслед за минутой тишины что-то гулко ударило по крыше.
— Дядя Дима! — забарабанила в дверь Мария Семеновна. — Кто-то прыгнул на крышу… я боюсь!
— Что за вздор! — рассердился профессор. — Кто может прыгнуть на крышу? Ну, сухой сук упал, вот и все. Не будь такой нервной.
— Слышишь? Слышишь? Там кто-то царапает когтями… дядя Дима, пойди посмотри.
— Зачем я пойду смотреть? — возразил Никодим Эрастович. — Я не суеверен. Стыдно, Мара. Ты в недалеком прошлом учительница математики и должна быть особенно… мм… трезвой в оценке явлений природы.
Неизвестно, подействовали ли на Мару укоризны ее ученого дяди, но она собралась с духом и вышла в сад. Только взглянула на крышу, как с воплем сломя голову кинулась обратно в дом…
— Что с тобой? — испуганно спросил ее Тулумбасов.
— Там… скелет.
— Что?
— Скелет… зеленый, страшный… ой, я больше не могу.
Ученый почесал седую голову. Постоял в раздумье. Он привык всем непонятным явлениям находить разумное объяснение. Но объяснить падение на крышу дачи скелета было очень трудно.
«Ошибка наблюдателя», — по привычке подумал он и, сопя от волнения, вышел в сад.
Стояла темная ночь начала августа. Как огромные трубы торчали доисторические растения. Никодим Эрастович взглянул на крышу: там шевелилось, блестя фосфорическим зеленым светом что-то, действительно напоминающее неполный костяк животного. Профессор кашлянул… и вмиг зеленый костяк взмыл в воздух и спустился на двадцатиметровый «минарет» хвоща- каламита. И сразу оттуда понесся тот самый «разбойничий свист», который и разбудил Тулумбасова.
— Так это же… Не может быть! — закричал в восторге Никодим Эрастович. — Мара! Мара! Сюда!
— Что? Что? — спрашивала, высунувшись из окна, Мария Семеновна. Ей хотелось звать на помощь, она не сразу уловила, что дядя кричит от радости.
— Понимаешь? Это мой пропавший кузнечик. Он вырос, он уже не личинка. И он светится ночью, как наши светлячки. А как он поет! Слышишь? Слышишь? Вот это мощь! — Профессор уже забыл, как только что проклинал неизвестную «птицу».
Но кузнечику, видимо, не понравилось, что тишину ночи нарушили человеческие голоса, он прыгнул и исчез в темноте.
— Улетел! Улетел, проклятый! — теперь уже с возмущением говорил ученый. — Как его поймать? Мара, я должен его изловить! Второй раз он ускользает от меня. Надо придумать ловушку.
С этими мыслями Тулумбасов вернулся в свою комнату и долго не мог уснуть. Конец ночи прошел спокойно. Кузнечик не вернулся. А может, и вернулся, но не свистел.
Гоша заболел…
Правда, он говорил, что у него нет никакой температуры, а горло болеть и не думало, но… с бабушкой долго не поспоришь. Вмиг Гоша очутился под одеялом с градусником под мышкой.
— Тридцать восемь! — ахнула баба Варя. — Лежи, а я пойду вызову доктора.
— Бабушка, не надо доктора. Да и поликлиника сейчас закрыта.
— А тут рядом живет доктор Блинов. Я мигом.
И Гоша остался один. Обычно к полудню он шел на озеро, а по пути кормил Кузю. Бедный кузнечик, может, дожидается его… И не убежать. Тут еще какой-то доктор Блинов придет… И вдруг Гоша сообразил, что Блинов это отец Люды… Ну конечно. Надо позвать ее и попросить покормить Кузю. Только согласится ли?
— Что это ты вздумал болеть, молодой человек? А? Посмотрим, посмотрим, — докторским вкрадчивым басом заговорил Блинов. — На даче болеть! Ай, ай, ай! Нехорошо, нехорошо! — он говорил, а сам быстро выслушивал и выстукивал Гошу. — Ничего серьезного, Варвара Алексеевна, ничего серьезного, — определил доктор и, выписав полоскание, уже прощаясь, вытащил из кармана газету. — Читали?
— Нет, Сергей Николаевич, мы еще не получили газеты, — ответила баба Варя.
