Въ одинъ изъ майскихъ вечеровъ вдоль Гостенсфіорда на парусахъ подъ боковымъ вѣтромъ шла рыбачья лодка. На горизонтѣ синѣли контуры всѣмъ извѣстныхъ шхеръ Рекарна съ тремя пирамидальными вершинами. Солнце заходило, и стали собираться тучи. У береговъ зашумѣли волны прибоя, а непріятный скрипъ большого паруса показывалъ, что береговой вѣтеръ скоро смѣнится безпорядочными порывами сверху, снизу, сзади.

У руля сидѣлъ таможенный надзиратель Восточной шхеры, великанъ съ длинной черной бородой; время отъ времени онъ обмѣнивался взглядомъ съ двумя сидѣвшими противъ него стражниками.

Одинъ изъ нихъ управлялъ большимъ парусомъ.

Надзиратель по временамъ съ любопытствомъ оглядывалъ маленькаго господина, который, съежившись, сидѣлъ у мачты и, видимо, дрожа отъ холода и страха, все время старался поплотнѣе закутаться въ пледъ.

Вѣроятно, этотъ господинъ казался очень смѣшнымъ, такъ какъ надзиратель часто отворачивался въ сторону моря и, сплевывая табакъ, едва скрывалъ душившій его смѣхъ.

Пассажиръ былъ одѣтъ въ коричневое весеннее пальто, изъ-подъ котораго видны были свѣтло-зеленыя брюки, штиблеты на шнуркахъ изъ крокодиловой кожи съ рядомъ черныхъ пуговицъ на коричневыхъ гетрахъ и свѣтло-желтый шарфъ. Руки были плотно обтянуты свѣтлыми лайковыми перчатками съ тремя пуговицами, а на правой перчаткѣ виднѣлся толстый золотой браслетъ въ видѣ змѣи, кусающей собственный хвостъ. Подъ перчатками, судя по возвышеніямъ на пальцахъ, были кольца. Лицо, поскольку можно было разглядѣть, было худое и очень блѣдное. Небольшіе, топкіе черные усы съ закрученными кверху концами, еще больше оттѣняли блѣдность лица и придавали ему слегка экзотическое выраженіе. Шляпа сдвинулась назадъ, открывая лобъ и часть темени съ ровно подстриженнымъ хохолкомъ черныхъ волосъ.

Вниманіе рулевого больше всего привлекали браслетъ, усы и черный хохолокъ.

Въ продолженіе всего долгаго переѣзда отъ Даларе, рулевой, большой балагуръ, пытался завязать разговоръ съ этимъ пассажиромъ, инспекторомъ рыболовства, котораго онъ долженъ былъ доставить на станцію въ Восточную шхеру. Однако, молодой ученый выказывалъ пренебрежительное равнодушіе ко всѣмъ его назойливымъ остротамъ, и надзиратель окончательно рѣшилъ, что "инструкторъ" — большой гордецъ.

Вѣтеръ окрѣпъ. Они проѣхали Ганстенъ, и теперь начался опасный переѣздъ. Инспекторъ все время держалъ въ рукахъ морскую карту и наносилъ на нее свои отмѣтки, по временамъ задавая вопросы. Теперь же онъ положилъ карту въ карманъ и обратился къ рулевому голосомъ, болѣе похожимъ на женскій, чѣмъ на мужской.

— Прошу васъ, правьте осторожнѣй.

— Господинъ инструкторъ боится? — спросилъ насмѣшливо рулевой.

— Да, я боюсь за свою жизнь. Она мнѣ дорога, — отвѣтилъ инспекторъ.

— А за жизнь другихъ? — прямо поставилъ вопросъ рулевой.

— Не такъ, какъ за свою. Вообще, плавать въ лодкѣ — опасное занятіе, въ особенности съ рейселемъ.

— Значитъ, вы уже не разъ ѣздили съ парусомъ.

— Первый разъ въ жизни! Но вѣдь я же вижу, гдѣ точка приложенія силы вѣтра, какъ велико сопротивленіе тяжести лодки; я все это прекрасно понимаю и знаю, что значитъ, когда парусъ ложится назадъ.

— Сѣли бы сами на руль, — проворчалъ рулевой.

— Зачѣмъ? Это ваше мѣсто. Я не взбираюсь на козлы, когда мнѣ приходится ѣздить по служебнымъ дѣламъ.

— Да вы, поди, и парусомъ править не умѣете!

— Не умѣю, по думаю, что этому, по всей вѣроятности, не трудно научиться. Вѣдь чуть ли не каждый школьникъ умѣетъ править, а о таможенныхъ служащихъ и говорить нечего, такъ что, въ этомъ нѣтъ ничего постыднаго. А вотъ вы правьте осторожнѣе, потому что я вовсе не желаю вымокнуть и испортить свои перчатки.

Это было сказано рѣзко, но правильно, и таможенный надзиратель, считавшій себя первымъ лицомъ на Восточномъ шхерѣ, смутился.

Съ поворотомъ руля парусъ снова надулся, и лодка пошла прямо по направленію къ шхерамъ, гдѣ виднѣлся бѣлый таможенный домикъ, освѣщенный заходящимъ солнцемъ. Но вотъ и внутреннія шхеры начинали скрываться изъ глазъ, и теперь все больше чувствовалось, что нѣтъ здѣсь пріюта и негдѣ искать защиты. Передъ ними развертывалось во всю ширь и мощь открытое море и угрожающе чернѣло на востокѣ.

Ни острова, ни шхеры на всемъ водномъ пространствѣ, и въ случаѣ бури нѣтъ никакой возможности укрыться и убрать паруса. Оставалось итти навстрѣчу гибели надъ черной пастью моря по направленію къ единственному маленькому островку, казавшемуся не многимъ больше буйка, брошеннаго въ море.

Инспекторъ, который, какъ мы уже знаемъ, боялся за свою жизнь и былъ слишкомъ уменъ, чтобы разсчитывать на жалкія силы человѣка въ борьбѣ съ могучей стихiей, чувствовалъ себя неважно.

Въ свои тридцать шесть лѣтъ онъ прекрасно могъ разбираться въ положеніи дѣлъ и не слишкомъ переоцѣнивалъ благоразуміе и мужество рулевого; вотъ почему онъ съ такимъ недовѣріемъ смотрѣлъ на его смуглое лицо, обрамленное бородой.

Онъ не вѣрилъ, чтобы мускулистая рука рулевого могла противодѣйствовать вѣтру, который давитъ съ силой многихъ тысячъ фунтовъ на зыбкую поверхность паруса. Онъ ясно видѣлъ, что это мужество опирается на ошибочные разсчеты.

Какъ глупо, думалъ онъ, ввѣрять волнамъ свою жизнь и плыть въ маленькой открытой лодкѣ, когда есть большія палубныя суда и пароходы. Какъ наивно вѣшать огромный парусъ на еловую мачту, которая, какъ лукъ, гнется подъ порывами вѣтра.

Ванты съ подвѣтренной стороны вяло повисли, передній канатъ — тоже, и вся сила вѣтра была обращена на навѣтренные ванты, которые вдобавокъ, кажется, были гнилые. Онъ не хотѣлъ вручать свою судьбу такой ненадежной вещи, какъ пеньковый канатъ большей или меньшей прочности, при первомъ сильномъ порывѣ вѣтра онъ обратился къ человѣку, сидѣвшему у подъемнаго каната, и крикнулъ ему повелительнымъ, не допускающимъ возраженій голосомъ*.

— Парусъ долой!

Стражникъ боязливо оглянулся, выжидая приказаній рулевого, но инспекторъ тотчасъ же повторилъ приказаніе и такъ внушительно, что парусъ упалъ.

Теперь закричалъ надзиратель:

— Что за дьяволъ командуетъ здѣсь въ моей лодкѣ?

— Я, — отвѣтилъ инспекторъ.

И онъ обратился съ новымъ приказаніемъ къ обоимъ стражникамъ.

— Долой весла!

Весла тотчасъ были убраны. Лодка нѣсколько разъ зачерпнула воды, такъ какъ надзиратель, разсердившись, выпустилъ руль изъ рукъ.

— Садитесь сами на руль!

Инспекторъ тотчасъ занялъ его мѣсто, и руль оказался у него въ рукахъ раньше, чѣмъ рулевой успѣлъ выругаться.

Лайковая перчатка сразу лопнула по шву большого пальца, но лодка ровно пошла впередъ. Надзиратель, усмѣхаясь себѣ въ усъ, взялъ въ руки весло, чтобы, если понадобится, быстро повернуть лодку, какъ слѣдуетъ.

Инспектору некогда было считаться съ недовѣрчивымъ морякомъ, онъ напряженно вглядывался въ сторону вѣтра. Скоро онъ научился различать простыя волны съ равными промежутками длиною въ метръ отъ волнъ съ крутымъ паденіемъ, принесенныхъ вѣтромъ. Бросивъ взглядъ назадъ, одъ быстро сообразилъ, какъ сильно относитъ лодку теченіемъ и вѣтромъ, и сразу понялъ, какого онъ долженъ держаться направленія, чтобы не миновать Восточной шхеры. Надзиратель давно уже старался поймать черный, горящій взглядъ инспектора, чтобы тотъ замѣтилъ его улыбку, но это ему не удавалось. Эти глаза какъ будто хотѣли остаться чистыми, избѣгая всего, что могло бы осквернить или смутить ихъ. Надзиратель, смущенный и растерянный, пытался еще нѣсколько разъ обратить на себя вниманіе инспектора, но потомъ самъ сталъ слѣдить за маневрами лодки.

Солнце спустилось къ горизонту, и волны были теперь пурпурно-черныя снизу и темно-зеленыя сверху. Гребни волнъ отливали зеленымъ цвѣтомъ травы, а пѣна шумѣла, бурлила и сверкала на солнцѣ, какъ красное шампанское. Лодка то тонула въ тѣняхъ заката, то вдругъ выбрасывалась на гребень волны, и тогда четыре лица на мгновеніе озарялись свѣтомъ заката, чтобы вслѣдъ за тѣмъ снова погаснуть.

Не всѣ волны падали и разбивались: нѣкоторыя качали лодку, поднимали ее и понемногу двигали впередъ.

Маленькій господинъ у руля всякій разъ заранѣе старался угадать, когда придетъ большой валъ: слегка нажимая на руль, онъ то задерживалъ ходъ лодки, то отводилъ ее назадъ или проносился мимо страшной зеленой стѣны, которая неумолимо наступала на него, грозя обрушить свой сводъ на лодку.

Въ дѣйствительности, со снятіемъ паруса, опасность не уменьшилась, такъ какъ движущая сила стала незначительной, а подъемной силы паруса не было.

Надзиратель, пораженный ловкими маневрами лодки, не могъ прійти въ себя отъ изумленія. Онъ наблюдалъ за быстрой смѣной выраженій на блѣдномъ лицѣ, за движеніемъ черныхъ глазъ, которые, повидимому, были заняты сложнѣйшими разсчетами. Чтобы не казаться лишнимъ, онъ взялся за весло и рѣшилъ, что уже пора ему добровольно выразить свое удивленіе, — вѣдь хуже, если оно будетъ у него вынуждено.

— Ну, вы, должно быть, на морѣ бывали!

Инспекторъ былъ слишкомъ занятъ своимъ дѣломъ, а кромѣ того, не желалъ волноваться, чтобы въ минуту непредвидѣнной слабости не поддаться показному смущенію великана, и потому ничего не отвѣтилъ.

Его правая перчатка вся уже разорвалась вдоль большого пальца, и браслетъ соскользнулъ внизъ. Когда погасло пламя на гребняхъ волнъ и заря померкла, онъ вытащилъ лѣвой рукой монокль, бросилъ его въ правый глазъ и сталъ пристально всматриваться по сторонамъ, какъ бы желая увидѣть землю тамъ, гдѣ совсѣмъ ничего не было видно. Потомъ онъ порывисто спросилъ:

— Нѣтъ маяка на Восточныхъ шхерахъ?

— Къ сожалѣнію, нѣтъ, — отвѣтилъ надзиратель.

— Мели есть?

— Нѣтъ, вездѣ чисто.

— А видны маяки Ландсурта и Сандгамна?

— Сандгамнскiй слабо, лучше Ландсуртскій.

— Сидите только смирно на своихъ мѣстахъ, и тогда мы поѣдемъ какъ слѣдуетъ, — закончилъ инспекторъ, очевидно соединяя въ одно геометрическое построеніе три головы сидѣвшихъ около него людей и нѣсколько неподвижныхъ точекъ на горизонтѣ.

Стали собираться, тучи и майскія сумерки смѣнились полутьмой.

Лодка качалась въ какомъ-то тонкомъ, но непрозрачномъ веществѣ. Волны подымались черными тѣнями на полутемномъ фонѣ неба. Онѣ то прятали головы подъ лодкой, то бросались на спину, снова подымались по другую сторону и, наконецъ, разсыпались.

Теперь было труднѣе отличить друга отъ врага, и всякіе разсчеты становились запутаннѣе. Съ подвѣтренной стороны работало два весла и съ навѣтренной одно. Только прилагая больше или меньше силы въ нужный моментъ, можно было держать лодку въ равновѣсіи.

Инспекторъ въ темнотѣ уже не различалъ ничего, кромѣ двухъ маяковъ на сѣверѣ и югѣ, и потому долженъ былъ напрягать свой слухъ вмѣсто зрѣнія. Однако, не успѣлъ онъ пріучиться различать стонъ и шипѣніе буруна отъ шума поднимаемыхъ вѣтромъ валовъ какъ, вдругъ лодка зачерпнула воды. Онъ принужденъ былъ спасать свои изящные штиблеты, поставивъ ноги на скамейку.

Инспекторъ занялся изученіемъ гармоніи волнъ. Но скорости темпа онъ опредѣлялъ приближеніе опасности. Правое ухо давало ему знать, когда вѣтеръ становился сильнѣе и выше вздымалъ бурволны.

Его обостренныя чувства создавали импровизированные морскіе и метеорологическіе инструменты, которые связаны проводами съ батареей головного мозга, скрытой подъ смѣшной маленькой шляпой и хохолкомъ черныхъ волосъ.

Стражники заволновались, замѣтивъ воду въ лодкѣ, но успокоились, когда увидѣли, что лодка продолжаетъ итти впередъ. При каждой командѣ вправо или влѣво они уже знали, какъ имъ надо дѣйствовать.

Инспекторъ наблюдалъ за обоими маяками, пользуясь четырехугольнымъ стекломъ лорнета, какъ дальномѣромъ. Но трудность держать курсъ заключалась въ томъ, что на шхерахъ не было видно ни одного огонька, такъ какъ дома были скрыты за выступами скалъ.

Это опасное путешествіе продолжалось часъ или больше, какъ вдругъ на горизонтѣ показалась темная возвышенность. Рулевой, не желавшій, чтобы посторонніе совѣты мѣшали его непосредственнымъ впечатлѣніямъ, на которыя онъ больше всего полагался, сталъ соображать — шхера это или просто голая скала. Онъ думалъ, что все-таки лучше добраться до твердой земли, какова бы она ни была, чѣмъ качаться между небомъ и водой. Но темная стѣна приближалась скорѣе, чѣмъ двигалась сама лодка. Это смущало инспектора, и онъ сталъ сомнѣваться въ правильности взятаго имъ направленія.

Чтобы узнать, въ чемъ дѣло, и во-время подать сигналъ на случай, если бы это оказалось судно, шедшее безъ огней, онъ вытащилъ изъ кармана коробку морскихъ спичекъ, зажегъ всю пачку сразу и поднялъ надъ головой, потомъ швырнулъ прочь, освѣтивъ все вокругъ лодки на нѣсколько метровъ.

На мгновеніе свѣтъ прорѣзалъ тьму, но открывшаяся, какъ въ волшебномъ фонарѣ, картина еще долго стояла въ глазахъ инспектора. Онъ увидѣлъ плавучую льдину, застрявшую на мели. Объ эту льдину разбивалась волна, образуя какъ бы сводъ грота надъ исполинской грудой известковаго шпата; стаи морскихъ чаекъ и дикихъ утокъ поднялись и потонули во тьмѣ, и слышенъ былъ только ихъ многоголосый крикъ. Видъ исполинскаго каскада произвелъ на инспектора впечатлѣніе гроба для приговоренныхъ къ смертной казни.

Въ эту минуту онъ понялъ, что имъ грозитъ двойная опасность — замерзнуть и задохнуться.

Но ужасъ, сковавшій на мгновеніе его мускулы, пробудилъ всю скрытую въ немъ энергію моряка. Онъ быстро оцѣнилъ серьезность положенія и, угадавъ единственное средство спасенія, крикнулъ команду: стопъ!

Люди, сидѣвшіе спиной къ льдинѣ и ничего не подозрѣвавшіе, сложили весла. Лодку понесло къ водопаду, вышина котораго достигала трехъ иди четырехъ метровъ; волна на мгновеніе прикрыла лодку зеленымъ, какъ изъ бутылочнаго стекла, куполомъ; затѣмъ вода всей массой упала по другую сторону, и лодка, какъ вышвырнутая невидимой силой, пронеслась дальше. Она была наполовину полна воды, а пассажиры едва не задохнулись отъ сильнаго давленія воздуха.

Три человѣка сразу вскрикнули, какъ напуганные кошмаромъ во снѣ; не было слышно лишь четвертаго рулевого. Онъ только указалъ рукой на шхеру, гдѣ на разстояніи нѣсколькихъ кабельтовъ блестѣлъ огонь. Инспекторъ опустился на дно лодки и неподвижно лежалъ въ такомъ положеніи. Лодка вошла въ спокойную воду, качка прекратилась. Гребцы сидѣли, какъ оглушенные, и машинально продолжали грести, хотя въ этомъ уже не было необходимости: лодку и такъ несло вѣтромъ прямо къ пристани.

— Что привезли, добрые люди? — спросилъ старый рыбакъ. Его привѣтствіе "добрый вечеръ" было заглушено порывомъ вѣтра.

— Рыболовнаго инспектора! — тихо сказалъ надзиратель, вытаскивая лодку на берегъ около навѣса.

— А, это изъ тѣхъ, что обнюхиваютъ сѣти! Ну, я ему не завидую, а къ тому онъ еще и боленъ, — сказалъ рыбакъ Эманъ, который, повидимому, былъ главой бѣднаго немногочисленнаго населенія шхеры.

Надзиратель ждалъ, что инспекторъ самъ сойдетъ на берегъ, но маленькій господинъ продолжалъ лежать у мачты безъ движенія; обезпокоенный этимъ, надзиратель вошелъ въ лодку, взялъ на руки безжизненное тѣло и вынесъ на берегъ.

— Что кончился? — спросилъ Эманъ не безъ оттѣнка надежды въ голосѣ.

— Какъ будто похоже на то, — отвѣтилъ надзиратель и понесъ свою ношу наверхъ, въ избу своего брата.

Великанъ-надзиратель вошелъ въ комнату, гдѣ его невѣстка возилась у очага. Вся обстановка странно напоминала сказку о мальчикѣ-съ-пальчикѣ. Когда онъ положилъ маленькое тѣло на скамью, его бородатое лицо съ низкимъ лбомъ выразило состраданіе къ слабому.

— Посмотри, Марія, вотъ это рыболовный инспекторъ, — обратился онъ къ невѣсткѣ, здороваясь и обнимая ее. Дай ему чего-нибудь сухого сверху и мокраго внутрь, а тогда ужъ онъ самъ найдетъ свою комнату.

Лежавшая на твердой деревянной скамьѣ фигура инспектора имѣла жалкій и смѣшной видъ. Высокій бѣлый воротничекъ завернулся, какъ грязная тряпка, вокругъ шеи; изъ разорванной перчатки на правой рукѣ вылѣзли всѣ пальцы; манжеты приклеились къ перчаткамъ размокшимъ крахмаломъ. Маленькіе штиблеты на шнуркахъ изъ крокодиловой кожи потеряли свой блескъ и форму, и надзиратель съ невѣсткой едва могли ихъ стащить съ ногъ.

Наконецъ, хозяевамъ удалось снять съ злополучнаго моряка мокрое платье; они прикрыли его одѣяломъ и принесли горячаго молока и водки.

Сначала они пытались его растолкать, а потомъ надзиратель приподнялъ маленькое тѣло и медленно влилъ молоко въ широко открытый ротъ. Когда же невѣстка хотѣла дать водки, запахъ спирта подѣйствовалъ на инспектора, какъ сильно дѣйствующій ядъ; онъ оттолкнулъ рукой стаканъ и открылъ глаза. Очнувшись и придя въ себя, какъ послѣ укрѣпляющаго сна, онъ спросилъ, гдѣ его комната.

Комната, конечно, не приготовлена, но черезъ часъ, если онъ будетъ добръ полежать здѣсь и подождать, она будетъ совсѣмъ убрана.

Инспекторъ лежалъ и весь этотъ томительный часъ занимался разсматриваніемъ обстановки и обитателей унылой хижины. Это была казенная квартира надзирателя маленькаго отдѣленія таможни въ Восточныхъ шхерахъ. Въ избушкѣ было тѣсно, неуютно — лишь бы имѣть какой-нибудь пріютъ. Бѣлыя голыя стѣны были абстрактны, какъ понятіе о государствѣ; четыре бѣлыхъ прямоугольника замыкали пространство комнаты съ боковъ и были прикрыты сверху такимъ же бѣлымъ прямоугольникомъ.

Здѣсь было неуютно, холодно, какъ въ номерѣ гостиницы, предназначенномъ не для постояннаго жильца, а для проѣзжающихъ.

Повидимому, ни этотъ надзиратель, ни его предшественники не имѣли охоты за свой счетъ оклеивать комнату обоями для своего преемника или для казны.

На мертвой бѣлизнѣ стѣны выдѣлялась темная мебель плохой фабричной работы, но съ претензіей на модный фасонъ. Круглый обѣленный столъ изъ сучковатаго сосноваго дерева, выкрашенный подъ орѣхъ, былъ весь уставленъ посудой. Такого же дерева и пошиба — стулья съ высокими спинками, — нѣкоторые уже сломанные, на трехъ ножкахъ, — выдвижной диванъ, скроенный, какъ готовое мужское платье, на скорую руку, изъ самого сквернаго и дешеваго матеріала. Все было нелѣпо; ничто, казалось, не исполняло своего назначенія, не сулило отдыха и удобства; вотъ почему все было некрасиво, несмотря на украшенія изъ папье-маше.

Когда надзиратель во всю свою ширину разсаживался на стулѣ и опирался могучей спиной о спинку стула, его движеніе сопровождалось невыносимымъ скрипомъ и каждый разъ вызывало сердитое замѣчаніе хозяйки объ осторожномъ обращеніи съ чужими вещами. Надзиратель отвѣчалъ ей грубой лаской и взглядами, которые не оставляли сомнѣній въ характерѣ ихъ отношеній.

Непріятное чувство, вызванное у инспектора видомъ комнаты, усилилось при этомъ открытіи.

Какъ естествоиспытатель, онъ не придерживался ходячихъ взглядовъ относительно границъ дозволеннаго, но зато обладалъ сильно выраженнымъ инстинктомъ разумности извѣстныхъ законовъ природы. Онъ внутренно страдалъ, видя, какъ преступаются завѣты природы. Ему казалось, что онъ открылъ въ своей лабораторіи кислоту, которая отъ сотворенія міра всегда соединялась съ однимъ элементомъ, а теперь, вопреки своей природѣ вошла въ соединеніе съ двумя.

Это подрывало его представленіе объ эволюціи человѣка отъ безпорядочнаго полового общенія къ моногаміи.

Ему казалось, что онъ наблюдаетъ возвращеніе къ первобытнымъ временамъ, въ среду дикой человѣческой орды, которая жила массовой жизнью, какъ колонія коралловъ, когда естественный подборъ еще не положилъ основанія индивидуальной жизни.

Онъ увидѣлъ двухлѣтнюю дѣвочку съ огромной головой и рыбьими глазами. Она кошачьей походкой двигалась по комнатѣ, какъ бы боясь, что ее кто-нибудь увидитъ, и инспектору стало ясно, что сомнительное происхожденіе этого ребенка было причиной семейнаго разлада, что въ будущемъ этой дѣвочкѣ предстоитъ расплата за чужую вину.

Бъ это время дверь открылась, и вошелъ хозяинъ.

Онъ приходился роднымъ братомъ надзирателю, и по службѣ состоялъ въ подчиненномъ положеніи таможеннаго стражника. Онъ былъ еще крѣпче сложенъ, чѣмъ надзиратель, но у него было открытое, пріятное лицо, внушавшее довѣріе.

Привѣтливо поздоровавшись, онъ сѣлъ за столъ рядомъ съ братомъ, взялъ ребенка на колѣни и поцѣловалъ.

— У насъ гость! — сказалъ надзиратель, указывая на диванъ, гдѣ лежалъ инспекторъ. — Это инспекторъ, онъ будетъ жить наверху.

— А, вотъ какъ, — сказалъ Вестманъ и поднялся, чтобы поздороваться съ гостемъ.

Не выпуская ребенка изъ рукъ, онъ подошелъ къ дивану. Хозяиномъ здѣсь былъ онъ, — холостой братъ жилъ у него нахлѣбникомъ, — а потому Вестманъ считалъ себя обязаннымъ поздороваться съ гостемъ.

— Мы живемъ попросту, — сказалъ онъ послѣ нѣсколькихъ привѣтственныхъ словъ.

— Сварить кое-что моя старуха можетъ, она раньше служила въ хорошихъ домахъ, года три тому назадъ, когда еще не была замужемъ. Теперь у насъ ребенокъ, и у нея другія заботы. Да, да, дѣти скоро появляются, когда начинаешь помогать другъ дружкѣ — то есть не то, чтобы я нуждался въ помощи...

Инспекторъ удивился обороту, который приняла его рѣчь; онъ спрашивалъ себя, знаетъ ли этотъ человѣкъ или только догадывается, что у него въ домѣ не все благополучно. Ему понадобилось всего десять минутъ, чтобы узнать, въ чемъ дѣло; неужели же тотъ, кого это непосредственно касается, ничего не замѣтилъ въ теченіе двухъ лѣтъ.

Его охватило отвращеніе, и онъ отвернулся къ стѣнѣ, чтобы закрыть глаза и на оставшіеся полчаса отдаться созерцанію болѣе пріятныхъ картинъ собственнаго воображенія. Однако, онъ не могъ не слышать и противъ воли прислушивался къ разговору, который только что былъ такимъ оживленнымъ, а теперь вяло поддерживался, — казалось, будто эти люди тщательно взвѣшивали каждое свое слово. Мужъ, какъ видно, избѣгалъ молчанія и, когда наступала тишина, старался прервать ее, какъ бы боясь услышать что-нибудь страшное для себя, и только потокъ собственныхъ словъ успокаивалъ его.

Когда прошелъ условленный часъ, а о комнатѣ ничего не было слышно, инспекторъ поднялся и спросилъ, готова ли, наконецъ, комната.

— Да, комната, конечно, готова, — сказала хозяйка, — да только...

Инспекторъ повелительнымъ тономъ приказалъ тотчасъ проводить его, заявивъ, что онъ прибылъ сюда не въ гости, а по служебнымъ дѣламъ. Онъ требуетъ только того, на что имѣетъ право. На это у него есть соотвѣтственное распоряженіе департамента гражданскихъ дѣлъ, переданное главнымъ таможеннымъ управленіемъ королевской таможнѣ въ Даларе.

Вопросъ былъ исчерпанъ. Вестманъ со свѣчой въ рукѣ проводилъ строгаго господина по лѣстницѣ наверхъ въ его комнату, уборка которой, повидимому, не требовала и часа.

Это была очень большая комната съ такими же бѣлыми стѣнами, какъ и внизу.

Большое незавѣшенное гардинами окно по срединѣ самой длинной стѣны зіяло, какъ черная пастъ, и въ него струилась темная мгла ночи.

У стѣны стояла приготовленная постель, очень простая, — скорѣе возвышеніе, чтобы не спать просто на полу.

Столъ, два стула, комодъ. Инспекторъ оглянулся съ отчаяніемъ; онъ привыкъ къ богатству впечатлѣній, а теперь ему придется довольствоваться этими предметами первой необходимости въ пустой комнатѣ, гдѣ свѣтъ сальной свѣчи боролся съ темнотой ночи, гдѣ огромное окно, казалось, готово было поглотитъ слабый свѣтъ, бросаемый горящей свѣчей.

Онъ чувствовалъ себя покинутымъ, какъ будто послѣ комфорта и удобствъ, завоеванныхъ цѣной половины жизни, онъ снова вернулся къ бѣдности низшихъ классовъ; и его душу, поклонявшуюся уму и красотѣ, посадили въ темницу и лишили насущной пищи.

Эти голыя стѣны напоминали келью средневѣковаго монастыря, въ которой пустота стѣнъ и скудость обстановки заставляли работать голодную фантазію, углубляться въ самого себя и вызывать свѣтлыя или темныя видѣнія, лишь бы выйти изъ этой пустоты. Бѣлое, безформенное, безцвѣтное ничто этихъ голыхъ стѣнъ порождало такую жажду зрительныхъ впечатлѣній, какую не можетъ вызвать видъ пещеры или шалашъ дикаря, — ту жажду, которой нѣтъ мѣста ни въ лѣсу съ его мѣняющимися красками и вѣчно подвижными контурами, ни въ равнинѣ, ни въ степи съ ихъ богатой игрой красокъ, ни въ вѣчно новомъ безбрежномъ морѣ.

Онъ вдругъ почувствовалъ сильное желаніе сейчасъ же украсить стѣны свѣтлыми ландшафтами съ попугаями и пальмами, развѣсить персидскій коверъ въ видѣ балдахина, разбросать на разлинованномъ досками, какъ приходо-расходная книга, полу шкуры животныхъ, въ углу поставитъ кушетку съ маленькимъ столикомъ, повѣсить лампу надъ круглымъ, заваленнымъ газетами и журналами столомъ, у меньшей стѣны поставить пiанино, а большую заставить книжными полками.

А потомъ на кушеткѣ посадить женскую фигуру, все равно какую!

Какъ свѣча на столѣ боролась съ темнотой ночи, такъ его фантазія упорно работала надъ убранствомъ комнаты. Потомъ воображеніе устало; все исчезло, и ужасная дѣйствительность загнала его въ постель.

Онъ потушилъ свѣчу и натянулъ одѣяло на голову.

Буря сотрясала весь мезонинъ, стаканъ дребезжалъ у графина съ водой, сквозной вѣтеръ, врываясь въ комнату, шевелилъ высохшіе на морскомъ вѣтру волосы спящаго, а ему казалось, что кто-то проводитъ рукой по его лбу. Въ промежуткахъ между порывами вѣтра, какъ громъ барабана въ оркестрѣ, слышался прибой волнъ, разбивавшихся о скалы во всѣхъ концахъ острова.

Когда, наконецъ, слухъ его привыкъ къ однообразному шуму вѣтра и волнъ, онъ, засыпая, услышалъ, какъ внизу въ избѣ мужской голосъ заставлялъ ребенка повторять за собой слова вечерней молитвы.

Когда утромъ инспекторъ, очнувшись отъ мертваго сна, вызваннаго усталостью прошедшаго дня и свѣжимъ морскимъ воздухомъ, выглянулъ изъ-подъ одѣяла, его прежде всего поразила непонятная глубокая тишина; вмѣстѣ съ тѣмъ его ухо улавливало такіе звуки, которыхъ онъ не замѣтилъ бы въ другое время. Онъ чувствовалъ малѣйшее движеніе простыни, подымавшейся отъ его дыханія; слышалъ, какъ шуршатъ волосы о наволочку подушки; какъ бьется пульсъ сонной артеріи; какъ кровать слабымъ движеніемъ вторитъ ударамъ его сердца. Онъ чувствовалъ это молчаніе.

Вѣтеръ совершенно утихъ. Только прибой моря повторялъ каждую минуту свои удары въ сжатомъ воздухѣ прибрежныхъ пещеръ.

Поднявшись съ постели, которая стояла противъ окна, онъ увидалъ сквозь стекло нижней части окна какъ бы голубую занавѣску. Она была цвѣтомъ немного темнѣе воздуха; и медленно двигалась въ нему, какъ бы желая войти въ окно и заполнить всю комнату. Онъ зналъ, что это было море; но оно казалось очень маленькимъ и подымалось совершенно отвѣсно, какъ стѣна, вмѣсто того, чтобы вытянуться горизонтальной поверхностью. Это происходило отъ того, что длинные валы, ярко освѣщенные солнцемъ, не давали тѣней, и глазъ не получалъ впечатлѣнія перспективы.

Онъ всталъ, накинулъ на себя платье и открылъ окно.

Спертый сырой воздухъ уходилъ изъ комнаты, а на его мѣсто съ моря вливался въ окно теплый воздухъ, нагрѣтый утренними лучами майскаго солнца.

Изъ окна виднѣлись только изломанные контуры скалъ, въ уступахъ которыхъ лежали кучи грязнаго снѣга, да кое-гдѣ цвѣли маленькіе бѣлые цвѣточки быльника, защищенные ковромъ мха. Чахлые цвѣточки Иванъ да Марья, блѣдно-желтые, какъ отъ голода, и голубовато-лиловые отъ стужи, показывали первымъ лучамъ лѣтняго солнца скудныя краски своей бѣдной родины. Ниже карабкался верескъ, свѣшиваясь надъ обрывомъ, а за нимъ лежалъ пластъ бѣлаго песку. Его распылило море, и тамъ и сямъ въ немъ торчали одинокія былинки дикаго овса. Дальше, окаймляя песокъ, темнымъ шарфомъ тянулись водоросли; повыше скопились растенія прошлаго года, уже почернѣвшія, покрытыя множествомъ улитокъ, сосновыми иглами, хворостомъ и рыбьими костями; ближе къ морю лежали бурыя кучи новаго, еще свѣжаго, кудряваго фукуса, образуя какъ бы синелевую обшивку.

На пескѣ валялась верхушка сосны, обломанная, ободранная, обитая пескомъ, вымытая волнами, отполированная вѣтромъ, выбѣленная солнцемъ, напоминавшая грудную клѣтку скелета мамонта. А вокругъ былъ разбросанъ цѣлый остеологическій музей такихъ же скелетовъ и отдѣльныхъ обломковъ.

Тамъ же лежала прибитая къ берегу вѣха, много лѣтъ показывавшая фарватеръ; теперь она своимъ толстымъ нижнимъ концомъ напоминала бедренную кость жираффа съ ея сочлененіемъ. А дальше виднѣлся кустъ можжевельника, какъ скелетъ утонувшей кошки; маленькій бѣлый корень его вытянулся, какъ хвостъ.

Бъ водѣ у берега расположились скалы и камни, то влажно сверкающіе въ лучахъ солнца, то затопляемые бурно набѣгающими валами. А если сила волны была слаба, волна разбивалась и выбрасывала высоко въ воздухъ фонтаны бѣлой пѣны.

Дальше было открытое море.

Тамъ начиналась широкая гладь, какъ говорятъ рыбаки. Теперь, въ утренній часъ, море разстилалось, какъ голубей платъ безъ складокъ, слегка волнующееся, какъ флагъ. Огромная поверхность утомляла бы взоръ, если бы не красный буй, стоявшій на якорѣ у рифа и разнообразившій видъ своей красной верхушкой, которая напоминала сургучную печать на письмѣ.

Таково было море. Оно, правда, не представляло ничего новаго для инспектора Борга, видѣвшаго самые разнообразные уголки міра; но здѣсь онъ былъ наединѣ съ этой водной пустыней. Море не пугало, какъ лѣсъ съ его мрачными, темными чащами, — оно скорѣй было похоже на большіе, открытые, спокойные и вѣрные голубые глаза. Бъ нихъ сразу можно было увидѣть все: никакихъ тайниковъ, никакихъ закоулковъ! Оно льстило наблюдателю, ставя его въ широкій кругъ, гдѣ онъ всегда являлся центромъ, какое бы мѣсто онъ ни занималъ. Широкая водная поверхность была какъ бы излученіемъ наблюдателя: она существовала только вмѣстѣ съ нимъ и благодаря ему. Стоя на твердой землѣ, наблюдатель ощущалъ внутреннюю связь съ этой неопасной для него стихіей, чувствовалъ свое превосходство надъ ней, будучи недоступенъ ея силѣ. Вспоминая смертельную опасность, которой онъ вчера избѣжалъ, вспоминая страхъ и гнѣвъ, испытанные имъ въ борьбѣ съ сильнымъ врагомъ, котораго онъ, въ концѣ концовъ, побѣдилъ, инспекторъ великодушно улыбался побѣжденному. Вчерашній врагъ-море было лишь слѣпымъ орудіемъ вѣтра, и вотъ теперь, умиротворенное, оно вытягивалось подъ лучами солнца, наслаждаясь покоемъ.

Знаменитая Восточная шхера имѣла свою длинную исторію. Одно время она процвѣтала, а теперь пришла въ упадокъ. Старая "Эстершхера" въ средніе вѣки представляла собой большую рыбачью деревню, занимавшуюся главнымъ образомъ ловлей килекъ. Въ то время она получила особое цеховое устройство, сохранившееся и до нашего времени.

Въ Верхней Швеціи и Норландѣ килька занимала то же мѣсто, что сельдь на западномъ шведскомъ побережьи и въ Норвегіи. Кильки это та же сельдь, но приспособившаяся къ особымъ условіямъ Балтійскаго моря.

Спросъ на кильку подымается въ то время, когда сельдь рѣдка и дорога; но зато она ни по чемъ, когда сельдей много. Долгое время килька была главной зимней пищей для населенія Средней Швеціи. И теперь еще сохранилась одна пѣсенка, въ которой высказывается жалоба привлеченныхъ въ страну королевой Кристиной французовъ на вѣчныя лепешки и кильки. Еще полсотни лѣтъ тому назадъ крупные помѣщики выдавали плату работникамъ сельдями, а когда улова сельдей не было, замѣняли ихъ кильками. Благодаря этому, цѣны стали подыматься, и до тѣхъ поръ ничтожная добыча кильки, ограничивавшаяся размѣрами домашняго потребленія, пріобрѣла характеръ спекуляціи. На меляхъ около Восточной шхеры, самыхъ рыбныхъ въ Седерманландіи, началась ловля килекъ въ большихъ размѣрахъ. Не стѣснялись тревожить рыбу во время метанія икры; сѣти дѣлались все гуще и гуще. Естественнымъ слѣдствіемъ этого было паденіе улова, не столько отъ истребленія рыбы, сколько отъ того, что она перемѣнила обычное мѣсто метанія икры и ушла въ такую глубину, что рыбакамъ и въ голову не приходило разыскивать ее тамъ.

Ученые долго старались разгадать причины паденія улова кильки. Наконецъ, сельско-хозяйственный институтъ назначилъ опытныхъ инспекторовъ по рыболовству. Они должны были изслѣдовать причины указаннаго явленія и выработать мѣры къ его устраненію. Это-то и составляло ближайшую задачу инспектора Борга на предстоящее лѣто.

Мѣстность эта не изъ посѣщаемыхъ, потому что шхера лежитъ въ сторонѣ отъ большого пути въ Стокгольмъ. Большіе пароходы, идущіе съ юга, направляются обыкновенно на Ландсуртъ, Даларе я Ваксгольмъ. Суда съ востока, а при извѣстномъ направленіи вѣтровъ и съ юга идутъ на Сандгамнъ и Ваксгольмъ. Торговый путь изъ Норланда и Финляндіи идетъ на Фурусундъ и Ваксгольмъ. На Восточную шхеру заходятъ лишь въ крайней необходимости. Ее посѣщаютъ главнымъ образомъ эстонцы, ѣдущіе съ юго-востока, а также всѣ другіе, кого вѣтромъ, теченіемъ или бурей относитъ выше Ландсурта и ниже Сандгамна. Поэтому здѣсь устроена таможня лишь третьяго разряда съ однимъ таможеннымъ надзирателемъ и малый лоцманскій постъ, подчиненный главной лоцманской станціи въ Даларе.

Здѣсь уже край свѣта. Здѣсь спокойно, тихо и безлюдно, кромѣ времени рыбной ловли — осенью и весной. Если случайно въ срединѣ лѣта сюда завернетъ яхта, ее радостно привѣтствуютъ, какъ посланницу свѣтлаго веселаго міра. Однако, инспекторъ Боргъ, прибывшій сюда съ другими намѣреніями, — для того, чтобы, какъ здѣсь выражались,"обнюхивать" сѣти, былъ принятъ чрезвычайно холодно. Эта холодность проявилась прежде всего въ томъ равнодушіи, съ которымъ его встрѣтили вчера вечеромъ. Сегодня это выразилось въ холодномъ и невкусномъ кофе, которое принесли къ нему наверхъ въ комнату.

Инспекторъ, обладавшій очень тонкимъ вкусомъ, путемъ упражненія развилъ въ себѣ способность мириться съ непріятными вкусовыми ощущеніями. Поэтому, не долго думая, онъ выпилъ кофе залпомъ и вышелъ изъ комнаты посмотрѣть на окрестности и познакомиться съ мѣстными жителями.

Когда онъ проходилъ мимо кухни надзирателя, тамъ было тихо; обитатели ея, казалось, притаились, заперли двери и прервали разговоры, чтобы ее выдать своего присутствія.

Подъ непріятнымъ впечатлѣніемъ недружелюбнаго пріема, онъ продолжалъ свою прогулку по шхерѣ и спустился къ пристани. Тамъ стоялъ рядъ маленькихъ хижинъ очень простой постройки, сложенныхъ изъ камней, едва скрѣпленныхъ цементомъ. Только дымовыя трубы были изъ кирпича. Съ одной стороны стоялъ деревянный сарай, съ другой — навѣсъ изъ кольевъ и хвороста для свиней, которыхъ привозили сюда откармливать на время рыбной ловли. Окна были сколочены изъ корабельныхъ досокъ; на крышу было свалено все, что сколько-нибудь подходило по размѣрамъ и могло либо впитывать въ себя дождевую воду, либо давало ей возможность стекать внизъ: водоросли, дикій овесъ, мохъ, торфъ, земля. Все это были пустыя ночлежки, въ которыхъ въ горячее время помѣщалось десятка по два ночлежниковъ. Тогда каждая такая лачуга превращалась въ трактиръ.

Передъ одной изъ наиболѣе приличныхъ избушекъ стоялъ рыбакъ Эманъ, первый человѣкъ на шхерѣ, и чистилъ сѣть для камбалы. Не считая себя въ какомъ-либо отношеніи подчиненнымъ инспектору, по все же испытывая непріятное чувство въ его присутствіи, Эманъ насупился и приготовился къ рѣзкому отпору.

— Ну что, какъ дѣла? — спросилъ инспекторъ.

— Да теперь плохо, а вотъ, говорятъ, казна возмется за дѣло, тогда, пожалуй, будетъ получше, — отвѣтилъ Эманъ, довольно-таки нелюбезно.

— А гдѣ тѣ мели, на которыхъ вы ловите кильку? — спросилъ снова инспекторъ, оставляя безъ отвѣта кивокъ въ сторону казны.

— Надо полагать, господинъ инспекторъ вы это лучше знаете, чѣмъ мы. Вамъ за то и деньги платятъ, чтобъ вы насъ учили.

— Это вѣрно. Вы знаете, гдѣ мели, а я знаю, гдѣ кильки. Пожалуй, это будетъ поважнѣе.

— Вотъ какъ, — засмѣялся Эманъ, — значитъ, стоитъ только сейчасъ намъ выйти въ море, и рыба въ руки? Вѣрно? Что жъ, хорошо; вѣкъ живи, вѣкъ учись.

Изъ хижины вышла его жена и стала оживленно разговаривать съ мужемъ.

Инспекторъ счелъ безполезными дальнѣйшія попытки втянуть въ разговоръ враждебно настроеннаго рыбака и пошелъ къ пристани. Тамъ сидѣло нѣсколько лоцмановъ; при его приближеніи они вдругъ занялись своимъ разговоромъ, который до этого велся очень вяло, и, повидимому, совсѣмъ не имѣли охоты здороваться съ Боргомъ.

Боргъ не хотѣлъ возвращаться обратно и пошелъ вдоль берега. Онъ скоро миновалъ обитаемую часть острова; дальше тянулась голая пустынная шхера, ни деревца, пи кустика, такъ какъ все, что хоть сколько-нибудь годилось на топливо, давно уже пошло въ печь.

Боргъ продолжалъ итти вдоль берега по мелкому мягкому песку и по камнямъ. Поворачивая все время вправо, онъ черезъ часъ вернулся на то же мѣсто, откуда вышелъ. Ему казалось, что онъ въ заточеніи. Его давили высокія горы, маленькаго острова; вокругъ него туго затягивался кругъ морского горизонта, не давая выхода на свободу. Задыхаясь отъ недостатка простора, онъ сталъ взбираться вверхъ по камнямъ и, наконецъ, остановился на возвышенной площадкѣ высотой футовъ пятьдесятъ надъ уровнемъ моря. Тамъ онъ легъ на спину и сталъ глядѣть въ небо. Только теперь, когда передъ глазами не было ни воды, ни суши, а только голубой сводъ, Боргъ снова почувствовалъ себя свободнымъ, одинокимъ, какъ космическое тѣло, плывущее въ міровомъ эфирѢ, подчиненное лишь одному закону тяготѣнія. Ему казалось, что онъ совсѣмъ одинъ на землѣ, что земной шаръ — только колесница, въ которой онъ сидитъ и мчится впередъ по земной орбитѣ. Ему казалось, что легкій свистъ вѣтра происходитъ отъ движенія воздуха, вызваннаго перемѣщеніемъ планеты въ эѳирѣ; въ шумѣ волнъ ему слышался плескъ вращающихся около земной оси океановъ. Не видя клочка земли, съ которымъ онъ былъ бы связанъ, Боргъ забылъ о людяхъ, объ обществѣ, законахъ и нравахъ. Онъ далъ волю своимъ мыслямъ бѣжать безъ удержа, какъ бѣгутъ выпущенные на волю телята, не обращая вниманія ни на какія преграды и препятствія. Онъ заглядѣлся до одурѣнія, какъ погруженный въ созерцаніе собственнаго пупа индійскій факиръ, забывающій землю и небо въ созерцаніи незначительной части своего внѣшняго "я".

Инспекторъ Боргъ не былъ почитателемъ природы, какъ и индусъ не можетъ быть названъ почитателемъ своего пупа; наоборотъ, онъ считалъ себя существомъ сознательнымъ, стоящимъ на высшей ступени лѣстницы земныхъ созданій и до извѣстной степени относился пренебрежительно къ низшимъ формамъ жизни. Онъ прекрасно понималъ, что твореніе сознающаго духа глубже и осмысленнѣй произведеній безсознательной природы я, главное, выгоднѣе для человѣка, который создаетъ свои творенія, имѣя въ виду и красоту, и пользу для ихъ творца. Но сырой матеріалъ человѣку приходится брать изъ природы; хотя его машины могутъ доставить и воздухъ, и свѣтъ, онъ все же долженъ предпочесть вѣчныя, производимыя солнцемъ колебанія эфира и неисчерпаемые запасы кислорода. Боргъ любилъ природу, но видѣлъ въ ней только помощницу и подчиненную, обязанную ему служить. Его влекла къ себѣ задача обойти могучаго врага и заставить его отдать всѣ силы себѣ на служеніе.

Боргъ пролежалъ довольно долго, наслаждаясь покоемъ, сознаніемъ полнаго одиночества, свободы отъ всякаго вліянія и гнета, потомъ онъ всталъ и сталъ спускаться внизъ по дорогѣ къ дому.

Войдя въ полупустую комнату, гдѣ гулко отдавались его шаги, онъ почувствовалъ себя, какъ въ клѣткѣ. Бѣлые прямоугольники стѣнъ, замыкавшіе комнату, въ которой онъ долженъ былъ жить, говорили о работѣ человѣческихъ рукъ; но это была работа людей, стоявшихъ на низкой ступени развитія, — людей, имѣвшихъ дѣло съ простыми формами неорганической природы. Онъ какъ будто былъ заключенъ въ кристаллъ, гексаедръ или что-нибудь въ этомъ родѣ. Прямыя линіи, симметричныя плоскости внѣдрялись въ его мысль, дѣлили его душу на равныя части, сводили ея богатую жизнь къ простымъ неорганическимъ формамъ, первобытную пышную растительность вѣчно смѣняющихся впечатлѣній возвращали къ первымъ дѣтскимъ попыткамъ разобраться въ окружающей природѣ.

Боргъ позвалъ служанку, велѣлъ внести наверхъ свои вещи и тотчасъ принялся устраивать свою комнату. Онъ прежде всего повѣсилъ тяжелыя, темно-красныя персидскія занавѣси, желая нѣсколько измѣнить освѣщеніе въ комнатѣ, и этимъ дѣйствительно ему удалось придать комнатѣ болѣе мягкій тонъ. Затѣмъ онъ поднялъ обѣ доски обѣденнаго стола и этимъ заполнилъ пустоту широкаго пола. Рѣзко выдѣлявшіяся бѣлыя доски стола онъ прикрылъ клеенкой мягкаго зеленоватаго цвѣта, который гармонировалъ съ занавѣсями и успокаивающе дѣйствовалъ на нервы. У самой некрасивой стѣны онъ поставилъ этажерку съ книгами; отъ этого стѣна, раздѣленная на колонки, какъ транспарантъ, все-таки мало выиграла, и бѣлые промежутки еще больше били въ глаза рядомъ съ орѣховымъ деревомъ этажерки. Боргъ старался сначала разставить мебель хоть какъ-нибудь, чтобы уже потомъ перейти къ подробностямъ. Надъ кроватью онъ повѣсилъ спускающійся съ потолка пологъ, устроивъ такимъ образомъ маленькую комнату внутри большой. Постель теперь стояла какъ въ палаткѣ, отдѣльно отъ кабинета. Длинныя, бѣлыя половицы съ параллельными черными щелями, въ которыхъ грязь отъ сапоговъ, пыль отъ мебели, табачная зола и всякій мусоръ образовали благодарную почву для размноженія и развитія всякаго рода грибковъ-древоточцевъ — Боргъ покрылъ маленькими ковриками разныхъ цвѣтовъ и рисунковъ. На широкой, бѣлой поверхности пола они казались зелеными цвѣтущими островами.

Когда, такимъ образомъ въ пустомъ пространствѣ запестрѣли краски, онъ перешелъ къ болѣе тонкой работѣ. Ему прежде всего надо было создать себѣ очагъ, алтарь для работы, своего рода центръ, вокругъ котораго все группируется и жизнью котораго все живетъ. Онъ поставилъ на столъ свою лампу. Она была высотой въ два фута и, какъ маякъ, возвышалась надъ зеленой скатертью. Ея фарфоровая подставка была разрисована арабесками, цвѣтами и животными причудливаго вида, представлявшими пріятную игру красокъ. Эти украшенія говорили о силѣ человѣческаго духа, о его способности по желанію видоизмѣнять установившіяся въ природѣ однообразныя формы.

Колючій чертополохъ у художника превратился въ ползучее растеніе; заяцъ вытянулся, какъ крокодилъ и, держа ружье въ переднихъ лапахъ съ огромными, какъ у тигра, когтями, цѣлился въ охотника съ лисьей головой.

Около лампы онъ поставилъ микроскопъ, діоптръ, вѣсы, лотъ и компасъ. Ярко вычищенная мѣдь приборовъ сверкала теплымъ блѣдно-золотистымъ свѣтомъ. Чернильница была изъ толстаго куска стекла, отшлифованная на граняхъ, съ матовымъ голубымъ отливомъ воды или льда; ручки для перьевъ изъ щетины дикобраза своими неопредѣленными жирными тонами напоминали о животной жизни, Ярко-красная палочка сургуча, коробочка для перьевъ съ пестрыми виньетками, ножницы съ ихъ холоднымъ стальнымъ блескомъ, лакированный съ позолотой ящикъ для сигаръ, бронзовый ножъ для разрѣзыванія книгъ — вся эта масса полезныхъ и красивыхъ предметовъ скоро покрыла столъ красочными пятнами, на которыхъ глазъ отдыхалъ, вызывая прошлыя впечатлѣнія, старыя воспоминанія, встрѣчи, и не утомлялся.