Доктор снова снял шляпу и сел к столу:
— Опять прославилась наша Ольховка. Вот, послушайте, что пишут:
«ДОИСТОРИЧЕСКОЕ ЧУДОВИЩЕ В ПОСЕЛКЕ ОЛЬХОВКА
Мы уже сообщали, что в поселке Ольховка существует роща доисторических растений. За последние дни участились встречи местных жителей и дачников с удивительным прыгающим животным. Профессор Тулумбасов считает, что это кузнечик каменноугольной эпохи. Как оказалось, вместе со спорами хвощей и папоротников в янтаре находилось яйцо прямокрылого насекомого, похожего на саранчу. Профессор уже видел его ночью в своем саду. Насекомое светится в темноте, как светлячок. Размеры его удивительны — до двух метров в длину. Не исключено, что хищное, сильное насекомое представляет опасность для людей. Рекомендуется не отпускать детей гулять одних, без сопровождения взрослых. Обществу охотников дано указание изловить чудовище живым или мертвым».
— Да совсем он не чудовище, — не выдержал Гоша.
— Что ты говоришь? — повернулся к нему Блинов.
— Я говорю… можно чтобы ко мне пришла Люда?
— А ты знаком с Людой? Вот, что открывается, — усмехнулся доктор. — Ну что ж, болезнь не заразная. Пришлю!
Доктор ушел. Бабушка долго охала и вздыхала. Ей не терпелось поделиться с кем-нибудь новостями.
— Ты лежи, Гошенька, — наконец сказала она, — а я на полчасика забегу к соседям.
Люда пришла сердитая:
— Зачем звал? Отец теперь будет смеяться. Он такой…
— А когда ты смеешься, это ничего? — ответил в тон ей Гоша.
— Ну хватит. Выкладывай, что у тебя?
— Люда, ты умеешь молчать?
— Не хуже тебя, наверно.
— Так вот, я тебе кое-что открою и попрошу сделать. Если у тебя не хватит храбрости — не берись. Но тогда никому… поняла?
— Поняла. Выкладывай.
И Гоша рассказал все: и свое первое знакомство с кузнечиком, и первый полет на нем, и про предложение Тулумбасова.
— А сейчас он голодает, наверно. У него знаешь какой аппетит? Ему травой не наесться, а хлеб ему очень по вкусу, — закончил Гоша. — Люда, сходи, покорми его. Это под той березой. Надо в полдень прийти и позвать: «Кузя, Кузя!» Он и прилетит.
Только Люда успела сказать, что она не струсит и согласна идти к березе, как вернулась бабушка:
— Ох, внучек, чего я наслушалась. Все с ума посходили, как прочитали про эту кобылку, что ли. У всех, у всех что-нибудь да произошло. У Нины Ивановны пропала курица, так она кричит, что теперь знает, что с ней случилось. Николай Ильич, который живет против пивного ларька, говорит, что зверюга эта утащила у него с головы шапку. У Федосьи Романовны в огороде кто-то срезал ночью подсолнечники — винит ту же тварь. У Елены Федоровны внучка стала заикаться, так она считает — напугало малышку это чудо-юдо. Тьфу!.. Но ты, внучек, не ходи в одиночку, пока не изловят эту… как ее?
— Бабушка, я уже здоров, — чуть не плача, взмолился Гоша, — пусти меня… ну хоть вместе с Людой. Ну ненадолго.
— И думать не моги! На, полощи! — И она сунула ему кружку с лекарством.
Люда кивнула из-за бабушкиной спины: мол, все сделаю, попрощалась и выбежала за дверь.
— Ты совсем не занимаешься с младшей сестрой, — строго говорил Люде доктор Блинов. — Ты же знаешь, что мама придет только вечером, а мне пора ехать на работу. Вот опять куда-то собралась, а о Мусе не подумала. Кто думать будет?
— Папочка, сегодня не могу я с ней. Вот завтра могу, а сейчас мне пора, — быстро говорила Люда, бочком подвигаясь к калитке.
— Что значит «сегодня не могу»? Можно подумать, что у тебя свиданье назначено. И… и я запрещаю тебе несколько дней ходить по поселку в одиночку. Еще попадешься в лапы этому зверю!
— Тогда я пойду с Моськой. Муся! Пошли голубей кормить! Бери больше хлеба!
— И это тоже не дело, — остановил ее отец. — Голуби — рассадник инфекций, вот, например…
Доктор не успел объяснить дочери, что за инфекцию распространяют голуби. Люда схватила за руку сестренку и побежала.
— Так Люда же! — удивлялась Муська. — Куда мы идем, не туда?
— Мы будем кормить большого кузнечика. И идем мы туда, а не «не туда», — объяснила старшая сестра. — Только не пугайся. Он большой, как собака.
— Я не побоюсь. Я храбрая, — нараспев отвечала Муська.
Вот и знакомая старая береза на обочине дороги.
— А мальчик там сидит? — спросила младшая сестра.
— Нет.
— А где кузнечик?
Вместо ответа Люда негромко позвала:
— Кузя, Кузя! Ha, на!
Тишина. Кузя не появлялся.
И вдруг…
— Да вот же он! — радостно воскликнула Муська. — Какой красивый!
Люда оглянулась и попятилась. Совсем близко от них, в канаве, ярко краснела спина Кузи. Круглые глаза глядели настороженно, передние лапы медленно потирали одна другую. Совсем, как муха перед едой.
— Дай ему хлеба, Люда, — торопила Муська. Ей совсем не было страшно. — Ой, какой большой! Его много кормили, и он таким вырос. Да?
— Да, — тихо ответила старшая сестра, кидая на дорогу горсть хлебных крошек.
Кузя медленно вылез из канавы и деловито принялся завтракать.
— Муська, не подходи так близко, — удерживала Люда сестренку.
— Я хочу погладить. Люда, ты боишься? Да?
— Ничего я не боюсь, а нельзя его гладить. Вот и все.
Кузя сидел совсем рядом. Люда резко взмахнула рукой, кидая корку хлеба. Кузнечик отскочил.
— Зачем ты его пугаешь? — сердито сказала Муська. — Кис, кис, кис. — Она подошла вплотную к огромному насекомому и положила ладошку на лоснящееся бурое «седло».
— Отойди, Люда. Он тебя боится.
Костер разгорался, но пламени при ярком солнце не было видно. Кусты тростника, щепки, сосновые ветки так и летели в него, но настоящего бодрого огня все-таки не получалось.
Удочки валялись на песке — клева не было.
— Ребята, я узнал. Тут один тип продает лодку. Вот бы нам купить! — мечтательно протянул Сережка. — Можно будет уходить в море. А так, с берега, разве наловишь?!
У Сережки были резиновые сапоги, правда, они протекали, но все равно благодаря им Сережка казался опытным рыбаком.
— Так надо же деньги иметь. Тип-то запросит сто рублей за лодку, — уныло возразил Слава. — Рыбачить можно и с берега. Вон, сколько дачников сидит на камнях.
— Стоп, ребята! — подскочил вдруг черный, как цыган, Костя Пыжов. — Идея! Я знаю, где взять деньги. Вчера я был с экскурсией на даче Тулумбасова. Там говорили: тому, кто поймает кузнечика, институт даст премию — сто рублей! — Костя значительно обвел всех глазами. — Ясно?
— А мы, думаешь, поймаем? — протянул Слава.
— Тебе, толстому, не поймать, а нам — дело плевое, — усмехнулся Сережка. — Только где его искать?
— Как где? — переспросил Пыжов. — Ясно, что вокруг дачи Тулумбасова. Он же видел его ночью… Надо только поймать кузнечика раньше охотников, а то они, говорят, уже по ночам дежурят…
— Ну и что, — перебил Сережка, — дежурят, а кузнечика и след простыл. Нет, искать надо везде. Давайте так: каждый берет себе участок. Я беру берег. — И Сережка деловито подтянул голенища своих резиновых сапог.
— Эх, — махнул рукой Костя, — жаль, Гошка заболел. Ему бы дать самый важный участок. Он же сосед Тулумбасова.
— Да он, может, выздоровел, — возразил Слава. — Говорят, ангина. С ангиной долго не сидят дома.
— А как же, ребята, ловить-то его будем? — спросил Пыжов.
— Лук и стрелы, — кратко ответил Сережка.
— Лук и стрелы, — кивнул головой Слава.