Теперь пришло время заполнить пустоту въ этажеркѣ для книгъ и вдохнуть жизнь въ пустыя пространства между полками. И вотъ, тамъ встали рядами справочныя книги и учебники, изъ которыхъ ихъ обладатель могъ почерпнуть свѣдѣнія обо всемъ, что было въ минувшемъ, и что существуетъ въ настоящее время. Энциклопедіи, откликающіяся, какъ телеграфъ при нажатіи извѣстной буквы; книги по исторіи, философіи, археологіи, естественнымъ наукамъ, путешествія по всѣмъ странамъ земного шара, карты, даже полное собраніе путеводителей Бедекера. Пользуясь ими, онъ могъ, сидя здѣсь, составлять себѣ самые дешевые и короткіе маршруты, выбирать отель и даже заранѣе высчитать, сколько мелочи ему придется дать на чай прислугѣ. Всѣ эти книги могли рано или поздно устарѣть, поэтому Боргъ устроилъ отдѣльную полку для спеціальныхъ періодическихъ изданій, которыя давали ему свѣдѣнія о малѣйшемъ прогрессѣ въ наукѣ, о самомъ ничтожномъ открытіи. Тамъ же онъ помѣстилъ цѣлое собраніе вспомогательной литературы по всѣмъ отраслямъ знанія, библіографическія замѣтки, каталоги изданій, объявленія книгопродавцевъ и т. п. Благодаря этому, не выходя изъ комнаты, онъ въ любой моментъ могъ точно знать, какъ высоко стоитъ барометръ научныхъ свѣдѣній въ той отрасли, которая его интересовала.

Оглядывая стѣну, уставленную книжными полками, Боргъ нашелъ, что комната, дѣйствительно, пріобрѣла милый видъ. Книги казались живыми существами; между ними не было двухъ томовъ одинаковой внѣшности. Одинъ томъ, напримѣръ, Бедекеръ, былъ въ ярко-красномъ нарядѣ съ золотомъ, какъ тотъ, кто раннимъ утромъ оставилъ всѣ заботы и собрался уѣхать. Другіе были торжественны, одѣты въ черное платье и тянулись цѣлой процессіей, какъ, напр., Британская Энциклопедія. Журналы были въ разноцвѣтныхъ веселыхъ, свѣтлыхъ лѣтнихъ платьяхъ: Розовый Revue des deux mondes, лимонно-желтый Contemporaine, темнозеленый Forthnightly, цвѣта травы Morgenländische. Съ корешковъ глядѣли имена великихъ людей, и казалось, что они сами зашли къ нему въ комнату, какъ знакомые. Здѣсь онъ могъ получить отъ нихъ самое цѣнное и притомъ, навѣрное, больше, чѣмъ если бы онъ явился лично къ нимъ, какъ путешественникъ, во время завтрака или потревожилъ ихъ послѣобѣденный сонъ.

Разставивъ все на письменномъ столѣ и на полкахъ, инспекторъ почувствовалъ себя окончательно оправившимся послѣ всѣхъ тягостей путешествія; его душа снова пріобрѣтала силы, по мѣрѣ того какъ къ нему возвращались его орудія: эти инструменты и книги, игравшіе всю жизнь роль органовъ чувствъ, — органовъ болѣе сильныхъ и тонкихъ, чѣмъ тѣ, которые ему дала природа.

Безотчетный страхъ, порожденный одиночествомъ и столкновеніемъ съ врагами — онъ имѣлъ полное основаніе считать жителей шхеры врагами — уступилъ мѣсто спокойствію, какъ только была убрана комната. Теперь, устроивъ свою штабъ-квартиру, онъ сидѣлъ какъ боевой генералъ, обдумывая планъ предстоящаго похода.

Ночью поднялся сѣверо-западный вѣтеръ и пригналъ плавучіе льды отъ Аландскихъ острововъ. Инспекторъ выѣхалъ на лодкѣ въ море поизслѣдовать природу морского дна, измѣрить глубину и познакомиться съ флорой и фауной моря. Взятый инспекторомъ въ качествѣ гребца лоцманъ скоро прекратилъ свои объясненія, увидавъ, что инспекторъ, пользуясь морской картой, лотомъ и другими приборами, самъ можетъ узнавать такія вещи, о существованіи которыхъ лоцманъ и не догадывался. Лоцманъ хорошо зналъ, гдѣ находятся мели, гдѣ надо ставить сѣти для кильки, а инспектору этого было мало. Онъ опускалъ лотъ на различную глубину и вытаскивалъ оттуда множество маленькихъ животныхъ и растеній, которыми, по его мнѣнію, питались кильки. Онъ закидывалъ лотъ на самое дно и доставалъ пробы ила, песку, земли и глины. Онъ приводилъ эти образцы въ порядокъ, нумеровалъ и раскладывалъ въ маленькія баночки съ надписями.

Потомъ онъ вытащилъ большую, похожую на рупоръ зрительную трубу и сталъ смотрѣть внизъ, въ глубину воды. Лоцманъ никакъ не думалъ, чтобы можно было въ водѣ пользоваться трубой. Пораженный этимъ, онъ попросилъ позволенія и самому посмотрѣть. Инспекторъ не собирался брать на себя роли волшебника, но, съ другой стороны, ему не хотѣлось прежде времени разъяснять то, что еще нуждалось въ изслѣдованіи и можетъ дать поводъ къ преувеличеннымъ ожиданіямъ. Поэтому онъ ограничился тѣмъ, что исполнилъ просьбу лоцмана и далъ доступное объясненіе развернувшихся передъ ними въ морской глубинѣ картинъ.

— Вы видѣли водоросли на мели? — началъ инспекторъ свою лекцію. — Посмотрите, сверху онѣ свѣтло-желтыя, ниже — бураго цвѣта и, наконецъ, у дна — совсѣмъ красныя? Это зависитъ отъ постепеннаго уменьшенія съ глубиной силы свѣта. — Онъ сдѣлалъ нѣсколько взмаховъ веслами отъ мели въ сторону моря, чтобы не столкнуться съ плывшей наверху льдиной. — А теперь, что вы видите? — спросилъ онъ затѣмъ лежавшаго на животѣ лоцмана.

— Господи Іисусе, да никакъ это килька! И такъ ея тутъ густо, какъ картъ въ колодѣ.

— Вотъ видите, значитъ, килька бываетъ не только на меляхъ. Вамъ теперь понятно, что ее можно ловить и въ глубокой водѣ, а вы вотъ мнѣ не вѣрите, когда я говорю, что ее и не слѣдуетъ ловить на меляхъ. Тамъ она появляется только затѣмъ, чтобы метать икру; тамъ на солнцѣ ей теплѣе, чѣмъ въ глубинѣ.

Инспекторъ гребъ дальше, пока, наконецъ, вода не сдѣлалась сѣро-зеленой отъ илистаго дна.

— Ну, а теперь что? — спросилъ онъ, складывая весла.

— По-моему тамъ на днѣ змѣи! Вонъ ихъ хвосты торчатъ изъ ила — а вонъ тамъ — головы!

— Это, милый мой, угри, — пояснилъ инспекторъ.

Лоцманъ, повидимому, съ трудомъ вѣрилъ этому. Ему никогда не приходилось слышать, чтобы у нихъ въ морѣ водились угри. Однако, Боргъ не хотѣлъ прежде времени открывать всѣ свои карты и затруднять себя пространнымъ объясненіемъ непонятныхъ лоцману вещей. Поэтому онъ оставилъ весла и сталъ самъ глядѣть въ подзорную трубу, перегнувшись черезъ бортъ лодки, чтобы удобнѣе было наблюдать. Онъ, казалось, очень усердно искалъ чего-то, что должно было быть на этихъ меляхъ и чего онъ до сихъ поръ не могъ обнаружить.

Такъ они плавали еще часа два, куда указывалъ инспекторъ. Боргъ часто опускалъ свой лотъ а дно и послѣ каждой пробы снова свѣшивался съ борта лодки и смотрѣлъ въ трубу. Его блѣдное лицо съежилось отъ напряженія, глаза ушли глубоко внутрь. Рука, державшая трубу, дрожала и отъ напряженія одеревенѣла и затекла. Холодный, влажный вѣтеръ, пронизывавшій сквозь толстую куртку тѣло лоцмана, повидимому, вовсе не безпокоилъ тщедушной фигуры инспектора въ полурастегнутомъ лѣтнемъ пальто. Его глаза слезились отъ морского вѣтра и отъ усилій проникнуть взоромъ въ тайники загадочной стихіи, растянувшейся на три четверти земной поверхности, относительно жизни которыхъ четвертая четверть земли высказываетъ такъ много предположеній, но, въ сущности, знаетъ такъ мало. Глядя въ подзорную трубу, которую онъ изобрѣлъ не самъ, а позаимствовалъ у строителей мостовъ и водолазовъ, воспользовавшись ихъ указаніями, Боргъ старался заглянуть въ міръ глубинъ, изъ котораго развилось великое надводное царство.

Цѣлый лѣсъ водорослей, едва перешедшихъ границу между неорганической и органической жизнью, волновался въ глубинныхъ теченіяхъ, похожій на свернувшійся яичный бѣлокъ. Мѣняя свою форму отъ движенія воды, этотъ лѣсъ напоминалъ узоры, разрисованные морозомъ на стеклѣ. Онъ тянулся безъ конца въ глубину, какъ громадный паркъ съ пожелтѣвшей листвой. Обитатели морского дна проползали на своихъ брюшкахъ, стараясь укрыться въ прохладныя и темныя мѣста, какъ бы стыдясь того, что они такъ отстали отъ другихъ на долгомъ пути къ солнцу и воздуху. Зарывшись въ илѣ, на днѣ лежала камбала. Лѣнивая и неподвижная, лишенная способности двигаться при помощи плавательнаго пузыря. Не имѣя стремленія даже ради собственной выгоды поискать пищу вокругъ себя, она ожидаетъ счастливаго случая, который приведётъ ей добычу къ самому рту. Изъ одной лѣни она лежитъ все на одномъ и томъ же боку. Оттого и глазамъ пришлось перебраться на правую сторону ея несиметричной головы. Вотъ налимъ выдвинулъ впередъ пару своихъ веселъ, напоминая собой первобытнаго устройства лодку съ опущенной кормой и поднятымъ носомъ; среди зелени виднѣется его причудливая голова; она высовывается на мгновеніе изъ ила и тотчасъ прячется снова. Потомъ, скатъ съ угловатой спиной, вытянулся кверху, какъ огромный носъ, разнюхивая, нѣтъ ли поблизости самки или ѣды; на мгновеніе онъ освѣщаетъ голубоватую воду своимъ розовымъ брюшкомъ, распространяя вокругъ себя слабое мерцаніе утренней зари; потомъ онъ снова накрѣпко присасывается къ камню въ ожиданіи того времени, когда милліоны лѣтъ принесутъ избавленіе всѣмъ отставшимъ на безконечномъ пути развитія.

Страшный морской ежъ весь олицетворенное бѣшенство, съ выраженіемъ ярости на покрытомъ иглами лицѣ. Его плавники превратились въ когти, приспособленные скорѣе для истязаній своей жертвы, чѣмъ для нападенія или защиты. Онъ нѣжится, лежа на боку, и ласкаетъ свое собственное тѣло слизистымъ хвостомъ. Выше, въ болѣе свѣтлой и теплой водѣ плаваетъ красивый, задумчивый окунь, пожалуй, самая характерная рыба Балтійскаго моря. Хорошо сложенный, плотный, хотя немного неуклюжій, какъ грузовая лодка, юнъ отличается своеобразной синевато-зеленой окраской Балтійскаго моря и натурой сѣверянина — немного философъ и отчасти пиратъ. Любознательный отшельникъ, обитатель мелкихъ водъ, окунь охотно спускается въ глубину на дно; бездѣльникъ, съ большими причудами, онъ по цѣлымъ часамъ простаиваетъ на одномъ мѣстѣ у какого-нибудь камня, потомъ, какъ будто проснувшись, вдругъ бросается прочь. Тиранъ, по отношенію къ своимъ собратьямъ, онъ скоро дѣлается ручнымъ и охотно возвращается на старое мѣсто; въ его внутренностяхъ находятъ себѣ пріютъ семь видовъ глистовъ.

Затѣмъ, орелъ моря, царица балтійскихъ рыбъ, стройная, какъ оснащенное судно, щука. Она любитъ солнце и какъ самая сильная, не боится яркихъ красокъ она высовываетъ носъ надъ поверхностью воды и засыпаетъ, нѣжась на солнцѣ, мечтая о лугахъ, покрытыхъ цвѣтами, и березовыхъ рощахъ, гдѣ ей никогда не суждено побывать; о возвышающемся надъ ея влажнымъ міромъ, прозрачномъ голубомъ куполѣ, въ которомъ она задохлась бы, тогда какъ птицы такъ легко плаваютъ въ воздухѣ на своихъ пушистыхъ плавникахъ. Теперь лодка ѣхала межъ льдинъ. На днѣ по водорослямъ, какъ облако, скользила ея тѣнь.

Инспекторъ, уже въ продолженіе нѣсколькихъ часовъ тщетно искавшій чего-то, вынулъ, наконецъ, изъ воды зрительную трубку, вытеръ ее и сложилъ въ футляръ.

Потомъ онъ откинулся назадъ, закрывъ глаза рукой, какъ бы желая отдохнуть отъ массы впечатлѣній, и, казалось, погрузился въ дремоту. Черезъ нѣсколько минутъ онъ велѣлъ лоцману ѣхать дальше.

Все утро поглощенный изслѣдованіемъ морской глубины, инспекторъ, казалось, только теперь обратилъ вниманіе на великолѣпную картину, развернувшуюся на поверхности моря.

Передъ лодкой, до того мѣста, гдѣ скопились плавучія льдины, образуя полярный ландшафтъ разстилалась темно-голубая гладь воды.

Острова, бухты, проливы вырѣзывались ясно, какъ на картѣ. Гдѣ ледъ взгромоздился на мели, тамъ образовались настоящія горы. Одна льдина взбиралась на другую, а на скалистыхъ островахъ нагромоздившійся ледъ вывелъ своды и гроты, выстроилъ башни, церковныя стѣны, казематы и бастіоны. Очарованіе этихъ формъ заключалось въ томъ, что онѣ какъ будто были созданы могучей человѣческой рукой; онѣ не были похожи на игру безсознательной природы, а, напротивъ наводили на мысли о работѣ человѣческаго духа въ продолженіе цѣлаго ряда историческихъ эпохъ.

Въ одномъ мѣстѣ льдины сложились какъ циклоническія стѣны, или располагались террасами, какъ ассиро-греческіе храмы. Въ другомъ — удары волнъ образовали романскій сводъ или огромную арку, превратившуюся затѣмъ въ арабскій сводъ; а подъ сводомъ отъ совмѣстной работы солнечныхъ лучей и прибоя появились сталактиты и ячейки, какъ въ пчелиныхъ сотахъ. То вдругъ огромная цѣльная стѣна превращалась въ римскій водопроводъ, или выросталъ изъ массы льда настоящій средневѣковый замокъ съ полуразрушенными готическими арками и башнями.

Эта связь полярнаго ландшафта и исторической архитектуры рождала въ зрителяхъ своеобразное настроеніе, нарушаемое только оживленнымъ шумомъ птицъ, стаями летавшихъ надъ грудами плавучихъ льдинъ и надъ прозрачной синей водой.

Огромными стаями по сотнѣ и болѣе штукъ, плыли гаги, отдыхавшія здѣсь въ ожиданіи таянія льдовъ въ Норландѣ. Невзрачныя бурыя самки, окруженныя нарядными красивыми самцами съ снѣжно-бѣлой спиной, иногда поднимались надъ водой, хлопая крыльями и показывая черное, какъ уголь, брюшко. Гагары, плававшія меньшими стаями, съ пушистымъ брюшкомъ и змѣиной шеей, опускаясь на воду, раскрывали пестрыя, какъ шахматная доска, крылья. Шумныя стаи шилохвостовъ, черныхъ и бѣлыхъ, то плавали, то взлетали вверхъ или ныряли; кружились стаи свистуновъ и морскихъ попугаевъ, летали отряды черныхъ, какъ уголь, турпановь, выдѣлявшихся своими султанами на спинкахъ среди массы нырковъ и крохалей; и надъ всѣми этими плавающими, порхающими полчищами птицъ, ведущими жизнь земноводныхъ, кружились чайки, избравшія себѣ стихіей воздухъ и пользующіяся водой только для рыбной ловли и купанья.

Въ это шумное рабочее общество затесалась одинокая ворона. Она сидѣла, притаившись, на камнѣ и своей подозрительной окраской, низкимъ лбомъ, воровскими ухватками, своимъ типомъ преступника и грязнымъ, боящимся воды опереніемъ вызывала ненависть у всѣхъ трудолюбивыхъ птицъ, хорошо знавшихъ ее, какъ разорительницу гнѣздъ, пожирающую чужія яица.

Отъ всего этого пернатаго царства, потрясавшаго воздухъ своимъ крикомъ, надъ головами нѣмыхъ обитателей водъ распространялась цѣлая симфонія звуковъ: здѣсь слышались всѣ переходы отъ первой слабой попытки пресмыкающагося выразить свой гнѣвъ шипѣніемъ до гармонической музыки человѣческихъ инструментовъ. Вотъ гага шипитъ, какъ змѣя, когда самецъ хочетъ ее укусить и погрузить въ воду; тамъ крохалъ квакаетъ, какъ лягушка, пищатъ морскія ласточки, чайки подняли крикъ, похожій на дѣтскій плачъ, замурлыкали, какъ влюбленныя кошки, гагары. Но сильнѣй, выше всѣхъ и красивѣе звучала удивительная музыка шилохвостовъ; это еще не пѣніе, это скорѣе нечистое мажорное трезвучіе, какъ пастушьи рожки, когда они неполными аккордами безъ начала и конца вторятъ сигналамъ охотничьяго рога, — это напоминаніе о юныхъ годахъ человѣчества, о первыхъ временахъ пастушеской и охотничьей жизни.

Инспекторъ наблюдалъ все это огромное величественное зрѣлище не съ мечтательной меланхоліей поэта, не со смутнымъ безпокойнымъ чувствомъ, а спокойно, какъ изслѣдователь, какъ трезвый мыслитель, старающійся найти закономѣрность въ этомъ видимомъ безпорядкѣ. Только благодаря огромному накопленному имъ запасу званій, онъ могъ связать всѣ тѣ явленія, которыя онъ наблюдалъ. И когда онъ сталъ искать причину сильнаго впечатлѣнія, которое производила на него эта природа, онъ объяснилъ это чувствомъ неизмѣримой радости, какое испытываетъ человѣкъ, стоящій въ зенитѣ созданія, видя, какъ спадаетъ завѣса съ невѣдомаго. Эта радость, неизмѣнно сопровождающая всякое существо на безконечномъ пути познанія законовъ природы, является, можетъ быть, однимъ изъ главныхъ двигателей на пути къ свѣту, — это радость, не меньшая, чѣмъ удовлетворенное чувство творца, созерцающаго дѣло рукъ своихъ.

Этотъ ландшафтъ возвратилъ его къ тѣмъ первобытнымъ временамъ, когда земля была подъ водой, и надъ ея поверхностью едва начали подниматься вершины горъ; вѣдь шхеры носили еще признаки напластованіи первобытной формаціи, впервые появившихся на свѣтъ. Подъ водой, среди водорослей ледниковаго періода, плавали рыбы первичной эпохи; самая старая между ними — сельдь. А на шхерахъ въ это время росли папоротники и плауны каменноугольнаго періода. Лишь немного дальше, по направленію къ материку, на большихъ островахъ встрѣчались хвойныя растенія и пресмыкающіяся вторичной эпохи, а еще глубже внутрь — лиственныя деревья и млекопитающіяся третичной эпохи. Здѣсь же, въ этомъ царствѣ первичной формаціи какъ будто какая-то игра природы нарушила послѣдовательность геологическихъ періодовъ: тюлени и выдры оказались въ первобытной эпохѣ, ледниковый періодъ попалъ въ четвертичный, какъ слой чернозема, покрывшій древній пластъ. И онъ самъ сидѣлъ здѣсь, представитель исторической эпохи, и, не смущаясь видимымъ безпорядкомъ, наслаждался сознаніемъ того, что онъ выше всѣхъ въ этой длинной цѣпи твореній.

Тайна волшебной прелести этой картины заключалась въ томъ, что она въ краткомъ видѣ съ нѣкоторыми пропусками воспроизводила всю исторію развитія. Въ нѣсколько часовъ можно было прослѣдить всѣ стадіи развитія земли. Здѣсь наединѣ съ самимъ собой можно было отдохнуть, предаваясь этимъ ощущеніямъ, приводившимъ къ мыслямъ о происхожденіи всего живого, оправиться въ созерцаніи прошедшихъ стадій развитія отъ утомительнаго вѣчно напряженнаго стремленія къ высшимъ ступенямъ культурной лѣстницы, погрузиться въ какое-то цѣлительное забытье, нераздѣльно сливаясь съ природой.

Эти мгновенія возмѣщали ему безвозвратно утраченныя религіозныя радости; мысль о небѣ у него замѣнялась стремленіемъ къ прогрессу, идея безсмертія выливалась въ предчувствіе неуничтожаемости матеріи.

Какое счастье чувствовать себя дома на той землѣ, которую съ дѣтства мы привыкаемъ считать юдолью скорби, но по которой необходимо пройти, чтобы достигнуть невѣдомаго. Какъ утѣшительно сознаніе, что все, прежде неизвѣстное, теперь подвергается научному изслѣдованію, что можно ужъ заглянуть въ тайные пути Провидѣнія; что всѣ эти явленія, которыя раньше считались непонятными, объяснены. Уже выясненъ вопросъ о происхожденіи и цѣля жизни человѣка на землѣ. Но вмѣсто того, чтобы уйти на покой, какъ это дѣлала въ ожиданіи своей гибели одна культурная нація за другой, нынѣ живущее поколѣніе рѣшило, не стѣсняясь, считать себя животнымъ высшаго тина и пытаться здѣсь на землѣ разумными способами проводить въ жизнь небесную идею.

И нынѣшняя эпоха — прекраснѣйшая и величайшая изъ всѣхъ, ибо она двинула человѣчество впередъ гораздо дальше, чѣмъ это могли сдѣлать предыдущія столѣтія...

Остановившись съ благоговѣніемъ на мысли о происхожденіи человѣка и о его назначеніи, инспекторъ задумался надъ исторіей своего собственнаго развитія; онъ пытался заглянуть, какъ только могъ далеко, въ прошлое, чтобы ближе узнать самого себя и въ протекшихъ стадіяхъ своей прошедшей жизни прочесть вѣроятное будущее.

Онъ вспомнилъ своего покойнаго отца, майора крѣпостной артиллеріи, человѣка неопредѣленнаго типа начала столѣтія; это былъ какой-то конгломератъ, случайно составленный изъ остатковъ прежнихъ эпохъ послѣ великой вспышки конца прошлаго вѣка. Онъ ни во что не вѣрилъ, такъ какъ видѣлъ, что все погибаетъ и возрождается вновь. На его глазахъ народы испытывали самыя разнообразныя формы государственнаго устройства, ликованіемъ встрѣчали установленіе новаго порядка и черезъ нѣсколько лѣтъ его низвергали; потомъ опять требовали его возстановленія и праздновали это возстановленіе, какъ открытіе всемірно-историческаго значенія.

Въ концѣ концовъ, онъ остановился на существующемъ порядкѣ, какъ на единственно осязательномъ, независимо отъ того, создался ли онъ, благодаря чьей-нибудь руководящей волѣ, что было невѣроятно, или — благодаря стеченію случайныхъ обстоятельствъ. Послѣднее можно было бы высказать съ большой долей вѣроятности, хотя не безъ опасенія.

Въ университетѣ отецъ примкнулъ къ пантеизму молодыхъ гегельянцевъ, который былъ лукавымъ обходомъ очень остраго въ то время вопроса: индивидумъ былъ объявленъ единственно дѣйствительнымъ, а Богъ — совокупностью личнаго начала въ человѣчествѣ.

Это живое представленіе внутренней связи человѣка съ природой, гдѣ человѣкъ является высшимъ звеномъ въ цѣли мірового процесса, привлекло къ себѣ избранную группу людей, которые, держась въ сторонѣ, относились съ насмѣшкой къ неоднократнымъ попыткамъ политическихъ мечтателей стать выше господствующихъ законовъ природы и искусственными средствами — путемъ умозрительныхъ построеній и парламентскихъ рѣшеній — создать новый міропорядокъ. Они незамѣтно шли своей дорогой, чуждые какъ высшимъ кругамъ, такъ и широкимъ народнымъ массамъ. Наверху, около посредственнаго монарха, естественнымъ отборомъ собирались такія же посредственности, а внизу приходилось сталкиваться съ невѣжествомъ, легковѣріемъ, слѣпотой. Въ среднемъ слоѣ — буржуазіи они встрѣчали столь ярко выраженные торгашескіе интересы, что, не будучи сами торговцами, они не могли найти общихъ точекъ соприкосновеній.

Все это были умные, способные и честные люди, и бывали случаи, когда къ нимъ обращались, но они не могли примкнуть пи къ одной изъ существующихъ политическихъ партій и вмѣстѣ съ тѣмъ не имѣли желанія составлять безцѣльную оппозицію. Они были не настолько многочисленны, чтобы быть стадомъ и, какъ убѣжденные индивидуалисты, не желали быть слѣпымъ орудіемъ въ чьихъ-нибудь рукахъ. Поэтому они оставались въ сторонѣ, прикрывая орденами, лентами и звѣздами свое недовольство, и только улыбались, какъ авгуры, встрѣчаясь на засѣданіяхъ совѣта или въ дворянскомъ собраніи, и предоставляли событія ихъ естественному теченію.

Отецъ принадлежалъ къ дворянамъ не очень стараго происхожденія. Его родъ пріобрѣлъ дворянскій гербъ гражданскими заслугами въ области горной промышленности, а не тѣми сомнительными военными подвигами, которые часто объясняются случайностью или ошибкой непріятеля. Вмѣстѣ съ дворянствомъ онъ получилъ и небольшія привилегіи: дворянскій мундиръ и право безъ вознагражденія принимать участіе въ трудномъ дѣлѣ управленія страной.

Такимъ образомъ его отецъ принадлежалъ къ заслуженному дворянству, и сознаніе своего происхожденія отъ талантливыхъ предковъ всегда подбадривало и толкало его впередъ.

Пріобрѣтенное талантомъ и трудомъ отцовъ состояніе давало ему возможность отдаться своему призванію. Майоръ сдѣлался выдающимся топографомъ, принималъ участіе въ проведеніи Iетскаго канала и первыхъ желѣзныхъ дорогъ.

Эта работа надъ нуждами цѣлаго государства, карту котораго онъ обыкновенно раскладывалъ у себя на письменномъ столѣ и привыкъ охватывать однимъ взглядомъ, мало-по-малу выработала у него широту взгляда на вещи.

Сидя за письменномъ столомъ, онъ прокладывалъ своей линейкой новые пути сообщенія, которые измѣняли весь характеръ мѣстности, сносили старыя города и воздвигали новые, измѣняли цѣны товаровъ и вызывали къ жизни новыя отрасли производства.

Карта непремѣнно должна измѣниться: старые водные пути будутъ оставлены, и все движеніе направится по прямымъ чернымъ линіямъ, обозначающимъ новыя желѣзныя дороги. Горы станутъ столь же плодородны, какъ и долины, борьба за рѣки навсегда прекратится, а границы между государствами и областями исчезнутъ. Эта работа надъ судьбой цѣлыхъ странъ и народовъ развивала сильное властолюбіе. Постепенно, помимо его воли, имъ овладѣла сопутствующая власти склонность преувеличивать значеніе своего "я". Майоръ Боргъ на все сталъ глядѣть съ высоты птичьяго полета. Страны въ его глазахъ превращались въ географическія карты, а люди казались оловянными солдатиками.

Когда при топографическихъ работахъ ему случалось въ нѣсколько недѣль сравнивать возвышенности для естественнаго пониженія которыхъ понадобились бы тысячелѣтія, онъ чувствовалъ себя почти творцомъ.

Проводилъ ли онъ туннель, сдвигалъ ли въ море песчаныя дюны, осушалъ ли болота, онъ не могъ отказаться отъ сознанія того, что въ его рукахъ — преобразованіе земной поверхности, такъ какъ онъ нарушаетъ естественную послѣдовательность геологическихъ напластованій. И отъ этого сознаніе личности росло въ немъ съ невѣроятной быстротой. Помогало ему и положеніе его, какъ офицера съ цѣлой массой подчиненныхъ, къ которымъ онъ обращался только съ приказаніями; они были для него мускулами, исполняющими волю его головного мозга.

Обладая мужествомъ и рѣшительностью военнаго, солидностью ученаго, глубокомысліемъ философа, увѣренностью экономически независимаго человѣка и чувствомъ собственнаго достоинства, онъ являлся типомъ высшаго порядка, въ которомъ были слиты красота и умъ, въ результатѣ давшіе цѣльную, гармонически развитую личность.

Для сына отецъ сдѣлался образцомъ подражанія и учителемъ, такъ какъ мать умерла очень рано. Чтобы уберечь сына отъ горькихъ минутъ разочарованія, отецъ, относившійся съ презрѣніемъ къ ложной старой методѣ воспитанія, которая своими сказками и чудесными исторіями лишь задерживаетъ развитіе дѣтей, вмѣсто того чтобы воспитывать въ нихъ человѣка, смѣло отдернулъ передъ сыномъ завѣсу храма жизни и посвятилъ его въ трудное искусство жить. Онъ раскрылъ ему тайну внутреннихъ отношеній между человѣкомъ и остальными созданіями. Хотя человѣкъ — высшее существо на своей планетѣ, но онъ не можетъ стать внѣ ея законовъ: онъ до извѣстной степени можетъ ограничить дѣйствіе законовъ природы, но все же совершенно освободиться отъ нихъ — не въ его власти.

Это было разумное поклоненіе природѣ, если подразумѣвать подъ ней все существующее, подчиненное естественнымъ законамъ. Этимъ ученіемъ онъ предохранилъ сына отъ христіанской маніи величія, отъ страха передъ невѣдомымъ, передъ Богомъ и смертью и воспиталъ разумнаго человѣка, который умѣлъ управлять своими поступками и могъ нести отвѣтственность за всѣ ихъ послѣдствія.

Регуляторомъ низменныхъ инстинктовъ человѣческой природы онъ считалъ большой мозгъ — этотъ органъ, совершенствомъ своего устройства отличающій человѣка отъ животныхъ. Разумъ, опирающійся на точное знаніе, долженъ управлять низменными инстинктами и подавлять ихъ, если нужно, для того, чтобы удержать видъ на должной высотѣ. Питаніе и размноженіе — самые низменные инстинкты, потому что они общи животнымъ и растеніямъ. Чувства — эти рудименты мыслительнаго аппарата животныхъ заложены въ крови, спинномъ мозгѣ и другихъ органахъ низшаго порядка, и у человѣка, какъ у высшей нормы, безусловно должны быть подчинены большому мозгу. Люди, не умѣющіе управлять своими инстинктами, — люди, мысль которыхъ находится въ подчиненіи у спинного мозга, относятся безусловно къ низшей формѣ.

Поэтому старикъ убѣждалъ сына не довѣрять юношескому энтузіазму, который одинаково легко можетъ привести къ добру, какъ и къ преступленію. Великое страстное стремленіе къ общему благу онъ признавалъ, такъ какъ, по его мнѣнію, оно не зависитъ отъ чувства, а является могучимъ выраженіемъ воли къ добру.

Все, что можетъ дать юношество, не имѣетъ никакой цѣны, потому что все это лишено оригинальности и является лить плодомъ мышленія предшествующихъ поколѣній. Молодежь объявляетъ эти мысли своими и съ шумомъ и самодовольствомъ разноситъ ихъ повсюду. Оригинальность можетъ появиться лишь тогда, когда разумъ созрѣлъ, подобно тому какъ продолженіе рода и воспитаніе возможно только въ томъ случаѣ, если мужчина зрѣлъ и обладаетъ способностью добывать средства для жизни и для воспитанія ребенка. Вѣрнымъ признакомъ неспособности незрѣлаго мозга мыслить надо считать эту вѣчную манію величія у молодежи и у женщинъ. Обыкновенно говорятъ, что у молодости впереди будущее, но это невѣрно, такъ какъ процентъ смертности въ зрѣломъ возрастѣ много меньше, чѣмъ въ юности. Не остроумно говорить, что если молодость — порокъ, то онъ съ годами проходитъ — вѣдь это не опровергаетъ общаго правила, что молодость это недостатокъ, болѣзнь и, слѣдовательно, порокъ. Существованіе этого порока несомнѣнно признается, разъ говорятъ, что онъ пройдетъ: чего вовсе нѣтъ, то и проходить не можетъ.

Всѣ нападки молодежи на существующее — не болѣе, какъ историческое проявленіе неспособности слабаго выносить гнетъ; въ этомъ такъ же мало ума, какъ въ нападеніи на человѣка пчелы, которая, жаля, сама неизбѣжно должна погибнуть. Въ исторіи Робинзона онъ видѣлъ прекрасное доказательство неспособности молодежи къ сужденію и логическому мышленію. Въ ней авторъ ясно высказывается противъ естественнаго состоянія и отшельничества. Вотъ уже сто лѣтъ юношество по недоразумѣнію считаетъ эту книгу хвалебной пѣснью въ честь свободной жизни въ дикомъ состояніи, тогда какъ эта жизнь выставляется въ повѣсти, какъ наказаніе сумасбродному юношѣ, который, какъ дикарь, пренебрегаетъ дарами культуры. Эта маленькая черточка показываетъ, до какой степени онтологически низко стоитъ молодежь. Она выдаетъ себя съ головой своей любовью къ индѣйцамъ и вообще ко всѣмъ отставшимъ на пути развитія. Вѣдь есть же у человѣка чувства, которыя со-временемъ пропадутъ, какъ и щитовидная железа, человѣку ненужная, но все-таки пока занимающая свое мѣсто.

Сынъ не могъ доводами разсудка опровергнуть этихъ горькихъ истинъ и, въ концѣ концовъ, заявилъ, что отецъ оскорбляетъ своей сухой моралью его святыя чувства, — да, самыя святыя чувства. Въ отвѣтъ на это отецъ назвалъ его осой, которая мыслитъ еще гангліями. И онъ предостерегалъ его противъ увлеченій фантазіями, противъ скороспѣлыхъ выводовъ, безъ достаточныхъ основаній, безъ достаточнаго матеріала. Послѣдняго нельзя смѣшивать съ быстрыми научными умозаключеніями, когда на основаніи немногихъ предпосылокъ (только на первый взглядъ немногихъ, потому что обыкновенно упускаютъ изъ виду промежуточныя ступени) иной разъ выводятъ новыя слѣдствія. Въ этомъ случаѣ два представленія вступили во взаимодѣйствіе и образовали, какъ новое химическое соединеніе, новую мысль. Вѣдь доказала же эмбріологія, что человѣческій зародышъ переходитъ черезъ всѣ первоначальныя стадіи развитія: стадію амебы, лягушки и, наконецъ, человѣка. Какъ можетъ молодежь оспаривать, что пока его тѣло ребенка растетъ, человѣческій духъ, въ немъ долженъ пройти стадіи животнаго и дикаря, и что, слѣдовательно, взрослый мужчина стоитъ гораздо выше, чѣмъ юноша.

Особенно отецъ училъ сына не поддаваться самому низменному инстинкту — половому. Этотъ инстинктъ, благодаря своей силѣ, такъ долго ослѣплялъ человѣческій разсудокъ, что и до сихъ поръ многіе весьма просвѣщенные люди полагаютъ, что женщина стоитъ наравнѣ съ мужчиной, — да, да, — а по мнѣнію нѣкоторыхъ, даже будто бы его превосходитъ, тогда какъ на самомъ дѣлѣ женщина представляетъ собой, въ сущности, лишь промежуточную форму между взрослымъ человѣкомъ и ребенкомъ, что вытекаетъ изъ исторіи развитія человѣческаго зародыша, такъ какъ въ его развитіи мужчина бываетъ женщиной, но женщина мужчиной — никогда.

Предостерегать противъ могущества полового инстинкта для сына значило то же, что бросать тѣнь на женщину. И скоро сынъ, работая, по выраженію отца, гангліями, пришелъ къ заключенію, что отецъ — женоненавистникъ. Да и какъ онъ могъ думать иначе, если ему постоянно приходилось слышать исторіи о томъ, какъ тотъ или другой погубилъ свою будущность изъ-за женщины; какъ гибли большія дарованія вслѣдствіе половой жизни; какъ люди жертвовали своимъ счастіемъ и дѣятельностью для женщины, которая имъ измѣняла, для дѣтей, которыя, не созрѣвъ еще, умирали. Продолженіе рода — дѣло ничтожныхъ, а великіе люди живутъ въ своихъ твореніяхъ, не умирая.

Подъ такимъ руководствомъ подрасталъ сынъ. Онъ былъ отъ рожденія необыкновенно хрупкій, но гармонично развитой ребенокъ; онъ получилъ въ наслѣдство топкія чувства, способность быстро схватывать все на лету, острый умъ и благородство характера, которое выражалось въ его мягкомъ отношеніи къ людямъ и общительности. Онъ рано научился регулировать свою жизнь, подавляя растительные и животные инстинкты. Онъ накопилъ большой запасъ свѣдѣній и наблюденій и принялся за его обработку. Скоро оказалось, что его мозгъ обладалъ плодотворной способностью по двумъ извѣстнымъ находить неизвѣстное третье, изъ уже извѣстныхъ предпосылокъ дѣлать новые выводы; словомъ, онъ обладалъ тѣмъ даромъ, который называется оригинальностью. Въ немъ росъ преобразователь съ даромъ прозрѣвать закономѣрность въ хаосѣ, открывать въ явленіяхъ невидимо дѣйствующія силы, обнаруживать самыя сложныя причины человѣческихъ поступковъ. Поэтому въ школѣ товарищи смотрѣли на него съ недовѣріемъ, а учителя чувствовали, что онъ втайнѣ критикуетъ все, что они провозглашали, какъ непреложную истину.

Въ то время, когда онъ поступалъ въ университетъ, страна сильно волновалась по поводу парламентской реформы. Боргу были ясны недостатки четырехкласснаго представительства, такъ какъ государство состоитъ по меньшей мѣрѣ изъ двадцати классовыхъ группъ, съ самыми различными интересами; онъ видѣлъ также, что право на участіе въ разрѣшеніи такого сложнаго вопроса, какъ выработка главныхъ основъ народнаго правленія, распредѣляется чрезвычайно неравномѣрно. Съ другой стороны онъ не могъ желать возврата къ организаціи орды или дикаго племени, гдѣ всѣмъ предоставлено право говорить одинаково много или одинаково мало. Онъ тотчасъ увидѣлъ, что то упрощеніе формы правленія, при которомъ "надо дать мѣсто большинству", не является насущно необходимой реформой. Вѣдь на его глазахъ во Франціи всеобщее избирательное право привело къ Имперіи и къ сомнительному представительству адвокатовъ, торговцевъ и военныхъ, — представительству, изъ котораго, конечно, были исключены рабочіе, земледѣльцы, ученые; иначе говоря, были представлены лишь три сословія, произвольно выбранныя императоромъ. Онъ понялъ, что наиболѣе правильнымъ было бы народное представительство, разработанное на началахъ пропорціональности. Это право должно быть строго согласовано съ классовыми интересами, при чемъ не должны быть забыты и интересы высшаго порядка, иначе говоря, — право мудрыхъ имѣть перевѣсъ въ правленіи, такъ какъ они болѣе способствуютъ прогрессу, чѣмъ глупые. Послѣднее обстоятельство уже принято въ соображеніе творцами палатной системы, которые пришли къ необходимости установить обсужденіе вопросовъ въ комиссіяхъ при участіи свѣдущихъ людей.

Чтобы представительство полнѣе отражало интересы всего народа, необходимо считаться съ каждымъ мнѣніемъ, надо принять во вниманіе, данныя о положеніи страны, въ выборахъ депутатовъ должны участвовать всѣ классы населенія отъ высшаго до низшаго, пропорціонально численности каждаго и въ соотвѣтствіи со значеніемъ каждаго класса въ дѣлѣ усовершенствованія государства. Онъ вычеркнулъ только придворныхъ, которые вмѣстѣ съ монархомъ должны быть отнесены къ вѣдомству иностранныхъ дѣлъ, такъ какъ монархъ долженъ представлять націю только передъ другими державами. Свой совѣщательный, но не законодательный парламентъ онъ построилъ такимъ образомъ:

Первый классъ: землевладѣльцы, арендаторы, крестьяне, инспектора, управляющіе.

Второй классъ: горнопромышленники, фабриканты, горнорабочіе, рабочіе.

Третій классъ: купцы, моряки, содержатели гостиницъ, носильщики, извозчики, банковскіе, таможенные, желѣзнодорожные и почтово-телеграфные служащіе.

Четвертый классъ: гражданскіе и военные чины, духовенство

Пятый классъ: ученые, учителя, писатели, художники.

Шестой классъ: врачи, аптекаря, сидѣлки.

Седьмой классъ: домовладѣльцы, капиталисты, рантье.

Въ какомъ количествѣ надо было выбирать депутатовъ отъ каждаго класса, это — вопросъ, на который заранѣе отвѣтить было бы трудно; это, по мнѣнію Борта, надо было предоставить рѣшить разумнымъ, и опытнымъ государственнымъ людямъ. А потому представительство должно быть всегда временнаго характера.

Надъ этимъ совѣщательнымъ собраніемъ долженъ стоять Государственный Совѣтъ, составленный изъ спеціалистовъ по государствовѣдѣнію, которые должны быть подготовлены къ этимъ труднымъ обязанностямъ для того, чтобы труднѣйшее изъ искусствъ не попало въ руки невѣждъ и рѣзвыхъ дилетантовъ, какъ это часто случалось до сихъ поръ. Эти государственные люди должны допускаться къ отправленію своихъ обязанностей только по тщательномъ изслѣдованіи ихъ предыдущей жизни, ихъ экономическаго и общественнаго положенія. Послѣднее должно побуждать юношество заботиться о своемъ собственномъ воспитаніи и слѣдить за всѣми своими поступками. Благодаря этому обстоятельству, должны создаться кадры выдающихся людей, и благодаря этому, никто не будетъ получать хода впередъ, какъ въ настоящее время, только за такъ называемое безпорочное поведеніе и отрицательныя добродѣтели. Создастся новая аристократія, преемница служилой, военной и придворной власти. Образованная естественнымъ отборомъ достойнѣйшихъ, она будетъ служить достаточнымъ ручательствомъ за наилучшее управленіе государствомъ. Парламентъ будетъ голосовать не самый законъ, а только свое мнѣніе о немъ, и потому онъ будетъ высшимъ судилищемъ, а не арміей легіонеровъ, которые за Деньги или по обязанности производятъ насиліе своимъ голосованіемъ.

Молодой человѣкъ былъ, однако, слишкомъ уменъ, чтобы обнаруживать эти взгляды. Въ эпоху, когда слово аристократъ значитъ то же, что выродившійся и отсталый человѣкъ, когда массы такъ слѣпо рвутся впередъ, что промышленный рабочій идетъ рука объ руку со своимъ врагомъ крестьяниномъ, умный человѣкъ можетъ только посмѣиваться и ждать.

И онъ началъ ожидать, но вскорѣ увидѣлъ, что мѣсто представительства четырехъ классовъ заняло представительство одного: страна была теперь представлена только однимъ крестьянскимъ классомъ. Это историческое событіе имѣло большое вліяніе на направленіе мыслей и все развитіе молодого человѣка. Онъ ясно увидѣлъ, въ какомъ хаотическомъ состояніи находится мыслительный аппаратъ у большинства. Читая парламентскіе отчеты и рѣчи наиболѣе вліятельныхъ и блестящихъ ораторовъ, онъ замѣтилъ, что мышленіе, какъ онъ выражался, при помощи гангліевъ, сжатіе кровеносныхъ сосудовъ и приливъ крови къ сердцу, оказываютъ наибольшее вліяніе на общественное мнѣніе.

Ему часто казалось, что въ политикѣ играютъ главную роль не интересы страны и не прогрессъ, вопросъ побѣды того или другого оратора, желающаго, во что бы то ни стало, сдѣлать по-своему, хотя бы даже путемъ ложныхъ выводовъ, явныхъ преступленій противъ логики и грубѣйшаго извращенія фактовъ. Дальнѣйшія наблюденія вызывали въ немъ сильныя подозрѣнія, что въ политической жизни все сводится къ борьбѣ за власть, къ стремленію привести умы другихъ въ согласіе со своимъ, бросить сѣмя своей мысли въ чужой мозгъ, гдѣ оно должно расти паразитомъ, какъ вырастаетъ на деревьяхъ омела, доставляя материнскому растенію гордое удовлетвореніе въ мысли, что паразиты, тамъ вверху, въ листвѣ дерева, — только паразиты, не больше.

Его честолюбіе было возбуждено. Чтобы удовлетворить его, онъ сталъ стремиться къ накопленiю знанія и опыта путемъ усиленныхъ занятій, путешествій и общенія съ извѣстными учеными и знаменитыми людьми. И въ этомъ вѣчно движущемся хаосѣ враждебныхъ силъ и интересовъ объ искалъ для себя пристани, стремился въ самомъ себѣ найти центръ круга, который смыкала вокругъ него дѣйствительность. Не ища, подобно слабосильнымъ христіанамъ, опоры внѣ себя, въ Богѣ, онъ нашелъ ее въ себѣ. Онъ сталъ стремиться привести себя къ совершенному типу человѣка, дѣла и поступки котораго не должны нарушать правъ другихъ людей, зная, что плоды добросовѣстно взрощеннаго зерна могутъ принести другимъ только пользу и радость.

Онъ старался избѣгать лишь тѣхъ, которые увѣряютъ, что живутъ для другихъ, а, въ сущности, живутъ на счетъ этихъ другихъ — живутъ ихъ благодарностью, ихъ поддержкой, ихъ похвалой, — и шелъ прямо своей дорогой, твердо вѣря въ то, что крупная и сильная личность сама собой принесетъ гораздо больше пользы, чѣмъ вся эта масса глупыхъ людей, численность которыхъ обратно пропорціональна ихъ способности приносить пользу.

Путемъ такихъ разсужденій Боргъ выработалъ себѣ правила жизни, которыя вели бы его къ идеаламъ нравственной жизни. Онъ никогда не откладывалъ надолго отчета передъ самимъ собой въ своихъ поступкахъ и не возлагалъ всѣхъ своихъ винъ на безвинно страдавшаго Христа, и, сознавая свою отвѣтственность, избѣгалъ такихъ поступковъ, которые заставили бы его искать козла отпущенія. Боргъ привыкъ во всемъ полагаться на самого себя, никогда не слѣдуя чужимъ совѣтамъ и всегда взвѣшивая всѣ возможныя послѣдствія своихъ поступковъ. Несмотря на все это, выросши и воспитавшись, какъ и все его поколѣніе, въ вѣкъ пара и электричества, онъ отличался крайней нервозностью. Да и какъ могло быть иначе, если онъ стремился разрушить миріады старыхъ клѣтокъ, уничтожить громадные запасы старыхъ впечатлѣній, если при всякомъ сужденіи ему приходилось ограждать себя отъ устарѣлыхъ аксіомъ, которыя всѣми выдвигались впередъ въ качествѣ предпосылокъ. Нервныя страданія вызывались исключительно этой огромной строительной работой, и не зависѣли, какъ обыкновенно думаютъ, отъ алкоголизма и половыхъ излишествъ предковъ. Болѣзненные симптомы были выраженіемъ подъема жизненной энергіи, который выражался повышенной чувствительностью, какъ у рака, мѣняющаго скорлупу, или у линяющей птицы.

Это было созданіе, если не новаго вида, то, по крайней мѣрѣ, новой разновидности человѣка, который по старымъ понятіямъ казался больнымъ и хилымъ, потому что находился въ періодѣ созиданія. Люди стараго поколѣнія не хотѣли признать этого, желая быть образцомъ для всѣхъ, и сами, находясь уже въ состояніи распада, только себя считали вполнѣ здоровыми.

Чувствительность нервовъ увеличивалась у молодого человѣка еще болѣе, благодаря его воздержанности въ питьѣ и пищѣ и строгому отношенію къ себѣ въ области половой жизни. Онъ считалъ унизительнымъ доводить себя спиртными напитками до разнузданности и дикаго разгула; его душа была слишкомъ чиста для того, чтобы искать минутныхъ связей съ публичными женщинами. Благодаря этому, его чувства обострились и сдѣлались настолько воспріимчивыми къ непріятнымъ впечатлѣніямъ, что часто ему бывало противно въ то время, какъ другіе люди съ болѣе грубыми чувствами наслаждались.

Его настроеніе портилось на нѣсколько часовъ, если его утренній кофе былъ недостаточно крѣпокъ. Плохо выкрашенный билліардный шаръ или грязный кій могли заставить его повернуться и итти искать другого ресторана. Плохо вымытый стаканъ возбуждалъ въ немъ отвращеніе; газета пахла, казалось ему, человѣкомъ, читавшимъ да него, на чужой мебели онъ видѣлъ человѣческій потъ и всегда открывалъ окно, когда горничная убирала его комнату,

Въ дорогѣ, подъ давленіемъ необходимости, онъ, конечно, размыкалъ всѣ. провода, соединяющіе органы чувствъ съ мозгомъ, и тогда дѣлался совершенно неуязвимымъ для всѣхъ непріятныхъ ощущеній.

Окончивъ курсъ естественныхъ наукъ въ университетѣ, Боргъ получилъ мѣсто ассистента въ Академіи Наукъ. Занятія естественными науками менѣе всего могли унизить человѣка, такъ какъ въ нихъ личные взгляды имѣли меньше значенія, чѣмъ собираніе матеріаловъ.

Онъ добивался этого мѣста, имѣя въ виду изучить представителей всѣхъ царствъ природы, собранныхъ въ одномъ мѣстѣ и расположенныхъ въ систематическомъ порядкѣ, и надѣялся прослѣдить взаимную связь между ними, если она существуетъ, либо установить полное отсутствіе такой связи, что тоже было возможнымъ. Его намѣренія вскорѣ были раскрыты, тѣмъ болѣе, что онъ и самъ не удержался и прежде всего выступилъ съ предложеніемъ расположить птицъ по совершенно другому принципу.

Его начальники стали относиться къ нему непріязненно. Они не желали опуститься до роли собирателей матеріала для молодого человѣка, да и, кромѣ того, стали сознавать, что сами они со своими учеными трудами порядочно-таки устарѣли.

Первый выпадъ начальства противъ выскочки заключался въ томъ, что его усадили за кропотливую работу весьма второстепеннаго значенія, которая была противна его эстетическому чувству. Въ продолженіе цѣлыхъ шести мѣсяцевъ онъ долженъ былъ мѣнять спиртъ въ коллекціяхъ рыбъ. Сначала ему былъ невыносимъ отвратительный запахъ, потомъ, однако, преодолѣвъ непріятныя ощущенія, онъ съ жадностью накинулся на изученіе рыбъ.

Онъ работалъ очень быстро, и къ концу полугодія уже основательно освоился со всѣмъ этимъ огромнымъ матеріаломъ. Всю зиму онъ провелъ въ холодной, грязной полутемной кухнѣ, нюхая испортившійся спиртъ, мерзъ и, въ концѣ концовъ, нажилъ себѣ простуду, отъ которой ему стоило большихъ трудовъ излѣчиться.