— А охотники, я слышал, мелкой дробью будут стрелять, — медленно проговорил Сережка. — Все-таки надо Гошу позвать. И Люду.
— Это само собой… — начал Костя и застыл с открытым ртом.
Ребята поглядели на него, оглянулись и мигом вскочили на ноги. Было чему дивиться, чего бояться: в десяти шагах от них, верхом на гигантском красном кузнечике сидел Гоша.
— Здорово! — крикнул он негромко. — Не бойтесь. Это Кузя. Он не кусается. Я его выдрессировал. Кузя, вперед!
Гоша похлопал ладонью по лоснящемуся боку кузнечика и «подъехал» к ребятам. Потом он вытащил из кармана кусок хлеба, раскрошил его на ладони и кинул Кузе под ноги. Кузя жадно ел крошки.
— А мы тут только что о тебе говорили… — начал было Костя, но Сережка дернул его за рукав, и Пыжов замолчал. В самом деле, теперь им казалось просто невозможным променять Кузю на лодку. Что лодка! Лодок много, а Кузя один. Надо только, чтобы он их всех слушался.
Пришлось Гоше рассказать ребятам историю своего знакомства с Кузей.
— Заболел я, ребята. Пришлось Людку просить кормить кузнечика. А она говорит: «Кузя у меня хлеб берет, а слушаться не хочет». Говорит: «Лягается, когда хочешь погладить…» А я, как назло, температурю. Три дня пролежал. Наконец вырвался. Кузя, вижу, обрадовался. Ага, думаю, если ты привык ко мне, то уж я тебя выдрессирую. Стал он возить меня. А вот летать со мной долго не соглашался. Но я его молоком напоил — он и подобрел…
— И летал с тобой? — закричали ребята. — Покажи!
— Да подождите, все покажу. Дайте досказать. На чем я остановился? Ах да! Слышу вдруг, что за Кузю обещана награда. Охотники понаехали. Ну, нет, думаю. Не выдам Кузю. И решили мы с Людой спрятать Кузю в лесу. Построили шалаш и привязали кузнечика за ногу ремешком. Но ни черта не вышло! Грибники кругом шляются, того и гляди набредут на шалаш. Да и Кузя стал болеть. Ему, видно, нельзя сидеть в темноте и духоте. Стал он вялый такой и вроде побледнел. Что делать? Вот и приехал к вам. Давайте все спасать Кузю.
— Все ясно, — веско сказал Костя. — Мы не дадим Кузю охотникам. Не дадим. Давайте думать!..
Тулумбасов хохотал, хлопая ладонью по газете. Он захлебывался смехом. Слезы текли по его щекам:
— Ой, не могу! Ой, уморили! — кричал он, задыхаясь.
— Что с тобой? Что случилось? — вбежала Мария Семеновна.
— Прочитай! Я больше не могу! — стонал профессор, тяжело падая на диван.
— Но это же… «Нью-Йорк геральд трибюн». Что тут может быть такого?.. — говорила Мара, проглядывая пеструю страницу. — А вот «Рашен монстер». Это про твоего кузнечика? «Русское чудовище»?
— Да, да, да! — подскочил профессор. — Именно про него. Читай!
«
— Да, это смешно, — холодно сказала Мара, опуская газету на стол. — Но в одном они правы. С тех пор, как ты, дядя, сделал свое открытие, я буквально терроризирована.
— Что ты хочешь сказать? — перестал смеяться Никодим Эрастович. — Что я, так сказать…
— Я хочу сказать, что хватит мне забот. И поить чаем ораву твоих, так называемых охотников, я отказываюсь.
— Почему «так называемых»? — удивился профессор. — Они профессионалы. Почему «ораву»? Их всего двое.
— Они профессиональны в устройстве перекуров и, как они говорят, закусонов. Но они не способны не то что поймать твоего кузнечика, но изловить обыкновенную лягушку.
— Но… — начал было Никодим Эрастович.
— Хватит! — крикнула Мара. — Хватит мне тратить свой отдых на кипячение чайников и потрошение селедок. Или ты их погонишь сегодня же…
— Или? — спросил испуганно ученый.
— Или завтра меня здесь не будет, — заключила Мара и вышла из комнаты.
Смеяться Тулумбасову уже не хотелось. В самом деле, уже дней десять в саду стояла палатка охотников. Каждую ночь, по их словам, они караулили, но толку не было никакого. Кузнечик будто исчез бесследно.
В палатке у охотников было душно. Оба сидели, скрестив ноги по-турецки, за очередным чайником. Старший из них Михаил Михайлович, грузный, похожий на Тараса Бульбу мужчина говорил, вытирая мокрое лицо широким клетчатым платком:
— Вот что я скажу тебе, Ипполит Ионыч, лучше взять трех медведей, чем это… не знаю, как и назвать. Да, может, старику померещилось! Может, все это для рекламы задумано! Вот, дескать, какой я ученый! И рощу воскресил, и тварь древнюю из янтаря извлек…
— Меня другое тревожит, — ответил тоненьким голосом второй охотник. — Скажу, не хвастаясь, пострелял я зверей и птиц немало, и всегда охотничий инвентарь у меня в порядке был. Это как обычай святой у меня. А тут… — Ипполит Ионыч оглянулся. — Только успевай ружье чистить. Сырость, что ли, тут такая?
— Вот-вот, — поддержал его Михаил Михайлович, — и у меня ружье что ни день чистить надо. Да еще знаете, что в стволе у меня оказалось?.. — И Михаил Михайлович что-то шепнул на ухо собеседнику.
— Откуда ж? — Ипполит Ионыч от изумления даже чаем поперхнулся.
— Мое такое мнение, что всему виной если не сам Никодим Эрастович, то эта дамочка. Чем-то мы ей встали поперек. Вот и пакостит. А то кто же?
— Ну это… — Ипполит Ионыч покачал головой, — едва ли.
Долго толковали охотники. И решили, что наступающая ночь для них будет решающей. Не прилетит зверюга — уйдут. Пусть кто хочет живет здесь в крапиве, а с них довольно!
К вечеру небо затянуло тучами, и на участке Тулумбасова уже к девяти часам вечера стоял полный мрак. Михаил Михайлович сидел в роще под гигантским хвощом-каламитом и прислушивался. Ипполит Ионыч расположился посреди участка, в густой крапиве. В доме светилось окошко кабинета. Иногда по занавеске проходила тень профессора. Мария Семеновна демонстративно ушла в кино, сразу на два сеанса.
Охотники были людьми опытными, храбрыми, привыкшими ко всяким неожиданностям, но в этот вечер им было жутковато. И старому, и молодому все время слышались непонятные звуки…
Вот слабо скрипнула калитка, но никто не прошел по дорожке к дому. Вот, кажется рядом, зашуршала крапива — уж не змея ли ползет? Ипполиту Ионычу даже почудилось, что кто-то во мраке пыхтит, как после долгого бега. Он не выдержал и, обойдя дом, подошел к Михаилу Михайловичу:
— Ну, как?
— Иди, братец, на место, иди! — сердитым шепотом ответил толстяк.
Что будешь делать? Ипполит Ионыч, мелко семеня, побежал в свое гнездо. И вдруг его будто дернуло за ноги. Он упал носом в траву и с перепугу нажал на спуск. Грянул выстрел…
— В кого? В кого? — подскочил к нему Михаил Михайлович.
Хлопнула дверь и, путаясь в халате, выскочил Тулумбасов.
— Убили? Убили? — встревоженно спрашивал он.
— Нет, нет, Никодим Эрастович, — вкрадчиво объяснял Ипполит Ионыч. — Просто я споткнулся, упал, ну и выстрелил… в березу, кажется.
— Эх! — махнул рукой Михаил Михайлович и зашагал на свой пост, в рощу.
Никодим Эрастович только тяжело вздохнул и, подобрав полы халата, вернулся в кабинет.
После гулкого выстрела стало особенно тихо. Ипполит Ионыч, порядком сконфуженный, сидел в крапиве и ему вновь чудилось то чье-то дыханье, то тихий смех.
Так прошло два часа. Михаилу Михайловичу очень хотелось закурить, но он стойко боролся с искушением и не выпускал из рук ружья. Упираясь спиной в упругий ствол каламита, глядел в темно-серое небо. И он дождался. Звонкие, радостные свистки раздались над его головой.