Послѣ этого его заставили наклеивать этикетки на водоросляхъ. Въ университетѣ Боргъ не учился чистописанію, почеркъ отъ природы имѣлъ скверный, и потому его этикетки были забракованы. Это ему было поставлено на видъ: онъ даже не умѣетъ писать. Но черезъ два мѣсяца, въ теченіе которыхъ онъ посѣщалъ курсы каллиграфіи, а по вечерамъ сидѣлъ за прописями, онъ уже могъ изящно и четко писать и изучилъ водоросли гораздо лучше, чѣмъ зналъ ихъ до сихъ поръ. Его начальство разсчитывало, что онъ будетъ тяготиться мелкой работой, но скоро увидѣло, каковъ онъ, какъ умѣетъ обернуть въ свою пользу даже худшія стороны работы. Онъ даже обогатился познаніями, ловко уходя отъ ударовъ и мирясь со всѣми непріятностями.

Теперь его красивый почеркъ сдѣлался новымъ источникомъ униженія: его заставили переписывать на-бѣло служебныя бумаги и письма, разсчитывая его свести, такимъ образомъ, на роль простого писца. Не жалуясь, онъ взялся и за эту работу. Онъ изучалъ новые языки, пользовался случаемъ проникнуть въ тайны великихъ людей, думавшихъ, что въ его рукахъ эти тайны не имѣютъ никакой цѣны. Онъ познакомился съ обсужденіемъ въ письмахъ нѣкоторыхъ спорныхъ научныхъ вопросовъ, открылъ пути къ тайнымъ засѣданіямъ ученыхъ обществъ, изучилъ подземные ходы къ отличіямъ и средствамъ извлечь возможно больше выгоды изъ своихъ работъ. Словомъ, онъ оказался совершенно неуязвимымъ, и въ тотъ моментъ, когда, казалось, онъ былъ совсѣмъ уничтоженъ, онъ еще выше подымалъ голову.

Его главнѣйшія душевныя качества — аристократизмъ и самоуглубленіе — сдѣлались причиной его одиночества. Его имя не было извѣстно въ наукѣ. Его манера одѣваться изящно и по модѣ считалась признакомъ ненаучнаго образа мыслей у тѣхъ, кто не могъ забыть о рваныхъ брюкахъ Берцеліуса. Его терпѣливое, наружное послушаніе считали приниженностью, а къ его сужденіямъ въ области естествознанія относились свысока, какъ къ поэтическимъ фантазіямъ.

Очевидно, было ошибкой открывать ему закулисную сторону академической жизни, и потому ему дали новую работу, отъ которой отказывался всякій новичекъ, и которая поэтому служила для всѣхъ пробнымъ камнемъ, или, вѣрнѣе — камнемъ преткновенія. Наверху, на чердакѣ накопилась масса горныхъ породъ и минераловъ, частью полученныхъ Академіей въ подарокъ или по завѣщанію, частью привезенныхъ изъ кругосвѣтныхъ плаваній и экспедицій. Большая часть была выброшена сюда, какъ дубликаты, еще въ то время, когда геологія была въ младенческомъ возрастѣ, и потому съ ростомъ научныхъ знаній эти минералы надо было разобрать и пересмотрѣть. Всѣ они были свалены въ одну кучу на чердакѣ въ чуланѣ, покрытые пылью и паутиной.

Попавъ въ это помѣщеніе подъ раскаленной крышей, глотая пыль, Боргъ почти упалъ духомъ; по на слѣдующій день онъ наткнулся на минералъ, оказавшійся неизвѣстнымъ; онъ тотчасъ углубился въ работу и принялся приводить все въ порядокъ. При этомъ ему пришлось сдѣлать нѣкоторыя наблюденія, окончательно поколебавшія и безъ того уже слабую вѣру его въ научныя построенія. Онъ увидѣлъ, что не природа распредѣлила камни но группамъ, а мозгъ человѣка классифицировалъ явленія, и что, въ общемъ, все, дѣйствительно, можно разбить на группы, лишь бы только найти принципъ. Ему вскорѣ сдѣлалось яснымъ, что-существующій принципъ классификаціи, не самый разумный. Это была не болѣе какъ неопредѣленная предпосылка въ родѣ той, что первичныя горныя породы образовались путемъ охлажденія изъ расплавленнаго состоянія, въ противоположность осадочнымъ породамъ, образовавшимся путемъ осажденія изъ воды. Вѣдь существуютъ и первичныя горныя породы, образовавшіяся путемъ осажденія, какъ и болѣе позднія формаціи. Поэтому вся теорія ему казалась натянутой, и вся система, такимъ образомъ, основывалась на догадкахъ.

Боргъ произвелъ анализъ своего минерала и нашелъ, что это минералъ еще неизвѣстный; онъ передалъ его профессору, а профессоръ послалъ минералъ въ Берлинскую Академію и добился того, что минералъ назвали его именемъ. Боргъ не получилъ даже благодарности, никто о немъ не вспомнилъ, а отъ директора онъ выслушивалъ только однѣ колкости.

Задѣтый этимъ, онъ послалъ слѣдующій найденный имъ неизвѣстный минералъ прямо Ляйелю. Его сообщеніе было прочитано въ Британскомъ Геологическомъ Обществѣ, и онъ былъ избранъ этимъ обществомъ въ члены.

Товарищи и директоръ сдѣлали видъ, будто ничего не слышали о его успѣхѣ, такъ какъ это ставило въ смѣшное положеніе профессора, хранившаго неизвѣстный минералъ въ качествѣ дубликата, и непріязнь къ нему выросла въ ненависть и готова была перейти въ настоящее преслѣдованіе. Но Боргъ избѣгалъ ихъ, стараясь оставаться незамѣченнымъ, и работалъ.

Минералы этой коллекціи были собраны со всѣхъ концовъ Европы, и Боргу удавалось связывать каждое свое открытіе съ интересами горной промышленности различныхъ странъ, и на этомъ пути онъ успѣлъ пойти такъ далеко, что вскорѣ большинство ученыхъ обществъ Европы избрало его въ члены; потомъ онъ получилъ итальянскій орденъ Короны, французскій Instruction publique, австрійскій орденъ Леопольда и русскій Св. Анны второй степени. Однако, ничто не могло измѣнить къ нему отношенія окружающихъ. Ихъ улыбки дѣлались пріятнѣй съ каждымъ его новымъ отличіемъ: вѣдь эти отличія все-таки соотвѣтствовали заслугамъ. И если нельзя было спорить противъ факта, они старались сузить его значеніе или дѣлали видъ, будто не знаютъ, въ чемъ дѣло. Это, конечно, не мѣшало имъ ходить по тропамъ, проложеннымъ Боргомъ.

Прошло семь лѣтъ этой унизительной службы. Въ это время Боргъ получилъ наслѣдство послѣ отца, умершаго въ тотъ годъ, и подалъ въ отставку, желая уѣхать путешествовать за границу. И вотъ тогда ему пришлось услышать, что онъ погубилъ свое призваніе, и жаль-де очень, что изъ него ничего не вышло; а въ заключеніе стали просто говорить, что его уволили со службы. И полный чувства безграничнаго презрѣнія къ людямъ, онъ покинулъ страну и уѣхалъ продолжать свои занятія за границу.

Въ отеляхъ и пансіонахъ Европы онъ перевидалъ множество людей, завязывалъ бѣглыя знакомства и вездѣ видѣлъ, что люди одной эпохи въ извѣстныхъ вопросахъ высказываются совершенно одинаково; собственное убѣжденіе замѣняютъ мнѣніемъ большинства, говорятъ готовыя фразы вмѣсто того, чтобы облекать въ слова свои мысли. Онъ скоро открылъ, что большинство лишь пережевываетъ идеи нѣсколькихъ великихъ людей. Всѣ геологи живутъ мыслями Ляйеля и Агассица — эпохи тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ; всѣ религіозные вольнодумцы повторяютъ Ренана и Штрауса, болѣе умѣренные политики живутъ Миллемъ и Боклемъ; всѣ, говорящіе о новой литературѣ, повторяютъ слова Тэна. На свѣтѣ, слѣдовательно, существуетъ небольшое число главныхъ производящихъ токъ батарей, которыя при помощи проводниковъ таланта заставляютъ звучать всѣ эти бубенцы. Скоро онъ перешелъ къ изученію области душевной жизни, посѣщалъ спиритовъ, гипнотизеровъ, чтецовъ мыслей, предчувствуя за всѣмъ этимъ шарлатанствомъ рядъ новыхъ открытій, которыя въ корнѣ измѣнятъ животную безсознательную природу человѣка, помогутъ ему вывѣрить его мыслительный аппаратъ и дадутъ ему возможность легче разобраться въ постоянной борьбѣ убѣжденій, въ борьбѣ, являющейся по существу борьбой за власть, за обладаніе чужимъ мозгомъ, за возможность заставить другихъ думать такъ, какъ думаю я. Онъ былъ свидѣтелемъ научныхъ споровъ, которые часто оканчивались побѣдой ложныхъ взглядовъ, если только побѣдитель имѣлъ достаточно апломба и опоры въ большинствѣ. Онъ видѣлъ политическія и религіозныя распри, которыя приводили къ обнародованію законовъ противныхъ всякому смыслу и справедливости, увѣковѣчивающихъ всѣми признанныя заблужденія, которыя слѣдующее поколѣніе уже будетъ принимать, какъ очевидныя истины.

Да, дѣло идетъ лишь о проявленіи своей воли. Главнѣйшіе рычаги, побуждающіе людей къ защитѣ своихъ взглядовъ, это — собственная выгода и страсть. Интересъ заключается въ стремленіи къ удовлетворенію требованій желудка и чувственности; чтобы ихъ удовлетворить, нужна извѣстная сила; кто не стремится къ силѣ, тотъ слабый человѣкъ, котораго воля къ жизни ничтожна: вотъ почему слабые добиваются правъ для слабыхъ. Существуетъ только одна математическая справедливость, одна ариѳметическая истина, однако, для исчисленія ея нуженъ мощный мыслительный аппаратъ, способный освободиться отъ оптическаго обмана эгоистическихъ интересовъ и страстей.

Когда Боргъ, присмотрѣвшись къ себѣ, сравнилъ себя съ большинствомъ, онъ нашелъ, что ему удалось строгимъ самовоспитаніемъ освободить свой умъ; онъ обладалъ ясно выраженнымъ стремленіемъ къ абстрактной справедливости, къ истинѣ, которая содержится въ дѣйствительныхъ отношеніяхъ, въ корнѣ вещей. Поэтому онъ называлъ себя другомъ истины въ лучшемъ смыслѣ этого слова. Онъ не чувствовалъ необходимости бѣгать и повсюду выбалтывать все, что приходитъ въ голову, но съ другой стороны — не имѣлъ нужды на прямые вопросы отвѣчать ложью.

Чтобы глубже проникнуть въ тайпу человѣческой организаціи, онъ усиленно сталъ заниматься изученіемъ душевной жизни низшихъ животныхъ и думалъ, подымаясь все выше, дойти до человѣка.

Затѣмъ онъ завелъ книгу для записи о всѣхъ лицахъ, съ которыми ему приходилось сталкиваться въ жизни: отъ домашней прислуги, сидѣлокъ и горничныхъ до школьныхъ товарищей, товарищей по университету, близкихъ пріятелей, начальства, — словомъ, всѣхъ, кто по той или иной причинѣ попалъ въ кругъ его наблюденія. Этотъ списокъ онъ дополнялъ позднѣйшими свѣдѣніями объ этихъ лицахъ, исторіей ихъ жизни, мнѣніями о нихъ ихъ знакомыхъ. Онъ составлялъ для нихъ уравненія и хотѣлъ найти рѣшеніе ихъ жизненной задачи.

Онъ накопилъ огромную массу матеріала для работы. Немного разобравшись въ этомъ хаосѣ фактовъ, онъ увидѣлъ, что людей, какъ животныхъ и растенія, можно такъ же точно подѣлить на классы въ зависимости отъ того, какой взять принципъ для такого раздѣленія... Такихъ принциповъ у него было нѣсколько, и потому ему удавалось довольно близко подходить къ истинѣ и получать возможно болѣе полное освѣщеніе для объекта своихъ наблюденій.

Такъ, между прочимъ, онъ составилъ схему раздѣленія людей на три разряда: сознательныхъ, самообманывающихся и несознательныхъ.

Выше всѣхъ стояли сознательные или посвященные: имъ ясенъ былъ обманъ жизни они ничему не вѣрили и назывались скептиками. Самообманывающіеся ненавидѣли ихъ и боялись. Встрѣчаясь въ жизни, они сразу узнавали другъ друга и обыкновенно разставались съ бранью, упрекая другъ друга въ низменныхъ побужденіяхъ. Къ самообманывающимся онъ относилъ всѣхъ религіозныхъ, вѣрующихъ людей, гипнотическихъ медіумовъ, пророковъ, партійныхъ вождей, политиковъ, благотворителей и весь рой разслабленныхъ честолюбцевъ, воображающихъ, что они живутъ для другихъ. Къ несознательнымъ принадлежали дѣти, большинство преступниковъ, почти всѣ женщины, нѣкоторые изъ сумасшедшихъ, все — люди, находящіеся почтя на уровнѣ млекопитающихъ животныхъ, не обладающіе способностью различать субъектъ отъ объекта. Согласно другому онтологическому принципу раздѣленія, разсматривая человѣка въ его развитіи отъ зародыша до высокоразвитого человѣка, онъ получалъ такую группировку: дѣти, юноши, женщины, мужчины.

Затѣмъ, онъ старался отыскать расовые признаки у своихъ соотечественниковъ; онъ различалъ сѣверныхъ шведовъ и южныхъ; могъ узнать норвежца въ жителѣ шведскаго Вермеланда и Бугуслена; различалъ финскій элементъ среди жителей Норланда; опредѣлялъ ассимилированныхъ нѣмцевъ, валлоновъ, семитовъ, цыганъ. И очень часто зги наблюденія давали ему въ руки разгадку той или иной непонятной черты въ характерѣ.

Кромѣ того, Боргъ установилъ еще дѣленіе характеровъ по господствующей, доминирующей, какъ онъ выражался, чертѣ. Согласно этому дѣленію — въ низшую группу входили: обжоры или кутилы, пьяницы и скупые. Слѣдующее мѣста занимали далѣе люди, предающіеся чувственнымъ наслажденіямъ потомъ — люди аффекта, живущіе чувствами; наконецъ, интеллигенты, или мыслящіе — стоявшіе выше всѣхъ.

Свою науку о людскихъ характерахъ онъ довелъ до высокой степени совершенства. Скоро онъ могъ уже сразу высказывать свое сужденіе о человѣкѣ и установить его уравненіе. Для провѣрки правильности своихъ наблюденій онъ пользовался собой, какъ психологическимъ объектомъ, производилъ надъ собой всевозможныя операціи, подвергалъ себя неестественной, часто тяжелой духовной діэтѣ, тщательно учитывая возможность ошибки вслѣдствіе наблюденія надъ самимъ собой.

Утомившись, наконецъ, заграничной поѣздкой. Боргъ затосковалъ по роднымъ мѣстамъ, возвратился домой и сталъ искать приложенія своимъ силамъ. Ему было безразлично, чѣмъ ни заняться, и онъ сталъ добиваться мѣста инспектора рыболовства. Никто не имѣлъ особеннаго желанія держать его при себѣ, и онъ вскорѣ получилъ назначеніе на первую открывшуюся должность въ Стокгольмскихъ шхерахъ.

Наконецъ, инспекторъ очнулся отъ обозрѣнія своей прошедшей жизни. Пересматривая ее, онъ какъ бы возрождался и переживалъ все сызнова. Это помогало ему найти руководящую нить, разсчитать свои силы и яснѣе опредѣлить свой дальнѣйшій путь, возможную цѣль и виды на будущее.

Лоцманъ тѣмъ временемъ лавировалъ, стараясь провести лодку межъ льдинами. Ему казалось, что докторъ немного не въ своемъ умѣ: онъ сидѣлъ неподвижно, какъ изваяніе, и смотрѣлъ безъ всякаго выраженія куда-то вглубь себя. Воспользовавшись моментомъ, лоцманъ спросилъ, не пора ли вернуться домой. Инспекторъ утвердительно кивнулъ головой. Онъ еще разъ окинулъ взглядомъ удивительное зрѣлище, развертывавшееся передъ нимъ: смотрѣлъ, какъ сталкивались плавучія льдины, взгромождаясь одна на другую, какъ онѣ перевертывались, ежеминутно мѣняя положеніе, образуя горы, долины, холмы.

Ему представлялось, что онъ видитъ образованіе земной коры въ тѣ моменты, когда на пылающемъ морѣ разорвалась впервые образовавшаяся пленка, а изъ-подъ нея стала выливаться жидкая масса и, застывая, образовывала острова, шхеры, нагромождая высокія горы и скалы. Вѣдь тамъ тоже были льдины, ледяныя горы, но только не изъ воды, а изъ другого вещества. И надъ этой вновь повторявшейся картиной мірозданія дрожалъ древній, цѣльный бѣлый свѣтъ льда наряду съ лазурью воды и воздуха, какъ первый свѣтъ съ предвѣчной тьмѣ. Здѣсь парилъ Богъ, Творецъ вселенной, отдѣлившій свѣтъ отъ тьмы. И здѣсь слышались какъ будто первыя попытки превращенныхъ въ птицъ пресмыкающихся произвести музыкальный звукъ среди этого широкаго круга воды, который былъ единственною границей его личности, желавшей занимать центральное мѣсто вездѣ, гдѣ бы онъ ни находился...

Лодка вошла въ бухту. Было уже обѣденное время, и изъ трубъ вился къ небу легкій дымъ.

Однажды утромъ въ воскресенье инспекторъ сидѣлъ у себя дома у открытаго окна. Было уже начало лѣта. Вода отливала свѣтло-голубымъ свѣтомъ, и слабо зеленѣли остатки мховъ и лишаевъ но склонамъ горъ. Стаи птицъ потянулись къ сѣверу, и только изрѣдка отдѣльными нарами появлялись въ бухтахъ гагары.

При видѣ великой пустыни, какъ Боргъ называлъ Балтійское море, имъ овладѣло ощущеніе полнаго одиночества. Сегодня онъ проводилъ глазами одинъ за другимъ нѣсколько пароходовъ, плывшихъ къ югу подъ пестрыми чужестранными флагами. Цвѣта флаговъ были ярче, — а можетъ быть, это только такъ казалось, — чѣмъ бѣдные цвѣта родной страны, голубой и желтый, которые такъ легко грязнятся. Онъ видѣлъ великолѣпный трехцвѣтный флагъ на бригѣ, везшемъ лѣсъ изъ Норланда; онъ привезъ незадолго передъ этимъ вино и апельсины, а теперь держалъ свой путь къ свѣтлымъ веселымъ берегамъ своей страны. Масляная шхуна даннеброгомъ[1] шла вслѣдъ за большимъ нѣмецкимъ почтовымъ пароходомъ съ бѣлымъ флагомъ въ траурной каймѣ, съ короной, похожей на туза пикъ. Кроваво-красный англійскій флагъ, испанскій — пестрый, какъ оконная маркиза, американскій, похожій на обыкновенный тикъ: все это привѣтствія отъ чужихъ, народовъ, съ которыми онъ чувствовалъ себя гораздо тѣснѣе связаннымъ, чѣмъ съ этимъ чуждыми ему людьми, которыхъ онъ долженъ былъ называть своими земляками. Онъ чувствовалъ себя въ правѣ носить на своемъ парадномъ платьѣ всѣ цвѣта, кромѣ цвѣтовъ своей родины.

Эти мысли о всемірномъ гражданствѣ овладѣвали имъ тѣмъ болѣе, что онъ въ этомъ мѣстѣ изгнанія съ нѣкотораго времени чувствовалъ себя окруженнымъ со всѣхъ сторонъ явными врагами. Дѣло въ томъ, что онъ сдѣлалъ попытку примѣнить старый, никогда не дѣйствовавшій законъ о нормальныхъ сѣтяхъ. Онъ встрѣтилъ, однако, такой дружный отпоръ, превратившійся затѣмъ въ открытое сопротивленіе, что ему пришлось позвать полицейскаго и наложить арестъ на неводъ. Сначала онъ хотѣлъ убѣдить рыбаковъ въ томъ, что вмѣшательство государства имѣетъ въ виду только заботу о благѣ народа, говорилъ о томъ, что ихъ неблагоразуміе приведетъ къ тому, что ихъ дѣти будутъ нищими; вѣдь вотъ же люди часто не допускаютъ раздѣла хозяйства, предпочитая, чтобы хоть одинъ сынъ, какъ продолжатель рода, жилъ въ достаткѣ. Но все было ни къ чему; на всѣ его мѣропріятія продолжали смотрѣть, какъ на злостное нападеніе одного изъ кучки никому не нужныхъ чиновниковъ, которымъ платятъ деньги за то, что они мучатъ народъ. Тщетно онъ указывалъ имъ на то, что именно крестьяне провели этотъ законъ въ риксдагѣ; рыбаки обрушивались всей силой ненависти и на крестьянъ, и на правительство.

Боргъ увидѣлъ, что эти люди представляютъ собою остатокъ первобытнаго общества, неразумнаго и несознательнаго. Это — не крестьяне, думающіе о завтрашнемъ днѣ и о будущемъ годѣ, а скорѣе беззаботные дикари, которые два дня охотятся, а недѣлю спятъ. И совсѣмъ какъ дикари, эти люди обладали чисто отрицательной способностью жить въ лишеніяхъ и терпѣть; они не хотѣли бороться съ жизнью, и у нихъ не было стремленія улучшить свое положеніе. Ясно обнаруживалось у нихъ одно опредѣленное инстинктивное отвращеніе ко всякому новшеству, и уже это показывало ихъ неспособность подняться на высшую ступень человѣческой культуры. Эти рыбаки были обломкомъ коренного населенія страны. Они не устояли, когда началась борьба за плодородныя долины рѣкъ и берега озеръ, и были оттѣснены на скалы, туда, гдѣ оканчивался наносный слой перегноя, и гдѣ лишь невѣрное море предлагало свое участіе въ азартной игрѣ рыбнаго лова. Будучи по натурѣ игроками, эти люди были ненадежны, какъ счастье, не разбирали средствъ, постоянно брали впередъ задатки въ надеждѣ на большой уловъ, который могъ принести имъ какой-нибудь счастливый случай, или чье-нибудь кораблекрушеніе. Пришелецъ тотчасъ возбудилъ ихъ ненависть, и въ своемъ ослѣпленіи они не могли понять, что имъ руководитъ честолюбивый замыселъ улучшить ихъ положеніе и освободить ихъ отъ тяжелаго труда. Старшему лоцману, на обязанности котораго лежало доносить о состояніи погоды, Боргъ смастерилъ изъ стараго бурава и жестянки изъ-подъ сардинокъ — самозаписывающій приборъ для измѣренія силы вѣтра. Но лоцманъ не воспользовался приборомъ и забросилъ его на чердакъ; хотѣлъ оказывать медицинскую помощь — его помощь была отвергнута; пробовалъ научить хозяекъ отводить дымъ отъ очага, для чего нужно было только приспособить вверху, на трубѣ, коробку изъ подъ килекъ, но женщины только ругались и продолжали жаловаться на несносный дымъ. Потомъ онъ хотѣлъ научить одного рыбака, тщетно пытавшагося разводить картофель, удобрить прибрежный песокъ остатками водорослей и рыбными отбросами, какъ это съ успѣхомъ практикуютъ жители прибрежной полосы Англіи — все было напрасно. Видя, что огромные запасы рыбы весенняго улова пропадаютъ вслѣдствіе недостатка соли, Боргъ хотѣлъ ихъ научить способу ферейскихъ рыбаковъ, которые для сохраненія рыбы употребляютъ золу водорослей, а также пользуются этимъ способомъ при приготовленіи сыра.

Единственнымъ слѣдствіемъ его усиліи было только то, что ему дали прозвище доктора Всезнайки искренно считали идіотомъ и сдѣлали его предметомъ толковъ и пересудовъ за кофе и при выпивкахъ. Даже дѣти издѣвались надъ нимъ, когда онъ проходилъ мимо.

Несоотвѣтствіе между тѣмъ, за что его принимали, и чѣмъ онъ былъ на самомъ дѣлѣ, вначалѣ его только смѣшило, но затѣмъ, по мѣрѣ того какъ холодность въ обращеніи постепенно стала смѣняться явной непріязнью, эти отношенія стали неблагопріятно отражаться на состояніи его духа. Ему казалось, будто надъ нимъ нависло грозовое облако, заряженное противоположнымъ электричествомъ и противодѣйствуетъ его нервному вліянію, хочетъ его уничтожить, нейтрализовать. Ему казалось, что мысли всѣхъ этихъ людей, обращенныя противъ него, способны оказывать вліяніе на мнѣніе его о самомъ себѣ, что можетъ наступить, наконецъ, время, когда онъ потеряетъ вѣру въ себя и въ свое духовное превосходство, что его мозгъ, въ концѣ концовъ, уступитъ напору ихъ невѣжества и признаетъ вмѣстѣ съ ними, что онъ, дѣйствительно, идіотъ, и что здоровые и нормальные люди только они.

Такъ онъ размышлялъ, а въ это время въ полѣ тѣхъ сорока пяти градусовъ горизонта, которые можно было охватить взглядомъ изъ окна, появилось новое судно. Къ шхерѣ подходила тихимъ ходомъ канонерская лодка. Она убрала паруса и бросила якорь. Въ подзорную трубу онъ увидалъ, какъ тамъ въ кажущемся безпорядкѣ, но, на самомъ дѣлѣ, очень ловко и быстро двигались матросы. По дудкѣ боцмана они бѣжали каждый къ своему дѣлу. Узкіе бока судна, упругій штевенъ съ досками, которыя, казалось, готовы были разскочиться въ разныя стороны, но, на самомъ дѣлѣ, всю силу своей упругости отдавали бугшприту: стройные контуры паровой и дымовой трубы, высокія мачты съ натянутыми канатами и вантами, круглыя жерла пушекъ — все это указывало на соединеніе силъ, распредѣленныхъ въ строгомъ порядкѣ, взаимно другъ друга обуздывающихъ, дѣйствывающись другъ на друга и совмѣстно другъ съ другомъ. Это зрѣлище подняло его настроеніе. Этотъ клинообразный желѣзный корпусъ судна былъ источникомъ силы и порядка, въ немъ, казалось, были слиты въ одно прекрасное стройное цѣлое — цѣлесообразность, аккуратность и мѣра. Это гармоничное цѣлое давало мысли болѣе глубокое наслажденіе, чѣмъ то, которое получаетъ поверхностный наблюдатель отъ созерцанія произведенія искусства.

Кромѣ того, отъ этой маленькой плавучей замкнутой общины до него доходило и нѣчто другое. Онъ чувствовалъ себя увѣреннѣе, онъ какъ будто находилъ себѣ поддержку въ этой силѣ, которая по порученію парламента и правительства должна всѣми средствами культуры и науки защищать людей высоко развитыхъ отъ варварства тѣснившихъ ихъ невѣждъ. Съ чувствомъ удовлетворенія онъ смотрѣлъ, какъ кучка этихъ болѣе развитыхъ людей, выдержавшихъ соотвѣтствующее испытаніе, при помощи одного свистка управляла сотней полудикихъ. Онъ никогда не придерживался современнаго ошибочнаго взгляда, будто низшіе классы страдаютъ отъ своего подчиненнаго положенія и отъ скудости средствъ пропитанія. Онъ очень хорошо зналъ, что они находятся именно въ томъ положеніи, какого заслуживаютъ. Они такъ же мало тяготятся своимъ положеніемъ, какъ рыбы, которыя должны быть рыбами и никогда не могутъ обратиться въ земноводныхъ. Что касается плохого питанія, то онъ изъ опыта зналъ, что рыбаки, приглашенные къ столу, пренебрегали тѣми блюдами, которыя не наполняли брюха; да, наконецъ, онъ самъ видѣлъ, что они изъ корзины съ хлѣбомъ брали себѣ простои ржаной хлѣбъ вмѣсто самаго лучшаго пшеничнаго. Онъ вѣрилъ толкамъ о голодѣ только въ тѣхъ случаяхъ, когда, дѣйствительно, было какое-нибудь несчастье, да и то считалъ это больше случайностью, зная, что, кромѣ всего, существуетъ еще и благотворительность, которою тоже злоупотребляетъ множество лѣнтяевъ и бездѣльниковъ, представляющихся больными, чтобы получать пособіе. Онъ никогда не почиталъ меньшого брата, никогда не имѣлъ охоты преклоняться передъ ничтожествомъ, несмотря на то, что и самъ былъ изгнанъ изъ того класса, который, чужими силами, возвысился въ эпоху всеобщаго упадка и теперь тяжкимъ гнетомъ лежалъ на всемъ, что стремилось развиваться и расти. Онъ не обманывался насчетъ истиннаго характера высшаго класса и не переоцѣнивалъ его, и если видъ военнаго судна, съ одной стороны — вызывалъ въ немъ восхищеніе, то, съ другой — оно все-таки было представителемъ государственной системы, творившей насиліе при помощи сжатаго газа и бессемеровыхъ цилиндровъ.

Внизу у хозяевъ хлопнула дверь, и пришедшіе громко говорили. Слышенъ былъ голосъ Эмана, у котораго была отобрана сѣть. Зазвенѣли стаканы съ водкой, шумъ возросталъ, и вчерашній хмель снова овладѣлъ рыбаками.

— Идіоты и душегубы. Они думаютъ, будто больше нашего понимаютъ. Знай, лежатъ себѣ на диванѣ, книги читаютъ, да загребаютъ по двѣ тысячи кронъ. Жулики, отцовъ своихъ учить хотятъ! Мошенники, папиросники, молокососы...

Такимъ же потокомъ ругательствъ сопровождались разсказы Вестмана: о происхожденіи инспектора, о любовныхъ похожденіяхъ его отца, о низкомъ происхожденіи его матери; о томъ, что инспектора прогнали съ его прежней должности и т.д.

Боргъ пытался не слушать или не обращать вниманія, во слова ихъ жалили его, грязнили, уязвляли независимо отъ его воли. Воскресли старыя сомнѣнія въ порядочности отца, сомнѣніе въ самомъ себѣ; опасенія въ томъ, возможно ли будетъ ему устоять противъ этого потока грязи, избѣжать борьбы, въ которой онъ, можетъ быть, погибнетъ изъ-за деликатности въ выборѣ средствъ.

На кораблѣ прозвонилъ колоколъ, простучали барабаны, и лѣтній вѣтеръ донесъ по водѣ строгіе, возвышенные звуки молитвы, исполняемой сотней голосовъ. А внизу глухо наростали шумъ и угрозы, какъ въ клѣткахъ звѣринца. Когда пѣніе затихало, этотъ шумъ превращался въ ревъ, такъ какъ внизу разгорѣлся споръ о томъ, не надо ли пробовать отнять неводъ силой.

Инспекторъ на церкви смотрѣлъ только какъ на археологическіе музеи и интересныя постройки; но тутъ онъ невольно вспомнилъ слова одного молодого священника, сказанныя имъ въ разговорѣ о христіанскомъ богослуженіи. "Я не вѣрю въ божественность Христа и во все прочее, но по-моему — толпу всегда полезно припугнуть".

— Толпу полезно припугнуть, — мысленно повторилъ онъ, но скоро потерялъ нить мыслей, услышавъ внизу трескъ и шумъ. Тамъ перекидывали стулья, стучали каблуками; звѣриный ревъ смѣшивался съ шипѣніемъ змѣй. И все покрывалъ женскій голосъ, сыпавшій сотнями словъ въ минуту.

Пароходъ далъ свистокъ, подняли якорь, поставили паруса, и дымовая труба послала въ лѣтнее небо облако черво-бураго дыма. Боргъ съ чувствомъ смущенія и безпокойства смотрѣлъ, какъ исчезалъ по направленію къ югу корабль со своими красивыми пушками. Ему казалось, что онъ потерялъ защиту, и ненависть, какъ мѣшокъ, затягивается надъ его головой. Ему захотѣлось уѣхать во что бы то ни стало, уѣхать все равно куда.

Потомъ закричалъ ребенокъ, — отъ страха или отъ боли, онъ не могъ разслышать. Воспользовавшись шумомъ, Боргъ соскользнулъ по лѣстницѣ внизъ, спустился къ пристани, отвязалъ лодку и, насколько могъ быстро, поплылъ прочь отъ берега.

Шхера, на которой онъ жилъ, лежала на восточной сторонѣ цѣлой группы маленькихъ шхеръ, на которыя онъ раньше не обращалъ вниманія. Теперь онъ поѣхалъ туда, желая остаться одинъ.

Онъ никогда не учился грести, такъ какъ никогда не любилъ сильныхъ движеній. Отчасти онъ находилъ ихъ излишними, такъ какъ для поѣздокъ по водѣ существуютъ разныя средства передвиженія и машины, отчасти же онъ считалъ это вреднымъ для своихъ нервовъ и умственной жизни, такъ какъ чувствительнымъ аппаратамъ, замкнутымъ въ головной коробкѣ, такъ же вредны рѣзкія движенія, какъ и точнымъ астрономическимъ инструментамъ. Но природное чувство равновѣсія и прекрасно развитые нервные центры сразу сдѣлали его хорошимъ гребцомъ, а знаніе законовъ физики давало ему возможность внести нѣкоторыя усовершенствованія въ это древнѣйшее изобрѣтеніе: онъ поднялъ скамью и этимъ сберегъ силу руки.

Шхера мало-по-малу удалялась, и онъ вздохнулъ свободнѣе. Причаливъ къ первой скалѣ, онъ почувствовалъ ощущеніе невыразимаго счастья. Это былъ свѣтлый, плоскій, вытянутый въ длину островокъ. Прибрежныя скалы состояли изъ сѣраго гнейса и образовали маленькую бухту, куда онъ и направилъ свою лодку. Вода у бортовъ была прозрачна, какъ сгущенный, жидкій воздухъ; у самаго дна отливали нѣжными цвѣтами водоросли: онѣ, казалось, были вплавлены въ стеклянную массу воды. Камни на берегу были вымыты и вычищены и отливали всѣми цвѣтами радуги. Ихъ краски не утомляли взора, такъ какъ одинаковыхъ цвѣтовъ не было. Между камнями прятались кочки, покрытыя осокой. Дальше безмолвно громоздились скалы. Въ углубленіяхъ, во мху лежали кучками по трое яйца чаекъ, кофейно-бурыя съ черными пятнами, а сами ихъ обладательницы въ это время съ крикомъ кружились надъ головой Борга. Инспекторъ пошелъ дальше вверхъ къ грудѣ камней, служившей въ качествѣ берегового знака, выбѣленной чайками и ласточками. Тамъ пышнымъ ковромъ раскинулись кусты можжевельника, а между ними кучки бѣлыхъ изящныхъ ромашекъ разрослись импровизированнымъ узоромъ: здѣсь соединялась растительность средне-европейскихъ горъ и лѣсной тѣни сѣвера. Маленькая птичка, живущая межъ камней, обыкновенно смѣлая и веселая, безпокойно кидалась изъ стороны въ сторону, чтобы отвлечь отъ гнѣзда вниманіе пришельца.

На полуголой скалѣ не было ни кустика, ни деревца. Это отсутствіе тѣни и укромныхъ уголковъ настраивало Борга бодро и весело. Все на этой скалѣ было открыто, какъ на ладони, все сверкало и переливалось на солнцѣ. Вода, отдѣлявшая его отъ покинутаго имъ жилища у дикарей, окружала его непереходимой кристально-прозрачной гранью. Полуполярный, полуальпійскій ландшафтъ съ его древними образованіями подкрѣпилъ его и успокоилъ. Отдохнувъ, инспекторъ сѣлъ въ лодку и поплылъ дальше. Онъ проѣхалъ мимо трехъ гладко отшлифованныхъ скалъ, похожихъ на три окаменѣвшія волны. Онѣ были совершенно голыя, и на нихъ не было и слѣда органической жизни. Они возбуждали лишь научный интересъ относительно ихъ геологическаго происхожденія. Затѣмъ онъ проплылъ мимо плоской шхеры изъ красноватаго гнейса, на которой стояла столѣтняя рябина, одинокая, суковатая, обросшая мхомъ. Въ дуплѣ гнѣздилась трясогузка, обычная жительница крышъ и каменныхъ стѣнъ. Маленькая суетливая птичка слетѣла на камень и пыталась увѣрить непріятеля, что здѣсь вовсе нѣтъ ни гнѣзда, ли сѣренькихъ яицъ. Рябина занимала покрытую травой поляну величиной въ нѣсколько квадратныхъ футовъ. Она, дѣйствительно, казалась одинокой, по вмѣстѣ съ тѣмъ имѣла видъ чрезвычайно крѣпкой, благодаря отсутствію соперниковъ. Ей больше приходилось бороться съ морскимъ вѣтромъ, бурей и холодомъ, а не воевать изъ-за клочка земли съ завистливыми товарищами. Боргъ почувствовалъ симпатію къ одинокой старушкѣ, и у него явилось мимолетное желаніе построитъ подъ вѣтвями дерева себѣ хижину. Но онъ поѣхалъ дальше, и впечатлѣніе это мало-по-малу изгладилось.

Теперь изъ-за остроконечной вершины послѣдней шхеры выступила темная скала, состоящая изъ чернаго, какъ уголь, діорита. Приблизившись къ ней, инспекторъ почувствовалъ себя подавленнымъ. Черная, кристалическая масса, какъ будто изверженная морскимъ дномъ и застывшая, теперь, казалось, вступила въ страшную борьбу съ водой и облаками и раскололась на восемь частей. Обломки были унесены водой или льдомъ и затонули.

Круто, отвѣсно стояли черныя блестящія стѣны, окружая маленькую бухту, и, когда лодка прокола мимо нихъ, Боргу казалось, будто онъ въ угольной шахтѣ или закопченной дымомъ кузницѣ. Его охватило тяжелое чуство. Войдя на скалу, онъ нашелъ тамъ высокій шестъ съ привязаннымъ къ нему бѣлымъ боченкомъ. Эти слѣды человѣческихъ рукъ и въ то же время полное отсутствіе людей; это напоминаніе о висѣлицѣ, кораблекрушеніи и каменномъ углѣ; это грубое противорѣчіе между чернымъ и бѣлымъ цвѣтомъ, между безплодной суровой природой скалы, лишенной признаковъ травы или мха, и этимъ боченкомъ — безъ смягченнаго растительностью перехода отъ первобытной природы къ работѣ человѣческихъ рукъ, все это производило непріятное, гнетущее волнующее впечатлѣніе. Онъ слышалъ, какъ у его ногъ, гдѣ скалы образовали сводъ надъ разсѣлиной, всасывалась вода прибоя, захватывая чуть не половину шхеры, а воздухъ сжимался отъ напора воды и со свистомъ и шипѣніемъ выходилъ обратно. Онъ остался тамъ на мгновеніе, удивляясь силѣ непріятнаго ощущенія. Имъ овладѣли старыя, всегда для него непріятныя впечатлѣнія: каменноугольный дымъ фабрики, закопченные недовольные люди, паровыя машины, уличный шумъ, людскіе голоса. Ему слышались ихъ слова. Они продирались въ его мозгъ, развивались тамъ и разростались, какъ сорная трава, и губили его собственные посѣвы, опустошая съ трудомъ обработанныя поля и обращая ихъ въ такія же первобытныя долины, какъ и всякія другія.

Онъ сѣлъ въ лодку и снова съ чувствомъ удовольствія смотрѣлъ на чистую поверхность воды, на голубую даль, какъ безконечная скатерть разстилавшуюся передъ нимъ. Спокойная, она не будила никакихъ воспоминаній, не вызывала никакихъ сильныхъ ощущеній и тяжелыхъ впечатлѣній. И, подъѣхавъ къ новому островку, онъ поклонился ему, какъ новому знакомому, который, навѣрное, разскажетъ ему что-нибудь новое и заставитъ позабыть пережитое.

Мимо него проходили все новыя шхеры и скалы, и каждая изъ нихъ отличалась какой-нибудь особенностью, каждая имѣла свою физіономію. Различіе между ними иной разъ было такъ тонко, что только опытный глазъ могъ его замѣтить.

Маленькія вершины, которыя съ моря казались совершенно голыми и утомительно однообразными, при болѣе внимательномъ осмотрѣ оказывались совершенно различными, какъ разные варіанты одной и той же монеты, раскрывающей свои тайны лишь собирателю коллекціи.

Инспекторъ высадился на довольно большомъ островѣ, который привлекъ его къ себѣ своей неправильной, изрѣзанной линіей берега; надъ вершиной его скалъ виднѣлись покрытыя листвой деревья. Взобравшись въ сѣверной сторонѣ острова на одну изъ скалъ, темная подошва которой была чисто вымыта морской водой, онъ увидѣлъ, что островъ составленъ не менѣе какъ изъ четырехъ шхеръ. Четыре вѣтра, казалось, пригнали ихъ сюда съ разныхъ сторонъ и нагромоздили въ безпорядкѣ геологическія образованія самаго различнаго характера. Сѣверная часть состояла изъ громады роговой обманки, внизу у берега расколовшейся на огромныя глыбы. Эти глыбы обрушились внизъ съ отвѣсной скалы, ихъ еще не успѣла отшлифовать вода.

Среди этихъ черныхъ обломковъ росло множество кустовъ черной смородины, какъ будто собранныхъ сюда взаимнымъ тайныхъ влеченіемъ. Темно-зеленые, они прекрасно гармонировали съ разными оттѣнками черныхъ блестящихъ камней. Было такъ странно встрѣтить здѣсь, въ этой дикой мѣстности, этихъ бѣглецовъ изъ фруктоваго сада, и все это казалось какой то шуткой природы. Не занесъ ли сюда ихъ косточки въ своемъ клювѣ какой нибудь подстрѣленный глухарь. Онъ прилетѣлъ сюда умирать и принесъ съ собой сѣмена новой культуры. Дальше, на грудѣ камней разрослась цѣлая роща свѣтло-зеленыхъ лиственныхъ деревьевъ, вершины которыхъ были словно подстрижены, а стволы бѣлѣли, какъ вымазанные известью. Еще издали онъ пытался опредѣлить, какія это деревья, но они были такъ непохожи на всѣ другія, что его мысль невольно стала искать ихъ среди такихъ растеній южной Европы, какъ акація, букъ, японское лаковое дерево. Онъ не повѣрилъ своимъ ушамъ, когда услышалъ доносившійся отъ нихъ шумъ обыкновеннаго тополя. Онъ подошелъ ближе, обойдя ужа, который, какъ струйка воды, вился межъ камнями, и увидѣлъ, что слухъ его не обманываетъ. Это, дѣйствительно, былъ изящный стройный тополь, измѣненный почти до неузнаваемости и стилизованный, благодаря совмѣстному дѣйствію сѣвернаго вѣтра, каменистой почвы, воды и соли. Въ борьбѣ съ непогодой и холодомъ онъ посѣдѣлъ сверху и потерялъ крону, и теперь видны были только примерзшіе побѣги, которые безпрестанно обламывались, потомъ снова отростали. Козы сорвали съ него кору, и сокъ вытекалъ наружу. Вѣчная юность была въ этихъ нѣжныхъ, свѣтло-зеленыхъ отпрыскахъ сѣдовласаго оголеннаго ствола, дававшаго картину преждевременной старости, — уродство, производившее бодрящее впечатлѣніе, какъ нѣчто новое и не похожее на все обыкновенное.

Когда инспекторъ по крутымъ камнямъ взобрался на самый верхъ, ему показалось, что онъ въ десять минутъ совершилъ восхожденіе на высокую гору и прошелъ всѣ пояса растительности горъ. Подъ нимъ лежала область лиственныхъ деревьевъ, а на плоской вершинѣ горы разрослась альпійская флора: можжевельникъ — особая горная разновидность его — росъ рядомъ съ настоящей сѣверной морошкой, скрывавшейся во мху въ сырыхъ щеляхъ межъ камнями; тутъ же была и низкорослая жимолость, — пожалуй — единственное растеніе, свойственное исключительно Швеціи и шведскимъ шхерамъ. Онъ спустился по ковру травы и мха къ южному склону и очутился вдругъ въ ущельѣ. Скала въ этомъ мѣстѣ треснула, и между каменныхъ стѣнъ тянулся длинный каналъ. Съ дикимъ крикомъ взлетѣла стая чистиковъ, когда онъ перебрался по естественному мосту изъ камней черезъ неглубокій оврагъ къ склону горы новой, болѣе свѣтлой формаціи и очутился въ другой части этого удивительнаго острова.

Свѣтлый изящный эвритъ съ прослойками розоваго полевого шпата, синевато-зеленаго кварца и блестками слюды давалъ веселый тонъ всему виду. Благодаря безконечнымъ трещинамъ, на каждомъ шагу можно было пользоваться для отдыха то естественнымъ диваномъ, то стуломъ. Толстый слой зернистаго бѣлаго известняка опоясывалъ кругомъ всю громаду горы. Плодоносный песокъ, осыпавшійся сверху отъ дождя и мороза, собрался внизу подъ массивными высокими каменными стѣнами. Тамъ образовалась такая прелестная долина, что Боргъ въ восхищеніи остановился, а потомъ присѣлъ на камень, чтобы безъ помѣхи наслаждаться неожиданнымъ зрѣлищемъ.

Передъ нимъ разстилался коверъ травы, окруженный отвѣсными стѣнами горъ, затканный яркими цвѣтами, такими же изысканными и изящными, какъ на материкѣ. Съ горы сюда сползла кроваво-красная герань въ поискахъ за тепломъ и влагою, бѣлый, цвѣта меда, болотный бѣлозоръ изъ покрытыхъ осокой луговъ виднѣлся рядомъ съ желто голубымъ лѣснымъ маріанникомъ. Южныя орхидеи, занесенныя сюда, быть можетъ, вѣтромъ изъ Готланда и привившіяся въ этихъ мѣстахъ; ятрышникъ, великолѣпные ирисы, ландыши — все это пышно разрослось здѣсь въ плодородной извести на влажномъ морскомъ вѣтрѣ, подъ защитою отвѣсныхъ скалъ, среди яркой зелени.

Горы, замыкавшія сзади долину, были покрыты березами и ольхами, которыя нерѣшительно выпрямляли свои верхушки, боясь подставить ихъ вѣтру. Тамъ и сямъ на травѣ были разбросаны кусты калины, и бѣлыя шаровидныя кисти ея цвѣтовъ свѣшивались надъ листьями, похожими на листья винограда. А дальше шпалерами, тѣсно прижавшись къ стѣнѣ, росла темно-зеленая крушина. Ея блестящіе листья немного напоминали такъ часто воспѣваемые поэтами листья апельсину наго дерева, но только они были по своему гораздо сочнѣе, богаче оттѣнками, болѣе тонкаго рисунка и болѣе изящны по строенію.

Это былъ цѣлый паркъ, оказавшійся вдругъ здѣсь среди открытаго моря. Только выглянувъ черезъ разсѣлину, вдоль склона горы на голую горизонтальную линію моря, Боргъ вполнѣ почувствовалъ всю силу этого удивительнаго контраста. Онъ посидѣлъ немного, прислушиваясь къ веселой пѣснѣ зяблика, прерываемой крикомъ чаекъ, одиночество овладѣло имъ, какъ сонъ; на минуту замолчали птицы, и только слабый вѣтеръ съ моря шумѣлъ въ вершинахъ сосенъ, не доходя до низу И вдругъ онъ услышалъ кашель. Боргъ вздрогнулъ, оглянулся, но нигдѣ не было видно человѣка.

Болѣзненный глухой звукъ, вырвавшійся изъ человѣческой груди среди общей тишины въ природѣ, непріятно поразилъ его и сразу, какъ темнымъ облакомъ, заволокъ все вокругъ. Кто былъ здѣсь? Такой ли еще одинокій, какъ и онъ, или просто грабитель птичьихъ гнѣздъ? Во всякомъ случаѣ, онъ хотѣлъ отогнать отъ себя безпокойство и узнать, кто нарушилъ его уединеніе?

Боргъ взобрался по естественной лѣстницѣ въ разсѣлинѣ известняка и здѣсь открылъ третью часть этого острова. Перейдя черезъ низкую каменную стѣну, которая какъ будто защищала цвѣты отъ скота, онъ вошелъ въ полосу хвойнаго лѣса, стоявшаго на гнейсѣ, и пошелъ дальше, пробираясь межъ папоротниками. Они образовали какъ бы молоднякъ въ хвойномъ лѣсу и были похожи на карликовыя пальмы. Они обращали на себя вниманіе свѣжестью зелени и изящнымъ строеніемъ листа; у ихъ корней краснѣла земляника.

Ложбиной инспекторъ вышелъ къ маленькому, заросшему травой заливу; на берегу въ илѣ торчало нѣсколько брошенныхъ удилищъ. Онъ остановился и сталъ прислушиваться; теперь онъ явственно слышалъ голосъ по ту сторону скалы. Онъ звучалъ высоко и мягко, какъ голосъ ребенка, по давалъ и низкіе звуки, и можно было подумать, что сюда добрался на лодкѣ какой-нибудь мальчишка. Эти слова звучали какъ-то пассивно и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ подкупающе мило, что Боргъ даже удивился, — неужели мальчикъ можетъ такъ выражаться. Запасъ словъ не былъ особенно великъ — это былъ обыкновенный разговоръ интеллигентнаго человѣка, лишенный образныхъ, красочныхъ выраженій. Пытаясь выражаться точнѣе, онъ часто ошибался: говоря о зелени деревьевъ не называлъ ихъ имени, пыжиковъ назвалъ чайками, гнейсъ — гранитомъ, осоку — тростникомъ.

Это, конечно, могъ быть и мальчикъ. Онъ говорилъ такъ долго, увѣренно, съ привычкой, чтобы его слушали, не давалъ себя перебивать тихо бормотавшему голосу другого болѣе пожилого человѣка который иногда вставлялъ слова и давалъ то или другое поясненіе. Но вотъ молодой голосъ засмѣялся. Смѣхъ, судя по смыслу разговора, былъ необоснованный, безпричинный, такой, когда желаютъ щегольнуть красивымъ голосомъ или показать бѣлые зубы; смѣхъ безъ всякаго повода; рядъ звонкихъ звуковъ, единственный смыслъ которыхъ заключается въ томъ, чтобы ревниво отвлечь вниманіе отъ какого-нибудь обстоятельства, которое, можетъ быть, почему-либо не кстати. Это сигналъ предостереженія, пріемъ соблазна. Не было никакого сомнѣнія, что это молодая женщина!

Не пытаясь противиться влеченію, Боргъ взобрался на послѣдній подъемъ, оправляя свою шляпу и галстукъ. Тамъ онъ увидѣлъ картину, которая съ того момента вся до мельчайшихъ подробностей запечатлѣлась въ его памяти. На маленькой лужайкѣ, въ тѣни старыхъ боярышниковъ, на разостланной скатерти стояла масленка и раскрытая корзинка со съѣстнымъ. У скатерти сидѣла пожилая женщина съ красивыми волосами въ хорошо сшитомъ, изящномъ платьѣ. Около нея стоялъ рыбакъ изъ мѣстныхъ жителей въ курткѣ съ отворотами на рукавахъ, съ бутербродомъ въ рукѣ, а передъ нимъ стояла молодая женщина, держа въ рукѣ стаканъ пива. Съ шутливымъ книксеномъ и послѣдними вспышками замирающаго смѣха на губахъ она протягивала его смущенному рыбаку.

При видѣ молодой женщины Боргъ остановился, какъ вкопанный. Хотя его мозгъ тотчасъ сталъ язвительно нашептывать ему, что она попросту кокетничаетъ съ парнемъ, онъ все-таки не могъ отвести взора отъ смуглой съ оливковымъ отливомъ кожи, черныхъ глазъ и стройной фигуры. Она была, конечно, не первая женщина, которая ему понравилась съ перваго взгляда, но она принадлежала къ тому типу, который всегда его привлекалъ. Это быстрое дѣйствіе не казалось ему результатомъ его одиночества или отсутствія женщинъ. У него было такое ощущеніе, будто онъ долго ходилъ изъ одной лавки въ другую въ поискахъ галстука подходящаго цвѣта. Вотъ онъ пересматриваетъ ихъ безъ удовольствія, не находя ничего подходящаго, — вдругъ останавливается у оконной выставки, увидѣвъ какъ разъ то, что ему нужно. Онъ чувствуетъ тотчасъ, какъ будто свалилась какая-то тяжесть, и его мысль тихо ему говоритъ: вотъ это оно самое и есть!

Боргъ подумалъ съ минуту, подойти ли ему представиться или повернуться и уйти, и сдѣлалъ движеніе, которое выдало его. Дѣвушка, первая увидѣвшая его, опустила руку и посмотрѣла на неожиданнаго гостя съ выраженіемъ испуганнаго ребенка. Это дало Боргу смѣлость подойти, успокоить маленькое общество и объяснить причину своего внезапнаго появленія.

Приподнявъ шляпу, онъ подошелъ и поклонился.

Полчаса спустя, инспекторъ сидѣлъ со всей компаніей въ парусной лодкѣ, за которой на буксирѣ плыла его собственная. Боргъ уже вошелъ въ роль кавалера. Дамы, оказалось, пріѣхали для поправки здоровья въ шхеры, наняли себѣ на лѣто дачу, значитъ, онѣ его сосѣдки.

Какъ новые знакомые, они оживленно разболтались о томъ, о семъ, съ тѣмъ преувеличеннымъ усердіемъ и стараніемъ показать себя съ лучшей стороны, какъ это всегда бываетъ при первыхъ встрѣчахъ.

Меньше всего старанія прилагала пожилая дама, которая оказалась матерью молодой красавицы. Она, повидимому, достигла уже періода установившейся гармоніи и меланхолической грусти, и, извѣдавъ въ жизни все, жила одними воспоминаніями. Она почти безучастно смотрѣла на все, происходившее вокругъ нея. Ничего не ожидая отъ будущаго, готовая ко всему, что могла еще дать ей жизнь хорошаго или дурного, она располагала къ себѣ своимъ ровнымъ мягкимъ характеромъ.

У молодыхъ людей тотчасъ нашлись общія точки соприкосновенія; ей, повидимому, было пріятно получать свѣдѣнія, а Боргъ, давно уже ждавшій возможности подѣлиться съ другимъ своими знаніями, чувствовалъ себя сильнѣе, найдя примѣненіе своему накопленному богатству. Въ теченіе получаса онъ расточалъ полными пригоршнями всѣ свои наблюденія въ областяхъ, интересовавшихъ обѣихъ его спутницъ — онѣ совсѣмъ не были знакомы съ тѣми условіями, въ которыхъ имъ придется нѣкоторое время жить. Онъ разсказалъ имъ обо всѣхъ достоинствахъ и недостаткахъ шхеръ, и всю эту жизнь обрисовалъ въ тѣхъ плѣнительныхъ краскахъ, какія она, казалось ему, пріобрѣла съ тѣхъ поръ, какъ онъ былъ уже не одинокъ.

Молодая женщина, никогда раньше не бывавшая въ этихъ мѣстахъ, воспринимала первыя впечатлѣнія изъ его разсказовъ. Она уже представляла себѣ такой красивой и уютной, красную избушку, въ которой она должна будетъ жить съ матерью. Вѣдь ему такъ хотѣлось, чтобы ей тамъ понравилось, чтобы она осталась тамъ жить.

Онъ продолжалъ говорить, чувствуя приливъ чего-то хорошаго и сильнаго; ему казалось, что эти полуоткрытыя губы внушаютъ ему новыя мысли, открываютъ новые горизонты; эти губы какъ будто не воспринимали его мыслей, а, наоборотъ, говорили сами. Встрѣчая взглядъ ея большихъ довѣрчиво открытыхъ глазъ, онъ вѣрилъ въ истинность всего того, что онъ говорилъ; съ возрастающимъ вниманіемъ онъ слѣдилъ за тѣмъ, какъ въ немъ нарождаются новыя силы и крѣпнутъ старыя.

Когда лодка подошла къ берегу, онъ почувствовалъ себя, дѣйствительно, благодарнымъ, какъ будто его въ трудную минуту осыпали благодѣяніями. И, помогая дамамъ выйти изъ лодки и вынося ихъ вещи, онъ не могъ не высказать имъ своей признательности.

Молодая дѣвушка отвѣтила учтивымъ "не за что", но это было сказано такъ, какъ будто, дѣйствительно то, что онъ отъ нея получилъ, было незначительной, долей того, чѣмъ она обладала.

Инспекторъ проводилъ дамъ къ ихъ новому жилищу, которое оказалось домомъ Эмана. Молодая дѣвушка пришла въ восхищеніе, все еще будучи подъ впечатлѣніемъ заманчивыхъ разсказовъ Борга. Полуразвалившаяся изба была необыкновенно живописна. Въ ней не было ни одной прямой линіи. Буря, соленая вода, морозъ и дождь нарушили всѣ линіи ея контуровъ; штукатурка на трубѣ обвалилась, и вся изба казалась огромной глыбой туфа. Еще болѣе пріятнымъ сюрпризомъ явилось дѣйствительно уютное — по старинному — расположеніе дома. Двѣ комнаты лежали по обѣимъ сторонамъ сѣней, а между ними была кухня. Большая комната была оклеена темно-коричневыми обоями, отъ времени и дыма принявшими ровный, мягкій коричневый топъ, гармонировавшій со всѣми цвѣтами. По низкому потолку, не дававшему большого простора глазу, тянулись балки, служившія опорой для чердака.

Изъ двухъ маленькихъ оконъ съ тусклыми стеклами открывался видъ на море и бухту. Яркій свѣтъ, падавшій въ комнату, пріятно смягчался бѣлыми тюлевыми гардинами; онѣ защищали внутренность комнаты отъ постороннихъ взглядовъ, но не задерживали дневного свѣта; какъ свѣтлыя лѣтнія облака, онѣ свѣшивались надъ бальзаминами и геранью, стоявшими на окнахъ въ англійскихъ фаянсовыхъ горшкахъ съ портретами королевы Викторіи и лорда Нельсона. Мебель состояла изъ большого бѣлаго складного стола, кровати съ нѣсколькими пуховыми перинами, деревяннаго выкрашеннаго въ бѣлую краску дивана, стѣнныхъ муровскихъ часовъ, березоваго комода съ туалетомъ изъ ольхи, обвитымъ подвѣнечной фатой и уставленнымъ фарфоровыми бездѣлушками. На комодѣ стояло чучело попугая подъ стекляннымъ колпакомъ. На стѣнахъ висѣли раскрашенныя литографіи изъ библейской исторіи. Двѣ изъ нихъ, висѣвшія надъ кроватью, повидимому, были обязаны своимъ происхожденіемъ не особенно благочестивымъ побужденіямъ; одна изъ нихъ изображала Самсона и Далилу въ довольно-таки рискованномъ положеніи, а другая, — Іосифа и жену Порфира. Въ углу комнаты большое мѣсто занималъ каминъ, очень некрасивый, затянутый бѣлой занавѣской со шнуркомъ.

Здѣсь было уютно, мило и пріятно.

Другая комната была похожа на первую, только въ ней было двѣ кровати. Комодъ и наволочки были покрыты салфеточками, которыя, благодаря своей пестротѣ, могли служить альбомомъ воспоминаній: о фуфайкѣ дѣда, о бабушкиной кофтѣ, о шерстяномъ платьѣ матери, отцовской лоцманской формѣ стараго времени. Тамъ были красныя подвязки дѣвушекъ, желтые галуны сыновей съ ихъ военной службы, голубые купальные костюмы дачниковъ, драпъ и дешевый бархатъ, ситецъ и байка, шерсть и пенька всевозможныхъ образцовъ и модъ. Здѣсь же стоялъ большой буфетъ съ разрисованными дверцами. Красивые маленькіе пейзажи, обложенные бронзовыми украшеніями, съ голубыми бухтами, тростникомъ, парусными лодками, неизвѣстныхъ породъ деревьями, должно быть, временъ рая или каменноугольнаго періода; бурное море, волны котораго напоминали борозды на картофельномъ полѣ, маякъ, стоящій какъ столбъ на скалѣ — все было такъ наивно, было такъ похоже на то, какъ представляетъ себѣ ребенокъ все безконечное разнообразіе природы, доступное лишь высокоразвитому взору.

Вся эта простая старомодная обстановка была главнѣйшимъ средствомъ леченія утомленнаго мозга, находящаго себѣ отдыхъ въ прошломъ. Старые часы должны нѣкоторое время постоять съ ослабленной пружиной, чтобы вновь вернуть себѣ утраченныя силы. Общеніе съ простымъ народомъ, когда нѣтъ рѣчи о борьбѣ за хлѣбъ насущный, а, наоборотъ, каждый день и часъ напоминаютъ выше стоящимъ о дорого доставшемся имъ положеніи, должно умѣрять возбужденіе и укрѣплять жаждущихъ власти мыслью, что есть еще болѣе низкія ступени. Инспекторъ подготовилъ гостей къ этимъ мыслямъ и ощущеніямъ. Обѣ женщины не переставали восхищаться новымъ жилищемъ и такъ углубились въ осмотръ дома, что не замѣтили, какъ ихъ спутникъ удалился, не желая имъ мѣшать.

Въ воскресенье послѣ обѣда инспекторъ сидѣлъ у окна и наблюдалъ, какъ пріѣзжія устраивались въ своемъ домикѣ. Онъ слѣдилъ глазами за ихъ мягкими, неравномѣрными движеніями и испытывалъ ощущеніе, похожее на музыку.

Его глазъ воспринималъ мягкія вибраціи, подобныя тѣмъ колебаніямъ, которыя вызываютъ въ барабанной перепонкѣ рядъ гармоническихъ тоновъ, и передаются нервной системѣ. Онѣ какъ будто исходили отъ тѣхъ бѣлыхъ струнъ, которыя натянуты во внутреннемъ ухѣ, потомъ отражались въ груди, какъ въ резонаторѣ, и опутывали всю душу. Всѣмъ его существомъ овладѣвало чувства общаго довольства при видѣ волнистыхъ линій женскихъ рукъ, вынимавшихъ всякія мелочи изъ чемодановъ и раскладывавшихъ ихъ по столамъ и стульямъ. Онъ слѣдилъ за незамѣтными движеніями бедеръ и плечъ. Когда дѣвушка проходила черезъ комнату, она не дѣлала ни одного рѣзкаго движенія: она плавно поворачивалась и нагибалась.

Онъ былъ такъ поглощенъ этимъ зрѣлищемъ, что не замѣтилъ, какъ наверху на чердакѣ раздался вдругъ шумъ, заскрипѣла лѣстница и открылась дверь. Онъ углубился въ созерцаніе молодой дѣвушки, внѣшность которой казалась ему прекрасной — за однимъ, впрочемъ, исключеніемъ, и Боргъ старался пріучить глазъ къ этому недостатку, чтобы его не замѣчать. Ея подбородокъ былъ немного великъ и нижняя челюсть черезчуръ развита для человѣка, который уже не бросается, какъ хищный звѣрь, на сырое мясо и не разрываетъ его на куски.

Глядя на нее въ профиль, онъ могъ представить себѣ ея лицо въ старости, когда выпадутъ зубы, губы ввалятся, образуя тупой уголъ, а носъ свѣсится надъ выдающимся впередъ подбородкомъ. Онъ отгонялъ отъ себя эти мысли о хищномъ животномъ и слѣдилъ взглядомъ за ея лицомъ, дополняя его своимъ воображеніемъ, и, всматриваясь, старался воспринимать его въ цѣломъ, не думая о частностяхъ.

Вдругъ онъ услышалъ внизу передъ домомъ шаги и голоса и увидѣлъ жену Эмана съ толпой женщинъ, которыя съ тріумфомъ, въ дикой радости тащили сушить отнятый инспекторомъ неводъ.

Это былъ ударъ его престижу; Боргъ надѣлъ шляпу, спустился внизъ къ надзирателю и обратился къ нему за содѣйствіемъ, какъ къ лицу, состоящему на государственной службѣ и обязанному оказывать ему помощь.

Надзиратель сидѣлъ у себя въ комнатѣ за кофе, какъ всегда обнявшись съ невѣсткой. Вестмана не было дома.

При видѣ инспектора онъ отодвинулся и изъ страха выдать себя обнаружилъ большую готовность служить, чѣмъ обыкновенно. Надѣвъ форменную фуражку, онъ вышелъ на дворъ. Желая разыграть справедливаго человѣка, онъ обрушился на толпу женщинъ и схватилъ сѣть.

— Эй вы, чертовки, развѣ не знаете, что можно угодить на каторгу за взломъ замка и казенной печати!

Женщины отвѣтили потоками ругательствъ по адресу инспектора и надзирателя. Плевать имъ на замокъ и казенную печать, — это онъ съ инспекторомъ каторжники!

Надзиратель пришелъ въ ярость и послалъ сторожа за полиціей.

При словѣ "полиція" отовсюду стали сбѣгаться, выползая, какъ встревоженные муравьи, изъ всѣхъ дыръ и угловъ.

Люди были, повидимому, готовы заступиться за женщинъ. Послышались угрозы. Инспекторъ рѣшилъ самъ вмѣшаться, чтобы не быть за спиной у подчиненнаго. Онъ подошелъ къ толпѣ и спросилъ, чего они хотятъ.

Никакого отвѣта не послѣдовало; тогда онъ обратился къ женщинамъ спокойно, во внушительно:

— Я уже вамъ говорилъ, что риксдагъ, т.-е. вами выбранные депутаты, для пользы вашихъ дѣтей и потомковъ постановили охранять рыбную ловлю, запрещая пользоваться сѣтями, которыя только истребляютъ рыбу, не принося никому никакой выгоды. Вамъ было дано три года времени, чтобы использовать старыя сѣти, а вы наперекоръ всѣмъ правиламъ закона вновь сдѣлали такія же. Потому я былъ принужденъ именемъ короля наложить арестъ на ваши невода, какъ не отвѣчающіе требованіямъ закона. Вы же пошли противъ закона и сломали замокъ и казенную печать: за это полагаются каторжныя работы. Вамъ будетъ сдѣлано снисхожденіе, если вы теперь подчинитесь. Поэтому я спрашиваю васъ въ послѣдній разъ: отдадите вы неводъ добровольно или нѣтъ?

На это женщины отвѣтили новымъ крикомъ и ругательствами.

— Хорошо, — сказалъ инспекторъ, — я не полицейскій, а васъ много; поэтому я попрошу надзирателя послать за полиціей и дамъ именемъ короля приказъ объ арестѣ г-жи Эманъ.

Едва онъ сказалъ эти слова, какъ почувствовалъ, что его руку схватили двѣ мягкія руки; онъ встрѣтилъ взглядъ большихъ дѣтскихъ глазъ и услышалъ полный мольбы голосъ, какъ будто мать просила даровать жизнь ея ребенку.

— Ради Бога, сжальтесь надъ несчастной женщиной и не дѣлайте ей зла, — молила молодая дѣвушка. Она вышла изъ дому еще въ вначалѣ всей этой исторіи.

Инспекторъ хотѣлъ освободиться и отвелъ глаза въ сторону, не будучи въ состояніи выдержать ея взгляда. Она еще сильнѣе стиснула его руку и прижала къ мягкой груди. Онъ слышалъ нѣжныя вкрадчивыя слова. Окончательно побѣжденный, онъ шепнулъ дѣвушкѣ:

— Пустите, я ужъ устрою.

Дѣвушка оставила руку, а у инспектора мелькнулъ новый планъ. Взявъ надзирателя подъ руку, онъ увелъ его въ таможенную контору, какъ бы желая дать ему приказаніе. Закрывъ за собой дверь, инспекторъ сказалъ коротко и рѣшительно, какъ будто принявъ новое рѣшеніе:

— Я самъ напишу донесеніе по начальству. Благодарю васъ за помощь.

И онъ поднялся къ себѣ наверхъ.

Оставшись одинъ и собравшись съ мыслями, онъ долженъ былъ сознаться, что послѣднія его дѣйствія были продиктованы мотивами низшаго порядка. Его половыя побужденія заставили его поступить противъ закона. О жалости не могло быть и рѣчи: вѣдь эти люди были сравнительно зажиточны: у нихъ былъ и домъ, и рыбная ловля, лодки и снасти составлявшія цѣнность въ многія сотни кронъ, тюленья охота и птичьи гнѣзда; кромѣ того, у нихъ былъ капиталъ и нѣсколько участковъ земли, которые они сдавали въ аренду. Ему не приходила въ голову ложная мысль о томъ, что его побѣдила женщина. Провѣривъ все до мелочей, онъ убѣждался въ томъ, что онъ сдѣлался жертвой собственныхъ инстинктовъ и желанія чего-нибудь добиться отъ этой женщины. У народа его престижъ погибъ навсегда; его достоинство было поколеблено; теперь всякая баба, всякій мальчишка будетъ считать себя выше его. Въ концѣ концовъ, его мало интересовало, будетъ ли онъ имѣть власть надъ этими жалкими людьми или нѣтъ. Худо было то, что эта женщина, съ которой, какъ онъ теперь чувствовалъ, онъ долженъ будетъ связать свою жизнь, чтобы быть счастливымъ, съ первой же минуты будетъ убѣждена, что одержала надъ нимъ побѣду, и, такимъ образомъ, равновѣсіе въ будущемъ союзѣ сразу будетъ нарушено.

У Борга было много романовъ и увлеченій, но онъ никогда не скрывалъ своего убѣжденія въ превосходствѣ мужчины надъ переходной формой отъ ребенка къ мужчинѣ, именуемой женщиной: поэтому всѣ его связи не были долговѣчны. Онъ хотѣлъ быть любимымъ женщиной, которая бы видѣла въ немъ болѣе сильнаго, онъ хотѣлъ быть предметомъ поклоненія, могучимъ стволомъ, обвитымъ слабымъ побѣгомъ. Но онъ родился въ эпоху умственной дряблости, когда женскимъ поломъ овладѣла манія величія. Его воспитали больные мужчины и политическія ничтожества, нуждавшіяся въ массахъ при подачахъ голосовъ. Поэтому онъ оставался одинокимъ. Правда, онъ зналъ, что въ любви мужчина долженъ подчиняться, долженъ быть одураченъ, что единственный способъ приблизиться къ женщинѣ — это ползкомъ. Иногда и ему приходилось ползать, и, дѣйствительно, пока онъ это дѣлалъ, все шло хорошо, когда же онъ выпрямлялся, наступалъ конецъ, повторялись вѣчныя обвиненія, что онъ лжетъ, притворяется преданнымъ, что онъ никогда не любилъ и такъ далѣе.

Имѣя возможность предаваться высшимъ духовнымъ наслажденіямъ, чувствуя себя незауряднымъ человѣкомъ, онъ никогда не ощущалъ потребности отдаваться низменнымъ влеченіямъ; онъ не имѣлъ желанія стать добычей паразита, никогда не стремился создавать себѣ конкурентовъ. Его сильное я возставало противъ мысли служить женщинѣ средствомъ для продленія ея потомства, играть роль, которая выпадала на долю почти всѣхъ мужчинъ его возраста.

Теперь онъ стоялъ передъ дилеммой: уподобить женщину себѣ, разъ онъ уподобился женщинѣ. Притворяться передъ ней и показывать внѣшне то, чего онъ не чувствовалъ, онъ не могъ, но онъ имѣлъ способность прекрасно приспособляться къ средѣ, онъ могъ заставить себя думать и страдать, какъ другіе. Другихъ вѣдь онъ могъ наблюдать только въ тѣхъ стадіяхъ, которыя имъ уже были пройдены, — поэтому ему надо было только черпать все необходимое изъ собственныхъ воспоминаній, задерживая свой ходъ и свое стремленіе впередъ.

Онъ всегда любилъ женское общество. Онъ въ немъ находилъ отдыхъ и развлеченіе, подобно тому, какъ старые люди въ общеніи съ дѣтьми молодѣютъ и возрождаются, если это только не продолжается слишкомъ долго и не переходитъ въ утомленіе.

Онъ чувствовалъ, что въ немъ крѣпнетъ рѣшеніе обладать этой женщиной. Однако, несмотря на то, что онъ былъ естествоиспытателемъ и не забывалъ, что человѣкъ принадлежитъ къ млекопитающимъ, для него все-таки было совершенно ясно, что человѣческая любовь развивается, какъ и все другое, и, заключая въ себѣ всѣ высшіе элементы духовной жизни, не теряетъ чувственной основы. Онъ хорошо зналъ, сколько нездороваго обоготворенія внесло христіанство въ любовь въ своей борьбѣ противъ чисто животнаго элемента, отъ котораго истинная любовь должна быть освобождена. Боргъ не вѣрилъ въ ложную стыдливость, прикрывающую то, что хотятъ скрыть, точно также онъ не признавалъ брачную постель единственной основой супружеской жизни. Онъ стремился къ полному сліянію тѣла и души, и въ этомъ сліяніи онъ, какъ сильная кислота, хотѣлъ нейтрализовать пассивное основаніе, чтобы результатомъ соединенія явилось не индифферентное тѣло, а, напротивъ, — съ избыткомъ свободной кислоты, которая придавала бы соединенію особый характеръ и всегда была готова нейтрализовать всякую попытку освободиться.

Правда, человѣческая любовь — не химическое соединеніе, а духовное органическое сліяніе, которое, быть можетъ, похоже на первое, но не тождественно съ нимъ. И онъ не ожидалъ какого-нибудь усиленія своего я или прироста своихъ силъ, а только стремился повысить пульсъ жизни; онъ не искалъ поддержки въ другихъ, но хотѣлъ самъ быть опорой, чтобы испытать, насладиться ощущеніемъ своей силы, чтобы имѣть возможность расточать пригоршнями дары своей души, не бѣднѣя и не выдыхаясь.

Думая такимъ образомъ, онъ снова выглянулъ въ окно и сразу увидѣлъ тѣхъ, кого онъ искалъ. Молодая дѣвушка стояла передъ крыльцомъ у своего дома и принимала благодарность отъ женщинъ и мужчинъ, гладила дѣтей по головамъ и, казалось, была совсѣмъ во власти чувствъ, вызванныхъ проявленіемъ сильной, открытой симпатіи.

— Какое странное участіе къ преступникамъ, — подумалъ инспекторъ. — Какая любовь къ этимъ нищимъ духомъ. Какъ хорошо понимаютъ онѣ это взаимное тяготѣніе, которое выдаютъ за чувство, чтобы имѣть возможность хвастаться имъ. Онѣ считаютъ его чѣмъ-то болѣе высокимъ, чѣмъ ясная чистая мысль.

Вся эта сцена казалась ему такимъ сложнымъ клубкомъ безсмыслицы, котораго, казалось, не распутать. Она обнаруживала тотъ хаосъ, который получался, какъ только эти мозги обнаруживали первыя попытки самостоятельнаго мышленія.

И вотъ она, заставившая его нарушить законъ, стояла здѣсь и, какъ ангелъ, принимала поклоненіе. Если, дѣйствительно, съ ея точки зрѣнія, нарушеніе закона было такимъ прекраснымъ, благороднымъ дѣяніемъ, то ему по справедливости принадлежала эта благодарность; вѣдь онъ допустилъ, чтобы законъ уступилъ мѣсто милости. Да, но вотъ толпа думаетъ иначе и знаетъ, что истиннымъ мотивомъ его поступка было не благожелательное отношеніе къ людямъ, а нѣжныя чувства къ дѣвушкѣ: либо учтивость, либо надежда овладѣть ею. Правильно, но вѣдь мотивомъ къ ея выступленію могло въ данномъ случаѣ быть желаніе завоевать симпатію толпы, стремленіе сдѣлаться популярной, отвѣчать на пожатіе множества рукъ. Здѣсь толпа играла роль публики въ бальномъ залѣ, прохожихъ на улицѣ и на рынкѣ. Своимъ прикосновеніемъ, быть можетъ, невиннымъ, можетъ быть, ранѣе разсчитаннымъ, а вѣрнѣе всего — и тѣмъ, и другимъ вмѣстѣ, она заставила его поступить дурно, а сама за этотъ же поступокъ принимаетъ ютъ всѣхъ благодарность.

Но онъ долженъ ею обладать, и потому всѣ эти разсужденія не должны имѣть мѣста. Онъ тотчасъ сообразилъ, что, пользуясь этимъ медіумомъ, онъ будетъ въ состояніи проводить въ массу свои идеи и планы, руководить толпой, навязывать людямъ свои благодѣянія и, въ концѣ концовъ, подчинить ихъ себѣ. Онъ хотѣлъ, какъ богъ, смѣяться надъ ихъ глупостью: пусть они думаютъ, что ихъ счастье создано ими самими, а между тѣмъ они будутъ исполнять лишь его мысли и планы. Они будутъ ѣсть барду отъ его пивоварни, по крѣпкаго напитка они не увидятъ. Бъ концѣ концовъ, не все ли ему равно, прокормятъ ли пустынныя шхеры эту полуголодную толпу или нѣтъ? Почему онъ долженъ имѣть состраданіе къ своимъ естественнымъ врагамъ, которые тяжкимъ гнетомъ легли на его жизнь, задерживая его ростъ. Вѣдь у нихъ то самихъ нѣтъ и слѣда состраданія; напротивъ того, своихъ благодѣтелей они преслѣдовали съ яростью дикихъ звѣрей, хотя тѣ мстили имъ только новыми благодѣяніями.

Это будетъ большое наслажденіе: сидѣть здѣсь, оставаясь незамѣченнымъ, слыть дуракомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ держать судьбу этихъ людей въ своихъ рукахъ. Пусть они себѣ думаютъ, что онъ ничего не знаетъ, что его руки связаны, и всѣ нити его порваны. Онъ хотѣлъ поразить ихъ слѣпотою, надѣть на себя личину глупца: пусть ихъ себѣ воображаютъ, что они господа, а онъ ихъ рабъ.

Его мысли мало-по-малу выростали въ твердое рѣшеніе. Вдругъ въ дверь постучали. Вошелъ надзиратель и передалъ Боргу приглашеніе отъ дамъ на чашку чая.

Боргъ поблагодарилъ и обѣщалъ прійти.

Онъ поправилъ свой туалетъ, обдумалъ, о чемъ онъ долженъ говорить и о чемъ нѣтъ, и спустился внизъ.

На крыльцѣ онъ встрѣтилъ фрекенъ Марію, которая съ нѣсколько преувеличеннымъ порывомъ схватила его руки, сжала ихъ и взволнованно проговорила!

— Спасибо вамъ за то, что вы сдѣлали для бѣдной женщины. Это было такъ благородно, такъ великодушно.

— Ну, фрекенъ, какое ужъ тутъ благородство, — отвѣтилъ инспекторъ тотчасъ. — Съ моей стороны, это былъ нехорошій поступокъ, въ которомъ я раскаиваюсь. Я сдѣлалъ это только изъ любезности по отношенію къ вамъ.

— Изъ любезности! Вы вотъ изъ любезности на себя клевещете; я бы хотѣла, чтобы вы были болѣе искренны, — отвѣтила дѣвушка.

Въ это время вошла мать.

— Ахъ, вы очень добрый, — сказала она тономъ несокрушимаго убѣжденія и пригласила Борга войти въ большую комнату, гдѣ былъ поданъ чай.

Не пускаясь въ безплодныя разсужденія, Боргъ вошелъ въ комнату. Ему сразу бросилось въ глаза смѣшеніе простого убранства рыбачьей избы съ убогой роскошью городской квартиры: пожелтѣвшія алебастровыя вазы на комодѣ, фотографіи на окнѣ межъ цвѣтами, въ углу у очага кресло, обитое кретономъ въ цвѣточкахъ съ мѣдными гвоздиками, нѣсколько книгъ на столѣ около лампы.

Все было убрано совсѣмъ мило со стремленіемъ къ математическій точности, все симметрично, но все же немного косо и криво, хотя, казалось, могло стоять гораздо прямѣе. Чайный сервизъ изъ стараго саксонскаго фарфора съ золотыми краями и яркокрасными вензелями кое-гдѣ былъ сломанъ, а крышка чайника была склеена.

Боргъ увидѣлъ портретъ покойнаго отца семейства; онъ не рѣшался спросить, кто онъ былъ, но, увидя, что онъ былъ чиновникъ, заключилъ, что онѣ — pauvres honteuses.

Завязался разговоръ сначала о постороннихъ вещахъ, почему-либо останавливавшихъ на себѣ вниманіе, потомъ заговорили о событіяхъ нынѣшняго дня и вообще о населеніи здѣшнихъ шхеръ. Инспекторъ тотчасъ замѣтилъ, что онѣ очень интересуются жизнью другихъ людей и вопросами о благосостояніи низшихъ классовъ. Видя, что его прямолинейность поражаетъ дамъ, и, не желая задѣвать ихъ своими убѣжденіями, онъ замолчалъ. Порой онъ возмущался и хотѣлъ вставить маленькое замѣчаніе или разъясненіе, но каждый разъ какъ будто чьи-то мягкія руки закрывали ему ротъ, обвивали его шею, и слова сами замирали на его устахъ. Ихъ взгляды, впрочемъ, были настолько установившіеся, ихъ міросозерцаніе было такъ закончено, всѣ вопросы до такой степени выяснены, что онѣ только добродушно и снисходительно улыбались, видя, что онъ сомнѣвается въ провозглашаемыхъ ими истинахъ. Затѣмъ разговоръ коснулся нравственнаго и духовнаго уровня населенія... Тутъ-то инспекторъ заговорилъ. Онъ съ жаромъ сталъ разсказывать о пьянствѣ, дракахъ, жаловался на недостатокъ просвѣщенія и и въ концѣ нарисовалъ нѣсколько сценъ, положительно напоминавшихъ времена язычества. Онъ разсказывалъ, какъ рыбаки приносятъ жертвы на камняхъ, заряжаютъ ружья свинцомъ изъ церковныхъ оконъ, передалъ ихъ повѣрье о козлахъ Тора, которымъ они объясняютъ грозу, объ охотѣ Одина весной во время перелета дикихъ гусей; разсказалъ о томъ, что во внутреннихъ шхерахъ рыбаки позволяютъ у себя гнѣздиться сорокамъ, не осмѣливаясь тронуть сорочье гнѣздо изъ страха передъ неизвѣстными мстителями.

— Да, — сказала совѣтница (этотъ титулъ былъ проставленъ на ея крышкѣ чемодана, стоявшаго подъ столомъ). — Они не виноваты, — вотъ если бы церковь была поближе, тогда было бы совсѣмъ другое дѣло.

Объ этомъ инспекторъ раньше никогда не думалъ, но въ этотъ моментъ онъ понялъ, какого сильнаго союзника можетъ себѣ пріобрѣсти. Развивая мысль, пришедшую ему утромъ при видѣ богослуженія на пароходѣ, онъ съ неподдѣльнымъ воодушевленіемъ воскликнулъ:

— Можно устроить молитвенный домъ — это совсѣмъ не дорого. Я могу написать, куда слѣдуетъ.

Дамы съ жаромъ ухватились за его мысль: сами онѣ взялись написать въ правленія миссіонерскаго фонда нѣсколькихъ обществъ; предложили даже устроить базаръ, но потомъ вспомнили, что здѣсь нѣтъ танцующей публики.

Боргъ устранилъ всѣ затрудненія, предложивъ внести необходимую сумму и нанять помѣщеніе, для чего пока можно воспользоваться сараемъ для столярныхъ работъ, а дамы должны достать проповѣдника. — Но, — прибавилъ онъ, — для этой цѣли и для начала лучше всего выбрать проповѣдника самаго строгаго, который овладѣлъ бы вниманіемъ этихъ людей и былъ бы въ состояніи оказывать на нихъ самое серьезное вліяніе. Полумѣры здѣсь ни къ чему.

Дамы противъ этого возражали и рекомендовали болѣе мягкія средства. Но инспекторъ указалъ на то, что основаніе, на которомъ прежде всего надо строить воспитаніе, — есть страхъ; послѣ можно подходить уже съ любовью.

Общее дѣло связало ихъ души и согрѣло ихъ огнемъ великой любви. Они говорили еще о силѣ всепрощенія по отношенію ко всему живущему, потомъ пожали другъ другу руки и разошлись, благословляя судьбу за то, что она свела вмѣстѣ трехъ хорошихъ людей, которые стремятся дружно работать для счастья человѣчества.

Боргъ вышелъ и отряхнулся, какъ бы желая освободиться отъ насѣвшей на него пыли. Ощущеніе было такое, какое онъ испыталъ, зайдя какъ-то на мельницу. Было пріятно видѣть, что всѣ предметы были окутаны мягкимъ, бѣловатымъ мучнымъ облакомъ, соединявшемъ въ одинъ аккордъ желѣзо, дерево, полотно и стекло. Тогда онъ ощущалъ такое же сладострастное чувство, прикасаясь къ покрытымъ скользкой мучной пылью замкамъ, периламъ, мѣшкамъ. Въ то же время ему показалось душно. Онъ закашлялся и вынулъ платокъ.

И все-таки вечеръ онъ провелъ съ удовольствіемъ. Теплота, незамѣтно исходившая отъ всякаго слова матери и смягчавшая сухость всѣхъ разсужденій, эта атмосфера искренности и наивности окружавшая молодую женщину, заставлявшая его помолодѣть и, наконецъ, эта дѣтская вѣра въ то, что было идеаломъ его юныхъ лѣтъ, — подымать стоящихъ ниже, охранять все убогое, слабое, больное...

Теперь онъ былъ убѣжденъ, наоборотъ, въ томъ, что все это меньше всего способствуетъ счастью и исправленію человѣчества. Уже однимъ инстинктомъ онъ ненавидѣлъ это, видя, какъ все сильное, всякій проблескъ оригинальности преслѣдуется слабыми. И вотъ теперь онъ долженъ вступать съ ними въ союзъ противъ самого себя, работать на свою собственную погибель, принижать себя до ихъ уровня, проявлять лицемѣрное участіе къ своему природному врагу, платить военныя издержки за своихъ враговъ! Его разумъ затуманило предстоящее наслажденіе — испытать свои силы. Желая въ одиночествѣ снова найти себя самого, Боргъ направился къ морскому берегу.

Гуляя въ эту тихую свѣтлую лѣтнюю ночь по песку, гдѣ видны были слѣды его ногъ отъ предыдущихъ прогулокъ, гдѣ ему былъ знакомъ каждый камень, гдѣ онъ зналъ каждую былинку, каждый кустикъ, — онъ замѣчалъ, какъ все получило другой видъ, приняло новыя формы и производило совсѣмъ другое впечатлѣніе, чѣмъ вчера, когда онъ здѣсь гулялъ.

Совершилась перемѣна, появилось нѣчто новое. Онъ уже не могъ, какъ раньше, вызвать въ себѣ чувства одиночества передъ лицомъ природы и передъ людьми: кто-то стоялъ подлѣ него, за нимъ. Онъ уже не былъ одинокъ, онъ былъ уже прикованъ къ этой маленькой повседневной жизни; невидимыя нити опутали его душу; разсудительность стала связывать его мысли; страхъ и трусливая боязнь думать не такъ, какъ думаютъ его друзья, захватила его въ свои когти.

Онъ не рѣшался строить счастье на зыбкой почвѣ — вѣдь зданіе, хотя бы уже и законченное, можетъ въ одинъ прекрасный день рухнуть. Тогда паденіе будетъ глубже, боль сильнѣе. Но все-таки это должно случиться, если онъ хочетъ обладать ею; а этого онъ хотѣлъ всей силой зрѣлаго возраста, двигающей горы.

Поднять ее до себя? Но какъ это сдѣлать? Вѣдь не можетъ же онъ изъ женщины сдѣлать ее мужчиной; онъ не можетъ освободить ее отъ непреодолимыхъ инстинктовъ, вложенныхъ въ нее ея поломъ: онъ не можетъ передать ей ни своего воспитанія, продолжавшагося тридцать лѣтъ, пи развитія, доставшагося ему, ни опыта, ни пріобрѣтенныхъ имъ знаній.

Значитъ, ему надо опуститься до нея? Но одна мысль о возможности этого уже мучила его, какъ самое тяжелое изъ всѣхъ несчастій, какія только можно себѣ представить. Это значитъ — начинать все сначала, что, конечно, невозможно. Ему остается только раздвоить свою личность, расколоть себя надвое, создать въ себѣ личность, ей близкую и понятную; играть роль влюбленнаго, превозносить ее за ея отсталость, брать на себя ту роль, какую ей захочется ему навязать. И въ то же время въ тишинѣ жить другою жизнью для одного себя; однимъ глазомъ спать, а другимъ бодрствовать.

Онъ взошелъ на гору, самъ того не замѣтивъ. Внизу виденъ былъ свѣтъ, раздавались дикіе крики тріумфа надъ побѣжденнымъ врагомъ, который хотѣлъ избавить отъ нищеты ихъ дѣтей и внуковъ, хотѣлъ сберечь ихъ трудъ и дать имъ возможность познать новыя стороны жизни. Въ немъ снова пробудилось желаніе приручить этихъ дикарей, увидѣть этихъ жрецовъ Тора на колѣняхъ передъ бѣлымъ Христомъ, увидѣть побѣду надъ великанами свѣтлыхъ Азовъ. Варваръ долженъ пройти черезъ христіанство, какъ черезъ очистительный огонь, долженъ научиться уважать силу духа въ слабомъ тѣлѣ. Эти люди, оставшіеся здѣсь еще отъ переселенія народовъ, сначала должны пережить Средніе Вѣка, а потомъ уже перейти къ Возрожденію мысли и Революціи дѣйствія.

Здѣсь, на высшей точкѣ шхеры надо построить часовню. Ея маленькій шпицъ долженъ стать выше вахты и флагштока. Она издали будетъ привѣтствовать моряковъ, какъ напоминаніе о томъ, что... Онъ остановился и задумался. Улыбка прошла по его блѣдному лицу. Онъ нагнулся, взялъ четыре камня и обозначилъ ими прямоугольникъ съ востока на западъ, отмѣривъ тридцать шаговъ въ длину и двадцать въ ширину.

— Какой прекрасный маякъ для моряковъ, — подумалъ онъ, спускаясь съ горы и направляясь домой, чтобы лечь спать.

Инспекторъ просидѣлъ въ комнатѣ два дня за непрерывной работой. На третій день, утромъ, выйдя погулять, онъ на берегу наткнулся на совѣтницу. у нея былъ очень печальный видъ. Инспекторъ освѣдомился о здоровьѣ ея дочери и узналъ, что она не совсѣмъ здорова.

— Это отъ недостатка въ развлеченіяхъ, — сказалъ онъ наугадъ.

— Да что же здѣсь дѣлать въ глуши? — озабоченно спросила мать.

— Можно выѣзжать на лодкѣ въ море, ловить рыбу, кататься съ парусомъ, и вообще слѣдуетъ больше двигаться, — говорилъ онъ безъ всякой задней мысли.

— Да, конечно, — согласилась мать, — но вѣдь не можетъ же моя бѣдная Марія ѣздить одна.

На это могъ быть только одинъ отвѣтъ, и онъ сказалъ:

— Если вы ничего не имѣете противъ моего общества, то я всегда къ вашимъ услугамъ.

Мать поблагодарила инспектора за его любезное предложеніе и заявила, что она тотчасъ же скажетъ Маріи, чтобы она одѣвалась.

Инспекторъ тѣмъ временемъ спустился къ пристани за лодкой. Идя, онъ сталъ замедлять шаги. Ему казалось, будто какой-то грузъ увлекаетъ его внизъ по склону сильнѣе, чѣмъ онъ этого хотѣлъ, будто какая-то внѣшняя сила толкаетъ его впередъ съ такой быстротой, что онъ едва можетъ прійти въ себя и не имѣетъ силы противиться ей, несмотря на все свое желаніе.

Было уже поздно разсуждать, и онъ отдался судьбѣ, сознавая, что пока онъ все-таки еще можетъ держать руль въ своихъ рукахъ и направлять ладью по своей волѣ.

Онъ поставилъ мачту, вставилъ руль, отпустилъ причалъ, приготовившись снять его совсѣмъ. На берегу показались мать и дочь. На дѣвушкѣ было голубое платье съ бѣлой отдѣлкой и синяя шотландская шапочка, которая къ пей очень шла и придавала ея лицу чуть задорное мальчишеское выраженіе, совсѣмъ не похожее на то ангельское выраженіе, которое было у нея нѣсколько дней тому назадъ.

Поздоровавшись, инспекторъ спросилъ у дѣвушки, какъ ея здоровье, и предложилъ дамамъ руку, чтобы усадить въ лодку. Дѣвушка оперлась на его руку, однимъ прыжкомъ вскочила въ лодку и помѣстилась у руля. Инспекторъ предложилъ и матери войти, но совѣтница отказалась ѣхать, заявивъ, что ей надо готовить обѣдъ.

Это было настолько неожиданно, что инспектору даже захотѣлось оказать сопротивленіе этой нѣжной силѣ, увлекавшей его противъ его воли, и лишь боязнь показаться неучтивымъ удержала его. Выразивъ въ немногихъ словахъ сожалѣніе, что ему не придется быть въ пріятномъ обществѣ совѣтницы, онъ отвязалъ причалъ, указалъ фрекенъ Маріи на руль, далъ ей въ руки гротъ-шкотъ и поднялъ парусъ.

— Я не умѣю править, — вскричала дѣвушка. — Я никогда въ жизни не бралась за руль.

— И не нужно вовсе умѣнья. Дѣлайте только то, что я вамъ буду говорить, и вы сразу научитесь, — отвѣтилъ Боргъ, садясь противъ дѣвушки и помогая ей управлять лодкой.

Подъ легкимъ боковымъ вѣтромъ лодка, тихо скользя, стала выходить изъ бухты.

Боргъ держалъ фокъ-шкотъ и сначала дѣлалъ указанія дѣвушкѣ, время отъ времени беря ее за руку, и съ силой удерживалъ руль противъ вѣтра, пока они не вшили, наконецъ, въ открытое море по направленію къ другимъ шхерамъ.

Чувство отвѣтственности, напряженная работа, ощущеніе власти надъ судномъ, несущемъ на себѣ двѣ жизни, разбудили дремавшія силы въ мягкой фигурѣ женщины; въ ея глазахъ, внимательно слѣдившихъ за положеніемъ паруса, засвѣтилась отвага и бодрая увѣренность отъ ощущенія, что лодка повинуется малѣйшему движенію ея руки.

Иногда она ошибалась. Тогда Боргъ мягко указывалъ на это, поощрительно хвалилъ ея вниманіе и старался устранять неловкость, избѣгая подчеркивать ея ошибки.

Она сіяла отъ счастья, говорила о своемъ прошломъ, о своихъ тридцати четырехъ годахъ; она думала, что ея жизнь и жизнерадостность уже минули; а теперь она чувствуетъ себя помолодѣвшей; она всегда мечтала о дѣятельной жизни, о настоящемъ мужскомъ трудѣ, она хочетъ посвятить всѣ силы на служеніе человѣчеству, ближнимъ. Она знаетъ, конечно, что она, какъ всякая женщина, парія...

Боргъ слушалъ всѣ эти давно ему извѣстныя слова, эти формулы нелѣпаго стремленія уравнять то, что сама природа съ умысломъ сдѣлала неравнымъ для экономіи человѣческаго труда. Однако, теперь возражать не приходилось. Онъ оставлялъ за собой роль благодарнаго слушателя, представляя вѣтру подхватывать и уносить ея болѣзненныя измышленія. Онъ не взялся за скальпель, чтобы тотчасъ вскрыть вою путаницу ея безпорядочныхъ мыслей, — онъ просто дѣлалъ видъ, что не замѣчаетъ противорѣчій. Накопляя впечатлѣнія, вызываемыя сознательно имъ же самимъ, Боргъ хотѣлъ использовать пряжу этого давно знакомаго запутаннаго клубка, какъ основу для новаго богатаго узора.

Ему тотчасъ пришелъ въ голову планъ, воспользовавшись развертывавшимися передъ ними картинами природы, заставить ее помимо ея воли пережить впечатлѣнія, которыя для нея будутъ казаться приходящими извнѣ. Этимъ путемъ онъ надѣялся оплести тайной сѣтью ея душу и настроить струны ея души въ униссонъ со своими. Движеніемъ головы онъ велѣлъ ей пустить лодку но вѣтру, самъ отпустилъ шкотъ, и лодка стала быстро уходить въ открытое море. Широкій горизонтъ, безконечная даль безъ единаго клочка земли, казалось, бросала отблескъ на прекрасное лицо дѣвушки; мелкія черты какъ будто сдѣлались крупнѣе едва замѣтныя морщинки разгладились, и весь ея обликъ говорилъ объ освобожденіи отъ всякихъ повседневныхъ заботъ и мелочныхъ мыслей. Взоръ, охватывавшій столь значительную часть земной поверхности, казался серьезнымъ: мелкая личность выростала и чувствовала свою силу. Подступавшіе валы медленно и мѣрно подымали и опускали лодку, и Боргъ видѣлъ, что восторгъ дѣвушки смѣшивался со страхомъ, который она пыталась преодолѣть.

Замѣтивъ, что величественная картина дѣлаетъ свое дѣло, Боргъ рѣшилъ дать текстъ этой музыкѣ чувствъ и вывести пробуждающуюся мысль дѣвушки на широкую дорогу. Онъ хотѣлъ снять кожицу съ разбухшаго сѣмени и дать свободу зародышу.

— Представьте себѣ планету, — началъ онъ импровизировать. — Представьте себѣ, что земля, эта пошлая, скучная, пыльная земля, дѣлается небеснымъ тѣломъ. Развѣ не чувствуется близость неба здѣсь, гдѣ сглаживается это ложное противорѣчіе между небомъ и землей, которыя представляютъ собою одно цѣлое? Вы замѣчаете, какъ вы вырастаете, когда вы боретесь съ вѣтромъ, заставляя его вести васъ направо, хотя бы онъ хотѣлъ налѣво. Вы чувствуете въ себѣ приливъ огромной мощи — вѣдь вы плывете по волнамъ, которыя хотятъ погрузить васъ въ глубину и придавить тяжестью въ тысячи пудовъ. Тотъ, кто создалъ крылья птицъ, кому понадобилось пятьдесятъ тысячъ лѣтъ, чтобы превратить пресмыкающихся въ птицъ, былъ не такъ остроуменъ, какъ тотъ, кто первый натянулъ полотно на шестѣ и этимъ въ одинъ мигъ создалъ мореплаваніе. Нѣтъ поэтому ничего удивительнаго въ томъ, что человѣкъ создалъ себѣ Бога по своему подобію, по своему уму, представивъ себѣ возможность существованія ума еще болѣе совершеннаго.

Дѣвушка внимательно слушала его рѣчь, не спуская глазъ съ его лица, какъ бы подставляя свое лицо согрѣвающему пламени. Необычныя слова глубоко проникали въ ея душу, вызывая въ ней бурное броженіе. Убаюканная мягкой убѣдительной рѣчью, она помимо своей воли переходила къ другой точкѣ зрѣнія относительно этого до сихъ поръ безжизненнаго однообразнаго ландшафта, относительно происхожденія и смысла жизни. Не замѣчая, какъ рушится ея собственное міросозерцаніе, и не освободившись отъ него окончательно, она поддавалась новому, принимала его и громоздила на старое.

— Я никогда еще не слышала, чтобы кто-нибудь такъ говорилъ, какъ вы, — сказала она мечтательно. — Говорите еще.

Онъ замолчалъ и новымъ жестомъ далъ лодкѣ другое направленіе.

Они подъѣзжали къ угрюмой скалѣ вулканическаго происхожденія. Блестящій черный діоритъ съ нанесенными на немъ мертвенно блѣдными знаками казался еще мрачнѣе при свѣтѣ солнца, тщетно пытавшагося согласовать противоположныя цвѣта, черный и бѣлый.

Лицо дѣвушки затуманилось, какъ будто осунулось, брови сдвинулись, какъ бы желая скрыть гнетущее впечатлѣніе. Замѣтное движеніе руля показывало, что она хотѣла бы обойти шхеру, но Боргъ направилъ лодку на прежній путь, и подъ удвоенной силой вѣтра лодка помчалась въ ущелье межъ черныхъ скалъ, гдѣ уже сами волны, вздыхая, подхватили ее и погнали впередъ.

Въ лодкѣ воцарилось молчаніе. Боргъ не хотѣлъ угадывать мрачныхъ воспоминаній, пробудившихся въ душѣ его спутницы, и только указалъ ей на бѣлый скелетъ дикой утки, лежавшій на черной скалѣ. Тутъ вѣтеръ снова натянулъ парусъ и вынесъ судно въ открытое море.

Они проплыли мимо скалы съ одинокой рябиной и приблизились къ Свердгольму, гдѣ онъ въ первый разъ ее увидѣлъ. Тамъ они высадились, и онъ повелъ ее той дорогой, которой онъ шелъ въ воскресенье утромъ. Ему хотѣлось, чтобы она испытала тѣ же впечатлѣнія, и онъ показалъ ей лугъ съ цвѣтами и то мѣсто межъ дикихъ яблонь, гдѣ онъ ее впервые увидалъ.

Она сразу пришла въ веселое настроеніе. Вѣдь то, что всѣ эти мелочи запечатлѣлись въ его памяти, показывало, что онъ влюбленъ. Она смѣялась, когда онъ разсказывалъ, какъ онъ услышалъ ея кашель. Въ порывѣ дѣтской рѣзвости она попросила его пойти на то же мѣсто и заговорить, а она будетъ угадывать, кто это.

Онъ повиновался, спрыгнулъ внизъ со скалы, спрятался за кустомъ боярышника и заревѣлъ быкомъ.

— Какъ прекрасно вы поете, — хохотала дѣвушка; — да вы по меньшей мѣрѣ оперный пѣвецъ изъ страны готтентотовъ.

Боргу понравилось ея веселье; онъ вѣдь такъ давно не игралъ съ дѣтьми. Игра продолжалась. Онъ вышелъ на зеленую лужайку, подобравъ фалды кверху, повѣсилъ монокль за ухо и началъ импровизированный дикій танецъ, сопровождая его пѣніемъ, какъ это онъ слышалъ у готтентотовъ въ Jardin d'Acclimatation.

Дѣвушка была въ полномъ восторгѣ.

— Знаете что? — сказала она. — Вы мнѣ гораздо больше нравитесь, когда вы хотите хоть минуту быть просто человѣкомъ безъ всякихъ философскихъ фокусовъ.

— Значитъ, въ вашихъ глазахъ готтентотъ больше человѣкъ, чѣмъ философъ? — вырвалось у Борга. Въ ту же минуту онъ пожалѣлъ, что далъ ей опомниться. Онъ сорвалъ вѣтку боярышника, сплелъ вѣнокъ и протянулъ дѣвушкѣ, но она, спохватившись, что сказала большую глупость и выдала себя, нахмурилась.

— Теперь увѣнчайте жертвенное животное, — крикнулъ инспекторъ. — Я хотѣлъ бы быть цѣлой сотней быковъ, чтобы гекатомбой быть принесеннымъ въ жертву ради васъ.

Онъ сталъ на колѣни и былъ увѣнчанъ удовлетворенной красавицей. Потомъ онъ сбѣжалъ внизъ къ берегу, дѣвушка слѣдовала за нимъ.

На берегу они остановились.

— Давайте бросать камешки, — предложила она.

— Давайте, — отвѣтилъ онъ и бросилъ плоскій камень надъ поверхностью воды.

Они забавлялись бросаньемъ камешковъ, пока ей не стало жарко.