— Он, — беззвучно сказал Михаил Михайлович и поднял ружье, прицеливаясь в мерцающий зеленоватым светом контур кузнечика. В ушах его звенело.
Кузя веселился, найдя родную рощу.
Старый охотник нажал на спуск… щелк! Выстрела нет. Осечка?
Михаил Михайлович «переломил» двустволку… патронов не было! Ружье кто-то разрядил!
Он положил руку на пояс, ища патронташ. Но патронташа не было…
— Ах, черт! — удивился охотник. — Он у меня расстегнулся и упал, когда я подпирал спиной этот хвощ!
Пока он шарил в темноте по черной сырой земле, прибежал Ипполит Ионыч.
— Что же вы? Что же вы не стреляли? — повторял он, стоя над копошащимся во мраке Михаилом Михайловичем.
— Стреляйте, стреляйте сами! — торопил старый охотник. — Потом объясню. Стреляйте!
Ипполит Ионыч прицелился и нажал на спуск. Щелк!
— Это я… забыл снова зарядить. Я же выстрелил, когда упал, — объяснял он, торопливо заряжая ружье.
— Скорее! — торопил Михаил Михайлович.
А Кузя, будто издеваясь над охотниками, вдруг замолчал и, одним прыжком перемахнув дачу, уселся на березу в другом конце сада.
Ипполит Ионыч опрометью кинулся обратно, к своему месту. И, опять споткнувшись о невидимую веревку, шлепнулся носом в крапиву, вкатив заряд в ближайшее дерево.
Кузя замолк и «потух». Или улетел.
Когда перестало звенеть в ушах, охотникам почудилось, что кто-то у забора негромко позвал:
— Кузя! Ко мне, Кузя!..
— Опять ты за мной увязалась! Иди сейчас же домой! — сердито покрикивала Люда.
— Не хочу домой. Дома скучно. Хочу с тобой, — ныла Муська, семеня следом за сестрой.
Люда спешила на взморье. Ей не терпелось узнать от мальчишек, чем кончилась вчера вечером «операция Кузя».
— Ладно, иди уж, но помни: мне с тобой играть некогда — у меня важные дела.
— Я не буду мешать, я буду смотреть на лодочки, — тянула Муська.
Люда успела вовремя. Гоша, оставив Кузю пастись в кустах, рассказывал ребятам, как он подполз к палатке охотников и разрядил ружье Михаила Михайловича.
— Тьма такая, что я чуть не заблудился в крапиве. Вижу, толстый пошел за чайником, а ружье поставил у входа в палатку. Я его разрядил, да еще в ствол всякой гадости напихал…
— А я со Славкой веревку натянул поперек дорожки, — перебил Сережка. — Как он брякнется! Ружье бабах! Я даже струсил маленько. А вдруг в Славку выпалил? Но вижу — ничего. Славка цел. Тогда мы опять протянули веревку. Только Славка так пыхтит, когда ползет…
— А я, — заговорил Костя, — подполз к роще. Вижу — сидит дядя под хвощом. Подобрался вплотную, да безопасной бритвой и перерезал ремешок патронташа. Он встал, чтобы стрелять в Кузю, а пояс и свалился.
Люда с завистью слушала ребят.
— В следующий раз я обязательно пойду с вами. Я такое придумаю… Я им в чай соли насыплю!
Ребята хохотали, совсем забыв про Муську. А та залезла в лодку и забавлялась, бегая с кормы на нос и обратно. Лодка раскачивалась и постепенно сползала в воду. Ветер свежел. Море катило широкие серые волны с белыми гребешками…
На взморье, кроме ребят, никого не было: купальщики и рыболовы в такую погоду сидят дома.
Лодка закачалась на неспокойных волнах и отошла от берега.
— Люда! Люда! — заплакала испуганная Муська.
— Муська! Куда ты? Назад! — побежала к воде Люда. Ребята кинулись за ней.
Костя и Сережка бросились вдогонку за уплывающей лодкой. Сперва они бежали по мелководью, потом брели по грудь в воде и, наконец, пустились вплавь. Но высокие волны отбрасывали их. Первым сдался Сережка. Косте тоже не удалось догнать лодку. Ее все быстрее и быстрее несло в море.
— Муся! Муся! — кричала Люда. — Помогите! Помогите!