— Давайте купаться, — крикнула вдругъ дѣвушка; она какъ будто долго таила въ себѣ эту мысль, прежде чѣмъ ее высказать.

Боргъ не зналъ, какъ ему отнестись къ этому. Шутка это или серьезно. Конечно, если купаться, то либо въ костюмѣ, либо въ нѣкоторомъ отдаленіи.

— Купайтесь, а я покамѣсть пройдусь, — сказалъ онъ, наконецъ.

— Развѣ вы не купаетесь? — спросила дѣвушка.

— У меня нѣтъ съ собой купальнаго костюма, — отвѣтилъ Боргъ; — да, кромѣ того, я де купаюсь въ холодной водѣ.

— Ха-ха-ха, — захохотала холоднымъ, непріятно-ироническимъ смѣхомъ дѣвушка. — Вы боитесь холодной воды? Вы, вѣрно, не умѣете плавать? — спрашивала она насмѣшливо.

— Холодная вода вредна для моихъ нервовъ. Если вы хотите, купайтесь здѣсь въ холодной водѣ, а я пойду на другую сторону поищу теплой.

Дѣвушка уже сняла свои ботинки на шнуркахъ. Бросивъ на инспектора взглядъ, выражавшій презрѣніе и оскорбленное самолюбіе, она сказала:

— Вамъ меня оттуда не будетъ видно?

— Если вы не выплывете слишкомъ далеко, — отвѣтилъ Боргъ и пошелъ прочь.

Достигнувъ сѣвернаго склона скалы, онъ сталъ искать пещеру, которая была бы защищена отъ сѣвернаго вѣтра, стѣной, по крайней мѣрѣ въ пятьдесятъ футовъ. Черный гнейсъ былъ отполированъ волнами и блестѣлъ, какъ агатъ. Его мягкія выпуклости напоминали мускулы человѣческаго тѣла и чувствовались подъ ступней голой ноги, какъ подушка. Сюда по достигало ни малѣйшее дуновеніе вѣтерка, солнце въ продолженіе шести часовъ накаливало эти сумрачныя скалы, и потому температура воздуха въ этомъ мѣстѣ была нѣсколькими градусами выше температуры тѣла, а камни подъ ногами были горячи, какъ уголь. Боргъ спустился внизъ къ лодкѣ и принесъ оттуда топоръ, нарубилъ сухого вереска, разложилъ на горѣ костеръ, а самъ началъ раздѣваться. Костеръ скоро догорѣлъ. Боргъ сгребъ золу и полилъ раскаленные камни кристально-чистой морской водой и подставилъ обнаженное тѣло горячему пару. Потомъ онъ усѣлся въ естественное кресло, выбитое волнами, укрылся пледомъ и, свернувшись такъ, что колѣни касались подбородка, закрылъ глаза и, казалось, уснулъ.

Но онъ не спалъ, онъ лишь хотѣлъ этимъ способомъ встряхнуться, какъ онъ это называлъ, чтобы дать своему мозгу нѣсколько минутъ отдыха и вернуть ему его эластичность. Онъ вѣдь напрягалъ его, заставляя приспособляться къ безпорядочнымъ мыслямъ другого человѣка. Его мыслительный аппаратъ страдалъ отъ соприкосновенія съ другимъ, и терялъ спокойствіе и увѣренность, какъ стрѣлка компаса въ присутствіи желѣза. Всякій разъ, когда онъ хотѣлъ вынести ясное представленіе о какой-нибудь вещи или что-нибудь рѣшить, онъ приводилъ свою душу въ состояніе гармоническаго забытья; онъ на минуту угашалъ сознаніе, погружаясь въ полудремоту и стараясь ни о чемъ не думать. При этомъ весь собранный имъ путемъ наблюденія матеріалъ какъ бы расплавлялся, выливаясь потокомъ расплавленнаго металла. Потомъ онъ приходилъ въ себя.

Когда онъ просидѣлъ такъ нѣкоторое время и солнце его хорошенько прогрѣло, онъ вдругъ поднялся, какъ будто проснувшись послѣ живительнаго сна. Его мысль снова заработала, и онъ чувствовалъ себя счастливымъ, какъ будто разрѣшилъ большую задачу.

— Ей тридцать четыре года, — думалъ онъ. — Я позабылъ объ этомъ подъ впечатлѣніемъ ея юной красоты. Тутъ, значитъ, цѣлый хаосъ пройденныхъ стадій, остатки ролей, которыя она играла въ жизни одну за другой, перекрестныя вліянія мужчинъ, которыми она пыталась завладѣть, и къ которымъ она приспособлялась. Недавно она, по-видимому, потерпѣла крушеніе въ одной изъ своихъ исторій. Онъ, тотъ человѣкъ, который собралъ воедино обрывки этой души, ушелъ. Мѣшокъ лопнулъ, и его содержимое вывалилось, какъ тряпье старьевщика.

Въ ея разговорѣ слышались отголоски мѣщанской романтики пятидесятыхъ годовъ съ идеями о спасеніи человѣчества, относящимися не болѣе, не менѣе какъ къ началу девятнадцатаго вѣка, съ религіознымъ рвеніемъ піэтистовъ, цинизмомъ эпохи Жоржъ Бандъ и андрогиновъ. Искать дна въ этомъ ситѣ, черезъ которое было просѣяно такъ много, искать рѣшенія загадки, которой собственно не существовало, не стоило труда. Онъ былъ слишкомъ уменъ, чтобы терять время на это. Оставалось одно — изъ этой безпорядочной кучи костей выбрать тѣ, изъ которыхъ можно составить цѣльный скелетъ, тогда, можетъ быть, ему удастся облечь его въ плоть и оживить его собственнымъ духомъ. Только она ничего не должна замѣчать, иначе она этого не допустить. Она никогда не узнаетъ, какъ онъ на нее смотритъ; это только возбудило бы ея ненависть и вызвало бы съ ея стороны сопротивленіе. Работая тайно, подъ землей, какъ корневище, онъ привьетъ ее къ себѣ, а тамъ уже побѣгъ разовьется на виду у всѣхъ и зацвѣтетъ всѣмъ на удивленіе.

Закричали чайки, и онъ понялъ, что она вышла изъ воды. Боргъ поспѣшно одѣлся. Собравъ свои вещи, онъ досталъ изъ лодки завтракъ и расположился на мху подъ большой, напоминавшей линію, сосной.

Выборъ блюдъ оказался не очень великъ, но всѣ кушанья были весьма изысканны и поданы на фарфоровой посудѣ, составлявшей часть коллекціи, которую онъ какъ-то началъ собирать. Желтое, какъ яичный желтокъ, масло въ масленкѣ изъ серпентина съ привинчивающейся крышкой стояло на льду въ фаянсовомъ сосудѣ временъ Генриха II, кексъ лежалъ на треснувшемъ блюдѣ изъ Мариберга и сардины на неверскомъ блюдцѣ. Страхъ передъ пошлостью, проникающей всюду въ искусство, промышленность и жизнь, заставлялъ его искать оригинальнаго. Боргъ, какъ и многіе другіе, обратился къ утонченности, чтобы спасти свою личность отъ шлифовки въ общемъ потокѣ. Его утонченныя чувства не удовлетворялись скудной и быстро старѣющей красотой формъ и красокъ; въ томъ, что его окружало, онъ хотѣлъ имѣть исторію, воспоминаніе о міровыхъ событіяхъ. Этотъ черепокъ изъ фаянса временъ Генриха II молочно-бѣлаго цвѣта съ краснымъ, чернымъ и золотымъ орнаментомъ напоминалъ пейзажъ Луары съ замками эпохи Возрожденія. Эти украшенія въ стилѣ старыхъ рукописей приводили ему на память Елену де-Жанлисъ и ея библіотекаря, которые вмѣстѣ съ однимъ гончаромъ создали стиль чисто индивидуальный, который, однако, имѣлъ колоритъ рыцарской эпохи; той эпохи, когда высоко цѣнилась красота въ жизни, когда даже ремесло подчинялось наукѣ и искусству и преклонялось передъ мощью духа.

Приготовивъ все къ завтраку и оглядѣвъ свою работу, Боргъ почувствовалъ, будто, дѣйствительно, благодаря ему, частица культуры попала въ эту полу арктическую пустыню. Тутъ были сардины изъ Бретани, андалузскіе каштаны, волжская икра, сыръ изъ грюэрскихъ Альпъ, тюрингенская колбаса, англійскій кексъ, апельсины изъ Малой Азіи, оплетенная бутылка тосканскаго кьянти и бокалы съ золотыми иниціалами Фридриха Перваго. Въ общемъ, получилась смѣсь, не имѣвшая характера собранія или музея, просто какъ разсыпанныя тамъ и сямъ цвѣтныя пятна, сухіе цвѣты, но только не въ гербаріи, а вложенные межъ листовъ книги, взятой путешественникомъ съ собой въ дорогу.

Дѣвушка крикнула съ купанья: ау! Онъ отвѣтилъ. Она тотчасъ появилась изъ-за кустовъ, свѣжая и сіяющая здоровьемъ и весельемъ. Увидавъ приготовленный завтракъ, она подняла свою шапочку и шутливо поклонилась. Изысканность стола подѣйствовала на нее помимо ея желанія.

— Вы волшебникъ, — сказала она, — позвольте преклониться передъ вами.

— Не за что, — отвѣтилъ инспекторъ.

— Вы хотите сказать, что можете сдѣлать больше. Только, знаете ли, покорять природу, или какъ это вы тамъ распространялись — это ужъ вы лучше оставьте, — сказала дѣвушка покровительственнымъ тономъ старшей.

— Вы меня не поняли: я хотѣлъ только сказать, что мы можемъ отчасти подчинять себѣ силы природы, отъ которыхъ мы въ свою очередь отчасти зависимъ. Обратите вниманіе на это маленькое, но очень важное слово: "отчасти". А кромѣ того, я еще говорилъ, что въ нашей власти измѣнить характеръ мѣстности и весь нравственный обликъ его обитателей.

— Прекрасно. Въ такомъ случаѣ, обратите эти ужасные сѣрые камни въ итальянскій ландшафтъ съ мраморными виллами и пиніями.

— Ну, я, конечно, не фокусникъ, но если вы меня на это вызываете, то я обязуюсь ко дню вашего рожденія это сдѣлать.

— Великолѣпно. Пари. Итакъ, черезъ три недѣли? А если я проиграю?

— Тогда я выиграю, — вѣрно?

— Ну, тамъ увидимъ.

— Увидимъ, такъ увидимъ. А пока, не возьметесь ли вы за мои обязанности?

— Ваши обязанности? Какія такія обязанности? Лежать на диванѣ, да покуривать?

— Что жъ, если вы со всѣмъ справитесь, лежа на диванѣ, сдѣлайте одолженіе. Только врядъ ли. Л вамъ разскажу, почему это не такъ легко и какой смыслъ въ томъ, что я живу здѣсь на шхерахъ. Не угодно ли вамъ вина къ колбасѣ?

Боргъ налилъ въ бокалъ темно-краснаго кьянти и подалъ дѣвушкѣ. Она залпомъ выпила его.

— Вы знаете, мои обязанности здѣсь заключаются въ томъ, что я долженъ обучать населеніе рыболовному искусству.

— Вотъ это хорошо. Вѣдь вы же сами заявляли, что ни разу въ жизни не держали въ рукахъ удочки.

— Не перебивайте, пожалуйста, я вовсе не долженъ ихъ обучать уженью. Дѣло, видите ли, заключается вотъ въ чемъ: эти дикари консервативны, какъ и всякій подобный сбродъ...

— Что за выраженіе, — перебила снова дѣвушка.

— Я говорю правду. Такъ вотъ: благодаря своему невѣжеству и консерватизму, эти господа намѣрены, невидимому, распроститься со своимъ званіемъ рыбоядныхъ млекопитающихъ. Въ виду этого государство принуждено взять ихъ подъ опеку. Килька — да благословитъ Господь эту рыбу — являющаяся главнымъ источникомъ питанія для этихъ туземцевъ, грозитъ исчезнуть. Это, правду говоря, меня мало тревожитъ, потому что сотней рыбоѣдовъ больше или меньше — это, въ концѣ концовъ, совершенно безразлично. Однако, они должны жить, ибо этого желаетъ сельско хозяйственная Академія, и на моей обязанности лежитъ не позволять имъ истреблять свой хлѣбъ насущный. Понятно вамъ это?

— Это жестоко, ну да вѣдь вы не постѣсняетесь.

— А я, не требуя ордена Вазы, ни какой-нибудь другой награды, открылъ другой источникъ дохода, который долженъ замѣнить собою старый. Если бы даже килька черезъ нѣсколько лѣтъ, послѣ того какъ здѣшніе рыбаки покинутъ эти мѣста, и возвратилась снова, все-таки этому способу пропитанія будетъ угрожать соперникъ, который послѣ столѣтняго отдыха появится вновь еще болѣе могучимъ, чѣмъ когда-либо. Вы знаете что осенью сельди снова пойдутъ къ Бугуслену?

— Не знаю, онѣ мнѣ давно ужъ ничего не писали.

— Но все-таки это будетъ. А теперь мы должны оставить кильку въ покоѣ и заняться теперь ловлей семги.

— Семги? Вотъ здѣсь, въ этомъ морѣ?

— Да, она должна здѣсь быть, хотя я ея еще и не видѣлъ. Они ее найдутъ.

— А если ея вовсе нѣтъ?

— Я говорю вамъ, что есть. Надо только начать, и ловля семги разовьется.

— Какъ вы можете знать, что здѣсь есть семга, если вы ея не видѣли? — возражала дѣвушка.

— Изъ цѣлаго ряда изслѣдованій, о которыхъ я не могу слишкомъ распространяться и которыя я частью произвелъ на морѣ...

— Это за одинъ-то разъ...

— Я работаю за десятерыхъ, благодаря моимъ необыкновеннымъ способностямъ, частью же я размышлялъ, лежа на своемъ диванѣ, а больше всего вычиталъ изъ книгъ. Что жъ? Хотите, давайте вмѣстѣ двинемся въ походъ на населеніе съ семгой да съ проповѣдями, о которыхъ вы что-то уже перестали говорить.

— Вы демонъ, дьяволъ, — вскричала дѣвушка, не то шутя, не то серьезно.

Веселое настроеніе Борга замѣнилось скептическимъ; но, видя, что разговоръ производитъ большое впечатлѣніе, онъ рѣшилъ держаться прежней роли.

— Вы не вѣрите въ Бога? — спросила дѣвушка съ выраженіемъ, сулившимъ вѣчное презрѣніе ему, если онъ отвѣтитъ отрицательно.

— Нѣтъ, не вѣрю.

— Какъ же вы хотите сдѣлаться Ансгаромъ[2] и проповѣдывать христіанство на шхерѣ?

— И семгу притомъ, не забывайте этого. Да, я хочу сдѣлаться демоническимъ Ансгаромъ. Не хотите ли вы принять въ этомъ участіе и получить благословеніе отъ ревизоровъ риксдага?

— Да, я бы хотѣла работать для этихъ людей, я въ нихъ вѣрю; я хотѣла бы посвятить всѣ свои силы угнетеннымъ, и я докажу вамъ, что вы гордецъ, насмѣшникъ... Нѣтъ, вы не такой, вѣдь вы выставляете себя хуже, чѣмъ вы на самомъ дѣлѣ. Вы хорошій мальчикъ, я въ этомъ убѣдилась въ прошлое воскресенье.

Фразу о хорошемъ мальчикѣ она сказала, какъ будто съ расчетомъ, что онъ поддастся на этотъ тонъ и поставитъ себя по отношенію къ ней въ положеніе мальчика, все равно — хорошаго или дурного. Но Боргу уже понравилась роль демона, такъ какъ онъ сильнѣе и интереснѣе. Правда, онъ по опыту зналъ, что самый легкій способъ добиться расположенія женщины — это поставить ее въ роль матери, что всегда сопровождается нѣкоторой свободой въ обращеніи и интимностью. Но это была очень ужъ старая игра, и кромѣ того, въ такомъ случаѣ дѣвушка слишкомъ легко могла усвоить себѣ высокомѣрное отношеніе къ нему, а это впослѣдствіи было бы очень трудно исправить. Почему же не дать ей болѣе благодарную роль спасительницы? Въ этой роли нѣтъ ничего, что могло бы питать властолюбіе: пусть она будетъ быть посредницей между двумя равными по величинѣ силами.

Найти, однако, переходъ было не такъ легко. Раздосадованный всей этой комедіей, правда, необходимой для достиженія намѣченной. цѣли, Боргъ на минуту ушелъ подъ предлогомъ — посмотрѣть, хорошо ли привязана лодка, такъ какъ поднялся вѣтеръ.

Спустившись на берегъ, онъ свободно вздохнулъ, какъ послѣ непосильнаго напряженія. Онъ разстегнулъ жилетъ, показавшійся тяжелымъ, какъ кольчуга, освѣжилъ голову и тоскливо оглянулся на свободную гладь моря. Теперь онъ очень охотно остался бы одинъ, чтобы избавиться отъ того мусора, которымъ наполнилась его душа, благодаря общенію съ неразвитымъ человѣкомъ. Въ эту минуту онъ ненавидѣлъ ее, хотѣлъ освободиться отъ нея, чтобы снова найти самого себя, но было уже слишкомъ поздно. Его мозгъ былъ опутанъ паутиной, мягкой, какъ шелкъ, слизистой и невидимой, и онъ никакъ не могъ отъ нея освободиться. Обернувшись, онъ увидѣлъ, какъ Марія своими длинными пальцами и острыми зубами очищаетъ каштанъ, и это напомнило ему мандриллу, которую онъ какъ-то видѣлъ въ звѣринцѣ. Его охватила безграничная жалость, какъ бы міровая скорбь, которую чувствуетъ болѣе счастливый человѣкъ при видѣ опустившагося. Ему вспомнился тотъ восторгъ, съ какимъ она смотрѣла на него въ роли готтентота. Онъ снова разсердился, но взялъ себя въ руки.

Онъ возвратился къ Маріи, вполнѣ овладѣвъ собой, какъ свѣтскій человѣкъ. Не зная, что сказать, онъ предложилъ ѣхать домой, такъ какъ вѣтеръ крѣпчаетъ.

Она, однако, замѣтила на его лицѣ слѣды усталости и подавленнаго настроенія. Съ рѣзкостью, сразу его охладившей, она сказала:

— Вамъ наскучило мое общество. Что жъ, поѣдемъ!

Такъ какъ отвѣта на это не послѣдовало, она продолжала съ волненіемъ, которое могло одинаково казаться искреннимъ и напускнымъ:

— Простите меня, что я такая злая. Я такая неблагодарная. Правда!

Она вытерла глаза и стала убирать посуду съ ухватками заправской хозяйки. Когда она, повязавши салфетку въ видѣ передника, нагнулась надъ тарелками съ остатками пищи и понесла посуду внизъ на берегъ, чтобы ее вымыть, онъ поспѣшилъ ей помочь. Онъ не желалъ видѣть ее въ роли служанки. Ему было непріятно видѣть прислуживающей ту, которую онъ хотѣлъ вознести выше себя, которая вмѣстѣ съ тѣмъ должна относиться къ нему, какъ къ человѣку, который далъ ей власть надъ собой.

Споря о томъ, кому прислуживать, дѣвушка уронила посуду и вскрикнула. Потомъ, однако, разсмотрѣвъ осколки, она успокоилась.

— Хорошо, что все это старая посуда. Боже, какъ я испугалась.

Онъ подавилъ тотчасъ мелочную мысль о потерѣ, пожалѣвъ Марію, опечаленную своей неловкостью. Обрадовавшись, что терзавшія его настроенія нашли такой неожиданный исходъ, онъ ловко швырнулъ черепокъ вдоль поверхности воды и сгладилъ непріятное положеніе шуткой:

— Вотъ и хорошо — теперь ничего мыть не надо.

Затѣмъ онъ подалъ ей руку и помогъ ей войти въ лодку, которую набѣгавшія волны стремились сорвать съ удерживавшаго ее каната.

Однажды солнечнымъ лѣтнимъ утромъ инспекторъ сидѣлъ со своей ученицей въ деревянномъ павильонѣ, который онъ построилъ на самомъ возвышенномъ мѣстѣ шхеры неподалеку отъ того мѣста, гдѣ былъ недавно заложенъ фундаментъ часовни. Внизу у пристани стояла шхуна, съ которой рабочіе выгружали строительные матеріалы, сносили ихъ къ мѣсту постройки и тамъ складывали. Благодаря постройкѣ, на островѣ царило необыкновенное оживленіе. Между рыбаками и городскими рабочими нерѣдко происходили частыя столкновенія, такъ какъ рабочіе съ пренебреженіемъ относились къ мѣстнымъ жителямъ. Слѣдствіемъ этого являлись частые праздники примиренія, сопрождавшіеся пьянствомъ, новыми драками, покушеніями на нравственность и чужую собственность.

Инспекторъ и совѣтница одно время даже раскаивались, что взялись цивилизовать этихъ людей, разъ первые шаги уже давали столь печальные результаты. Ночной шумъ, пѣніе, крикъ, вѣчныя жалобы мѣшали имъ работать и отдыхать, а вѣдь они только и пріѣхали сюда для отдыха. Инспекторъ, потерявшій весь свой авторитетъ, благодаря сдѣланному имъ одинъ разъ послабленію, былъ уже не въ силахъ возстановить порядокъ. Марія въ этомъ отношеніи была болѣе счастлива: ей иногда удавалось своимъ вмѣшательствомъ, удачно брошеннымъ словомъ укрощать разыгравшуюся бурю. Не приписывая успѣха этихъ выступленій своей красотѣ и ласковому обхожденію, она стала думать, что одарена большей силой и умомъ, чѣмъ то было на самомъ дѣлѣ; она такъ освоилась съ мыслью о своихъ необыкновенныхъ духовныхъ способностяхъ, что даже теперь, сидя въ качествѣ ученицы рядомъ со своимъ учителемъ, она воспринимала его уроки, какъ все давно ей извѣстное. Его разсказъ она встрѣчала болѣе остроумными, чѣмъ глубокомысленными, поправками и замѣчаніями.

Мать, сидѣвшая рядомъ и вязавшая покрывало для каѳедры будущей часовни, часто, невидимому, бывала поражена тонкимъ умомъ и глубокими познаніями своей дочери, когда та своими наивными вопросами совершенно сбивала съ толку своего учителя.

— Видите ли, фрекенъ Марія, — говорилъ инспекторъ, не терявшій надежды развить и перевоспитать ее, — невѣжественный взоръ имѣетъ склонность воспринимать все просто — такъ же, какъ неразвитое ухо. Вотъ вы видите вокругъ себя одни сѣрые камни; художникъ и поэтъ тоже увидятъ не болѣе. Потому они и изображаютъ все такъ однообразно, потому они и находятъ шхеры такими монотонными. А теперь вы взгляните вотъ на эту геологическую карту мѣстности и посмотрите вокругъ. Мы сидимъ въ области краснаго гнейса. Вотъ эту породу называютъ сѣрымъ камнемъ, а взгляните, какой здѣсь богатый выборъ различныхъ цвѣтовъ: тутъ и черная слюда, и бѣлый кварцъ, и розовокрасный полевой шпатъ.

Онъ взялъ наудачу одинъ камень изъ груды выбитыхъ каменщиками и сложенныхъ около мѣста постройки камней.

— А вотъ другой. Онъ называется эвритомъ. Вы только посмотрите, какіе изумительно тонкіе переливы красокъ отъ цвѣта семги до голубого. Вотъ бѣлый мраморъ, или известнякъ.

— Развѣ здѣсь есть мраморъ? — спросила дѣвушка, вниманіе которой было возбуждено упоминаніемъ объ этой цѣнной горной породѣ.

— Да, есть и мраморъ; правда, онъ кажется сѣрымъ, но на самомъ дѣлѣ онъ не таковъ. Далѣе, если вы присмотритесь внимательно, вы увидите, какимъ богатствомъ красокъ отличаются различные виды лишаевъ. Здѣсь тоже цѣлая шкала цвѣтовъ: черный, пепельно-сѣрый, бурый, зеленый и, наконецъ, желтый... Посмотрите внимательнѣе на шхеру. Она теперь какъ разъ освѣщена солнцемъ. Вы видите, что каждая скала отличается отъ другихъ своей окраской, и люди, которые къ нимъ уже присмотрѣлись, издавна дали имъ названіе по ихъ цвѣту, хотя сами не знали, отъ чего этотъ цвѣтъ зависитъ. Вотъ черная гора. Она темнѣе другихъ, такъ какъ состоитъ изъ темной роговой обманки. Цвѣтъ красной скалы — зависитъ отъ того, что тамъ залегаетъ красный гнейсъ; вотъ та бѣлая шхера состоитъ изъ гладко полированнаго эврита... Развѣ не лучше знать, почему это такъ, чѣмъ просто признавать фактъ. И можно ли видѣть здѣсь одинъ ровный сѣрый цвѣтъ, какъ видятъ его художники, представляющіе на картинахъ шхеры какъ смѣсь чернаго и бѣлаго? Затѣмъ дальше: прислушайтесь къ шуму волнъ, какъ поэты обыкновенно называютъ эту симфонію звуковъ. Закройте на минуту глаза, тогда вамъ будетъ лучше слышно. Я эту симфонію разлагаю на отдѣльные тона. Прежде всего вы слышите шумъ, похожій на шумъ машиннаго отдѣленія или шумъ большого города. Это, собственно, шумъ воды. Потомъ вамъ слышно шипѣніе — это шумъ части воды, обращенной въ пѣну; далѣе — какъ будто шумъ точильной машины: это треніе воды о песокъ; еще вы слышите грохотъ, какъ будто опрокинули телѣгу со щебнемъ: это мелкіе камни, которые выбрасываетъ море. Потомъ, глухой шумъ — какъ тотъ, который слышенъ, когда держатъ руку у уха: это шумъ волнъ, которыя, запирая собой пустыя пространства пещеръ, сжимаютъ находящійся въ нихъ воздухъ. И, наконецъ, вы слышите раскаты какъ бы отдаленнаго грома — это шумъ камней, перекатывающихся на морскомъ днѣ.

— Хорошо, но вѣдь это значитъ разрушить всю природу, — воскликнула дѣвушка.

— Нѣтъ, это значитъ слиться съ природой. Знаніе меня успокаиваетъ, Благодаря ему, я освобождаюсь отъ полускрытаго страха, который испытываетъ поэтъ передъ неизвѣстнымъ. — Не тотъ ли самый страхъ былъ у первобытныхъ людей, когда они искали объясненія причинъ явленій, но сразу не могли его найти и потому должны были прибѣгать къ баснямъ о русалкахъ и великанахъ. Ну, а теперь перейдемъ къ рыболовству, которое нуждается въ нашей помощи; во оставимъ пока семгу въ сторонѣ и займемся новыми методами ловли килекъ. Черезъ два мѣсяца начнется большой ловъ, и, если я не ошибаюсь въ своихъ предположеніяхъ, этой осенью онъ не будетъ удаченъ.

— Какъ вы можете предсказать это, не сходи съ дивана? — спросила дѣвушка больше съ насмѣшкой, чѣмъ съ любопытствомъ.

— Я предсказываю это потому, что, не сходя съ дивана, я увидѣлъ, что весною плавучіе льды совершенно очистили дно отъ водорослей, гдѣ кильки мечутъ икру. Я предсказываю это на основаніи научныхъ данныхъ, такъ какъ маленькія ракообразныя — названіе ихъ безразлично, — которыми питаются кильки, ушли съ мелей, когда не стало водорослей. Что же дѣлать? Надо попробовать ловить рыбу въ глубинѣ. Если рыба къ намъ не идетъ, то мы должны итти къ рыбѣ. И вотъ, мы попробуемъ это дѣлать при помощи глубокихъ неводовъ. Вотъ и все.

— Это великолѣпная мысль!

— Это не ново, — сказалъ инспекторъ, — и не я это придумалъ. Но мы, какъ умные люди, не должны забывать стараго. Если даже у насъ будетъ хорошій уловъ кильки, а цѣпа будетъ низка, такъ какъ на западномъ берегу снова начинаютъ ловить сельдь, то у насъ должно быть еще что-нибудь въ запасѣ.

— Семга.

— Да, семга, та самая семга, которая должна быть здѣсь, хотя я ея и не видѣлъ.

— Это мы уже знаемъ. А теперь мнѣ интересно, откуда вы это знаете.

— Чтобы съ этимъ покончить, я въ немногихъ словахъ изложу вамъ основанія, на которыхъ покоится моя увѣренность. Семга странствуетъ, какъ и другіе перелетныя птицы.

— Семга, по-вашему, тоже птица?

— Конечно, это настоящая перелетная птица. Она водится у устья норландскихъ рѣкъ, попадается иной разъ въ сѣверныхъ шхерахъ, потомъ у береговъ Готланда и вдоль всего пути на югъ: слѣдовательно, она должна быть и здѣсь. Теперь ваша задача разыскать ее. Хотите заняться этимъ въ качествѣ моего ассистента, на жалованьи?

Послѣднее было неожиданно, однако, было заранѣе разсчитано и произвело свое дѣйствіе.

— Мама, я буду зарабатывать, — вскричала Марія шутливымъ тономъ, за которымъ слышалась плохо скрытая радость.

— Ну, — прибавила она, — что же вы будете дѣлать?

— Я буду лежать на диванѣ, прежде всего, а потомъ буду разрушать природу.

— Что такое? — спросила мать, думая, что ослышалась.

— Я долженъ для фрекенъ Маріи создать итальянскій ландшафтъ, — отвѣтилъ Боргъ, — А теперь разрѣшите мнѣ васъ оставить: мнѣ надо предварительно набросать планъ.

— Странный человѣкъ, — сказала мать, когда инспекторъ ушелъ.

— Я бы сказала: необыкновенный человѣкъ, — отвѣтила дѣвушка. — Только я не думаю, чтобы онъ былъ очень уменъ. Принципы, правда, у него есть и, въ общемъ, онъ хорошій человѣкъ. Что ты скажешь о немъ?

— Подай мнѣ, пожалуйста, клубокъ, — отвѣтила совѣтница.

— Ну, скажи же... скажи, нравится онъ тебѣ или нѣтъ, — повторила дѣвушка.

Мать лишь отвѣтила ей не то печальнымъ, не то недоумѣвающимъ взглядомъ, который выражалъ: "я не знаю".

Инспекторъ между тѣмъ спустился къ пристани и сѣлъ въ лодку, намѣреваясь плыть въ шхеры.

Уже мѣсяцъ стояла лѣтняя погода, и въ воздухѣ было тепло. Съ сѣвера, гдѣ зима была необыкновенно сурова и накопилась масса льда, тянулись массами къ югу плавучіе льды. Они такъ сильно охлаждали воду, что нижніе слои воздуха дѣлались значительно плотнѣе верхнихъ. Благодаря преломленію лучей, видъ шхеръ измѣнился, и въ послѣдніе дни можно было наблюдать великолѣпные миражи.

Это зрѣлище вызывало длинные споры между инспекторомъ и его сосѣдками. Въ концѣ концовъ, они призвали въ судьи рыбаковъ; они должны быть компетентны въ этомъ, такъ какъ всѣ эти явленія природы имъ знакомы съ дѣтства. Когда однажды утромъ оказалось, что, благодаря неровному лучепреломленію, ярко-красныя гнейсовыя, шхеры вытянулись въ высоту и стали походить на нормандскіе falaises, Марія принялась утверждать, что это, дѣйствительно, известковыя скалы, отраженныя здѣсь въ Балтійскомъ морѣ по какому-то пока неизвѣстному еще закону природы. Къ тому же волны у берега, покрытыя пѣной и казавшіяся больше, благодаря преломленію, представлялись цѣлой флотиліей нормандскихъ рыбачьихъ лодокъ, плавающихъ среди скалъ.

Инспекторъ тщетно пытался втолковать имъ единственно правильное объясненіе миража и снять съ него покровъ сверхъестественнаго. Народъ усматривалъ въ этомъ явленіи пророчество о грядущихъ бѣдствіяхъ, и было бы непростительной слабостью отступить передъ такимъ суевѣріемъ. Чтобы заставить народъ себя выслушать, инспекторъ хотѣлъ выступить сначала въ качествѣ волшебника и только послѣ объяснить чудо, разсказавъ, какъ ему удалось сдѣлать этотъ фокусъ.

И онъ сталъ спрашивать суевѣрныхъ, — если они увидятъ итальянскій ландшафтъ, сочтутъ ли они это отраженіемъ Италіи? Отвѣтъ былъ утвердительный, и Боргъ рѣшилъ соединить пріятное съ полезнымъ и путемъ легкихъ измѣненій создать южный ландшафтъ, какъ онъ обѣщалъ Маріи ко дню ея рожденія. И какъ только будутъ благопріятныя условія, благодаря преломленію лучей, ландшафтъ вырастетъ до огромныхъ размѣровъ, такъ какъ они будутъ разсматривать его въ колоссальное увеличительное стекло, какимъ являются неодинаковой плотности слои воздуха.

Сидя въ лодкѣ, инспекторъ взялъ трубу съ сильнымъ увеличеніемъ и сталъ разсматривать островокъ Свердсгольмъ.

Прежде всего надо было сдѣлать такъ, чтобы выступили на первый планъ всѣ самыя характерныя формаціи и горныя породы; отчасти это было уже сдѣлано самой природой. Ему нужны были еще: пинія, кипарисъ, мраморный дворецъ и терраса съ рядами апельсиновыхъ деревьевъ.

Внимательно разсмотрѣвъ и зарисовавъ общій видъ шхеры, онъ уяснилъ себѣ планъ. Онъ вышелъ изъ лодки со всѣмъ своимъ багажемъ. Изъ дому онъ захватилъ съ собою ломъ, кирку, мотокъ цинковой проволоки и банку желтой охры съ большой кистью, топоръ, пилу, гвозди и пачку динамитныхъ патроновъ.

Распаковавъ на берегу свои вещи, инспекторъ почувствовалъ себя Робинзономъ, который поселился среди природы и намѣревался съ ней вступить въ борьбу; только онъ сильнѣе Робинзона и болѣе увъренъ въ побѣдѣ, такъ какъ въ его распоряженіи всѣ средства культуры. Онъ установилъ трубу на подставкѣ и принялся за работу. У вершины горы наклонные слои напоминали собой встрѣчающееся на югѣ расположеніе осадочныхъ породъ; ему нужно было только очистить гору отъ покрывшихъ ее мѣстами лишаевъ, но нѣкоторые горизонтальные слои надо было оставить болѣе темными, чѣмъ нижніе. Это было нетрудно, и кирка скользила по гладкой поверхности, какъ кисть художника по огромному декоративному полотну.

Иной разъ его охватывало вдругъ непріятное чувство, стоитъ ли тратить время и силы на эти ребяческія затѣи; но отъ напряженія кровь приливала къ головѣ и мелочи казались серьезнымъ дѣломъ. Онъ чувствовалъ себя немного титаномъ, возставшимъ противъ мірового порядка и исправляющимъ промахи природы. Ему казалось, что онъ поворачиваетъ земную ось, подвигая югъ къ сѣверу.

Когда отдѣлка склона горы была готова, — а для этого достаточно было очистить нѣсколько метровъ, — такъ какъ лучепреломленіе должно было увеличить ея размѣры, онъ принялся за изготовленіе пивіи. На гребнѣ скалы стояла группа сосенъ, и надо было нѣсколько штукъ срубить, оставивъ лучшую и при томъ такую, которая бы выдѣлялась наиболѣе виднымъ силуэтомъ.

Эта работа завяла не болѣе получаса. Оставшаяся сосна представляла собой стройное дерево, зелень котораго была собрана у верхушки, благодаря тому, что въ тѣснотѣ, между другими деревьями, ея стволъ не могъ развить боковыхъ вѣтвей. Теперь ему надо было немного расчистить топоромъ крону, чтобы дать верхушкѣ зонтичную форму, какъ у пиніи. Посмотрѣвъ на свое созданіе въ трубу, Боргъ увидѣлъ, что стиль еще не достаточно выдержанъ, что верхушку надо подвязать проволокой, а боковыя вѣтви расправить и отогнуть немного книзу.

Когда пинія была готова, онъ выпилъ стаканъ вина и сталъ высматривать, нѣтъ ли гдѣ матеріала для кипарисовъ. Онъ остановился на конусообразныхъ кустахъ можжевельника, выбирая изъ нихъ наиболѣе замѣтные, и сталъ ихъ отдѣлывать ножомъ и топоромъ. Ихъ зелень была слишкомъ блѣдна для кипарисовъ, и, чтобы этому помочь, онъ взялъ ведро воды развелъ въ немъ сажу и обрызгалъ ихъ этой жидкостью, пока они не приняли должнаго оттѣнка.

Ему сдѣлалось даже непріятно, когда онъ взглянулъ на свою работу. Онъ вспомнилъ печальную исторію о дѣвочкѣ, которая наступила на хлѣбъ. А когда надъ его головой подняли крикъ бѣлыя чайки, онъ подумалъ о двухъ воронахъ, которыхъ посылаетъ небо за душой человѣка.

Посидѣвъ немного, пока кровь снова прилила къ мозгу, онъ улыбнулся своему творенію и ребяческимъ страхамъ. Если природа не спѣшитъ создавать новые виды, то именно потому, что у нея не хватаетъ средствъ, а не желанія.

Теперь надо было создать мраморный дворецъ. Еще передъ выѣздомъ изъ дому онъ все это хорошенько обдумалъ, лежа на своемъ диванѣ, и эта задача была для него не труднѣе, чѣмъ предыдущія.

Для фасада можно было воспользоваться готовымъ обрывомъ известняка. Правда, поверхность его была не болѣе нѣсколькихъ квадратныхъ метровъ, но вѣдь больше и не надо было. Надо было только позаботиться о томъ, чтобы удалить отъ известняка вывѣтрившіеся пласты эврита. Сначала достаточно было лома, а у подножія пришлось заложить въ трещину динамитный патронъ.

Когда раздался взрывъ и полетѣли во всѣ стороны осколки, въ немъ вспыхнуло желаніе поэта швырнуть въ пасть вулкана пороховые запасы всѣхъ армій и освободить человѣчество отъ страданій бытія и мукъ развитія.

Мраморная плита была очищена. Кристаллы зернистаго известняка сверкали, какъ сахаръ на солнцѣ. При помощи красокъ и кисти онъ грубо начертилъ фасадъ дома съ двумя небольшими квадратными окнами. Въ сторонѣ, на выступѣ скалы онъ водрузилъ два шеста, а третій положилъ надъ ними сверху и крѣпко ихъ связалъ, такъ что получилось что-то въ родѣ pergola. Потомъ обвилъ шесты зеленью — и вотъ у него получился виноградъ, живописно спускавшійся внизъ красивымъ узоромъ.

Наконецъ, онъ разрисовалъ вокругъ землю сильно разбавленной соляной кислотой. Отъ этого на травѣ появились свѣтлыя мѣста, которыя должны были представлять собою пятна Bellis или Salanthus, которые, какъ онъ видѣлъ когда-то, такъ характерны для римской Кампаньи въ то время, когда послѣ сбора винограда наступаетъ "вторая весна".

Этимъ все было закончено.

Тѣмъ временемъ наступилъ уже вечеръ. Для того, чтобы чудо произвело надлежащее впечатлѣніе, необходимо еще предсказать его явленіе, а лучше всего назначить опредѣленный день. Онъ имѣлъ свѣдѣнія, что на югѣ Европы стояли сильныя жары, и потому надо было ждать сѣвернаго вѣтра. До сихъ поръ все время дулъ восточный вѣтеръ при низкомъ давленіи. По свѣдѣніямъ, плавучіе льды скопились у Аргольма и, какъ только вѣтеръ повернетъ немного на сѣверъ, они должны попасть въ теченіе, идущее къ западу отъ Оландскихъ острововъ, гдѣ Ботническій заливъ соединяется съ моремъ. Если только въ одинъ прекрасный вечеръ подуетъ сѣверный вѣтеръ, тогда можно быть увѣреннымъ, что онъ продержится нѣсколько дней. Онъ принесетъ съ собою холодный воздухъ, и тогда можно будетъ, по крайней мѣрѣ, за день предсказать появленіе миража. А если такъ, то не трудно угадать и часъ, потому что это явленіе происходить, лишь нѣсколько часовъ спустя послѣ заката, обыкновенно между десятью и двѣнадцатью часами.

Возвратившись вечеромъ къ себѣ, Боргъ заперъ двери, чтобы сѣсть за работу, за ту большую работу, которую онъ обдумывалъ уже десять лѣтъ и хотѣлъ закончить къ пятидесяти годамъ. Это было цѣлью его жизни, и онъ лелѣялъ эту мысль, какъ нѣкую тайну.

Онъ радовался при мысли, что нѣкоторое время будетъ принадлежать самому себѣ, такъ какъ въ эти нѣсколько недѣль, со времени пріѣзда дамъ, онъ всѣ вечера отдавалъ имъ, почему отдыхъ и удовольствіе для него обращались уже въ трудъ и тягость.

Онъ любилъ дѣвушку и хотѣлъ вступить съ нею въ бракъ, чтобы жить съ ней въ полномъ единеніи, когда каждая свободная минута можетъ быть посвящена безмятежному покою. А это неопредѣленное положеніе, когда онъ непремѣнно долженъ проводить у нея извѣстные часы и развлекать ее, хотя бы онъ совершенно не былъ расположенъ къ этому, мучило его, какъ непріятная обязанность. Она не отпускала его отъ себя и не уставала его слушать, тѣмъ болѣе что онъ имѣлъ способность быть всегда новымъ и занимательнымъ. Онъ же не получалъ отъ нея ничего взамѣнъ и постоянно чувствовалъ потребность въ обновленіи. Когда Боргъ уходилъ отъ нея, дѣвушка становилась безпокойна, нервничала и донимала его своими разспросами, не надоѣла ли она ему, на что онъ, какъ воспитанный человѣкъ, не могъ отвѣтить утвердительно.

Боргъ открылъ ящикъ съ рукописями, въ которомъ лежали сложенные въ порядкѣ картоны съ замѣтками. Эти замѣтки записывались на маленькихъ листочкахъ бумаги и, какъ въ гербаріи, были наклеены на полулисты. Здѣсь были собраны его мысли, которыя онъ записывалъ при наблюденіяхъ. Ему доставляло удовольствіе группировать ихъ то въ одномъ порядкѣ, то въ другомъ, чтобы окончательно установить, возможно ли разбить явленія на столько классовъ, сколько хочетъ создать человѣческій умъ, или ихъ можно располагать лишь въ такія группы, какія намѣчены самой природой, и дѣйствительно ли природа слѣдовала одному опредѣленному закону.

Это занятіе вызывало въ немъ представленіе, что онъ является дѣйствительнымъ хозяиномъ хаоса, раздѣляющимъ свѣтъ и тьму, что хаосъ прекратилъ свое существованіе только съ появленіемъ органа сознанія, когда, въ дѣйствительности, свѣтъ и тьма еще не были отдѣлены другъ отъ друга. Его опьяняла эта мысль. Онъ чувствовалъ, какъ растетъ его л, какъ разбухаютъ клѣточки его головного мозга, какъ лопается ихъ оболочка, какъ они размножаются и даютъ новые виды представленій, которыя выльются въ форму мыслей и попадутъ, какъ дрожжи, въ мозгъ другихъ людей; и если не при его жизни, то послѣ смерти милліоны людей будутъ служить разсадниками его идей.

Въ дверь постучали. Взволнованнымъ голосомъ, какъ будто ему помѣшали въ тайномъ свиданіи, онъ спросилъ, кто тамъ.

Оказалось, пришли отъ сосѣдокъ. Дамы велѣли спросить господина инспектора, не спустится ли онъ къ нимъ.

На это онъ велѣлъ передать, что сегодня некогда, такъ какъ онъ занятъ важной работой, но что онъ придетъ, если его присутствіе необходимо.

Минуту было тихо. Боргъ зналъ прекрасно, что этимъ не кончится, и потому оставилъ прерванную работу и сложилъ рукописи. Только что онъ кончилъ, какъ по лѣстницѣ послышались шаги совѣтницы. Не ожидая, пока она постучитъ, инспекторъ открылъ двери и, здороваясь, спросилъ:

— Фрекенъ Марія нездорова?

Мать вздрогнула отъ неожиданности, но тотчасъ оправилась и просила Борга зайти къ нимъ посмотрѣть ея дочь — вѣдь врача здѣсь достать немыслимо.

Инспекторъ не былъ врачомъ, но онъ изучалъ основныя начала патологіи и терапіи и наблюдалъ надъ собой во время болѣзни и надъ другими больными, своими знакомыми. Онъ много думалъ о природѣ болѣзней и объ ихъ леченіи и въ заключеніе выработалъ себѣ свою терапію, которой и слѣдовалъ.

Узнавъ, что съ Маріей были судороги, онъ обѣщалъ прійти черезъ полчаса и захватить съ собой лекарства.

Для него не представляло трудности опредѣлить характеръ болѣзни. Первый посланный ничего не сказалъ ему о болѣзни; слѣдовательно, припадокъ произошелъ въ этотъ премежутокъ времени и былъ, такимъ образомъ, слѣдствіемъ его отказа прійти. Это была, такимъ образомъ, хорошо ему извѣстная болѣзнь, носившая довольно неопредѣленное названіе истеріи. Небольшое давленіе на волю, неисполненное желаніе, неудавшійся планъ и, какъ послѣдствіе этого, общій упадокъ силъ, причемъ душевное страданіе передается всему тѣлу, не локализируясь въ какихъ-нибудь опредѣленныхъ органахъ.

Боргъ такъ часто встрѣчалъ въ фармакодинамикѣ рядомъ съ названіемъ лекарства и описаніемъ его дѣйствія осторожныя помѣтки: "еще не достаточно изучено" или "дѣйствіе еще неизвѣстно". Путемъ наблюденій и умозаключеній онъ пришелъ къ выводу, что, вслѣдствіе единства духа и матеріи, лекарство дѣйствуетъ какъ химико-динамически, такъ и психически. Новая медицина отвергаетъ лекарства, такъ сказать матеріальную основу леченія, и принимаетъ гипнотизмъ, какъ методъ психическаго леченія, и діэту и гимнастику, какъ методъ леченія чисто физическихъ страданій. Это обычный, хотя часто вредный, механическій способъ леченія. Всѣ эти увлеченія онъ считалъ необходимыми стадіями, хотя многіе пали жертвой этихъ опытовъ: холодная вода еще больше разстраивала нервныхъ людей, чѣмъ теплая, и продолжительныя прогулки на холодномъ воздухѣ изнуряли слабыхъ больныхъ.

Онъ пришелъ къ выводу, что старыя лекарства еще могутъ примѣняться для того, чтобы поднять или измѣнить настроеніе больного. Такъ, напримѣръ, лекарства группы Adstringentia вызываютъ совращеніе желудка, — что даетъ возможность пользоваться этими средствами для установленія равновѣсія въ области психики. Всякій пьяница по опыту знаетъ это прекрасно: проснувшись утромъ, онъ опохмеляется, чтобы прійти въ себя.

Эта женщина физически чувствуетъ себя плохо, но, на самомъ дѣлѣ, это не такъ. Поэтому онъ выбралъ нѣсколько лекарствъ, изъ которыхъ одно должно было вызвать настоящее физическое недомоганіе, которое бы заставило больную забыть о душевномъ состояніи и локализировало бы болѣзнь въ тѣлѣ. Для этого онъ взялъ изъ своей домашней аптечки самое примитивное изъ всѣхъ снадобій — ассафетиду, которая лучше всего могла достигнуть цѣли, и взялъ ее въ столь большой дозѣ, что она могла сама по себѣ вызвать судороги. Все тѣло съ его чувствомъ обонянія и вкуса должно возмутиться противъ этого инороднаго тѣла, и всѣ функціи душевной организаціи должны быть направлены на то, чтобы его удалить,

При этомъ, конечно, всѣ эти выдуманныя боли пройдутъ. Потомъ, послѣ сильнаго возбужденія, надо постепенными переходами перейти къ болѣе восходящей шкалы освѣжающихъ, успокаивающихъ средствъ добиться ощущенія полнаго довольства, какъ послѣ трудовъ или испытанной опасности, о которой потомъ пріятно вспомнить.

Боргъ надѣлъ бѣлый кашемировый жакетъ и галстукъ цвѣта кремъ съ тонкими аметистоваго цвѣта полосками и надѣлъ въ первый разъ послѣ прибытія дамъ на руку браслетъ. Почему онъ такъ одѣлся, онъ не могъ самъ сказать, но онъ это дѣлалъ подъ вліяніемъ настроенія, навѣяннаго мыслями о болѣзни и о больной, которую онъ долженъ былъ посѣтить. Посмотрѣвъ на себя въ зеркало, онъ нашелъ, что весь его внѣшній видъ, независимо отъ выраженія лица, производитъ впечатлѣніе мягкое, пріятное, но вмѣстѣ съ тѣмъ нѣсколько необычное, привлекаетъ къ себѣ вниманіе, но безъ излишняго возбужденія нервовъ.

Потомъ онъ взялъ всѣ свои снадобья, какъ магъ, отправляющійся показывать свои фокусы, и пошелъ къ больной.

Войдя въ комнату дѣвушки, Боргъ увидѣлъ, что она лежитъ на диванѣ. На ней былъ персидскій капотъ, волосы распущены. Глаза, неестественно расширенные, презрительно остановились на вошедшемъ.

Боргъ на минуту смутился, но только на минуту; потомъ подошелъ къ дѣвушкѣ и взялъ ея руку.

— Что съ вами, фрекенъ Марія? — спросилъ онъ участливо.

Она нахмурилась и посмотрѣла на него, какъ будто хотѣла пронзить его насквозь своимъ взглядомъ, но ничего не отвѣтила.

Инспекторъ вынулъ часы, сосчиталъ пульсъ и сказалъ:

— У васъ лихорадка.

Никакой лихорадки не было, но ему необходимо было пріобрѣсти довѣріе больной, что тоже относилось къ методу леченія.

— Ну, конечно, лихорадка. Я прямо горю.

Она получила возможность жаловаться, враждебное настроеніе по отношенію къ Боргу стало проходить, и можно уже было найти точку соприкосновенія.

— Если вы дадите обѣщаніе повиноваться моимъ предписаніямъ, то я васъ вылечу, — продолжалъ Боргъ и положилъ свою руку ей на лобъ.

Онъ почувствовалъ, какъ при словѣ повиноваться больная вздрогнула, какъ будто вовсе не желала ни въ чемъ подчиняться. Но въ это время браслетъ выскользнулъ изъ-подъ манжеты, и сопротивленіе мнимо-больной прекратилось.

— Дѣлайте со мной, что хотите, — покорно отвѣтила она, не спуская въ то же время глазъ съ золотой змѣи, которая возбуждала въ ней любопытство и страхъ, какъ передъ чѣмъ-то неизвѣстнымъ.

— Я не докторъ по профессіи, какъ вы знаете, но я изучалъ медицину и знаю настолько, насколько это требуется въ данный моментъ. Здѣсь у меня лекарство, которое очень трудно принимать, но оно прекрасно дѣйствуетъ. Я не дѣлаю изъ этого тайны и не скрываю, что вамъ даю: это Gummi resina, или ассафетида, добываемая изъ корня одного многолѣтняго растенія, произрастающаго въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ Аравіи.

При словѣ Аравія дѣвушка насторожилась — можетъ быть, это напомнило ей о тѣхъ благовоніяхъ, которыя не могли смыть преступленій леди Макбетъ.

Она взяла ложку съ лекарствомъ и понюхала. Въ тотъ же моментъ откинула назадъ голову и вскрикнула:

— Не могу!

Боргъ приподнялъ рукой ея голову, подалъ ей еще разъ ложку и сказалъ весело:

— Ну, покажите же, что вы умная дѣвочка.

И онъ влилъ ей въ ротъ лекарство безъ всякаго сопротивленія съ ея стороны.