— Помогите! — подбежал Слава к какому-то толстому старику, только что пришедшему на пляж.
— Что случилось? Что случилось, мальчик? — старик неуклюже побежал по глубокому песку.
С моря донесся плач Муськи. Тулумбасов все понял.
— Мальчик! — схватил он за мокрое плечо Сережку. — Беги на спасательную станцию. Тут близко. Вон там, видишь?
Сережка помчался за помощью.
— Есть ли в лодке весла? — спросил Никодим Эрастович у выползавшего из воды Кости.
— Есть, но она не умеет грести. Она еще маленькая…
— Мусенька, Муся! — в отчаянии кричала Люда.
И тут Тулумбасов услышал знакомый голос:
— Кузя! Ко мне!
С ласковым верещанием из кустов можжевельника вышел красно-золотой кузнечик. Немного боком и вприскочку он подбежал к Гоше и остановился перед ним, выпуча круглые, как блюдца, глаза…
— Это он, это он! — зашептал было профессор, но в следующий миг лишился языка от изумления. Мальчик, деловито похлопав кузнечика по бурой спинке, вскочил к нему в «седло», ударил насекомое пятками, понукая, как послушного конька.
— Волшебство! — наконец выговорил Никодим Эрастович, когда с легким треском развернулись у кузнечика двухметровые красные крылья и он, подпрыгнув, понесся вдоль берега, набирая высоту.
Все поняли, что Гоша направляет своего «конька» к лодке. Было заметно, что Кузя не хочет лететь над морем. Ребята видели, как Гоша упрямо заставляет его повернуть к лодке. Сколько до нее? Теперь уже метров сто пятьдесят, а то и все двести. Хватит ли сил у Кузи? А что если он с Гошей не долетит?
Все ниже и ниже над волнами летел кузнечик со своим всадником. Вот уже скрылся за гребнями волн… Долетит ли?
Это были мучительные минуты. Все на берегу молчали, до боли в глазах вглядываясь в серую даль.
— Лодка! — первым разглядел мокрый до нитки, дрожащий на ветру Костя.
— Лодка! Лодка! — закричали все, прыгая и мечась по берегу.
Да, это лодка. Гоша гребет, Муська сидит у его ног, а за спиной мальчика торчат, как две антенны, толстые усы Кузи.
Наконец лодка ткнулась носом в песок.
— Муська! Мусенька! — кричала Люда, схватив сестренку.
— Гошка! Ура! — орали ребята. Не сразу заметили они, что Кузя еле-еле вылез из лодки и, пошатываясь, пошел по песку…
В эту минуту еще два человека появились на взморье.
— Михаил Михайлович! — закричал один из них тоненьким голоском. — Смотрите, смотрите, вот оно!
Но Михаил Михайлович и сам уже увидел гигантского кузнечика. Он скинул с плеча двустволку, прицелился…
Но мушка ружья уперлась в живую стенку: в один миг ребята заслонили Кузю.
— Разойдитесь, дайте выстрелить! — кричали охотники.
— Не дадим Кузю! — неслось в ответ. — Уходите! Кузя наш!..
— Товарищ профессор! — плачущим голосом обратился к Тулумбасову Ипполит Ионыч, — что же это получается-то? А?
— А получается то, — ответил довольный профессор, — что если кому и давать премию, то юному укротителю Гоше Линькову, а не вам!
Гоша стоял рядом с Кузей, недоверчиво глядя на ученого.
— А вы его не будете… как это? Препарировать? — спросил он.
— Только после его естественной смерти, — заверил профессор. И прибавил: — Сегодня я узнал, что мой участок с рощей берет Ботанический сад. Хвощи и папоротники будут заключены в огромную оранжерею. Зимой они будут обогреваться. Будет сделано все, чтобы как можно дольше сохранить живых ископаемых. И поэтому гигантскому прямокрылому… вы ему дали имя Кузя… можно будет там перезимовать…
Тут Никодим Эрастович поймал на себе недоверчивый взгляд Гоши.
— Да, да, я не собираюсь убивать… мм… нашего Кузю. Кстати, мне так понравилось имя, данное вами мо… нашему кузнечику, что я думаю присвоить прямокрылому такое латинское название: «Kuzia Succinus», что значит «Кузя янтарный».