Она упала на подушки, и все тѣло ея забилось отъ противнаго ощущенія, какое вызываетъ у насъ эта пахнущая чеснокомъ смола. Ея лицо выражало такой ужасъ, какъ будто на нее обрушилось все самое дурное, самое отвратительное въ мірѣ. Умоляющимъ голосомъ она попросила дать ей воды, чтобы освободиться отъ этого мученія.

Боргъ не далъ воды, и она должна была снова лечь и предоставить себя всецѣло во власть непріятныхъ ощущеній, вызванныхъ пріемомъ лекарства.

Когда онъ замѣтилъ, что ея отвращеніе прошло, онъ предложилъ ей второе снадобье.

— Теперь, фрекенъ Марія, кончено ваше путешествіе по пустынямъ каменистой Аравіи, и вы должны взобраться на вершины Альпъ и вдохнуть свѣжаго воздуха, который концентрированъ въ горькомъ, ярко-желтомъ корнѣ Gentiana, — сказалъ Боргъ, стараясь веселымъ тономъ подбодрить ее.

Дѣвушка, не возражая, приняла горькое лекарство и сразу задрожала, какъ будто ей вонзили ножъ въ тѣло. Но она тотчасъ же выпрямилась, какъ будто къ ней вернулись ея силы и энергія. Сильнодѣйствующее средство уничтожило противный вкусъ перваго и вмѣстѣ съ тѣмъ своей остротой раздражило стѣнки желудка и ускорило пульсъ.

— Теперь надо успокоиться, а потомъ мы съ вами пройдемся по берегу Бретани и постараемся изъ водорослей добыть бальзамъ Karagheen. Вы чувствуете, какъ мягко ложится слизь на раздраженныя стѣнки желудка? Вы слышите запахъ морской соли?

Тихій покой разлился по разгоряченному лицу больной. Врачъ считалъ теперь ее достаточно окрѣпшей для того, чтобы слушать его слова, и онъ стадъ разсказывать ей кое-что изъ своихъ воспоминаній о Бретани, о поѣздкахъ на Атлантическомъ океанѣ, о жизни рыбаковъ въ Кемперѣ, объ охотѣ въ Сарзо.

Она слѣдила за его разсказомъ, но все еще казалась утомленной. Поэтому онъ прервалъ разсказъ и далъ ей, какъ онъ выражался, симфонію. Въ ея составъ входили классическая рута, извѣстная у средневѣковыхъ новобрачныхъ подъ именемъ виннаго корня, небесная Angelica, кудрявая мята, немного бенедиктовой травы, придающей свѣжесть, и доля можжевелеваго масла, для того, чтобы вызвать воспоминаніе о лѣсѣ.

Онъ пользовался этой смѣной настроеній для своего рода психическаго массажа, стараясь отвлечь ее отъ связанныхъ съ болѣзнью мыслей, заставляя переноситься воображеніемъ съ одного мѣста въ другое, путешествовать по разнымъ странамъ Стараго и Новаго Свѣта, видѣть разные народы, разные климаты.

Марія казалась уже утомленной, и Боргъ далъ ей ложку лимоннаго сока съ сахаромъ: это освѣжило ее и успокоило. Послѣ всѣхъ ужасовъ послѣдняго получаса, этотъ освѣжающій напитокъ показался ей такимъ пріятнымъ, что она засмѣялась отъ удовольствія.

— Теперь обернитесь къ стѣнѣ, — сказалъ инспекторъ, — и постарайтесь уснуть минутъ на пять, а я пока выйду поговорить съ вашей матушкой.

Боргъ почувствовалъ, что силы покидаютъ его, и вышелъ на воздухъ освѣжиться. Ему достаточно было посмотрѣть на свѣтлое ночное небо, на стальной блескъ моря, закрыть глаза и попробовать ни о чемъ не думать, чтобы почувствовать, что утомленный мозгъ снова пришелъ въ нормальное состояніе и можетъ продолжать далѣе остановившееся на мигъ поступательное движеніе.

Онъ стоялъ какъ бы въ полуснѣ, скрестивъ на груди руки, а въ головѣ его, какъ звонъ въ ушахъ, все жужжала одна и та же мысль: дитя въ тридцать четыре года!

Потомъ онъ очнулся и пошелъ въ комнаты.

Марія сидѣла на диванѣ, кокетливо разметавъ распущенные волосы, у нея былъ совсѣмъ свѣжій и веселый видъ.

Боргъ вынулъ изъ свой корзинки бутылку сиракузскаго вина и пачку русскихъ папиросъ.

— Теперь вы представьте себя совершенно здоровой. Какъ будто мы съ вами встрѣтились послѣ долгаго путешествія. Выпейте стаканъ сицилійскаго вина и выкурите папироску: это тоже относится къ леченію.

Дѣвушка сдѣлала усиліе, чтобы скрыть боль, и стала пить, не сводя глазъ съ браслета.

— Вы смотрите на мой браслетъ, — заговорилъ Боргъ.

— И не думаю даже!

— Я получилъ его отъ одной женщины. Теперь ея ужъ нѣтъ въ живыхъ, иначе бы я возвратилъ его обратно.

— Вы любили? — спросила Марія съ сомнѣніемъ.

— Да, любилъ, но не терялъ головы ни на минуту. Если вообще считается похвальнымъ руководиться велѣніями разсудка, зачѣмъ же угашать его тогда, когда дѣлаешь важнѣйшіе шаги въ жизни?

— По-вашему, въ любви необходимъ разсчетъ?

— Да, безусловно, самый строгій расчетъ. Вѣдь здѣсь приходится давать волю одному изъ самыхъ дикихъ инстинктовъ!

— Инстинктовъ, вы говорите?

— Да, инстинктовъ.

— Вы не вѣрите въ любовь?

— Вы задаете такіе вопросы, на которые не можетъ быть отвѣта. Какъ можно вѣрить въ любовь вообще? Что вы хотите этимъ сказать? Существуетъ разнаго рода любовь, и эти разновидности ея часто такъ же противоположны одна другой, какъ черное и бѣлое. Вѣдь не могу же я вѣрить и въ то, и въ другое сразу.

— А какая по-вашему высшая любовь?

— Духовная. Вѣдь и въ любви три этажа, какъ въ англійскомъ домѣ: наверху кабинетъ, подъ нимъ спальня, а внизу кухня.

— Практично. Но вѣдь любовь настоящая, большая — она не разсчитываетъ. Я представляла ее себѣ, какъ нѣчто самое высокое, какъ бурю, какъ грозу, какъ шумный водопадъ.

— Иначе говоря, какъ необузданную, ничѣмъ не связанную силу природы? Да, въ такой формѣ она у звѣрей и у низшихъ расъ.

— Низшихъ? Развѣ люди не всѣ одинаковы?

— О да, конечно, всѣ. Всѣ похожи другъ на друга, какъ двѣ капли воды. Юноши и старики, мужчины и женщины, готтентоты и французы. Конечно, всѣ одинаковы. Взгляните на насъ обоихъ. Мы совсѣмъ одинаковы, только и разницы, что борода. Простите меня, фрекенъ, вотъ теперь я вижу, что вы совсѣмъ здоровы и разрѣшите мнѣ васъ оставить. Спокойной ночи!

Онъ поднялся и взялъ свою шляпу, но въ ту же минуту дѣвушка бросилась къ нему, схватила его за руки и сказала, посмотрѣвъ на него тѣмъ самымъ умоляющимъ взглядомъ, которымъ она уже разъ его побѣдила:

— Останьтесь!

Этотъ пламенный взоръ и судорожное рукопожатіе заставили его почувствовать то же, что, по его мнѣнію, должна испытывать молодая дѣвушка при жаркихъ порывахъ своего соблазнителя. Это смутило и задѣло его стыдливость и оскорбило его мужское чувство. Онъ освободилъ свои руки, отошелъ назадъ и сказалъ спокойнымъ голосомъ, въ которомъ рѣзко звучала притворная холодность:

— Опомнитесь!

— Останьтесь, или я сама пойду въ вашу комнату, — страстно отвѣтила дѣвушка, и въ голосѣ ея послышалась рѣшительная угроза.

— Я запру дверь!

— Вы мужчина? — раздался въ отвѣтъ ея громкій, явно вызывающій смѣхъ.

— Да, и настолько мужчина, что могу самъ выбирать и добиваться. Я не хочу, чтобы меня соблазняли.

Онъ ушелъ. Онъ услышалъ за собой, какъ будто упало человѣческое тѣло, задѣвая при паденіи мебель.

Выйдя на дворъ, онъ чуть было не вернулся обратно. Онъ ослабѣлъ отъ сильнаго нервнаго напряженія, и эта слабость дѣлала его впечатлительнымъ къ чужому страданію. Но, побывъ нѣсколько минутъ наединѣ съ самимъ собою и собравшись съ силами, онъ пришелъ къ окончательному рѣшенію — порвать эти отношенія, которыя грозили перевернуть всю его душевную жизнь. Надо во-время оставить эту женщину, которая ясно показала, что она стремится обладать его тѣломъ, и вовсе не интересуется его душой, которую онъ хотѣлъ вдохнуть въ ея бездушное, живущее только жизнью плоти существо. Она наслаждалась звукомъ его голоса, но къ его мыслямъ она прислушивалась только тогда, когда это ей было выгодно. Онъ часто замѣчалъ, что она любуется линіями его тѣла; иногда она какъ бы невольно прижималась къ его рукѣ, упругіе мускулы которой обрисовывались подъ одеждой. Ему вспомнилось все вызывающее поведеніе ея при купаньѣ, въ поѣздкахъ по морю, при восхожденіи на вахтенную сторожку, которую онъ избѣгалъ посѣщать, такъ какъ стоять на такой высотѣ, безъ видимой опоры было невыносимо для его нервовъ.

Теперь, увидавъ этотъ взрывъ сладострастія, онъ со страхомъ убѣдился въ томъ, что эта женщина не принадлежитъ къ женщинамъ высшаго типа, которыя могутъ индивидуализировать свою любовь къ опредѣленному мужчинѣ. Для нея онъ игралъ роль необходимаго полового контраста.

Онъ спустился къ берегу, чтобы освѣжиться, но ночь была тепла. Море было спокойно, на сѣверо-западѣ небо слегка розовѣло, а на востокѣ надъ моремъ царствовала ночь.

Береговыя скалы были еще теплы, и онъ сѣлъ въ одно изъ естественныхъ. креселъ, выдолбленныхъ морозомъ и отшлифованныхъ волнами.

Онъ снова сталъ припоминать все происшедшее. Теперь, успокоившись, онъ видѣлъ все нѣсколько въ другомъ свѣтѣ. Не его ли мечтой всегда было — настолько возбудить къ себѣ любовь женщины, что бы она на колѣняхъ молила его о любви: "Я люблю тебя. Удостой меня своей любви!" Вѣдь это законъ природы, что болѣе слабая натура идетъ къ болѣе сильной, а не обратно. Противоположное можетъ быть только у тѣхъ, которые, придерживаясь старыхъ предразсудковъ, полагаютъ, что въ женщинѣ есть нѣчто мистическое, возвышенное. Но научнымъ изслѣдованіемъ давно установлено, что вся эта мистика — одно недоразумѣніе, а возвышенное — выдумка поэтовъ, скрывающихъ заглушенные мужскіе инстинкты.

И вотъ теперь все произошло такъ, какъ онъ мечталъ.

Современная женщина, освобожденная отъ предразсудковъ, раскрыла передъ нимъ свою пламенную натуру, а онъ оттолкнулъ ее. Почему? Быть можетъ, имъ управляютъ еще велѣнія наслѣдственности и привычки. Вѣдь ничего безстыднаго не было въ ея порывѣ, никакихъ слѣдовъ наглости проститутки, ни неподходящаго жеста или взгляда. Она любитъ по-своему. Да и чего больше ему требовать? При такой любви онъ спокойно могъ связать съ ней свою судьбу: вѣдь не многіе мужчины могутъ похвалиться тѣмъ, что возбудили такую страсть. Да, но у него нѣтъ гордаго сознанія, что онъ добился ея, ибо онъ зналъ себѣ цѣну. Скорѣй это было гнетущее чувство отвѣтственности, отъ котораго хочется освободиться. Вотъ почему ему нужно уѣхать.

Въ мысляхъ онъ уже укладывалъ свои вещи. Онъ собиралъ все съ письменнаго стола и уже видѣлъ одно зеленое сукно. Убралъ лампу, лившую яркій свѣтъ вечеромъ и блестѣвшую пріятными красками днемъ. И все было пусто. Онъ снималъ со стѣнъ картины и ковры, и вотъ снова выступили наружу бѣлыя, унылыя математическія фигуры. Онъ убралъ книги съ полокъ, и въ глаза ему заглянуло однобразіе, пустота, бѣдность...

Затѣмъ онъ почувствовалъ чисто физическую усталость, страхъ передъ путешествіемъ и его разслабляющее дѣйствіе, страхъ передъ неизвѣстнымъ будущимъ, отказъ отъ привычекъ, отъ ея общества. Передъ нимъ всталъ образъ дѣвушки съ ея дѣтской и въ то же время величественной красотой, ему слышались ея жалобы, онъ видѣлъ ея поблѣднѣвшія щеки, которыя черезъ нѣкоторое время, быть можетъ, кто-нибудь другой заставитъ порозовѣть.

Въ теченіе этой четверти часа, показавшейся ему цѣлой вѣчностью, Боргъ претерпѣлъ всѣ страданія разлуки, какъ вдругъ, въ сумеречномъ свѣтѣ лѣтней ночи, на скалѣ онъ замѣтилъ силуэтъ женщины, вырисовывавшійся на свѣтломъ небѣ. Дивныя очертанія фигуры, такъ хорошо ему знакомой, казались еще благороднѣе на фонѣ блѣдно-желтаго облачка, освѣщеннаго не то вечерней, не то уже утренней зарей. Она шла изъ таможеннаго дома и кого-то или чего-то искала. Голова ея была непокрыта, и волосы разсылались по плечамъ. Дѣвушка осматривалась кругомъ, потомъ, найдя, повидимому, то, чего искала, быстрыми шагами бросилась внизъ къ берегу, гдѣ сидѣлъ тотъ, чье присутствіе было ею открыто. Онъ сидѣлъ неподвижно, не имѣя ни силы уйти, ни желанія подать о себѣ какой-нибудь знакъ.

Подбѣжавъ къ нему, Марія упала передъ нимъ на колѣни, положила свою голову ему на грудь и заговорила быстро, робко, умоляюще, какъ бы сгорая отъ стыда и въ то же время не будучи въ состояніи владѣть собой.

— Не уходите отъ меня, — молила она. — Презирайте меня, но только пожалѣйте. Полюбите меня, полюбите меня, или я уйду туда, откуда уже нѣтъ возврата.

Въ немъ вдругъ проснулась вся страсть зрѣлаго мужчины. Когда онъ увидѣлъ ее у своихъ ногъ, въ немъ пробудилось унаслѣдованное рыцарское чувство мужчины, который въ своей супругѣ хочетъ видѣть госпожу, а не рабу. Онъ всталъ, поднялъ и крѣпко обнялъ ее.

— Сюда, Марія, на грудь ко мнѣ, а не къ ногамъ, — говорилъ онъ. — Ты любишь меня и знаешь, что я тебя люблю, и вотъ теперь ты моя на всю жизнь. Ты не уйдешь изъ моихъ рукъ, пока ты жива, слышишь? На всю жизнь. Теперь я посажу тебя на мой тронъ и дамъ тебѣ власть надо мной, надъ всѣмъ, что мнѣ принадлежитъ, дамъ тебѣ мое имя, мое имущество, мою честь, мое дѣло. Но если ты забудешь, что я далъ тебѣ эту власть, если ты злоупотребишь или будешь пренебрегать ею, я свергну тебя, какъ свергаютъ тирана, и ты упадешь низко, низко и никогда не увидишь свѣта солнца. Но вѣдь этого не будетъ, потому что ты меня любишь, вѣдь любишь, правда?

Онъ посадилъ ее на свое мѣсто, сталъ на колѣни и положилъ голову ей на грудь.

— Вотъ тебѣ моя голова, но не обрѣжь моихъ волосъ, пока я покоюсь на твоей груди. Позволь мнѣ поднять тебя и не увлекай меня внизъ. Будь лучше меня. Для тебя это такъ легко: вѣдь я буду ограждать тебя отъ соприкосновенія со всей грязью и нищетой міра, съ которыми мнѣ одному придется имѣть дѣло. Развивай въ себѣ тѣ достоинства, которыхъ я лишенъ, и тогда мы вдвоемъ составимъ одно совершенное цѣлое.

Его чувства стали принимать окраску разсудочности и, казалось, хотѣли заглушить возбужденіе. И Марія перебила его рѣчь, приблизивъ къ нему свое пылающее лицо, а такъ какъ онъ не отвѣтилъ на ея ласку, то она жарко поцѣловала его въ губы.

— Милый, — сказала она, — Что жъ ты боишься поцѣловать меня. Вѣдь никто не видитъ.

Боргъ вскочилъ, крѣпко обнялъ ее и цѣловалъ много разъ ея шею, пока она, наконецъ, со смѣхомъ не освободилась изъ его объятій.

— Да ты настоящій дикарь, — сказала она.

— Да, дикарь. Берегись, — отвѣтилъ онъ и обнялъ ее за талію.

Они пошли по теплому песку, который хрустѣлъ подъ ихъ ногами.

Вдали заблестѣлъ огонь маяка, воздухъ уже остылъ, и пала роса. Отъ скалы несся крикъ тюленей, какъ вопль о помощи потерпѣвшихъ кораблекрушеніе.

Такъ они ходили больше часу. Они вспоминали свою первую встрѣчу, разсказывали другъ другу тайныя мысли, говорили о будущемъ, о предстоящей зимѣ; о поѣздкѣ за границу.

Гуляя, они подошли въ мысу, гдѣ былъ на долинѣ воздвигнуть крестъ въ память кораблекрушенія, при которомъ погибло нѣсколько человѣкъ.

Вдругъ передъ ними проскользнули двѣ тѣни и исчезли.

— Это Вестманъ и его невѣстка, — сказалъ Боргъ. — Какая гадость. Если бы я былъ мужемъ, я бы утопилъ ее.

— А почему не его? — спросила Марія болѣе рѣзкимъ тономъ, чѣмъ сама хотѣла.

— Онъ не женатъ, — отвѣтилъ Боргъ коротко. — Большая разница.

Наступило молчаніе, непріятное молчаніе. Каждый искалъ, о чемъ бы заговорить. Вмѣсто этого въ головѣ шевелились мысли, разрушавшія все очарованіе. Боргъ снова стремился вернуться къ этому очарованію, къ этому опьянѣнію, которое дѣлаетъ человѣка слѣпымъ, которое превращаетъ сѣрое въ розовое, низкое возноситъ на пьедесталъ, рисуетъ золотую кайму на треснувшемъ фарфорѣ.

У горы они повернули назадъ и пошли по направленію къ дому. Спавшій до тѣхъ поръ вѣтеръ дулъ имъ въ лицо. Несмотря на смущеніе, очнувшійся влюбленный замѣтилъ его свѣжесть. Это былъ сѣверный вѣтеръ, котораго Боргъ ожидалъ, и теперь онъ обрадовался ему, какъ спасителю. Разногласіе съ Маріей въ важномъ вопросѣ подѣйствовало на него. Онъ чувствовалъ, что ея существо можетъ быть связано съ нимъ, но никогда съ нимъ не сольется; значитъ, ему придется отказаться отъ всякаго сопротивленія и отдать себя ей цѣликомъ. Онъ все-таки воспользовался моментомъ, чтобы самому подняться, не унижая ея.

— Почему меня народъ ненавидитъ? — спросилъ онъ вдругъ.

— Потому, что ты выше ихъ, — сказала дѣвушка, не подозрѣвая, какое она дѣлаетъ важное признаніе.

— Не думаю, чтобы это было причиной, — отвѣтилъ Боргъ, — слишкомъ они мало понимаютъ, чтобы оцѣнить мое превосходство.

— Ненависть ослѣпила ихъ.

— Хорошо. А если они увидятъ чудо, откроются ихъ глаза?

— Возможно. Если только чудо напугаетъ ихъ.

— Они увидятъ чудо. Завтра оно будетъ въ десять часовъ.

— Что такое?

— То чудо, которое я тебѣ обѣщалъ.

Дѣвушка посмотрѣла на него съ недоумѣніемъ, какъ бы не вѣря его словамъ, потомъ засмѣялась и спросила:

— А если будетъ дурная погода?

— Завтра будетъ хорошая погода, — отвѣтилъ съ увѣренностью Боргъ. — Ну, мы уже начали говорить о погодѣ, это значитъ, что пора бы подумать о томъ, что скажетъ твоя мать на все это.

— Это ея не касается, — тотчасъ отвѣтила дѣвушка.

— Странно, чтобы матери не касалось, съ кѣмъ связываетъ ея дочь свою жизнь, и чье имя хочетъ носить. Развѣ это можетъ быть ей безразлично?

— Покойной ночи, — перебила его Марія и подставила губы для поцѣлуя. — Ты придешь къ намъ завтра утромъ?

— Конечно, — отвѣтилъ онъ. — Конечно, приду.

Она ушла.

Боргъ остался на томъ же мѣстѣ и смотрѣлъ, какъ ея стройная фигура вырисовывалась на фонѣ желтаго облава, когда она взбиралась на гору. Взойдя наверхъ, она обернулась и послала ему воздушный поцѣлуй. Потомъ она стала спускаться на другую сторону, и еще нѣкоторое время видна была ея голова съ распущенными волосами которые развѣвалъ сѣверный вѣтеръ.

На слѣдующее утро Борга сразу приняли, какъ будущаго зятя. Онъ сидѣлъ рядомъ со своей невѣстой за кофе и переживалъ новыя сложныя ощущенія: съ одной стороны, онъ испытывалъ спокойное чувство, сознавая себя своимъ въ этомъ маленькомъ кругу: съ нимъ онъ былъ связанъ общими интересами и неограниченнымъ довѣріемъ, которое ему было оказано; съ другой стороны, его охватывалъ страхъ потерять свое я въ этой атмосферѣ взаимной симпатіи и родства.

Вчерашній день ворвался вихремъ въ его жизнь и смѣшалъ въ кучу великое и малое, что давала ему жизнь. Въ исторіи его любви, которую онъ мечталъ пережить съ трезво открытыми глазами, пришлось, напротивъ, почти умышленно закрыть глаза. Онъ закрылъ ихъ передъ притворной или выдуманной болѣзнью дѣвушки и закрылъ такъ крѣпко, что самъ повѣрилъ въ серьезность ея болѣзни. Если бы онъ поступалъ не такъ, а сразу сказалъ: "Встаньте и будьте здоровы; ваша болѣзнь въ вашемъ воображеніи", — то она бы возненавидѣла его на всю жизнь, а его цѣлью было добиться ея любви. Теперь онъ добился ея любви, но, быть можетъ, она думаетъ, что обманула его. Значитъ, его любовь находится въ прямомъ отношеніи къ его легковѣрію. И когда она все утро задавала ему вопросъ: Вѣришь ли ты Маріи, или нѣтъ? — его отдохнувшій послѣ вчерашняго и выспавшійся разсудокъ замѣнялъ этотъ вопросъ другимъ: Увѣрена ли я, что я тебя обману? Нѣтъ, любви съ трезво открытыми глазами не бываетъ. Немыслимо завоевать женщину въ открытой борьбѣ; подойти къ ней съ поднятой головой и правдивыми словами, — это значитъ оттолкнуть ее отъ себя. Онъ началъ ложью и долженъ продолжать въ этомъ духѣ и дальше.

Однако, во время разговора, который, касаясь мелочей, прерывался взрывами чувства, не было времени разбираться во всемъ этомъ. Пріятное чувство отъ близости этихъ двухъ женщинъ дѣлало его такимъ веселымъ и ласковымъ, что онъ поддался удовольствію стать въ положеніе сына совѣтницы. Но при этомъ онъ замѣтилъ, что дочь, считавшая себя много выше матери и обращавшаяся съ ней, какъ съ ребенкомъ, стала и къ нему относиться какъ къ маленькому, разъ онъ равнаго ей человѣка называлъ матерью. Однако, это ниспроверженіе существующаго строя ему даже нравилось. Ему вспоминалась картина, изображавшая великана, который позволяетъ ребенку вырвать у него три волоса изъ бороды, но только три, не больше.

Они сидѣли за кофе и разговаривали, какъ вдругъ на берегу послышался шумъ толпы.

Изъ окна имъ было видно, что люди собрались около пристани у дамбы. Они то стояли неподвижно, закрывая глаза рукой отъ солнца, то какъ будто порывались куда-то бѣжать, не будучи въ состояніи устоять на мѣстѣ отъ волненія.

— Ахъ, это чудо, — вскрикнула дѣвушка и поспѣшила къ берегу. Мать и женихъ пошли за ней.

Взобравшись на гору, женщины остановились, точно пришибленные страхомъ: на фонѣ ярко освѣщеннаго утренняго неба всходила огромная мертвенно блѣдная луна, озаряя плывшее по волнамъ кладбище съ черными кипарисами.

Инспекторъ не расчитывалъ на такое впечатлѣніе и самъ не сразу понялъ, въ чемъ дѣло. Онъ стоялъ блѣдный, какъ полотно, отъ волненія, которое охватываетъ всегда при видѣ какого-нибудь ужаснаго неожиданнаго явленія обыкновенно всегда закономѣрной природы.

Онъ прошелъ мимо дамъ, которыя стояли, какъ окаменѣлыя, и не могли двинуться съ мѣста, и спустился на берегъ, гдѣ толпились люди. Онъ тотчасъ нашелъ разрѣшеніе загадки.

Устроенный имъ мраморный дворецъ помимо его желанія оказался въ рамѣ круглаго вырѣза скалы и вершины сосны. Отъ этого известняковая стѣна казалась круглой и напоминала лунный дискъ. Къ тому же окна были еще весьма слабо очерчены.

Люди были предупреждены, что чудо появится точно въ назначенный часъ, какъ это обѣщалъ инспекторъ. Теперь они съ суевѣрнымъ страхомъ смотрѣли на восходящую луну, и мужчины, вопреки обыкновенію сняли шапки.

— Ну, что вы скажете насчетъ моего марева? — спросилъ онъ, шутя.

Никто не отвѣтилъ. Самый храбрый изъ всѣхъ, старшій лоцманъ, указалъ на сѣверо-востокъ, гдѣ всходила блѣдная, настоящая луна въ первой четверти.

Чудо было поражающее, и впечатлѣніе, произведенное появленіемъ сразу двухъ лунъ, было слишкомъ сильно, чтобы объясненіемъ можно было его сгладить. Когда инспекторъ попробовалъ объяснить, въ чемъ дѣло, его сначала никто не слушалъ: люди стояли, словно ошалѣвъ, какъ будто наслаждаясь ужасомъ передъ непонятнымъ. Поэтому Боргъ оставилъ всякую попытку поколебать вѣру въ чудо. Онъ хотѣлъ имъ показать, что ни онъ, ни природа не могутъ нарушить законы, а между тѣмъ этотъ случай сдѣлалъ его чародѣемъ.

Обернувшись, онъ увидѣлъ, что его невѣста стоитъ какъ очарованная, и что мать ее удерживаетъ. Когда онъ подошелъ, она вырвалась изъ рукъ матери, упала на колѣни и закричала съ полубезумными жестами, какъ будто на какомъ-нибудь спиритическомъ сеансѣ:

— Великій духъ, мы боимся тебя. Освободи насъ отъ страха, чтобы мы могли тебя полюбить.

Дѣло начинало принимать серьезный оборотъ, и Боргъ призвалъ на помощь все свое искусство, чтобы объяснить это ничтожное чудо, но все было напрасно. Экстатическое наслажденіе, полное оцѣпенѣніе отъ страха, а больше всего суевѣріе, не желающее признать обмана чувствъ, такъ овладѣли дѣвушкой, что никакія объясненія и увѣренія не могли помочь.

Мать въ своемъ непоколебимомъ спокойствіи, казалось, не понимала, въ чемъ дѣло: встревоженная страннымъ поведеніемъ дочери, она не обращала вниманія на явленіе природы.

Крики и жесты Маріи обратили вниманіе стоявшей на берегу толпы. Когда люди увидѣли молодую женщину, склонившуюся передъ одѣтымъ въ бѣлое человѣкомъ съ глубокими черными глазами и непокрытой головой, они тотчасъ вспомнили разсказы библейской исторіи о юношѣ, творившемъ чудеса. Они столпились въ кучу и стали шептаться между собою. По совѣту старшаго лоцмана, одна изъ женщинъ побѣжала въ ближайшую хижину и вынесла трехлѣтняго ребенка съ открытой гноящейся раной на щекѣ.

Кто можетъ вызывать марево, тотъ, конечно долженъ имѣть чудесный даръ исцѣлять болѣзни Роль, навязанная Боргу, начала тяготить его выше мѣры. Когда онъ увидѣлъ, что рыбаки, лоцманы и таможенные побросали свою работу, плотники и каменщики оставили постройку, чтобы внимать его словамъ, какъ пророчеству, имѣющему чудесную силу, ему стало страшно передъ той стихійной силой, которую онъ вызвалъ, и съ которой не умѣлъ справиться. Однако, наступилъ такой моментъ, когда надо было объясниться ясно и опредѣленно.

— Добрые люди, — началъ онъ. Потомъ снова остановился въ легкомъ смущеніи, не зная съ чего начать, какими словами говорить, такъ какъ каждое выраженіе требовало объясненія, предполагавшаго запасъ свѣдѣній, которыхъ, въ дѣйствительности, ни у кого не было. Въ эту минуту, когда ему стало такъ ясно, какая пропасть лежитъ между нимъ и этими людьми, онъ вдругъ услышалъ шумъ шаговъ, обернулся и увидѣлъ человѣка, по наружности напоминавшаго отставного моряка среднихъ лѣтъ.

Этотъ человѣкъ приподнялъ круглую поярковую шляпу и сначала, повидимому, смутился; подойдя ближе, онъ выпрямился и хотѣлъ что-то сказать, но Боргъ выручилъ его, спросивъ:

— Вы, можетъ быть, тотъ проповѣдникъ, котораго мы ожидаемъ?

— Да, это я, — отвѣтилъ вновь пришедшій.

— Можетъ быть, вы будете такъ добры сказать нѣсколько словъ этимъ людямъ: они нѣсколько взволнованы явленіемъ природы, котораго они не хотятъ себѣ объяснить, и которое въ настоящій моментъ я не могу имъ растолковать, — сказалъ Боргъ, стараясь выйти изъ ложнаго положенія.

Проповѣдникъ тотчасъ согласился. Онъ провелъ рукой по своей длинной бородѣ и вынулъ изъ кармана библію.

Когда люди увидѣли черную книгу, по толпѣ прошло движеніе, и всѣ одинъ за другимъ обнажили головы.

Проповѣдникъ перевернулъ нѣсколько страницъ и остановился; потомъ откашлялся и началъ читать:

— "И когда онъ снялъ шестую печать, я взглянулъ, и вотъ произошло великое землетрясеніе, и солнце стало мрачно, какъ власяница, и луна сдѣлалась, какъ кровь; и звѣзды небесныя пали на землю, Бакъ смоковница, потрясаемая сильнымъ вѣтромъ, роняетъ незрѣлыя смоквы свои; и небо скрылось, свившись, какъ свитокъ; и всякая гора и островъ сдвинулись со своихъ мѣстъ; и цари земные и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякій рабъ, и всякій свободный скрылись въ пещеры и въ ущелья горъ; и говорятъ горамъ и камнямъ: падите на насъ и сокройте насъ отъ лица Сидящаго на престолѣ и отъ гнѣва Агнца; ибо пришелъ великій день гнѣва Его, и кто можетъ устоять!"

Боргъ увидѣлъ, что дѣло стало еще хуже, и почти насильно увлекъ дѣвушку прочь отъ этого опаснаго общества. Онъ привелъ ее на берегъ и старался, объясняя явленіе, показать, что это вовсе не луна, откуда-то съ неба упавшая, а итальянскій ландшафтъ, который онъ обѣщалъ ей ко дню ея рожденія.

Но было уже поздно: въ представленіи дѣвушки явленіе оставалось въ томъ же первоначальномъ видѣ, и волнующее изложеніе проповѣдника еще болѣе укрѣпляло очарованіе. Боргъ игралъ силами природы, призывалъ врага къ себѣ на помощь, и вотъ всѣ перешли на сторону его врага, и онъ остался одинъ.

Взоры Маріи все еще были обращены къ проповѣднику, и инспекторъ попытался обратиться за содѣйствіемъ къ матери. Онъ сказалъ ей тихо:

— Помогите намъ выйти изъ этого положенія. Поѣдемте съ нами на шхеру, и вы увидите, что все это шутка, сюрпризъ ко дню рожденія.

— Я не могу судить объ этихъ вещахъ, — сказала совѣтница, — и не хочу. Мнѣ только кажется — вамъ слѣдовало бы поскорѣе пожениться.

Это былъ трезвый и прозаическій совѣтъ, но въ устахъ этой старой женщины, которая сама была матерью, онъ звучалъ такъ умно, что былъ въ пору его, острому уму, хотя объясненіе и казалось слишкомъ простымъ. Однако, онъ тотчасъ подошелъ въ дѣвушкѣ, обнялъ ее, посмотрѣлъ на нее съ улыбкой, которую она должна была понять, и поцѣловалъ ее прямо въ губы.

Въ то же мгновеніе дѣвушка какъ будто освободилась отъ чаръ стоявшаго на горѣ проповѣдника, оперлась уже безъ всякаго сопротивленія на руку своего друга, и они вмѣстѣ радостно, почти подпрыгивая, пошли домой.

— Благодарю тебя, — прошептала она, обмѣнявшись съ нимъ взглядомъ. — Спасибо тебѣ, что ты меня — какъ это сказать...

— Освободилъ отъ власти горнаго духа, — докончилъ Боргъ.

— Да, отъ власти горнаго духа.

И она обернулась, желая посмотрѣть, какой опасности она избѣжала.

— Не оглядывайся, — предостерегающе крикнулъ Боргъ и увелъ Марію въ домъ. А вѣтеръ донесъ до него еще нѣсколько отрывочныхъ словъ проповѣдника.

Однажды утромъ, недѣлю спустя, инспекторъ проснулся, хорошо выспавшись, и его первой ясной мыслью было то, что онъ долженъ уѣхать съ этого острова, безразлично куда, лишь бы быть одному, чтобы очнуться, найти самого себя. Прибытіе проповѣдника оказало должное дѣйствіе: народъ удалось "припугнуть". Шумъ и брань прекратились. Однако, съ другой стороны, Боргъ не могъ радоваться вновь обрѣтенному миру, такъ какъ возбужденіе, не покидавшее его невѣсту, не позволяло ему оставлять ее ни на минуту.

Онъ былъ съ ней съ утра до вечера и самымъ настоящимъ образомъ стерегъ ее. Все время безконечными разговорами о религіи онъ пытался освободить ее отъ дѣйствія увлекательныхъ рѣчей проповѣдника. Теперь ему приходилось начинать снова всю ту борьбу, которую онъ велъ въ молодости. Съ того времени были найдены новые доводы, и ему приходилось всю защиту пересматривать заново. Онъ импровизировалъ психологическія объясненія понятія о Богѣ, религіи, чудѣ, вѣчности, молитвѣ, и ему казалось, что дѣвушка его понимаетъ.

Однако, три дня спустя, онъ замѣтилъ, что онъ стоитъ на томъ же мѣстѣ, что это область чувства, совершенно недоступная разсудку. Тогда онъ оставилъ все это, стараясь занять ее любовными темами, чтобы новыми чувственными мотивами вытѣснить старый.

Но и это осталось безъ результата. Разговоръ о томъ, что ожидаетъ ихъ впереди, только возбуждалъ чувственную сторону ея натуры. Онъ скоро увидѣлъ, что между религіознымъ и чувственнымъ экстазомъ существуетъ тайная связь. Отъ любви къ Христу по широкому мосту любви къ ближнему она очень легко переходила къ любви по отношенію къ мужчинѣ. Воздержаніе она связывала съ самоотреченіемъ и умерщвленіемъ плоти. Незначительная размолвка вызывала чувство виновности, которое должно требовать удовлетворенія въ радостномъ ощущеніи искупленія.

Ему приходилось прежде всего сломать эти мосты, поставить ее лицомъ къ лицу со страстью, пробудить въ ней стремленіе къ радостямъ жизни, которыя онъ рисовалъ ей въ самыхъ радужныхъ краскахъ.

Это ему удавалось, но тогда самъ онъ отступалъ въ послѣдній моментъ, и ею овладѣвало холодное разочарованіе. Онъ пытался облагородить ея чувство, навести ее на мысли о дѣтяхъ, о семьѣ, но это ее пугало, и она опредѣленно заявляла, что не желаетъ имѣть дѣтей. Марія даже пользовалась тѣмъ доводомъ, который въ большомъ ходу у женщинъ извѣстнаго круга: она не хочетъ быть самкой, какъ онъ того хочетъ; ей вовсе не интересно вынашивать ему наслѣдниковъ и рождать ихъ съ опасностью для собственной жизни.

И вотъ онъ почувствовалъ, что природа поставила между ними что-то такое, чего онъ еще не понималъ. Онъ утѣшалъ себя тѣмъ, что это только страхъ бабочки, которая кладетъ яички и потомъ умираетъ: боязнь цвѣтка, что вмѣстѣ съ появленіемъ и развитіемъ завязи пропадетъ его красота.

Эта недѣля его утомила. Тонкіе колеса его мысли расшатались въ своихъ осяхъ, и пружины механизма ослабли.

Когда онъ днемъ послѣ такого напряженія хотѣлъ нѣсколько часовъ поработать, его голова оказывалась совершенно заваленой разнымъ мусоромъ. Въ ушахъ еще отдавались обрывки разговоровъ; передъ глазами стояли ея жесты и мины, которыми она сопровождала разговоръ: все думалось о томъ, какъ, когда и что онъ долженъ былъ ей отвѣтить, и отвѣтъ, казавшійся ему удачнымъ, доставлялъ ему минутное удовольствіе. Словомъ, голова была занята всевозможными пустяками.

Теперь онъ попробовалъ привести въ порядокъ этотъ хаосъ. Обмѣнъ мыслями со зрѣлой женщиной онъ обратилъ въ разговоры со школьникомъ; юнъ. затратилъ массу энергіи, не получивъ ничего взамѣнъ. Онъ положилъ въ душу сухую губку, которая вобрала въ себя все и изсушила его.

Онъ былъ сытъ по горло, усталъ и стремился уйти, хотя бы ненадолго, такъ какъ уйти навсегда онъ не могъ.

Когда теперь, въ пять часовъ утра, онъ выглянулъ въ окно, онъ увидѣлъ только густой туманъ, стоявшій неподвижно при легкомъ южномъ вѣтрѣ. Эта свѣтлая, нѣжно-бѣлая тьма не только не пугала, но даже манила къ себѣ. Она скроетъ его и отдѣлитъ отъ того клочка земли, къ которому онъ чувствовалъ теперь себя прикованнымъ.

Барометръ и флюгеръ показывали, что нѣсколько позже погода разгуляется. Поэтому, не собираясь долго, онъ сѣлъ въ свою лодку, захвативъ съ собой лишь карту и компасъ. Но ему не хотѣлось пользоваться ими, такъ какъ онъ слышалъ въ полумилѣ отсюда ревъ буя, какъ разъ въ томъ направленіи, куда онъ хотѣлъ ѣхать.

Боргъ поставилъ парусъ и скоро потонулъ въ туманѣ. Только здѣсь, когда глазъ освободился отъ всѣхъ впечатлѣній красокъ и формъ, онъ почувствовалъ, какъ пріятно побыть совершенно отдѣльно отъ этого пестраго міра.

У него теперь была своя атмосфера, и въ ней плылъ онъ какъ бы на другой планетѣ въ средѣ, состоявшей не изъ воздуха, а изъ паровъ воды; вдыханіе этихъ паровъ подкрѣпляло и освѣжало гораздо больше, чѣмъ изсушающій воздухъ съ его ненужными семьюдесятью девятью процентами азота, которые по недоразумѣнію въ немъ остались съ тѣхъ поръ еще, когда масса земли стала формироваться изъ хаоса газовъ.

Это не была темная дымная мгла, это былъ свѣтлый, похожій на расплавленное серебро туманъ, придававшій еще больше красоты солнечнымъ лучамъ. Теплый, какъ вата, исцѣляюще ложился онъ на его усталую душу, предохраняя отъ толчковъ и ударовъ. Инспекторъ наслаждался этимъ чистымъ покоемъ чувствъ, этой атмосферой безъ звуковъ, запаха и красокъ. Онъ чувствовалъ, какъ его измученная голова отдыхаетъ при мысли, что здѣсь онъ обезпеченъ отъ соприкосновенія съ другими людьми. Здѣсь онъ спокоенъ, что его никто не будетъ мучить разспросами, здѣсь ему не надо отвѣчать и говорить. Аппаратъ на минуту остановился, всѣ соединенія были прерваны.

Затѣмъ онъ снова началъ думать, ясно, опредѣленно. Но все, что онъ испыталъ за послѣднее время, было такъ мелко и такъ ничтожно, что онъ долженъ былъ сначала спустить застоявшуюся за эти дни воду и потомъ уже дать мѣсто новой.

Вдали съ промежутками въ нѣсколько минутъ слышались призывы буя; онъ направилъ лодку прямо черезъ туманъ въ направленіи, откуда доносился звукъ.

Потомъ опять стало тихо. Только плескъ воды передъ носомъ лодки и шумъ за кормой показывали, что онъ движется впередъ. Вдругъ раздался крикъ чайки въ туманѣ, и въ ту же минуту сзади послышался шумъ. Чтобы не столкнуться, инспекторъ окликнулъ, но не получилъ отвѣта и только услышалъ шумъ уходящей лодки.

Проѣхавъ еще немного, онъ замѣтилъ съ навѣтренной стороны верхушку мачты съ большимъ парусомъ и фокъ; но ни самого корпуса судна, ни рулевого не было видно — они были скрыты за высокими волнами.

При другихъ обстоятельствахъ онъ не обратилъ бы на это вниманія. Теперь же у него получилось впечатлѣніе чего-то необъяснимаго, пугающаго. Отсюда уже одинъ шагъ до мысли о преслѣдованіи. Пробужденная подозрительность имѣла тѣмъ большее основаніе, что сейчасъ же вслѣдъ за тѣмъ это призрачное судно проскользнуло мимо него еще разъ, выступая совершенно явственно, какъ будто нарисованное на бѣломъ фонѣ тумана. Рулевого все-таки не было видно: онъ былъ скрытъ за парусомъ.

Инспекторъ крикнулъ снова, но вмѣсто отвѣта юнъ увидѣлъ, что лодка такъ быстро пошла подъ вѣтромъ, что надъ водой виденъ былъ руль. Потомъ видѣніе исчезло во всепоглощающемъ туманѣ.

Стараясь по привычкѣ отогнать страхъ передъ неизвѣстнымъ, онъ тотчасъ сталъ искать объясненія и, въ концѣ концовъ, задумался надъ вопросомъ: почему рулевой прячется? Вѣдь въ парусной лодкѣ безъ двигателя долженъ быть рулевой — въ этомъ онъ ни минуты не сомнѣвался. Почему же онъ не хочетъ, чтобы его видѣли? Обыкновенно прячутся въ тѣхъ случаяхъ, когда хотятъ сдѣлать что-нибудъ дурное или ищутъ покоя, или же, наконецъ, желаютъ кого-нибудь напугать. Что неизвѣстный путешественникъ не просто ищетъ уединенія, можно было заключить изъ того, что онъ держался опредѣленнаго курса. Если онъ хотѣлъ напугать безстрашнаго, недоступнаго суевѣрію человѣка, то, право, онъ могъ бы изобрѣсти что-нибудь болѣе остроумное.

Боргъ продолжалъ держать курсъ по направленію къ бую, между тѣмъ какъ призрачное судно упорно преслѣдовало его, держась все время въ нѣкоторомъ отдаленіи, едва вырисовываясь, похожее скорѣй на сгустившійся въ одномъ мѣстѣ туманъ.

Когда онъ доплылъ до мѣста, гдѣ вѣтеръ былъ сильнѣе, туманъ немного разсѣялся. Проходящіе сквозь него солнечные лучи серебрили гребни волнъ. Съ вѣтромъ призывы буя сдѣлались чаще. Весь залитый лучами солнца инспекторъ поплылъ къ мѣсту, гдѣ уже не было тумана, и полнымъ ходомъ направился къ бую.

Буй качался на волнахъ, ярко-красный, блестящій, влажный, какъ только что вынутое легкое съ вытянутой кверху черной дыхательной трубкой. Волна сжимала воздухъ, и буй ревѣлъ и, казалось, будто это море ревомъ привѣтствуетъ появленіе солнца. Опускаясь, онъ гремѣлъ цѣпью, и, когда волна падала и воздухъ съ шипѣніемъ входилъ внутрь, изъ глубины его каждый разъ вырывался ревъ, какъ будто изъ гигантской глотки утопающаго мастодонта.

Это было первое сильное впечатлѣніе, полученное имъ за этотъ мѣсяцъ, который цѣликомъ былъ заполненъ глупостями и ничтожными мелочами.

Инспекторъ пришелъ въ восхищеніе отъ человѣческаго генія, умудрившагося навѣсить эту погремушку хитрому волку — морю, чтобы оно само предупреждало своихъ беззащитныхъ жертвъ. Онъ позавидовалъ этому отшельнику, который былъ прикованъ среди моря къ подводной свалѣ и ревѣлъ день и ночь, соперничая съ вѣтромъ и моремъ, слышный на разстояніи многихъ миль. Онъ первый привѣтствовалъ чужеземца въ своей странѣ; онъ могъ повѣдать міру о его страданіяхъ, ибо всѣ его слышатъ.

Зрѣлище скоро скрылось. Полутьма сомкнулась снова, и лодка продолжала свой путь къ шхерѣ, гдѣ инспекторъ хотѣлъ отдохнуть. Онъ полчаса держался одного и того же направленія, пока, наконецъ, не услышалъ шума прибоя. Повернувъ лодку, онъ быстро скользнулъ въ бухту, гдѣ можно было причалить.

Это была самая крайняя шхера у выхода въ море. Она состояла изъ площади въ нѣсколько десятинъ[3] краснаго гнейса, совершенно лишеннаго всякой растительности, кромѣ лишаевъ въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ скалы были несовсѣмъ сглажены плавучими льдинами. Здѣсь лишь гнѣздились стаи различныхъ породъ чаекъ. Чайки подняли тревогу, когда Боргъ присталъ съ своей лодкой къ берегу и сталъ взбираться на самую высшую точку шхеры. Тамъ Боргъ завернулся въ свое одѣяло и, найдя гладкую выбоину въ скалѣ, усѣлся въ ней, какъ въ удобномъ креслѣ.

На свободѣ, безъ зрителей и слушателей, Боргъ предался своимъ мыслямъ. Онъ исповѣдовался передъ самимъ собой, заглядывалъ въ глубины собственной души и прислушивался къ ея внутреннему голосу. Какихъ-нибудь два мѣсяца онъ провелъ въ общеніи съ другими людьми, и вотъ, по закону приспособленія, онъ успѣлъ растерять лучшую часть своего я. Онъ не протестовалъ во избѣжаніе ссоръ, пріучился соглашаться, чтобы избѣжать разрыва; словомъ, превратился въ безхарактернаго, покладистаго, свѣтскаго человѣка. Съ головой, вѣчно занятой пустяками, онъ привыкъ къ краткому, упрощенному разговору. Гамма его рѣчи растеряла всѣ свои полутоны. Его мысли попали на старыя избитыя колеи, которыя ведутъ къ мѣсту отправленія. Въ немъ снова закопошились старые негодные предразсудки о томъ, что надо уважать чужую вѣру, что каждый долженъ быть счастливъ на свой ладъ. Благодаря чисто салонной любезности, онъ попалъ въ роль волшебника и, въ концѣ-концовъ, посадилъ себѣ на шею опаснаго конкурента, который каждую минуту могъ оторвать отъ него единственную человѣческую душу, которую онъ хотѣлъ связать со своей.

Улыбка скользнула по его губамъ, когда онъ подумалъ, какъ руководилъ тѣми, кто разсчитывалъ его побѣдить. Невольно воскликнулъ онъ вполголоса: "Ахъ, вы, ослы!" И вздрогнулъ. Ему показалось, что кто-нибудь можетъ его услышать.

Потомъ онъ продолжалъ думать про себя. Они воображаютъ, что уловили его душу, въ дѣйствительности же, онъ уловилъ ихъ. Они вообразили, что онъ дѣлаетъ ихъ дѣла, а сами не понимаютъ, что, напротивъ, онъ ими пользуется для упражненія своихъ духовныхъ силъ.

Эти мысли, которыхъ онъ до сихъ поръ не рѣшался высказать, теперь родились какъ истинныя дѣти его души. Большія здоровыя дѣти, которыхъ онъ признавалъ своими! Что же онъ дѣлалъ, какъ не то, что они хотѣли дѣлать, но не могли? А эта молодая женщина, воображавшая, что нашла себѣ подходящую шарманку, — она и не подозрѣвала, что ей суждено было сдѣлаться резонаторомъ его души.

Вдругъ онъ вскочилъ, прервавъ нить своихъ мыслей. Сквозь туманъ ему явственно послышались шаги на скалѣ. Онъ подумалъ что это обманъ слуха, вызванный одиночествомъ и страхомъ передъ какой-нибудь неожиданностью, но все-таки спустился внизъ къ лодкѣ. Найдя все въ порядкѣ, онъ рѣшилъ обойти кругомъ всю шхеру, чтобы поискать лодку, которая должна здѣсь быть, если только на шхерѣ, кромѣ него, есть кто-нибудь другой. Идя все время вдоль берега, онъ скоро нашелъ въ ближайшей бухтѣ плоскую лодку, ту самую, которую онъ видѣлъ въ морѣ. Значитъ, рулевой, навѣрное, здѣсь, на шхерѣ.

Боргъ продолжалъ въ туманѣ свои поиски, не отходя далеко отъ бота, чтобы отрѣзать возможность отступленія. Крикнувъ нѣсколько разъ, онъ увидѣлъ, что ему придется уйти отъ лодокъ, чтобы настигнуть таинственнаго незнакомца. Онъ спустился къ лодкамъ и убралъ руль, чтобы сдѣлать бѣгство невозможнымъ. Потомъ онъ снова погрузился въ тьму тумана. Услышавъ шаги впереди себя, онъ направился въ эту сторону, но вдругъ шаги послышались совсѣмъ въ другомъ направленіи. Утомленный этой погоней и раздосадованный тщетными усиліями, инспекторъ рѣшилъ сразу покончить съ этимъ, такъ какъ ему вовсе не было охоты ожидать, пока разойдется туманъ.

Онъ крикнулъ, что было силы:

— Если тутъ есть кто-нибудь, отвѣчай, а не то буду стрѣлять.

— Ради Христа, не стрѣляйте! — раздался голосъ изъ тумана.

Инспектору показалось, что онъ гдѣ-то уже слышалъ этотъ голосъ, но очень давно, можетъ быть, въ юности. Когда онъ приблизился къ тому мѣсту, гдѣ стоялъ неизвѣстный, силуэтъ котораго теперь вырисовывался сѣрымъ пятномъ въ сѣромъ туманѣ, обликъ его пробудилъ въ немъ старыя воспоминанія. Согнутыя колѣни, не въ мѣру длинныя руки и косое лѣвое плечо напомнили ему одного изъ его школьныхъ товарищей по третьему классу низшей школы. Однако, когда изъ тумана вынырнула американская борода странствующаго проповѣдника, эти два образа уже не совпали и разошлись, и Боргъ увидѣлъ въ немъ лишь того человѣка, который тамъ на горѣ воспользовался Откровеніемъ Іоанна для объясненія явленій миража.

Снявъ шапку, съ испуганнымъ выраженіемъ лица, проповѣдникъ подошелъ къ инспектору, который почувствовалъ себя не совсѣмъ въ безопасности передъ этимъ ускользающимъ преслѣдователемъ, такъ какъ, въ дѣйствительности, не имѣлъ при себѣ никакого оружія для защиты. Чтобы скрыть свои опасенія, онъ спросилъ рѣзкимъ голосомъ:

— Почему вы отъ меня прячетесь?

— Я не прячусь. Сегодня такой туманъ, — отвѣтилъ проповѣдникъ мягко и заискивающе.

— А почему васъ не было видно у руля?

— Я не зналъ, что непремѣнно надо сидѣть у руля. Я сидѣлъ на другой сторонѣ, чтобы лодка лучше шла, и держалъ въ рукахъ канатъ отъ руля. На родинѣ у меня всѣ такъ дѣлаютъ.

Объясненіе было удовлетворительно, но все же не давало отвѣта на вопросъ, съ какой цѣлью онъ поѣхалъ сюда вслѣдъ за инспекторомъ. Послѣдній теперь ясно чувствовалъ, что между ними неизбѣжно должно произойти столкновеніе, потому что ихъ встрѣча, повидимому, не была случайной.

— Что вы здѣсь дѣлаете въ такой ранній часъ, — продолжалъ Боргъ.

— Знаете ли, какъ вамъ сказать? Иной разъ я, знаете ли, чувствую потребность остаться наединѣ съ самимъ собою.

Отвѣтъ нашелъ нѣкоторый откликъ у вопрошавшаго. А проповѣдникъ, замѣтивъ выраженіе сочувствія, промелькнувшее на лицѣ Борга, прибавилъ:

— А когда я ищу себя въ размышленіи и молитвѣ, то вмѣстѣ съ тѣмъ нахожу и своего Бога.

Эти слова звучали очень наивно. Боргъ не хотѣлъ обнаружить скрывавшейся въ нихъ ереси, сдѣлавъ прямой выводъ: Богъ это мое я, Онъ во мнѣ самомъ. Онъ чувствовалъ нѣкоторое уваженіе къ этому человѣку, который могъ быть одинъ со своей фикціей, т.-е. могъ быть одинокимъ.

Боргъ всматривался въ лицо миссіонера, обросшее длинной темной бородой, какая обыкновенно бываетъ у моряковъ и странствующихъ проповѣдниковъ, которые отпускаютъ бороду очевидно для того, чтобы имѣть возможность говорить и въ то же время быть похожимъ на апостола. Боргу казалось, что за этимъ лицомъ онъ видитъ другое, ему знакомое. Утомленный безсознательнымъ напряженіемъ памяти, онъ прямо спросилъ:

— Мы съ вами гдѣ-то уже встрѣчались?

— Совершенно вѣрно, — отвѣтилъ проповѣдникъ. — И вы, господинъ инспекторъ, можетъ быть, сами того не зная, такъ глубоко повліяли на мою жизнь, что я могу смѣло сказать: моя жизненная карьера опредѣлена вами.

— Ну, что вы? Разскажите, я ничего не помню, — сказалъ инспекторъ, усаживаясь на камень и пригласивъ миссіонера сѣсть рядомъ.

— Тому уже прошло двадцать пять лѣтъ, какъ мы были съ вами въ третьемъ классѣ.

— Какъ же васъ звали тогда?

— Тогда я назывался Ульсонъ, а прозвище у меня было Уксолле. Отецъ мой былъ крестьянинъ, и я всегда ходилъ въ платьѣ домашняго издѣлія.

— Ульсонъ? Постойте же. Вы у насъ были сильнѣй всѣхъ въ ариѳметикѣ?

— Да, да. Можетъ быть, помните, однажды нашъ ректоръ праздновалъ пятидесятилѣтіе дня рожденія. Мы украсили школу зеленью и цвѣтами. Послѣ уроковъ кто-то предложилъ собрать и поднести цвѣты ректоршѣ и ея дочери. Я помню, вы были противъ этого, заявляя, что дамы не имѣютъ никакого отношенія къ школѣ и, наоборотъ, часто весьма некстати вмѣшиваются въ наши дѣла. Но всетаки вы пошли, и я тоже. Когда мы подымались по лѣстницѣ, вы обратили вниманіе на мое самодѣльное платье и, должно быть, увидѣли, что у меня самый красивый букетъ. Вы воскликнули: Какъ попалъ Саулъ въ число пророковъ?

— Все это я совершенно забылъ, — сказалъ коротко Боргъ.

— А я этого никогда не забуду, — сказалъ проповѣдникъ. — Мнѣ прямо въ лицо было брошено, что я паршивая овца, что къ моему поздравленію порядочная женщина не можетъ отнестись серьезно. Я вышелъ изъ школы, занялся торговлей, чтобы поскорѣе добиться денегъ и хорошаго костюма, чтобы пріобрѣсти манеры и умѣнье складно говорить. Но ничего лучшаго мнѣ не удалось достигнуть. Противъ меня была моя внѣшность, мой языкъ, мои манеры. Тогда я сталъ уходить въ себя и въ одиночествѣ я почувствовалъ, какъ у меня растутъ силы, о которыхъ я раньше не подозрѣвалъ. Я хотѣлъ сдѣлаться священникомъ, но было уже поздно. Одиночество научило меня чуждаться людей, а страхъ передъ людьми сдѣлалъ меня совершенно одинокимъ, такимъ одинокимъ, что единственное знакомство, которое у меня осталось, было съ Богомъ и Спасителемъ всѣхъ униженныхъ, страждущихъ, Господомъ Іисусомъ Христомъ. Этимъ я обязанъ вамъ.

Послѣднія слова были сказаны не безъ горечи, и Боргъ счелъ за лучшее говорить безъ обиняковъ.

— Значитъ, вы меня ненавидѣли двадцать пять лѣтъ?

— Безгранично. Но теперь ненавидѣть пересталъ, предоставивъ мщеніе Богу.

— За васъ, значитъ, мститъ Богъ. И вы думаете, что Онъ васъ изберетъ орудіемъ своей мести? Что жъ, Онъ убьетъ меня электрической искрой? Или опрокинетъ мою лодку, или, наконецъ, пошлетъ мнѣ оспу?

— Пути Господни неисповѣдимы, пути же грѣшника открыты всѣмъ.

— Неужели въ томъ, что сболтнетъ мальчишка, можетъ быть такой грѣхъ, за который Богъ будетъ преслѣдовать его всю жизнь? Мнѣ думается, не въ вашемъ ли сердцѣ живетъ этотъ мстительный Богъ — тамъ-то вы его и находите, какъ это вы сами недавно говорили.

— Да, да, богохульствуйте. Теперь я знаю, кто вы такой. Яблоко не далеко падаетъ отъ яблони. Теперь мнѣ понятны всѣ эти дьявольскія шутки. Вы строите не домъ Божій, а публичный домъ, чтобы принести его въ жертву развратной дѣвкѣ. Вы играете роль мага и волшебника, чтобы народъ преклонился передъ вами и молился невѣрующему. А Господъ говоритъ: "блаженны тѣ, которые моютъ одежды свои, чтобы имѣть имъ право на древо жизни и войти въ городъ воротами. А внѣ — псы, и чародѣи, и любодѣи, и убійцы, и идолослужители, и всякій любящій, и дѣлающій неправду."

Послѣднія слова онъ выкрикнулъ быстро съ большимъ подъемомъ и возбужденіемъ. Потомъ повернулся, какъ бы боясь получить мѣткій отвѣтъ, который могъ бы ослабить впечатлѣніе, и спустился внизъ къ своей лодкѣ.

Къ тому времени туманъ уже разсѣялся, и вдали развернулось лазурное море, спокойное и свободное.

Инспекторъ посидѣлъ еще нѣкоторое время въ своемъ креслѣ, размышляя о томъ, что силы души, какъ и физическія силы, подчинены однимъ и тѣмъ же законамъ. Далеко, гдѣ-нибудь у береговъ Эстляндіи, вѣтеръ поднялъ высокую волну, она гонитъ слѣдующую, а послѣдняя волна, докатившись до шведскихъ береговъ, ударяется въ небольшой камень, служащій опорой для большого утеса. Пройдетъ нѣсколько десятковъ лѣтъ, скажутся послѣдствія, и утесъ обрушится въ море. А волна станетъ подмывать новую свалу, которая тогда окажется беззащитной.

Двадцать пять лѣтъ тому назадъ онъ произнесъ незначительное слово. Это слово проникло въ ухо другого человѣка и привело мозгъ его въ столь сильное колебательное движеніе, что эти колебанія, давъ направленіе всей жизни этого человѣка, не успокоились и до сихъ поръ.

Кто знаетъ, быть можетъ, этотъ нервный токъ усилится отъ новаго раздраженія и соприкосновенія, разрядится вновь съ удвоенной силой и, вызвавъ борьбу новыхъ силъ, внесетъ перемѣну и опустошеніе въ жизнь другихъ людей.

Когда лодка проповѣдника, обогнувъ мысъ, взяла направленіе на восточную шхеру, Боргъ ясно почувствовалъ, что въ этой лодкѣ сидитъ его врагъ, готовый вступитъ съ нимъ въ борьбу. Онъ поднялся и пошелъ къ своей лодкѣ, чтобы отправиться домой и приготовиться къ защитѣ.

Очутившись снова въ лодкѣ, убаюканный волнами, Боргъ почувствовалъ, какое удовольствіе побыть въ морѣ нѣсколько часовъ въ полномъ одиночествѣ, и датъ разсѣяться непріятнымъ впечатлѣніямъ послѣднихъ часовъ.

Зачѣмъ ему бояться вліянія этого человѣка на его невѣсту? Развѣ можно говорить о союзѣ съ ней, если она опустится до уровня невѣжественныхъ людей? Ему было досадно, что этотъ страхъ у него все-таки былъ. Этотъ страхъ напоминалъ ему о тѣхъ мужьяхъ, которые живутъ въ вѣчной боязни потерять любимаго человѣка, въ томъ состояніи, которое называется смѣшнымъ словомъ — ревность. Можетъ быть, это чувство, доказывающее неспособность удержать любимаго человѣка около себя, выдаетъ его слабость? Или же это скорѣе показываетъ ея слабость, если она не можетъ взятъ себя въ руки и выбросить за бортъ балластъ своихъ чувствъ, разъ уже шаръ взвился въ воздухъ и якорь религіи поднятъ? Конечно это такъ, хотя бы она это я желала скрыть, — она, которой, въ сущности, терять нечего.

Онъ свернулъ въ сторону и теперь держалъ курсъ къ юго-востоку отъ шхеры. Съ этой стороны онъ никогда еще не видалъ своей тюрьмы. На высотѣ виднѣлся скелетъ недостроенной часовни въ лѣсахъ; рабочихъ не было видно, несмотря на то, что уже былъ поздній часъ; не было видно также и лодокъ на морѣ: на ловлю, повидимому, никто не выѣзжалъ. На шхерѣ было совершенно тихо, даже у таможенной избы и у лоцманской будки никого не было. Инспекторъ еще разъ повернулъ лодку, чтобы объѣхать шхеру. Съ другой стороны волны подымались выше. Подвигаясь зигзагами, онъ ѣхалъ медленно и только черезъ часъ добрался до пристани. Отсюда былъ виденъ домъ, гдѣ жили дамы. Подъѣзжая къ пристани, онъ увидѣлъ, что все населеніе острова собралось около хижины, на крыльцѣ которой стоялъ съ непокрытой головой проповѣдникъ и говорилъ рѣчь.

Увѣренный въ томъ, что дѣло не обойдется безъ борьбы, Боргъ вышелъ изъ лодки, убралъ парусъ и пошелъ въ свою комнату.

Черезъ открытое окно къ нему доходило церковное пѣніе.

Онъ хотѣлъ приняться за работу, но мысль, что ему сейчасъ помѣшаютъ, не давала ему сосредоточиться.

Прошло мучительныхъ полчаса, и онъ яснѣе, чѣмъ когда-либо, чувствовалъ, что начинаетъ выходить изъ себя. Не имѣть въ своемъ полномъ распоряженіи нѣсколькихъ квадратныхъ метровъ, въ которыхъ онъ могъ бы замкнуться, чтобы избѣжать соприкосновенія съ другими людьми, которые пристали къ нему, какъ раковины къ кожѣ кита, чтобы, въ концѣ концовъ, уменьшить своею тяжестью его скорость.

Дверь открылась, и на порогѣ появилась Марія. На лицѣ ея было новое выраженіе — горькій упрекъ и смущеніе.

Онъ предоставилъ ей говоритъ первой, чтобы найти точку опоры.

— Гдѣ ты былъ? — начала она, стараясь говорить не слишкомъ рѣзко.

— Я ѣздилъ прокатиться на лодкѣ.

— Почему же ты не пригласилъ меня?

— Я не зналъ, что это такъ важно.

— Нѣтъ, ты, навѣрное, зналъ, но ты хотѣлъ быть одинъ со своими мрачными мыслями.

— Можетъ быть.

— Да, это вѣрно. Ты думаешь, я не замѣчаю, что ты мной тяготишься?

— Ничего подобнаго! Вѣдь я всѣ дни съ тобой. Почему же мнѣ не покататься нѣсколько часовъ, пока ты еще спишь? А вотъ тебѣ, навѣрное, надоѣло учиться рыбной ловлѣ: я тебя еще ни разу не видѣлъ на морѣ.

— Теперь не ловятъ рыбу, ты же самъ знаешь, — отвѣтила Марія въ полной увѣренности, что говорить правду.

— Да что, будто я не вижу? — сказалъ Боргъ, рѣшившись итти къ минѣ, хотя бы съ опасностью вызвать взрывъ. — Я вижу, что всѣ бросили работать и слушаютъ проповѣди.

Взрывъ близился.

— Развѣ не ты самъ затѣялъ строить здѣсь часовню?

— Я имѣлъ въ виду только воскресенья. Шесть дней надо работать и только въ седьмой итти въ церковь. А теперь вовсе не работаютъ, а каждый день слушаютъ проповѣдь. И вотъ, вмѣсто того, чтобы здѣсь на землѣ создать сносную жизнь для себя и своихъ близкихъ, всѣ взапуски бѣгутъ къ чему-то, такъ же мало извѣстному, какъ и небо. Даже каменщики и тѣ бросили часовню: они никогда ея не кончатъ. Я жду каждую минуту, что наступитъ разореніе и нищета, и намъ придется думать о благотворительности...

— Я какъ разъ объ этомъ хотѣла съ тобой поговорить, — перебила его Марія, довольная тѣмъ, что нашлась тема для разговора, и не замѣчая того, что эта тема уже исчерпана.

— Я явился сюда вовсе не для того, чтобы заниматься благотворительностью, а для того, чтобы учить людей, какъ безъ нея обойтись.

— Ты, въ сущности, безсердечный человѣкъ, хоть съ виду кажешься не такимъ.

— А ты хочешь показывать великодушіе на мой счетъ, не желая сама пожертвовать хоть одной оборкой отъ платья.

— Я ненавижу тебя, ненавижу, — вскричала дѣвушка съ исказившимся лицомъ. — Я хорошо вижу, какой ты. Я все знаю, все.

— Знаешь и все-таки отъ меня не уходишь, — сказалъ Боргъ ледянымъ тономъ.

— Нѣтъ, я уйду отъ тебя, я сдѣлаю это, — закричала она, идя къ двери, но не ушла.

Боргъ сѣлъ къ столу, взялъ перо и сталъ писать, чтобы избѣжать искушенія начать снова разговоръ, который былъ оконченъ, такъ какъ все уже было высказано.

Бакъ во снѣ, онъ слышалъ ея всхлипыванія, слышалъ, какъ захлопнулась дверь и заскрипѣла подъ ногами лѣстница.

Когда онъ очнулся и прочелъ, что было написано его перомъ на бумагѣ, тамъ стояло слово Пандора, но оно было написано множество разъ; это доказывало, что послѣ разговора прошло уже порядочно времени.

И снова въ глаза ему бросилось написанное имъ много разъ слово. Онъ полюбопытствовалъ узнать, что оно значитъ. За много лѣтъ онъ забылъ его, хотя слабое воспоминаніе о немъ изъ миѳологіи еще оставалось.

Онъ взялъ со стола карманный словарь и прочелъ:

"Пандора, Ева древнихъ, первая женщина на землѣ. Послѣ похищенія Прометеемъ огня изъ мести была послана богами къ людямъ и принесла имъ съ собой всѣ несчастія, съ тѣхъ поръ не оставляющія землю. Бъ поэзіи часто изображается въ привлекательномъ видѣ, но таящей зло подъ личиной прекраснаго, какъ существо, расположенное ко лжи и коварству".

Такъ говорила миѳологія, напоминая преданіе о Евѣ, благодаря которой люди были изгнаны изъ рая. Если такое преданіе передавалось отъ одного поколѣнія къ другому, и онъ самъ убѣдился на опытѣ, что одно присутствіе женщины на этомъ маленькомъ клочкѣ земли среди моря вызываетъ тьму тамъ, гдѣ онъ хотѣлъ возжечь свѣтъ, — это значило, что въ основу образнаго разсказа эллинскаго и еврейскаго поэтовъ положена одна и та же мысль.

Что она ненавидѣла его, это онъ чувствовалъ и ясно понималъ, такъ какъ она была за одно со всей этой толпой. Но въ ея любви онъ тоже не хотѣлъ сомнѣваться, поскольку эта любовь состоитъ въ стремленіи, какъ у подсолнечника, вытянуться къ небу, чтобы воспользоваться лучами солнца и приготовить плохую поддѣлку подъ солнце въ видѣ желтаго круга. Однако, въ ней было еще нѣчто низменное, нѣчто злое, не лишенное желанія повредить, стремленіе бороться за преобладаніе, стремленіе совершенно ненужное, такъ какъ здѣсь дѣло шло только о побѣдѣ надъ невѣжествомъ.

Высказать ей это, значило порвать отношенія, такъ какъ ихъ прочность въ значительной степени зависѣла отъ того, насколько онъ ей подчинялся и признавалъ ея превосходство. Но это значило строить всю жизнь на лжи, которая будетъ расти и развиваться и уничтожитъ всякую возможность совмѣстной жизни. Глубочайшая причина относительно большого числа несчастныхъ браковъ заключается въ томъ, что мужчина, вступая въ бракъ, часто идетъ на завѣдомую ложь, являясь жертвою обмана чувствъ, ибо онъ отдаетъ свое я тому существу, которое онъ хочетъ сдѣлать подобнымъ себѣ. Этимъ second sight. этой личиной былъ, между прочимъ, обмануть и Милль: онъ всѣ свои мысли приписывалъ простой женщинѣ, которую онъ воспиталъ.

Платою за любовь еще съ незапамятныхъ временъ было молчаніе мужчины, по вопросу о томъ: что такое женщина. На этомъ молчаніи въ теченіе столѣтій нагромоздился цѣлый хаосъ лжи, который наука не имѣла смѣлости поколебать, коснуться котораго не смѣли самые отважные государственные дѣятели. Даже теологи отказывались отъ своего Павла, когда дѣло шло о мѣстѣ женщины въ общинѣ.

Его любовь началась и разгорѣлась яркимъ пламенемъ какъ разъ въ тотъ мигъ, когда онъ увидѣлъ обращенные къ нему ея глаза, полные мольбы. И любовь его исчезла, какъ только она съ глупымъ побѣднымъ смѣхомъ попрала ногой то, что онъ хотѣлъ создать для счастья ея и другихъ.

Кончено, — сказалъ онъ, всталъ и заперъ дверь.

Исчезла послѣдняя надежда его найти женщину, которую онъ искалъ, "женщину, которая была бы достаточно умна для того, чтобы сознаться, что ея полъ подчиненъ другому полу".

Случалось ему встрѣчать и такихъ женщинъ, которыя соглашались съ этимъ, но онѣ, въ концѣ концовъ, все-таки выискивали причины этого неравенства. Онѣ относили все насчетъ угнетенія, котораго, въ дѣйствительности не было, и увѣряли, что при большей свободѣ женщина, навѣрное, скоро превзойдетъ мужчину. И вотъ тогда начиналась настоящая борьба.

Онъ не хотѣлъ тратить свой умъ на неравную борьбу съ мошками, которыхъ онъ не могъ истребить палкой, ибо онѣ слишкомъ малы и притомъ ихъ такъ много. И поэтому онъ хотѣлъ разъ навсегда положить конецъ поискамъ того, чего въ дѣйствительности не существовало. Онъ хотѣлъ положить всѣ свои силы въ работу, уйти изъ-подъ власти семейныхъ привязанностей, хозяйственныхъ привычекъ и полового влеченія и предоставить "производителямъ" наслаждаться всѣмъ этимъ.

Чувство свободы успокоило его. Ему казалось, что онъ сорвалъ замокъ, висѣвшій у его мозга, и теперь можетъ свободно работать. Подумавъ о тонъ, что онъ не долженъ теперь заботиться о своей наружности, онъ сбросилъ воротничекъ, который его стѣснялъ, но который его невѣста находила красивымъ. Онъ поудобнѣе причесался и замѣтилъ, что это успокаиваетъ его нервы, такъ какъ ему приходилось подолгу возиться съ той прической, которая нравилась Маріи. Потомъ онъ вытащилъ трубку, которую онъ любилъ, какъ стараго друга, но долженъ былъ оставить. Халатъ и туфли, которыхъ онъ давно уже не рѣшался надѣвать, тоже говорили ему о свободѣ отъ гнета, напоминали ему о чистой атмосферѣ, въ которой онъ могъ свободно дышать и думать.

И только теперь, когда онъ былъ свободенъ отъ необходимости приспособляться, онъ замѣтилъ, какой тираніи подвергался онъ въ мелочахъ повседневной жизни. Онъ могъ ходить по комнатѣ, не опасаясь, что его потревожатъ стукомъ въ дверь. Онъ могъ отдаться своимъ мыслямъ, не чувствуя себя въ ложномъ положеніи.

Онъ не успѣлъ еще какъ слѣдуетъ насладиться только что завоеванной свободой, какъ въ дверь постучали. Онъ рванулся, какъ будто почувствовалъ, что еще не всѣ связи съ прошлымъ порваны. Когда онъ услышалъ голосъ совѣтницы, его какъ обухомъ по головѣ ударила мысль, что никакого конца еще нѣтъ и все надо начинать сначала.

Сначала онъ думалъ не отпирать дверей, но изъ чувства вѣжливости и боязни показаться трусомъ онъ рѣшилъ открыть. Увидѣвъ привѣтливый умный взглядъ старой дамы, которая вошла, добродушно улыбаясь и хитро покачивая головой, онъ подумалъ, что все бывшее полчаса тому назадъ былъ сонъ, отъ котораго онъ проснулся, довольный, что это былъ только сонъ.

— А мы опять поссорились, — начала старуха, стараясь скрасить непріятное начало разговора интимнымъ "мы". — Вы должны пожениться, дѣти мои, иначе вы вовсе разойдетесь. Повѣрьте слову старой женщины. Вы думаете, что вы обручились и теперь испытываете сердца. А я говорю: чѣмъ вы дольше будете женихомъ и невѣстой, тѣмъ хуже.

— Послѣ расходиться будетъ уже поздно, — отвѣтилъ Боргъ. — И если оказывается столько несходнаго въ характерахъ и убѣжденіяхъ, тогда остается...

— Какія тамъ убѣжденія? Развѣ это называется убѣжденія, если Марія скучала безъ тебя, когда тебя не было, когда ты гонялся за проповѣдникомъ. Что касается характера, то это зависитъ отъ нервовъ. Ты, Аксель, ученый человѣкъ: тебѣ бы надо было знать, что такое женщины.

Онъ хотѣлъ поцѣловать ей руку — такъ онъ былъ восхищенъ тѣмъ, что женщина знаетъ свой полъ. Но потомъ вспомнилъ, что эту манеру плохо отзываться о женщинахъ всегда пускаютъ въ ходъ, когда хотятъ покорить мужчину. Въ дѣйствительности, это — лесть, а не признаніе, и когда дѣло пойдетъ въ серьезъ, то это признаніе будетъ взято обратно съ лихвой. Онъ только отвѣтилъ:

— Подождемъ, мамочка. Здѣсь мы не можемъ повѣнчаться, а вотъ осенью переѣдемъ въ городъ... конечно, при условіи, если Марія обнаружитъ сколько-нибудь симпатичное отношеніе къ моей работѣ и меньше непріязни къ моимъ взглядамъ, моей жизни и моему міросозерцанію.

— Ты очень умный, Аксель, и нѣтъ ничего удивительнаго, если дѣвушка ее можетъ поспѣть за тобой.

— Если она не можетъ подняться до меня, то и я тоже не могу спускаться до нея. А она опредѣленно хочетъ этого и притомъ такъ настойчиво, что мнѣ показалось, будто за этимъ скрывается ненависть.

— Ненависть? Это любовь, мой другъ. Приди и скажи ей что-нибудь хорошее, и она снова будетъ такая же, какъ прежде.

— Это немыслимо послѣ тѣхъ словъ, которыми мы обмѣнялись сегодня. Одно изъ двухъ — или эти слова что-нибудь значатъ, тогда мы враги, или они ничего не значатъ, тогда одна сторона, по меньшей мѣрѣ, невмѣняема.

— Да, она невмѣняема и есть. Но вѣдь ты же, Аксель, знаешь, что женщина — ребенокъ, пока она не сдѣлается матерью. Пойди, милый, и поиграй съ ребенкомъ, иначе она выберетъ себѣ игрушки, которыя могутъ оказаться очень опасными.

— Это хорошо, мамочка, но я устаю играть цѣлый день. Да и къ тому же я думаю, что Марія врядъ ли будетъ довольна, если съ ней будутъ обращаться, какъ съ ребенкомъ.

— Конечно, но этого не надо показывать. Ахъ, Аксель, какой ты ребенокъ въ этихъ вопросахъ.

Снова комплиментъ, который въ чьихъ-нибудь другихъ устахъ, кромѣ тещи, могъ бы показаться даже обиднымъ.

И когда она взяла его за руку, чтобы увести его изъ комнаты, онъ чувствовалъ, что все его сопротивленіе падаетъ. Не отвѣтивъ на его доводы, она просто сняла вопросъ съ обсужденія. Запутала пряжу, вмѣсто того, чтобы привести ее въ порядокъ, Она усыпила лестью его сомнѣнія и прогнала его тревоги и вмѣстѣ съ тѣмъ своей женской лаской, материнскимъ обращеніемъ, заставила его отказаться отъ стремленія къ личной свободѣ. Переодѣвшись, онъ почти съ удовольствіемъ послушно послѣдовалъ за старухой, все время не перестававшей болтать, внизъ по лѣстницѣ, чтобы начать ту же игру снова и снова надѣть на себя цѣпи.

Внизу онъ встрѣтилъ проповѣдника, который подалъ письмо со штемпелемъ Сельско-Хозяйственной Академіи.

Боргъ разорвалъ конвертъ. Потомъ объ спряталъ письмо въ карманъ, довольный новой темой для разговора, такъ сказать громоотводомъ, и нагналъ совѣтницу, чтобы подѣлиться съ ней новостью.

— У насъ будетъ гость, — сказалъ онъ. — Начальство посылаетъ ко мнѣ молодого человѣка учиться рыболовству.

— Это очень хорошо, Аксель, что у тебя будетъ мужское общество, — сказала совѣтница съ неподдѣльнымъ участіемъ.

Легкой походкой Боргъ вошелъ къ ожидавшей его дѣвушкѣ, надѣясь, что съ этой новостью въ карманѣ ему удастся избѣжать непріятнаго объясненія.

Нѣсколько дней спустя, инспекторъ выѣхалъ въ море, чтобы незамѣтно поставить сѣти для ловли семги. Возвращаясь уже въ послѣобѣденное время домой, онъ услышалъ веселую болтовню и смѣхъ, доносившіеся изъ избушки сосѣдокъ. Не имѣя намѣренія подслушивать, онъ подошелъ ближе.

Черезъ окно большой комнаты ему было видно, что обѣ дамы сидятъ за обѣдомъ въ обществѣ какого-то гостя. Сдѣлавъ еще одинъ шагъ, инспекторъ увидѣлъ Марію. Со сверкающими глазами, она поднимала стаканъ съ виномъ, передавая его черезъ столъ гостю. Боргу были видны только его широкія плечи.

Боргу показалось, что онъ гдѣ-то уже видѣлъ этотъ жестъ и это выраженіе глазъ у Маріи, и вспомнилъ ея лицо, когда она передавала лодочнику стаканъ пива. Уже тогда онъ сказалъ самъ себѣ: она кокетничаетъ съ этимъ парнемъ. И ему казалось страннымъ, что онъ никогда не видѣлъ этого выраженія въ ея глазахъ, когда она смотрѣла на него. Можетъ быть, ея глаза отражали его взглядъ? Или она не показывала ему своей души, такъ какъ онъ долженъ быть ея жертвой?

Онъ съ минуту наблюдалъ за ней, и, чѣмъ болѣе онъ на нее смотрѣлъ, тѣмъ болѣе чуждымъ казалось ему это выраженіе въ лицѣ дѣвушки; да, настолько чуждымъ, что его охватила тоска, какъ если бы онъ открылъ обманъ со стороны близкаго человѣка.

— Если можно столько увидать, когда тебя не видятъ, что же можно услышать? — подумалъ онъ и остановился за угломъ дома, чтобы лучше было слушать.

Въ это время мать встала изъ-за стола и ушла въ кухню, и молодые люди остались одни.

Тотчасъ голоса стали тише. Въ глазахъ Маріи выступили слезы, а гость говорилъ съ жаромъ:

— Ревность это самый гнусный изъ всѣхъ пороковъ. Любовь вѣдь не признаетъ никакого нрава собственности...

— Спасибо за эти слова. Большое спасибо, — сказала Марія, подымая стаканъ. Въ глазахъ ея еще блестѣли слезы. — Хотя вы еще и очень молоды, но вы настоящій мужчина, потому что вы вѣрите въ женщину.

— Да, я вѣрю въ женщину, какъ въ самое прекрасное, что только есть въ мірѣ, самое лучшее, самое истинное, — продолжалъ молодой человѣкъ съ возрастающимъ воодушевленіемъ. — Я вѣрю въ женщину, ибо я вѣрю въ Бога.

— Вы вѣрите въ Бога, — продолжала Марія. — Это показываетъ, что вы очень интеллигенты, потому что только глупому человѣку въ пору отрицать Создателя.

Боргу было достаточно. Чтобы убѣдиться, насколько избранная имъ подруга жизни искусна была въ превращеніяхъ, онъ быстро подошелъ къ нимъ и, стараясь не выдать себя ни единымъ движеніемъ лица, широко улыбнулся, какъ бы отъ удовольствія вновь увидѣть свою желанную.

Дѣвушка, сохраняя на лицѣ то же мечтательное выраженіе и съ тѣмъ же жаромъ, который вызвалъ въ ней гость своимъ заявленіемъ о вѣрѣ въ женщину, обняла жениха и отвѣтила ему поцѣлуемъ болѣе горячимъ, чѣмъ обыкновенно.

Затѣмъ она шутливо представила ассистента Блума, который пріѣхалъ только утромъ, но уже успѣлъ завоевать сердца всѣхъ, такъ какъ онъ, оказывается, великолѣпный рыболовъ.

— Мы какъ разъ говорили о ловлѣ сельдей у Бугуслена, а ты пришелъ и прервалъ... — такъ закончила дѣвушка.

Боргъ не обратилъ вниманія ни на ложь, ни на опасное "прервалъ" и на вызывающее "всѣ сердца" и протянулъ руку пріѣзжему, юношѣ лѣтъ двадцати съ небольшимъ. Гость, не столь искусный въ лицемѣріи, схватилъ протянутую ему руку съ миной преступника, бормоча въ то же время какія-то безсвязныя слова.

Тѣмъ временемъ возвратилась мать, поздоровалась съ Боргомъ и принялась убирать со стола.

Скоро завязался общій разговоръ. Марія стала вышучивать костюмъ своего жениха, очевидно надѣясь найти поддержку у пріѣзжаго.

— Вуаль, это конечно, очень хорошо. Но почему тебѣ не брать еще и зонтика, когда садишься въ лодку.

— Можно взять и зонтикъ — соглашался Боргъ, стараясь скрыть непріятное впечатлѣніе отъ этихъ насмѣшекъ передъ подчиненнымъ и во всякомъ случаѣ чужимъ для него человѣкомъ.

Ассистенту, сразу почувствовавшему свое превосходство надъ деликатнымъ начальникомъ, было все-таки неловко при видѣ того жестокаго обращенія, которому подвергался Боргъ. Изъ состраданія, которое было здѣсь вовсе не у мѣста, онъ пощупалъ своими длинными пальцами вуаль, которую инспекторъ носилъ на шляпѣ, и сказалъ:

— А вѣдь это, знаете, очень практично, право.

И вслѣдъ за тѣмъ, впадая въ игривый тонъ, усвоенный имъ, повидимому, съ первой минуты знакомства, прибавилъ:

— Если бы, фрекенъ Марія такъ же заботилась о своемъ чудномъ цвѣтѣ лица...

— А вы о вашихъ изящныхъ ручкахъ... — сказала дѣвушка, нечаянно прикоснувшись къ его рукѣ, катавшей на столѣ хлѣбные шарики.

И она снова пришла въ настроеніе, въ которомъ она была все утро, какъ это ясно было ея жениху.

Онъ почувствовалъ себя въ смѣшномъ положеніи, какъ тотъ, который ѣстъ среди уже пообѣдавшихъ, и долженъ былъ призвать на помощь всю силу своихъ нервовъ, чтобы подавить смущеніе, вызванное въ немъ подслушаннымъ разговоромъ, — Они уже въ моемъ присутствіи говорятъ другъ другу комплименты, — думалъ онъ съ отвращеніемъ. Онъ понималъ, однако, что все будетъ потеряно, если онъ покажетъ хоть малѣйшій знакъ того, что онъ недоволенъ ея неприличнымъ поведеніемъ.

Онъ зналъ, что сейчасъ же его недовольство будетъ заклеймено названіемъ ревности, этого отвратительнаго порока, о которомъ недавно шелъ разговоръ.

— У васъ, правда, необыкновенно красивыя и свидѣтельствующія объ умѣ руки, — сказалъ онъ, разглядывая съ видомъ знатока предметъ восхищенія своей невѣсты.

Это согласіе во взглядахъ ей не понравилось, и она задумала нанести ударъ его якобы глупости съ другой стороны.

— Развѣ можно говорить объ умныхъ рукахъ? — громко и непринужденно засмѣялась она.

— Потому-то я и выразился точнѣе: "свидѣтельствующія объ умѣ" руки...

— Ахъ, ты философъ, — засмѣялась дѣвушка. — Ты все витаешь подъ облаками и не видишь, что мы съѣли уже всю редиску.

— Я очень радъ, что она пришлась по вкусу нашему гостю, и мнѣ очень пріятно, что вы безъ меня о немъ позаботились, — сказалъ Боргъ непринужденно. — Позвольте мнѣ пожелать вамъ, господинъ ассистентъ, всего лучшаго и въ особенности найти побольше интереснаго въ вашемъ пребываніи здѣсь вдали отъ всѣхъ. А теперь я оставляю васъ на попеченіе Маріи. Она можетъ дать вамъ всѣ необходимыя предварительныя указанія относительно рыбной ловли, а я пока пойду отдохнуть. Прощай, голубка, — обратился онъ къ дѣвушкѣ. — Возьми молодого человѣка подъ свое покровительство и покажи ему всё. Прощайте, матушка, — обратился онъ къ совѣтницѣ и поцѣловалъ ея руку.

Его уходъ былъ совершенно неожиданнымъ, но онъ имѣлъ полное основаніе, и къ тому же инспекторъ сдѣлалъ все это въ такой формѣ, что ничего нельзя было возразить и не было повода для сколько-нибудь непріятнаго впечатлѣнія. Во всякомъ случаѣ, его уходъ далъ ему послѣднее слово и тотъ перевѣсъ, на который иначе ему трудно было бы разсчитывать.

Придя въ свою комнату, Боргъ едва могъ повѣрить, что страхъ утратить ее могъ сообщить ему такую удивительную способность притворяться, такую способность подавлять непріятныя впечатлѣнія и быть невозмутимымъ. Онъ легъ на диванъ, натянувъ одѣяло на голову, и тотчасъ же уснулъ.

Проснувшись черезъ нѣсколько часовъ, онъ всталъ съ рѣшеніемъ, которое, какъ онъ чувствовалъ, было окончательнымъ: освободиться отъ этой женщины. Однако, благодаря привычкѣ, она такъ срослась съ его душой, что только такимъ же путемъ и можно было удалить ее оттуда, а пустое мѣсто, которое останется у нея съ его уходомъ, заполнится кѣмъ-нибудь другимъ. Хотя бы тѣнь, кто, какъ казалось, воспламенилъ ее съ первой встрѣчи.

Его размышленія были прерваны стукомъ въ дверь.

Это былъ проповѣдникъ. Онъ вошелъ съ извиненіями и въ смущеніи долго не могъ рѣшится заговорить о томъ, для чего онъ пришелъ.

— Не кажется ли вамъ, господинъ инспекторъ, что здѣшніе люди не очень добросовѣстны?

— Я это сразу замѣтилъ, — отвѣтилъ Боргъ. — А что случилось?

— Рабочіе говорятъ, что пропали доски, и теперь ихъ не хватитъ на окончаніе постройки.

— Это меня нисколько не удивляетъ, только при чемъ же я тутъ?

— Но вѣдь вы, г. инспекторъ, доставали все, что нужно.

— Да, я. А теперь я въ этомъ раскаиваюсь, потому что ваши проповѣди отбиваютъ людей отъ дѣла и косвеннымъ образомъ заставляютъ воровать.

— Нѣтъ, этого такъ нельзя говорить...

— Конечно, потому-то я и говорю: косвеннымъ образомъ. Если вамъ нужны деньги, обратитесь куда-нибудь въ другое мѣсто. Скажите, кстати: вы не знаете, кто такой этотъ новый ассистентъ?

— Онъ, говорятъ, былъ морскимъ кадетомъ, а теперь учится рыбоводству. Говорятъ, его отецъ богатый человѣкъ.

Съ самаго начала разговора Боргъ сѣлъ на подоконникъ и смотрѣлъ, какъ Марія играла съ ассистентомъ въ мячъ. Онъ видѣлъ, что ея платье всякій разъ поднималось спереди, когда она отклонялась назадъ, чтобы отбросить мячъ. И теперь когда платье поднялось снова, ассистентъ шутливо нагнулся съ такой миной, какъ будто онъ что-то видитъ.

— Послушайте, — началъ снова инспекторъ, — я долго думалъ о томъ, что могло бы принести больше всего пользы этимъ людямъ, и нахожу, что полезнѣе всего — лавка. Имъ не надо было бы ѣздить въ городъ за покупками. Можетъ быть, купецъ согласился бы давать имъ товаръ въ обмѣнъ за рыбу. Что вы на это скажите, господинъ Ульсонъ?

Проповѣдникъ погладилъ свою длинную бороду. Его лицо отражало на себѣ сильную борьбу противоположныхъ настроеній.

Теперь въ окно Боргъ видѣлъ, что ассистентъ взобрался на вахтенную вышку, а Марія внизу хлопаетъ въ ладоши.

— Открыть здѣсь лавку было бы очень хорошо, господинъ Ульсонъ.

— Врядъ ли только разрѣшитъ община: надо вѣдь найти такого торговца, на котораго бы можно было положиться... то-есть такого человѣка, чтобы онъ...

— Мы возьмемъ человѣка религіознаго, который будетъ отчислять долю прибыли въ церковный капиталъ, — тогда всѣ будутъ на нашей сторонѣ.

Лицо проповѣдника прояснилось.

— Да, такъ, пожалуй, пойдетъ.

— Подумайте надъ этимъ и поищите такого человѣка, чтобы онъ и людей не обидѣлъ, и церкви не повредилъ. Вотъ, займитесь-ка этимъ. Ну, а теперь поговоримъ о другомъ. Я вижу, что здѣсь на островѣ нравственность не очень высоко стоитъ. Вы видите или, можетъ быть, догадываетесь, что дѣлается внизу, у Вестмановъ?

— Да, конечно, поговариваютъ, что у нихъ не совсѣмъ ладно, да кто знаетъ? И я не думаю, чтобы здѣсь можно было вмѣшаться.

— Вы полагаете? А мнѣ кажется, не пора ли вмѣшаться, пока они сами себя не выдали. Это можетъ плохо кончиться.

Проповѣдника, казалось, вовсе не занималъ этотъ вопросъ: онъ не считалъ его интереснымъ или не хотѣлъ портить себѣ отношеній съ людьми. Кромѣ того, судя по его болѣзненному виду, онъ былъ занять какими-то своими недугами и, дѣйствительно, онъ сейчасъ же сказалъ настоящую причину своего прихода.

— Вотъ я хотѣлъ васъ спросить, господинъ инспекторъ, не знаете ли вы какого-нибудь лекарства. Отъ сырости, должно быть, я получилъ лихорадку.

— Лихорадку? Ну-ка посмотримъ.

Быстро взглянувъ на него и ни на минуту не забывая, что передъ нимъ врагъ, который бросилъ ему вызовъ, Боргъ изслѣдовалъ пульсъ паціента, осмотрѣлъ языкъ и бѣлки глазъ и сразу установилъ діагнозъ.

— Васъ плохо кормятъ у Эмановъ?

— Да, очень неважно, — отвѣтилъ проповѣдникъ.

— У васъ голодная лихорадка. Столуйтесь вмѣстѣ со мной. Вы крѣпкихъ напитковъ не пьете?

— Собственно, пиво я пью...

— Вотъ, возьмите для начала хинина, будете принимать три раза въ день. Когда окончится, скажите.

Передавая хинную настойку, Боргъ взялъ проповѣдника за руку и сказалъ:

— Вы не должны меня ненавидѣть, господинъ Ульсонъ: у насъ съ вами общіе интересы, хотя пути и различны. Если вамъ что-нибудь понадобится, я всегда готовъ услужить, когда только вамъ будетъ нужно.

Такого простого средства, какъ любезность, оказалось достаточно, чтобы ослѣпить взоръ простого человѣка, и тотъ сразу подумалъ, что нашелъ друга. Искренно тронутый, онъ проятнулъ руку инспектору и проговорилъ:

— Вы мнѣ когда-то причинили зло, по Богъ обратилъ его въ добро. Теперь позвольте поблагодарить васъ, господинъ инспекторъ, за все и, пожалуйста, не забудьте, что вы говорили о лавкѣ.

— Нѣтъ, не безпокойтесь, этого я, навѣрное, не забуду, — сказалъ Боргъ, прощаясь.

Нѣсколько минутъ спустя, Боргъ сошелъ внизъ поговорить съ ассистентомъ. Они съ Маріей занимались фехтованіемъ. Ассистентъ трудился надъ тѣмъ, чтобы придать рукѣ и кисти Маріи достаточную гибкость для красивой позиціи.

Боргъ сказалъ комплиментъ, извинился, что помѣшалъ; но ему надо поговорить съ ассистентомъ о квартирѣ.

— На всемъ островѣ нѣтъ другой комнаты, кромѣ какъ наверху надъ дамами, — сказалъ онъ смѣло, какъ будто приложилъ всѣ старанія, чтобы найти какое-нибудь другое помѣщеніе.

— Ну, нѣтъ, это неудобно, — сказала Марія.

— Почему? — отвѣтилъ Боргъ. — Почему же неудобно? Другой комнаты нѣтъ. Въ такомъ случаѣ, господину Блуму придется взять мою, а мнѣ перебраться сюда. А это ужъ, конечно, неудобно.

Другого выбора не было, вопросъ былъ рѣшенъ, и вещи внесли наверхъ.

— Теперь перейдемъ къ дѣлу, — продолжалъ Боргъ, когда всѣ успокоились. — Появились кильки. Черезъ недѣлю начнется ловъ. Поэтому вамъ, господинъ ассистентъ, слѣдуетъ тотчасъ же, лучшее всего сегодня ночью, пока держится этотъ вѣтеръ, выѣхать въ море съ неводомъ. Вы съ нимъ уже знакомы.

— А мнѣ можно? — спросила Марія жалобнымъ тономъ ребенка.

— Конечно, милая, можно, — отвѣтилъ Боргъ, — если господинъ Блумъ ничего не имѣетъ противъ. Вы меня извините, я васъ оставлю однихъ, мнѣ надо всю ночь писать отчетъ. Около часу вы должны выѣхать. Возьмите съ собой кофейникъ.

— Какъ хорошо, какъ хорошо, — радовалась Марія, сразу помолодѣвшая лѣтъ на десять.

— А теперь я пойду, велю привести въ порядокъ лодку и сѣти. Ложитесь сегодня пораньше спать, да только не проспите.

И онъ ушелъ, не переставая удивляться той твердости, съ которой онъ отстоялъ свое рѣшеніе, отказавшись отъ безнадежной защиты и перейдя. къ нападенію.

Въ первый разъ онъ зашелъ къ своему врагу Эману.

Къ нему отнеслись холодно и враждебно, но его вопросы были такъ опредѣленны, и приказанія такъ ясны, что никакихъ возраженій не могло быть. Онъ бросилъ нѣсколько ласковыхъ словъ дѣтямъ и, принявъ весь рискъ на себя, сказалъ, что на шхерѣ скоро настанутъ лучшія времена, закинулъ словечко о лавкѣ, напомнилъ о томъ, что надо держать наготовѣ соль и боченки, а если не на что купить, надо взять ссуду.

Онъ ушелъ другомъ, пообѣщавъ старику, который гдѣ-то простудился, прислать капель.

Потомъ онъ спустился къ берегу, выбралъ въ сараѣ самую прочную сѣть, взялъ самую лучшую лодку и командировалъ двухъ дюжихъ парней.

Только что онъ окончилъ эти приготовленія, какъ у дамъ прозвонили къ ужину.

За ужиномъ онъ болталъ съ совѣтницей, а молодые люди, какъ онъ ихъ теперь называлъ, пожирали другъ друга глазами, дразнили другъ друга и шалили. Казалось, будто тѣла ихъ неудержимо тянулись другъ къ другу.

— Ты хочешь пустить ихъ однихъ, — спросила шопотомъ мать, когда онъ простился, собираясь итти къ себѣ.

— Почему же нѣтъ? Если я выкажу неудовольствіе, это будетъ смѣшно, а если, наоборотъ, удовольствіе...

— Тогда это будетъ еще смѣшнѣе.

— Значитъ, результатъ одинъ. Вотъ почему безразлично, какъ я ни поступлю. Спокойной ночи!

Цѣлую недѣлю послѣ первой попытки ловить рыбу лилъ дождь.

Единственнымъ результатомъ этой ловли была небольшая сцена между обрученными. Инспекторъ прекрасно зналъ, что никакой рыбы еще не можетъ быть, и умышленно ввелъ молодыхъ людей въ заблужденіе. Когда онъ встрѣтилъ на берегу возвратившихся съ ловли, его невѣста, изнуренная безсонной ночью, выругала его идіотомъ. Рыбаки засмѣялись, а ассистентъ, боявшійся, какъ бы не разразилась буря, старался обратить все въ шутку.

За обѣдомъ издѣвательство надъ новымъ способомъ ловли рыбы еще больше усилилось, и Боргъ такъ искренно представлялся глубоко удрученнымъ неудачей, что Блумъ принужденъ былъ нѣсколько разъ самымъ обиднымъ образомъ выступать въ его защиту.

Во время дождей всѣ сидѣли по домамъ. Въ домикѣ дамъ создалась очень интимная внутренняя жизнь. Ассистентъ сталъ читать вслухъ шведскихъ поэтовъ. Сначала Боргъ тоже слушалъ, но потомъ пересталъ, объясняя, что шведская поэзія написана для юнцовъ и женщинъ, а онъ еще подождетъ, пока явится поэтъ, который будетъ писать для мужчинъ. Общее мнѣніе признало его ничего не смыслящимъ въ поэзіи. Онъ былъ очень доволенъ, такъ какъ это освободило его отъ необходимости присутствовать на ихъ засѣданіяхъ.

Дожди прервали также работу и въ часовнѣ, рабочіе сидѣли по лачугамъ, и въ благодарность за кофе угощали своихъ хозяевъ водкой.

Проповѣдникъ не могъ уже собирать людей на пригоркѣ и теперь пробовалъ ходить по избамъ и читалъ вслухъ отрывки изъ своей книги. Его, однако, встрѣчали очень равнодушно, и онъ даже поссорился съ рабочими, которые были, по большей части, очень свободомыслящими. Не встрѣчая сочувствія, онъ забился въ свою комнату, сказываясь больнымъ, и послалъ къ Боргу еще разъ за хиннымъ препаратомъ, такъ какъ его бутылка была уже пуста. Потомъ онъ вдругъ исчезъ; говорили, что онъ на пароходѣ уѣхалъ въ городъ. Вернулся онъ подъ вечеръ въ сопровожденіи другого человѣка, котораго онъ называлъ братомъ, съ полной лодкой разныхъ товаровъ. Эти товары, и главнымъ образомъ пиво, они помѣстили въ сараѣ на берегу, Въ дверяхъ на двухъ бочкахъ положили доску — это былъ прилавокъ.

Община дала свое разрѣшеніе, и лавка открылась.

Въ послѣдніе дни на шхеру стали собираться рыбаки съ ближайшихъ острововъ. Всѣ лачуги были открыты, и въ нихъ рыбаки селились цѣлыми семействами. Дома наполнялись знакомыми и незнакомыми. Шхера оживилась, и это было такъ непохоже на обычную тишину.

Вся шхера съ ея рыбными ловлями принадлежала частному владѣльцу, жившему на сѣверѣ, и потому каждая лодка вносила опредѣленную плату, которая собиралась присланнымъ для этого приказчикомъ. Между нимъ и Боргомъ сразу установились плохія отношенія, какъ только онъ заговорилъ о своемъ способѣ ловли. Вѣдь тогда рыбаки оставили бы мели, и не за что было бы платить повинность.

Это, невидимому, неблагопріятное обстоятельство инспекторъ сумѣлъ использовать съ выгодой для себя: приказчикъ сталъ вести борьбу противъ новаго способа, подкрѣпляя свою пропаганду старины водкой. Противъ воли инспектора создавался такимъ образомъ темный фонъ, на которомъ тѣмъ яснѣе должны были выступить преимущества новаго способа. Боргъ былъ увѣренъ въ своей побѣдѣ. День и ночь онъ изслѣдовалъ глубины въ подзорную трубу, чтобы выслѣдить, гдѣ скопляется килька.

Вся эта работа имѣла для него единственный интересъ — она поддерживала его энергію для предстоящей борьбы. Она возвращала ему ощущеніе своей силы, безъ котораго не можетъ жить человѣкъ, обладающій недюжинными силами. Вѣдь безъ упражненія такъ легко потерять ихъ!

Со времени пріѣзда ассистента высокомѣрное отношеніе молодыхъ людей пріучило Борга къ второстепенной роли. Онъ умышленно не выходилъ изъ этой роли, такъ какъ не хотѣлъ порывать самъ, а хотѣлъ, чтобы это вышло по ея почину.

Между молодыми людьми была, повидимому, полная симпатія по всѣмъ пунктамъ. Боргъ видѣлъ, что зрѣлая женщина стоитъ на одномъ уровнѣ съ незрѣлымъ мужчиной. Всѣ его непродуманныя мысли, импровизировонныя убѣжденія она принимала, какъ высшую мудрость. Каждая попытка Борга разоблачить глупость разбивалась объ ихъ неспособность разсуждать, такъ какъ они мыслили исключительно подъ вліяніемъ взаимнаго влеченія. Состязаться въ фокусахъ фехтовальнаго искусства или въ похвалахъ низшему полу онъ не хотѣлъ; въ его намѣреніяхъ, наоборотъ, было отойти въ сторону, чтобы вѣрнѣе покончить съ этой исторіей, угрожавшей его будущему.

Слишкомъ ужъ ясно чувствовалось въ ней вліяніе двухъ мужчинъ, и въ тѣ немногіе часы, которые онъ проводилъ съ невѣстой, онъ видѣлъ въ ней отраженіе и другого человѣка. Онъ чувствовалъ его дыханіе на ея губахъ, его глупости срывались съ ея устъ. Его охватывало отвращеніе отъ этихъ отношеній, которыя уже походили на ménage а trois.

Самомнѣніе молодого человѣка не имѣло границъ. Онъ вообразилъ себѣ, что инспекторъ передъ нимъ ничто, ибо онъ стоитъ аі pari съ Маріей, а послѣдняя, конечно, была выше Борга. По совершенно вѣрной формулѣ: если А больше В, а С равно А, то и С больше В! Правда, они не входили въ то, дѣйствительно ли, А больше В.

Боргъ никогда не думалъ, что тайна юности раскроется передъ нимъ такъ ясно, какъ онъ это видѣлъ теперь. Какъ онъ узнавалъ самого себя въ этой пройденной имъ ступени развитія! Развѣ онъ не плавалъ отъ голода и желанія? Онъ испыталъ и міровую скорбь, несомнѣнный результатъ зависти къ старшимъ, уже достигшимъ того, къ чему онъ стремился, и угнетавшимъ его. Вотъ чѣмъ питалось его состраданіе къ угнетеннымъ и слабымъ.

Ему хорошо была знакома эта неспособность соразмѣрять свои силы, постоянное стремленіе сразу достигнуть того, что должно быть сдѣлано въ теченіи всей жизни, точно дѣло всей жизни можетъ сосредоточиться въ одномъ дѣйствіи, эта излишняя возбудимость отъ неудовлетворенности инстинктовъ, переоцѣнка женщины, какъ результатъ еще неизгладившихся воспоминаній о матери и дѣтствѣ, и, наконецъ, вялое недомысліе мозга, еще недостаточно окрѣпшаго подъ давленіемъ сосудовъ и оболочекъ.

Ему были знакомы также эти попытки болѣе высокаго мышленія. Онѣ часто напоминаютъ собою просто первобытную животную хитрость, но часто сходятъ за высокій умъ, тогда какъ, на самомъ дѣлѣ, это не болѣе какъ уловки хитрой лисицы, одинаково напоминающія и прославленное лукавство женщины, и іезуитское лицемѣріе, и адвокатскую пронырливость.

Молодой человѣкъ пробовалъ читать мысли инспектора, желая показать ему, что онъ довѣряетъ ему опасныя тайны: вѣдь онъ такъ непохожъ на остальныхъ людей, но при этомъ велъ себя такъ неумѣло, что Боргу не трудно было узнать, что о немъ говорили и думали у дамъ. Инспекторъ, не давая простыхъ отвѣтовъ, такъ дурачилъ молодого человѣка, что тотъ не могъ понять, глупъ ли его соперникъ, или онъ демоническая натура. Подъ демонической натурой онъ понималъ умнаго человѣка, который подъ личиной наивности дѣйствуетъ по строго обдуманному плану, который всегда бодрствуетъ и направляетъ судьбы людей согласно своимъ разсчетамъ. И такъ какъ умѣнье разсчитывать, являющееся само по себѣ достоинствомъ, не особенно по душѣ молодымъ людямъ, не умѣющимъ разсчитывать и предусматривать всѣ послѣдствія своихъ дѣйствій, то его зависть обратилась въ страстное стремленіе подчиненнаго свергнуть съ высоты и растоптать выше поставленнаго. Такъ обстояли дѣла, когда наступилъ день, который для всѣхъ жителей шхеры былъ рѣшающимъ для всей зимы.

На шхерѣ наступилъ теплый августовскій вечеръ. Скалы и намни были такъ нагрѣты, что на нихъ не было даже росы. Сѣрая гладь моря была совершенно спокойна. На горизонтѣ всходила, мѣдно-красная луна, на половину скрытая за паруснымъ судномъ, которое, казалось, плыло по Mare serenitatis нашего спутника. Вдоль берега были рядами закинуты сѣти, которыя напоминали собою стаи морскихъ птицъ, качающихся на волнахъ.

Рыбаки, ожидая наступленія разсвѣта, когда, уже можно будетъ осмотрѣть сѣти, расположились на берегу у огня съ кофейниками и съ водкой.

Въ сараѣ, гдѣ лавочникъ продавалъ пиво, помѣстился и проповѣдникъ и помогалъ брату торговать. Опоясанный синимъ передникомъ, онъ откупоривалъ пивныя бутылки съ ловкостью заправскаго трактирщика.

Боргъ произвелъ наблюденія надъ теченіемъ температурой и давленіемъ воздуха и теперь ходилъ вдоль берега, желая дать отдыхъ своимъ мыслямъ. То тамъ, то здѣсь онъ натыкался на парочку, искавшую уединенія. Ихъ непосредственность доходила до того, что онъ только смѣялся и отворачивался отъ нихъ. Выйдя на мысъ, онъ пробрался на утесъ, къ тому мѣсту, гдѣ любилъ размышлять. Гладко отшлифованное кресло было еще тепло отъ дневного зноя, какъ натопленная печь.

Нѣсколько минутъ онъ сидѣлъ, забывшись подъ мѣрные вздохи прибоя, какъ вдругъ на берегу послышался шумъ шаговъ по песку и сухимъ водорослямъ. Выглянувъ, онъ увидѣлъ ассистента и свою невѣсту. Они тихо шли, обнявшись, потомъ остановились, заслонивъ собой лунный столбъ на водѣ. Ихъ фигуры отчетливо вырисовывались, какъ передъ объективомъ микроскопа. Онъ наблюдалъ съ отвращеніемъ, какъ ея голова съ профилемъ хищной птицы наклонилась надъ его обезьяньей головой съ огромными щеками трубача и низкимъ лбомъ. Боргу бросилась въ глаза его излишняя, не идущая мужчинѣ мясистость. Неблагородныя линіи его фигуры съ чрезмѣрно развитыми бедрами, какъ у фарнезскаго Геркулеса, напоминали женщину. Это идеалъ мужчины изъ періода дикой жизни, когда кулакъ господствовалъ надъ еще не сложившимся мозгомъ.

Полный отвращенія, какъ будто онъ вступилъ въ связь съ Кентавромъ, Боргъ чувствовалъ, что его душа породнилась съ типомъ упадка человѣческой породы. Готово было совершиться преступленіе, которое внесло бы ложь въ его родъ на все слѣдующее время; можетъ быть, ему пришлось бы жертвовать жизнью ради чужого ребенка, принести ему всѣ свои лучшія чувства, если бы онъ привязался къ этому ребенку, его позоръ былъ бы съ нимъ на всю жизнь, какъ колодки на ногахъ. Онъ никогда бы не могъ отъ нихъ освободиться. Ревность, конечно — "самый, гнусный изъ всѣхъ пороковъ", но не есть ли это только страхъ здороваго сильнаго полового инстинкта передъ чужимъ вмѣшательствомъ въ его похвальное, эгоистическое намѣреніе дать продолженіе лучшей части индивидуума? Развѣ не каждый надѣленъ этой здоровой страстью? Конечно, каждый, за исключеніемъ домашняго сутенера, соблазнителя женъ, чичисбея, или идіота, вѣрящаго въ платоническую любовь.

Боргъ ревновалъ. Однако, когда прошла первая горечь оскорбленія, въ немъ пробудилось непреодолимое желаніе обладать этой женщиной безъ всякаго брака. Перчатка была брошена, провозглашена свобода выбора. Онъ чувствовалъ страстное желаніе вступить въ борьбу, разорвать всѣ узы и вступить въ права любовника. Достигнувъ побѣды, онъ спокойно уйдетъ съ гордымъ чувствомъ человѣка, котораго не обидѣла природа и не обошли въ любви. Вѣдь здѣсь уже, очевидно, была не честная борьба законными средствами, а драка между ворами. Бросившій вызовъ въ качествѣ оружія схватился за отмычку, краденое будетъ предметомъ борьбы. Всѣ колебанія исчезли передъ женщиной, какъ наградой борьбы. Проснулся звѣрь, и дикіе инстинкты, скрывающіеся подъ великимъ именемъ любви, стихійно вырвались на свободу.

Онъ незамѣтно спустился съ утеса и отправился домой вершить свои судьбы, какъ онъ это называлъ.

Глухое молчаніе господствовало на шхерѣ на другой день утромъ около семи часовъ, такъ какъ ловъ на меляхъ по причинамъ, указаннымъ инспекторомъ, не удался. Подавленные несчастьемъ, рыбаки сидѣли въ лодкахъ и чистили сѣти, вытаскивали мѣстами застрявшую кильку и выбрасывали на землю.

Торговля въ лавкѣ прекратилась въ виду паденія кредита; проповѣдникъ, снявшій синій передникъ, собралъ вокругъ себя въ одной изъ хижинъ небольшой кружокъ впавшихъ въ уныніе женщинъ.

Съ той непонятной логикой, обычной у людей этого класса, онъ разсказывалъ о томъ, какъ были накормлены пять тысячъ людей пятью хлѣбами и двумя рыбами. Моментъ для сравненія былъ выбранъ очень удачно: на островѣ было много ртовъ и очень мало рыбы; однако, на вопросъ, какъ можно быть сытыми этой рыбой, отвѣта не было. Не будучи въ состояніи ничѣмъ, помочь, онъ принужденъ былъ ограничиться объясненіемъ, почему въ настоящее время не можетъ быть чуда. Причину онъ видѣлъ въ распространившемся повсюду невѣріи. Если бы у нихъ была вѣра хоть въ горничное зерно, то чудо могло бы повториться, а вѣру можно себѣ возвратить молитвой. И онъ призывалъ ихъ молиться.

Ни одна изъ присутствовавшихъ женщинъ не знала о чудѣ съ двумя рыбами: большинство изъ нихъ не читали Евангелія и потому ничего объ этомъ не слышали. Тѣмъ не менѣе, онѣ послѣдовали примѣру проповѣдника и стали читать "Отче нашъ", единственную молитву, которую имъ удалось съ трудомъ выучить на урокахъ перваго причастія.

Не успѣли они дочитать до половины, какъ вдругъ ихъ прервалъ шумъ на берегу. Сидѣвшіе ближе къ окну увидѣли причалившую къ пристани рыболовную парусную лодку. На носу стояла Марія съ развѣвающимися изъ-подъ голубой шотландской шапочки волосами. На кормѣ сидѣлъ ассистентъ и махалъ шляпой въ знакъ успѣха. Ботъ былъ тяжело нагруженъ сѣтями, сквозь темныя петли которыхъ блестѣло множество рыбы.

— Сюда идите, вотъ вамъ рыба! — кричала дѣвушка съ щедростью побѣдительницы.

— Они получатъ рыбу, только я долженъ ее сначала взвѣсить, — заявилъ инспекторъ, наблюдавшій изъ своего окна за возвращеніемъ лодки. Теперь онъ вышелъ, чтобы посмотрѣть на результаты своей работы.

— Зачѣмъ это? — спросила Марія высокомѣрно.

— Для статистики, дорогая, — отвѣтилъ инспекторъ безъ тѣни раздраженія, хотя онъ зналъ, что результатъ улова всецѣло зависѣлъ отъ сдѣланныхъ имъ указаній относительно теченія, температуры воды и устройства дна.

— Эхъ, ты, статистикъ, — пошутила Марія съ выраженіемъ глубочайшаго презрѣнія.

— Тогда, пожалуй, возьми рыбу, но послѣ скажи, сколько ея было, — сказалъ Боргъ и ушелъ въ свою комнату.

— Онъ намъ завидуетъ, — замѣтила Марія ассистенту.

— Можетъ быть, ревнуетъ?

— Ну, на это онъ неспособенъ, — сказала Марія вполголоса, какъ бы про себя. Она высказывала этимъ давно уже таившуюся досаду на то невѣроятное равнодушіе, съ которымъ ея женихъ относился къ сопернику. Она объясняла это тѣмъ, что инспекторъ безгранично вѣритъ въ свою способность привязывать ее къ себѣ.

Молитва была прервана, и люди собрались около только что возвратившейся лодки.

— Барышня совсѣмъ молодецъ, — сказалъ проповѣдникъ, воспользовавшись случаемъ, чтобы посѣять крошечное сѣмя раздора, какъ онъ выражался.

— Сидя на мѣстѣ, и ворона не крикнетъ, — замѣтилъ надзиратель.

— Онъ хочетъ сказать: "не сходя съ дивана", — шепнулъ ассистентъ Маріи.

У дѣвушки закружилась голова отъ похвалъ. Набирая полныя пригоршни, она раздавала рыбу направо и налѣво всѣмъ стоявшимъ у пристани людямъ, не скупившимся на похвалы и благословенія ангелу-спасителю. Эти прекрасныя чувства были вызваны не благодарностью за оказанное благодѣяніе, а нежеланіемъ сознаться въ своихъ ошибкахъ передъ инспекторомъ, котораго они высмѣивали. Это было способомъ выразить ненависть своему настоящему благодѣтелю, передъ которымъ они не хотѣли преклониться.

Когда рыба была вынута изъ сѣти и раздѣлена между бѣднѣйшими, ея оказалось десять боченковъ. Ихъ тотчасъ купилъ для солки лавочникъ. Снова деньги стали обращаться въ кофе, сахаръ и пиво, такъ какъ въ уловѣ зимней кильки сомнѣній не было. Марія подробно объяснила, какъ приступить въ ловлѣ рыбы по новому способу.

Возвратившись въ свою комнату, инспекторъ нашелъ у себя письмо, привезенное однимъ изъ таможенныхъ служащихъ. Въ немъ заключалось приглашеніе ему и его невѣстѣ почтить своимъ присутствіемъ балъ офицеровъ на корветѣ, который сегодня въ восемь часовъ вечера станетъ на якорѣ у шхеры.

Онъ тотчасъ рѣшилъ, что наступилъ моментъ окончательно порвать отношенія, такъ какъ онъ не имѣлъ никакого желанія вводить въ общество и представлять, какъ свою будущую жену, любовницу другого человѣка. Поэтому онъ снялъ обручальное кольцо и положилъ въ конвертъ вмѣстѣ съ письмомъ, которое онъ написалъ ночью совѣтницѣ. Въ письмѣ онъ въ сильныхъ выраженіяхъ высказывалъ сожалѣніе о томъ, что его помолвка съ Маріей должна разстроиться, такъ какъ старая связь, которую онъ легкомысленно завязалъ съ другой женщиной, теперь осложнилась рожденіемъ ребенка, и это налагаетъ на него обязанности, отъ которыхъ онъ не можетъ отказаться. Если эта женщина и не можетъ заставить его жениться на себѣ, то во всякомъ случаѣ она имѣетъ полную возможность помѣшать его браку съ другой. Какъ честный человѣкъ, не желая, конечно, никого обидѣть, онъ считаетъ себя обязаннымъ помочь всѣми имѣющимися въ его распоряженіи средствами оскорбленной дѣвушкѣ, какъ для поддержанія ея добраго имени, такъ и въ смыслѣ матеріальной поддержки, если она въ ней нуждается.

Эта басня, по его мнѣнію, только и была единственнымъ способомъ достигнуть желаннаго результата, такъ какъ при этомъ оставалось нетронутымъ доброе имя обѣихъ сторонъ, и прежде всего, конечно имя дѣвушки. Дѣйствіе же этого способа было вѣрное, безъ всякой надежды на какой-нибудь возвратъ, неумолимое и неизбѣжное, какъ судьба.

Запечатавъ письмо, онъ позвалъ служащаго и велѣлъ ему отнести письмо совѣтницѣ.

Когда посыльный подошелъ съ письмомъ, совѣтница стояла на крыльцѣ и вытряхивала коврикъ. Она взяла письмо съ удивленіемъ и изумилась еще больше, когда ощупала лѣвою рукою конвертъ, желая узнать, что въ немъ находится. Потомъ она повернулась и вошла въ домъ.

Минуту спустя, онъ увидѣлъ фигуру Маріи за гардинами столовой. Она взволнованно прохаживалась взадъ и впередъ по комнатѣ, по временамъ останавливаясь и сильно жестикулируя, какъ будто защищаясь отъ упрековъ, которыми ее осыпала мать.

Такъ прошло около часа. Потомъ она появилась на крыльцѣ, бросила злобный взглядъ на окно инспектора и кивкомъ головы подозвала ассистента, подымавшагося отъ пристани. Они вошли въ домъ, и сполчаса никого не было видно; потомъ они вышли въ сарай и достали оттуда дорожную корзину и чемоданъ.

Значитъ, онѣ пришли къ какому то рѣшенію и поняли, что дальнѣйшее пребываніе на шхерѣ невозможно.

Черезъ нѣсколько минутъ снова вышелъ ассистентъ, на этотъ разъ со своимъ собственнымъ чемоданомъ, который инспекторъ узналъ по мѣдной обивкѣ.

Значитъ, они тоже уѣзжаетъ.

Вскорѣ появились хозяева и слуги; казалось, весь домъ хотѣли перевернуть вверхъ дномъ.

Боргъ занялся чтеніемъ. Около полудня онъ увидѣлъ Марію и ассистента на крыльцѣ дома. Они вели оживленный разговоръ, который становился все болѣе бурнымъ и сопровождался жестами, показывавшими, что они ссорились.

— Однако, они далеко уже зашли, если уже ссорятся, — подумалъ Боргъ.

Послѣ обѣда совѣтница и ассистентъ уѣхали на лоцманскомъ ботѣ на пароходъ, уходящій въ городъ. Онъ не могъ понять, почему не поѣхала Марія? Можетъ быть, она надѣялась на примиреніе или хотѣла высказать свое упорство, или тутъ было что-нибудь другое.

Она сѣла у окна, такъ что ее было видно изъ таможенной избы, и такъ сидѣла все время, сходя съ мѣста. Она то барабанила пальцами по стеклу, то читала книгу, то обмахивала лицо носовымъ платкомъ.

Около семи часовъ вечера показался корветъ со стороны Ландсурта и скоро сталъ на якорѣ среди шхеръ. Услышавъ сигналы, которые корветъ подавалъ лоцману гудкомъ, Марія встала и вышла посмотрѣть, въ чемъ дѣло. Она стала на пригоркѣ, не спуская глазъ съ изящнаго судна, разукрашеннаго по случаю праздника флагами, и пестрой палатки, разбитой на палубѣ. Марія, казалось, была зачарована этимъ соблазнительнымъ зрѣлищемъ. Она не сходила съ мѣста, заложивъ руки за спину, и имѣла довольно жалкій видъ. Когда же вѣтеръ донесъ до нея первые звуки торжественнаго марша, ея ноги задвигались. Она потянулась своимъ стройнымъ тѣломъ впередъ, какъ бы притягиваемая звуками музыки. Потомъ вдругъ вся съежилась, закрыла лицо руками и бросилась въ домъ, въ отчаяніи, съ видомъ ребенка, котараго лишили давно жданнаго удовольствія.

Инспекторъ одѣлся на балъ. Къ борту докторскаго фрака онъ прицѣпилъ свои шесть орденовъ ли миніатюрномъ форматѣ, а на руку надѣлъ браслетъ, котораго не носилъ со времени своего обрученія.

Окончивъ свой туалетъ и разсчитывая, что у него есть еще цѣлый часъ до прибытія лодки, онъ рѣшилъ нанести прощальный визитъ Маріи, чтобы не быть заподозрѣннымъ въ трусости, а отчасти изъ желанія испытать свою власть надъ чувствомъ.

Входя во дворъ, онъ нарочно старался шумомъ предупредить дѣвушку о своемъ приходѣ, чтобы она успѣла принять соотвѣтствующую позу. Тогда онъ узнаетъ, почему она осталась, и что она думаетъ дѣлать.

Постучавъ, онъ вошелъ, Марія сидѣла за шитьемъ, — занятіе, за которымъ онъ ея никогда не видѣлъ. Ея лицо выражало смущеніе, раскаяніе, печаль, хотя она хотѣла казаться совершенно спокойной.

— Вы меня примете, или, можетъ быть, мнѣ уйти? — началъ инспекторъ.

Онъ снова чувствовалъ необъяснимое желаніе возвысить ее надъ собой, какъ женщину, когда она поступала, какъ женщина, и чувствовала нужду въ его поддержкѣ, такъ же какъ, иной разъ онъ чувствовалъ неудержимое желаніе побить ее, когда она выступала съ мужскими манерами и претензіями. Въ этотъ мигъ она показалась ему такой прекрасной, какъ никогда до сихъ поръ, и онъ всецѣло отдался своимъ чувствамъ, не пытаясь имъ сопротивляться,

— Я причинилъ вамъ много горя...

Услышавъ мягкій тонъ его голоса, она сказала рѣзко:

— Но вы оказались слишкомъ трусливымъ, чтобы сказать мнѣ все прямо.

— Скажите, слишкомъ деликатнымъ. Мнѣ не такъ легко, какъ вамъ, бить другихъ по лицу. А теперь вы видите, у меня есть смѣлость къ вамъ явиться, а у васъ — меня принять.

Послѣднимъ словамъ онъ умышленно придалъ двойной смыслъ, чтобы узнать, вѣритъ ли она тѣмъ причинамъ, которыми онъ объяснилъ разрывъ.

— Вы думаете, что я васъ боюсь? — спросила она, продолжая шить.

— Я не знаю, какъ вы примете мое объясненіе, хотя полагаю, что это для васъ не такое ужъ безутѣшное горе.

Въ словѣ "безутѣшное" скрывался намекъ на молодого утѣшителя. Однако, никто изъ нихъ не хотѣлъ себя выдать. Онъ не желалъ выказать свою ревность, а она боялась, не видѣлъ ли онъ чего-нибудь.

Марія сидѣла все время, нагнувшись надъ работой. Поднявъ глаза, чтобы посмотрѣть на выраженіе лица своего противника, она съ удивленіемъ, котораго не могла скрыть, посмотрѣла на его ордена. И съ дѣтской злобой, прикрывавшей въ сущности зависть, она насмѣшливо сказала:

— Какой вы парадный.

— Я собираюсь на балъ.

Ея лицо вдругъ передернулось такъ сильно, что у Борга ея боль отдалась гдѣ-то глубоко въ сердцѣ. Онъ схватилъ ея руку, и въ ту же минуту она горько зарыдала. Когда онъ къ ней нагнулся, она крѣпко прижалась къ его груди и плакала и билась, какъ въ лихорадкѣ.

— Ну, моя маленькая, — приласкалъ ее Боргъ.

— Конечно, я маленькая. Потому ты и долженъ быть добръ ко мнѣ, — всхлипывала дѣвушка.

— Ты послушай-ка. До какихъ же поръ надо быть снисходительнымъ?

— До безконечности.

— Ну, нѣтъ. Этого я еще никогда не слышалъ. Существуютъ извѣстныя границы, гдѣ снисходительность уже граничитъ съ преступленіемъ.

— Именно?

Она вскочила.

— Ты знаешь, о чемъ я говорю. Я это вижу, — отвѣтилъ Боргъ.

Онъ снова очнулся отъ очарованія, какъ только она стала рѣзкой.

— Это значитъ ревность, — насмѣшливо произнесла дѣвушка. Ей показалось, что онъ снова уже въ ея власти.

— Нѣтъ, ревность это недовѣріе безъ достаточныхъ основаній или, иной разъ, мѣра предупрежденія. А мои опасенія оказались очень обоснованными. Значитъ, тутъ ревность не при чемъ.

— И въ кому же — къ мальчику. Къ щенку, который пальца твоего не стоитъ, — продолжала дѣвушка, не обращая вниманія на его объясненіе

— Тѣмъ позорнѣе для тебя.

— Значитъ, ты все время лгалъ, — бросила она вскользь, не желая принимать на свой счетъ слово "позоръ".

— Да, съ начала и до конца. Но я не хотѣлъ огорчать твою мать и позорить тебя. Ты понимаешь меня?

— Да, понимаю. Вотъ себя только я не понимаю.

— Я бы помогъ тебѣ въ этомъ, если бы ты, разсказала мнѣ свое прошлое.

— Прошлое? Что ты имѣешь въ виду?

— У тебя есть прошлое. Я всегда это думалъ.

— Ты позволяешь себѣ инсинуаціи...

— Впрочемъ, меня мало занимаетъ, кто ты или чѣмъ ты была... Однако, я долженъ съ тобой проститься, — сказалъ вдругъ Боргъ, увидѣвъ поднимающаго на пригорокъ канонира. — Онъ меня долженъ доставить на корветъ.

— Не уходи отъ меня, — просила дѣвушка, схватывая его за руку и заглядывая ему въ глаза умоляющимъ взоромъ. — Не уходи отъ меня, иначе я не знаю, что сдѣлаю.

— Къ чему намъ еще мучить другъ друга, если необходимо разстаться?

— Мы не будемъ больше. Посиди сегодня вечеръ у меня и поговоримъ, прежде чѣмъ расходиться. Я разскажу тебѣ все, что ты хочешь, и ты обо мнѣ будешь думать иначе.

Изъ ея объясненій Боргъ думалъ узнать все и теперь былъ убѣжденъ, что онъ уже избѣжалъ несчастья связать свою жизнь съ любовницей одного человѣка или нѣсколькихъ. Его рѣшеніе было готово: онъ подошелъ къ окну и сказалъ канониру, что онъ позже пріѣдетъ на своей лодкѣ.

Сдѣлавъ это, онъ сѣлъ на диванъ и приготовился слушать.

Однако, дѣвушка, успокоившись, съежилась вся и стала такъ скупа на слова, что вскорѣ наступило полное молчаніе. Имъ нечего было говорить другъ другу, и страхъ новой бури создавалъ такое угнетенное настроеніе, что скоро обоимъ стало скучно.

Инспекторъ началъ перебирать книги, лежавшія у нея на столѣ. Ему попалась одна книга, на которой была написана фамилія ассистента.

— Ахъ, это, кажется, исторія молодой женщины. Ты уже ее прочла? — спросилъ онъ.

— Нѣтъ, не успѣла. Что это за книга?

— Эта книга замѣчательна тѣмъ, что она написана женщиной и тѣмъ не менѣе вѣрна.

— А о чемъ же тамъ говорится?

— О свободной любви. Молодой ученый обручился съ дѣвушкой, свободной отъ предразсудковъ. Онъ отправляется въ экспедицію, а она отдается художнику, а послѣ выходитъ замужъ за своего жениха.

— Ну и что же говоритъ писательница?

— Смѣется, конечно, надъ этимъ.

— Фи, — сказала дѣвушка и поднялась, чтобы достать бутылку вина.

— Почему? Вѣдь любовь не признаетъ права собственности. Да и къ тому же женихъ, по крайней мѣрѣ, въ ея обществѣ, былъ ужасно скучный человѣкъ, насколько можно судить по книгѣ.

— Мы тоже, кажется, становимся скучными, — перебила Марія и налила вина въ стаканы.

— Чѣмъ же намъ развлечься? — спросилъ Боргъ съ циничной улыбкой, которой нельзя было не понять. — Иди сюда, сядь ко мнѣ.

Марію не оскорбилъ грубый тонъ и тотъ жестъ, которымъ онъ сопровождалъ свое предложеніе; напротивъ, она посмотрѣла даже съ уваженіемъ на мужчину, котораго она раньше почти презирала за его излишнюю деликатность.

Спустились сумерки. Взошла луна, уже бывшая на ущербѣ, и бросила на полъ желто-зеленую полосу свѣта, въ которой вырисовывался силуэтъ бальзаминовъ.

Черезъ открытое окно долетали заглушенные звуки перваго вальса "Царица бала", какъ упрекъ, какъ привѣтъ изъ потеряннаго рая, звучащій надеждой, что еще не все копчено.

И въ надеждѣ привязать его къ себѣ воспоминаніемъ о высшемъ блаженствѣ, она отдалась ему, послѣ того какъ онъ бурно признался ей въ любви.

Три дня спустя, инспекторъ, проведя три дня въ Даларе, возвратился на шхеру. Узнавъ, что Марія уѣхала навсегда, онъ почувствовалъ невыразимое облегченіе. Даже воздухъ какъ будто сталъ легче и здоровѣе.

Войдя въ свою комнату, онъ легъ покурить на диванѣ у открытаго окна и сталъ перебирать въ мысляхъ впечатлѣнія послѣднихъ дней.

Вырвавшись въ темнотѣ изъ объятій дѣвушки, онъ съ удовольствіемъ сѣлъ въ лодку, какъ будто исполнивъ тяжелую обязаность. Ему казалось, что только теперь онъ возстановилъ утраченное равновѣсіе своей личности. Его право было нарушено въ такой области, гдѣ законъ не могъ дать удовлетворенія; поэтому онъ самъ возстановилъ свое право, пользуясь тѣми средствами, какими пользовались его противники.

Когда онъ побывалъ на корветѣ и встрѣтился тамъ съ людьми, съ которыми онъ могъ говорить на языкѣ образованныхъ людей, поговорилъ съ докторомъ о научныхъ вопросахъ, онъ почти опьянѣлъ. Ему не надо было для разговора стѣснять свой мозгъ, притворяясь глупымъ, чтобы быть понятымъ. Онъ могъ говорить намеками, и его понимали.

Онъ почувствовалъ, что эти три мѣсяца онъ прожилъ въ варварствѣ, которое постепенно и понемногу втянуло его въ свои дрязги, отдало его умственную жизнь во власть страстей и низменныхъ инстинктовъ, поставило задачу продолженія рода выше всякого дѣла, заставило его выступать конкурентомъ въ скачкѣ жеребцовъ, изъ которой, правда, онъ вышелъ побѣдителемъ. Теперь ему было понятно, почему представители вселенской христіанской церкви, несущіе цивилизацію въ среду дикарей разныхъ странъ, не имѣютъ семьи и не связываютъ себя женой и дѣтьми. Онъ понялъ, что въ постѣ и отреченіи есть глубокій смыслъ для тѣхъ, кто хочетъ жить высокими духовными интересами. Отшельникъ ищетъ уединенія не для покоя: какъ случайно упавшее на толоку ячменное зерно даетъ шестьдесятъ побѣговъ, а другое, посѣянное въ полѣ, гдѣ на удобренной землѣ растутъ милліоны побѣговъ, даетъ всего два, такъ и отдѣльная личность, стремящаяся къ болѣе пышному расцвѣту, можетъ развиваться только въ пустынѣ.

Это было подтверждено опытомъ трехъ дней. На корветѣ, а потомъ въ курортѣ онъ переходилъ отъ однихъ людей къ другимъ и каждый вечеръ, ложась спать, онъ замѣчалъ, какъ въ теченіе дня отшлифовывались его грани. Подобно драгоцѣнному камню онъ выигрывалъ со стороны внѣшности и терялъ караты. Ему приходилось дѣлать столько трусливыхъ заявленій, вызванныхъ только чувствомъ солидарности съ другими людьми и инстинктомъ приспособленія, что его импровизированныя въ обществѣ убѣжденія завладѣвали его умомъ и претендовали занять мѣсто его сокровенныхъ мыслей. Въ концѣ концовъ, онъ усталъ, и въ послѣдній день ему показалось, что онъ сдѣлался насквозь фальшивымъ человѣкомъ, говорящимъ одно, а думающимъ совсѣмъ другое. Ему стало стыдно передъ самимъ собой, и онъ сталъ терять тѣмъ болѣе уваженія къ себѣ, чѣмъ больше его начинали цѣнить въ обществѣ за его обходительность.

Чтобы избѣгнуть этого, онъ долженъ совершенно изолировать себя, и вотъ теперь одиночество, которымъ онъ снова получилъ возможность наслаждаться, дѣйствовало на него, какъ очищающая баня или купанье въ морѣ. Какъ и тамъ, онъ здѣсь свободенъ отъ всякаго давленія и отъ всякаго соприкосновенія съ грубой матеріей.

Онъ рѣшилъ зиму прожить на шхерахъ.

Для этого онъ на свой счетъ нанялъ домъ, въ которомъ жили дамы, и въ тотъ же день сталъ въ немъ устраиваться. Изъ большой комнаты онъ сдѣлалъ библіотеку и лабораторію, изъ другой — гостиную и столовую, а въ мезонинѣ устроилъ спальню.

Проснувшись на слѣдующее утро въ своемъ новомъ помѣщеніи, крѣпко проспавъ безъ сновъ всю ночь, онъ наслаждался новымъ ощущеніемъ — обладанія цѣлымъ домомъ. Теперь ему можно уже будетъ не поддаваться внушеніямъ чужихъ голосовъ и воспринимать только тѣ впечатлѣнія, которыя онъ самъ найдетъ для себя нужными.

Выпивъ кофе, онъ засѣлъ въ библіотекѣ, предупредивъ, что до трехъ часовъ онъ никого не приметъ.

Онъ принялся работать надъ выполненіемъ стараго плана. Онъ хотѣлъ заняться этнографіей современной Европы, не прибѣгая къ безполезнымъ путешествіямъ. На печатныхъ циркулярахъ, изготовленныхъ имъ отъ имени несуществующей фирмы, онъ написалъ адреса и названія различныхъ торговыхъ предпріятій и наклеилъ марки.

Онъ разсчиталъ, что, обратившись съ циркуляромъ къ фабрикантамъ шляпъ, гробовщикамъ, на фабрики бѣлья и чулокъ въ главнѣйшихъ городахъ Европы, онъ получитъ самыя точныя данныя о размѣрахъ черепа и величинѣ тѣла. Въ этихъ циркулярахъ онъ просилъ указать мѣрку, наиболѣе распространенную для внутренней торговли и для вывоза.

Второй циркуляръ онъ разослалъ по большимъ и малымъ книжнымъ магазинамъ разныхъ городовъ Европы съ просьбой присылать ему наложеннымъ платежемъ за хорошую цѣну фотографіи всякаго рода. Потомъ онъ вошелъ въ сношенія съ однимъ техникомъ, скупавшимъ фотографіи для добыванія изъ нихъ серебра.

Кромѣ этого, онъ вырѣзалъ тысячи портретовъ изъ различныхъ заграничныхъ изданій.

Съ этимъ матеріаломъ онъ хотѣлъ начать свои изслѣдованія.

Когда онъ закончилъ свою работу, былъ уже полдень. Выходя изъ комнаты къ обѣду, онъ увидѣлъ въ ящикѣ у своей двери письмо. Почеркъ ему былъ знакомъ. Убѣдившись въ томъ, что письмо, дѣйствительно, отъ Маріи, онъ не вскрылъ его, а положилъ его возлѣ себя на столѣ и сталъ поспѣшно ѣсть свой завтракъ. Письмо не могло заключать въ себѣ ничего пріятнаго. Вѣдь онъ не исполнилъ обѣщанія пріѣхать на слѣдующій день проститься. Поэтому, желая избѣжать тягостнаго впечатлѣнія, онъ, не открывая, положилъ письмо въ ящикъ стола.

Когда послѣ обѣда онъ немного уснулъ и успокоился послѣ возбужденія, вызваннаго работой и ѣдой, онъ замѣтилъ, что его мысли направляются не къ книгамъ, а къ этому ящику письменнаго стола. Онъ сталъ ходить по комнатѣ въ сильной, утомительной борьбѣ съ самимъ собою. Ему казалось, что онъ заперъ частицу ея души въ этотъ ящикъ. Она сама присутствовала въ этой комнатѣ, и вся притягательная сила ея духа была сосредоточена въ этомъ бѣломъ конвертѣ, на которомъ, какъ поцѣлуй, пламенѣла красная сургучная печать. Ему казалось, что онъ все еще сидитъ на этомъ диванѣ, что все еще слышится ея шопотъ и въ темнотѣ горятъ ея глаза. Его охватило прежнее волненіе.

"Какъ глупо, — думалъ онъ, — упускать изъ рукъ величайшее блаженство жизни. Если любовь — взаимный обманъ, то почему же не обманываться? Ничто за ничто. И если нѣтъ совершеннаго счастья, то почему не удовлетвориться несовершеннымъ?"

Теперь онъ преклонился бы передъ ней, лгалъ бы, что онъ ея рабъ, сознался бы, что на ея сторонѣ побѣда. Побѣдить соперника ему не было бы трудно. Если бы только онъ побылъ съ ней вдвоемъ и въ полномъ единеніи, онъ сумѣлъ бы ее связать такъ прочно силою привычки и общихъ интересовъ, что ей не надо было бы другихъ.

И Боргъ вдругъ испугался, что это письмо отниметъ у него надежду, которая все-таки лучше. чѣмъ ничего. Нѣтъ, не стоитъ читать письма. Онъ сѣлъ за лабораторный столъ. Почти не думая о томъ, что онъ дѣлаетъ, онъ открылъ желѣзную реторту, бросилъ въ нее письмо и зажегъ подъ ней паяльную лампу. Скоро изъ шейки реторты показался дымъ; когда дымъ пересталъ итти, онъ зажегъ газъ спичкой. Нѣсколько минутъ голубоватое пламя горѣло съ жалобнымъ пискомъ, похожимъ на крикъ летучей мыши.

Это душа письма, какъ сказалъ бы алхимикъ.

Сгорѣлъ клочокъ бумаги и далъ тѣ же продукты разложенія, какъ и пылающая душа въ нашемъ живомъ тѣлѣ. Углеродъ и водородъ. Только и всего.

Пламя задрожало, сократилось и уползло въ. трубку. Въ комнатѣ снова стало темно!

Надъ моремъ стали собираться тучи. Восточный вѣтеръ вздымалъ волны, и онѣ бились о берегъ, вздыхали и шипѣли. Вѣтеръ разбивался объ уголъ дома и шумѣлъ, какъ волны, разсѣкаемыя судномъ.

Сквозь эти жалобные звуки прорывались крики буя, ритмическіе, какъ чтеніе трагика, прерываемое паузами, когда чтецъ вдыхаетъ воздухъ или выкрикиваетъ послѣднее слово, прежде чѣмъ снова повысить голосъ. Это было соло титана подъ аккомпаниментъ бури, гигантскій органъ, мѣхи котораго раздувалъ восточный вѣтеръ.

Въ комнатѣ стало душно. Онъ надѣлъ свой плащъ, чтобы посмотрѣть на бурю и немного разсѣяться.

Невольно его вниманіе было привлечено свѣтомъ фонаря въ лавкѣ. Онъ направился туда. Ловля рыбы новымъ способомъ оказалась очень успѣшной, и лавка торговала очень бойко. Скрытый темнотой, Боргъ могъ подойти вплотную къ занятымъ болтовней рыбакамъ, не будучи ими замѣченъ.

— Ассистентъ-то отбилъ у него дѣвку, — говорилъ старый Эманъ. — Ну, она себѣ достанетъ мужа получше этого.

— Самъ онъ совсѣмъ не такой, какъ другіе, — отвѣтилъ холостой Вестманъ. — Сегодня, примѣрно, онъ написалъ сотню писемъ и велѣлъ все отправить на почту. А то все что-то варитъ, что-то готовитъ, а что — никому неизвѣстно. А намъ то, положимъ, слѣдовало бы смотрѣть въ оба: знаемъ мы этихъ затворниковъ, винокуровъ.

— Ну, что тамъ, — воскликнулъ второй Вестманъ, женатый. — Какую-нибудь каплю для себя выкуритъ — велика бѣда. Чѣмъ онъ хуже стараго Седерлунда, тотъ тоже все варилъ да курилъ на горѣ, пока не уронилъ свой котелъ въ воду. По-моему, намъ въ это нечего мѣшаться.

— Да, если бы только это, — началъ снова старикъ Эманъ, — тогда бы пожалуй, можно было бы и не мѣшаться. А я ему не забуду, какъ онъ у меня хотѣлъ отнять неводъ. Я ужъ съ нимъ когда нибудь раздѣлаюсь...

— Да, худо тому, въ комъ Бога нѣтъ, — закончилъ бесѣду проповѣдникъ. Это правда.

Не обманывая себя никакими иллюзіями на счетъ человѣческой благодарности, инспекторъ, тѣмъ не менѣе, не могъ освободиться отъ непріятнаго чувства. Значитъ, въ этой пустынѣ онъ окруженъ врагами, притомъ врагами чрезвычайно опасными, потому что они видятъ въ немъ или помѣшаннаго, или преступника. Они воображаютъ, что онъ выкуриваетъ водку, чтобы заработать себѣ полкроны. Они подозрѣваютъ, что онъ готовитъ яды. И случись какое-нибудь несчастье, навѣрное, онъ окажется виновнымъ. Они продолжали ловить рыбу запрещенными закономъ сѣтями, но теперь онъ не рѣшался этому препятствовать, боясь какихъ-нибудь скандальныхъ доносовъ или, что еще хуже, — ихъ мести.

Это было опасное общество, опасное, какъ всякая глупость.

Конечно, онъ зналъ, что въ любой моментъ онъ. можетъ обратить ихъ въ друзей: для этого надо только поставить имъ штофъ водки и распитъ вмѣстѣ съ ними; но прибѣгать къ этому онъ не собирался. Ихъ вражда давала ему свободу, а дружба втянула бы его въ ихъ дрязги. Ихъ ненависть была возбудителемъ его силы, а ихъ любовь ослабила бы ее, хотя бы духомъ онъ и не былъ съ ними связанъ. Да, наконецъ, и самое сознаніе опасности было очень пріятно, такъ какъ, благодаря ему, духъ его былъ всегда насторожѣ и не терялъ своей гибкости. Благодаря опасности, у него всегда было на что реагировать, на чемъ упражнять свою силу.

Въ концѣ концовъ, опасности среди этихъ дикарей далеко меньше, чѣмъ тамъ вверху, въ тѣхъ кругахъ, изъ которыхъ онъ только что возвратился. Вотъ тамъ была сила и притомъ гораздо болѣе вредоносная, чѣмъ здѣсь. Развѣ врачъ на корветѣ не смотрѣлъ на него, какъ на больного, когда онъ говорилъ, что хорошо было бы найти способъ утилизировать огромныя количества азота, который въ столь большихъ количествахъ расходуется при производствѣ сѣрной кислоты. Вѣдь теперь ввозятъ же дорогую чилійскую селитру, чтобы возвратить землѣ растраченные запасы азота. А когда онъ сталъ излагать свой проектъ утилизаціи фабричнаго дыма для техническихъ цѣлей, его пріятель посовѣтовалъ ему поѣхать въ курортъ и пожить среди людей.

Нѣтъ, лучше быть въ полномъ одиночествѣ и слыть межъ толстокожими за помѣшаннаго, чѣмъ быть приговореннымъ къ гражданской смерти непогрѣшимымъ судомъ авторитетовъ.

Побродивъ еще нѣсколько времени въ темнотѣ, Боргъ вернулся къ себѣ. Онъ зажегъ лампы въ обѣихъ комнатахъ и открылъ дверь на дворъ, чтобы не чувствовать себя запертымъ.

Взглянувъ на часы, онъ увидѣлъ, что было всего только восемь. Долгій вечеръ и предстоящая ему ночь испугали его. Его голова была слишкомъ утомлена, чтобы работать, по не настолько, чтобы можно было спать. Стоны вѣтра, шумъ волнъ, вой буя разстраивали его. Чтобы освободиться отъ этихъ непріятныхъ ощущеній, которымъ онъ не хотѣлъ подчиняться, онъ прибѣгнулъ къ помощи купленныхъ имъ въ Германіи "сонныхъ шариковъ", маленькихъ шариковъ изъ стали, которые закладываются въ уши для того, чтобы извнѣ ничего не было слышно.

Но когда онъ выключилъ такимъ образомъ важнѣйшій органъ общенія съ внѣшнимъ міромъ, его фантазія заработала съ новой силой.

Жгучее желаніе узнать, что было написано въ сожженномъ имъ письмѣ, охватило его съ такою силой, что онъ открылъ реторту и принялся разсматривать пепелъ. Но чернила разрушились въ огнѣ и нельзя было отыскать ни малѣйшихъ слѣдовъ написаннаго. Открывалось обширное поле для сомнѣній и догадокъ. Судя по тому, что случилось, ему, казалось, не трудно представить себѣ, что могло быть написано въ письмѣ, но потомъ пришлось отказаться отъ этой мысли: онъ вспомнилъ, какъ нелогичны были всѣ слова и поступки Маріи.

Въ заключеніе онъ пришелъ къ невозможности угадать содержаніе письма и поэтому рѣшилъ больше объ этомъ не думать. Но мозгъ ему не повиновался и продолжалъ работать въ прежнемъ направленіи. Онъ совершенно обезсилѣлъ, но уснуть не могъ. И по мѣрѣ того, какъ ослабѣвалъ его мыслительный аппаратъ, пробуждались, выростая со дна души, низменные инстинкты.

Взбѣшенный тѣмъ, что душа не можетъ совладать въ борьбѣ съ бреннымъ тѣломъ, онъ раздѣлся и принялъ дозу бромистаго калія. Мозгъ тотчасъ прекратилъ свой бѣшеный бѣгъ, фантазія упала, сознаніе погасло, и онъ погрузился въ сонъ, тяжелый и крѣпкій, какъ смерть.

Подходила уже осень. На шхерѣ еще не было замѣтно, что прошло лѣто — тамъ не было зеленой листвы, желтѣющей въ осеннее время, только лишаи отъ сырости разростались все пышнѣе и сочнѣе. Зазеленѣлъ снова верескъ, и оживились подъ дождемъ, омывшись отъ пыли, вѣчно зеленыя деревья сѣвера — можжевельникъ и низкорослая сосна.

Рыбаки уѣхали, покончивъ свою осеннюю работу. Наступила снова тишина, лавка закрылась. Деревянный остовъ часовни оголялся все больше, такъ какъ жители растащили доски на дрова и другія надобности. Торчали одни столбы, напоминая своимъ видомъ висѣлицы.

Проповѣдника не было видно. Записавшись въ трезвенники, онъ злоупотреблялъ хинной настойкой, въ составъ которой входилъ и коньякъ. У него все время шумѣло въ ушахъ, его донимало сердцебіеніе, и онъ по большей части спалъ.

Инспектору понадобился цѣлый мѣсяцъ упорнаго труда, чтобы излечить свою душу отъ раны, нанесенной любовью. Пріемами іодистаго калія и строгой діэтой онъ подавилъ свои желанія. А когда на него нападала тоска отъ одиночества, онъ добывалъ себѣ изъ азотно-кислаго аммонія порцію веселящаго газа. Онъ давно уже нашелъ, что опьяненіе алкоголемъ слишкомъ грубо и вызываетъ еще большую тоску, доходящую до маніи самоубійства, а чудесное дѣйствіе закиси азота веселило его и заставляло смѣяться. Но банальный смѣхъ обращалъ въ ничто всѣ его великія идеи и стремленія, и онъ смѣялся надъ ними. Видя себя окруженнымъ людьми, которые издѣваются надъ нимъ, онъ чувствовалъ потребность подняться выше, надъ самимъ собой, и онъ снова возвращался къ своему горю и своимъ печалямъ.

Когда онъ изолировался настолько, что допускалъ только дѣвушку убирать въ комнатахъ, а самъ въ это время сидѣлъ, запершись въ мезонинѣ, его стали преслѣдовать воспоминанія о прошедшемъ лѣтѣ. Невольно вспоминалось каждое произнесенное тогда слово.

Теперь ему казалось, что поведеніе проповѣдника въ туманѣ на скалѣ было строго обдуманно. Брошенныя имъ слова о его отцѣ и о его собственныхъ поступкахъ, а также заявленіе Маріи, что она знаетъ, кто онъ, — пустили корни въ его душѣ, разростались и захватывали его все больше и больше. Въ его жизни, должно быть, была тайна, извѣстная всѣмъ, кромѣ него.

Скоро онъ нашелъ въ поведеніи проповѣдника признаки обдуманнаго шпіонства, организованнаго людьми, желающими его погибели.

Въ болѣе спокойныя минуты онъ не вѣрилъ въ это. Онъ хорошо зналъ, что манія преслѣдованія является первымъ признакомъ болѣзни, вызываемой уединеніемъ. Человѣчество это огромная электрическая батарея, составленная изъ множества элементовъ, и всякій элементъ, какъ только онъ изолированъ, тотчасъ теряетъ свою силу. Обвитая мѣдной проволокой деревянная катушка теряетъ силу въ тотъ самый моментъ, когда изъ нея вынутъ мягкій желѣзный стержень, и онъ, очевидно, былъ тоже на пути къ этому.

Да, но, можетъ быть, эта манія преслѣдованія, являющаяся слѣдствіемъ тѣлесной слабости, возникла, какъ противодѣйствіе, потому что его, дѣйствительно, преслѣдовали? Развѣ его не преслѣдовали съ того самаго момента, когда онъ еще въ школѣ проявилъ себя, какъ силу, какъ родоначальника новаго вида, выдѣляющагося изъ своего рода и желающаго принять особое названіе или даже, можетъ быть, положить начало новому семейству. Его преслѣдовали всѣ, преслѣдовали инстинктивно, снизу — подчиненные, а сверху — посредственности, опредѣлявшія, какъ въ пробирной палаткѣ, кого какой мѣрой мѣрить. Его ненавидѣли и преслѣдовали, какъ желтую птичку съ Канарскихъ острововъ, которая вырвалась изъ клѣтки и попала къ чижамъ въ лѣсъ, гдѣ ея слишкомъ нарядное опереніе раздражало дикихъ птицъ.

Природа, къ которой онъ всегда стремился, теперь умерла для него, ибо не хватало промежуточнаго звена — человѣка. Море, которое онъ обожалъ, которое онъ считалъ единственнымъ величественнымъ твореніемъ природы въ своей скудной родинѣ съ ея мелкими, незначительными дачными пейзажами, стало казаться ему тѣснымъ, по мѣрѣ того какъ выростало его собственное я. Это сѣро-сине-зеленое кольцо давило его, какъ тюрьма. Однообразный маленькій ландшафтъ былъ тягостенъ, какъ тюремная камера — то же отсутствіе впечатлѣній. Бросить все и уѣхать онъ не могъ. Онъ корнями вросъ въ свою родную землю, съ ея маленькими впечатлѣніями, ея повседневной жизнью, а быть пересаженнымъ съ корнями — невозможно. Это трагедія сѣверянина съ его вѣчнымъ стремленіемъ къ югу.

Онъ сталъ размышлять и придумывать, какъ соединить страну съ материкомъ, такъ какъ Швеція, конечно, островное государство, хотя она и соединена съ материкомъ черезъ Лапландію. Прежде всего надо установить шестичасовой курьерскій поѣздъ отъ Стокгольма въ Гельсингборгъ, согласовавъ его съ переправой на пароходѣ черезъ Эресундъ, и такимъ образомъ сдѣлать датскую столицу средоточіемъ всего сѣвера. Незамерзающія гавани стокгольмскихъ шхеръ, Юре и Нинесъ, должны при помощи ледоколовъ поддерживать торговлю и плаваніе круглый годъ. Это немного ограничитъ зимнюю спячку и уничтожитъ національный порокъ-непостоянство, который объясняется перерывомъ дѣятельности на цѣлые полгода. Русская торговля съ Англіей будетъ вестись черезъ Стокгольмъ и Іетеборгъ, и тогда, осуществится старый планъ Карла XI и Карла XII — планъ торговли съ Индіей и съ Персіей черезъ Россію и Швецію.

Тогда Швеція сдѣлается страной туристовъ, привлекающей массы иностранцевъ. Стокгольмъ слѣдуетъ обратить въ морской городъ. Для этого надо запереть оба истока озера Меларъ у Сѣвернаго моста и у Шлюзовъ и повести воду озера по системѣ каналовъ отъ бухты у Стренгнеса черезъ Боввенское озеро въ море. Такимъ образомъ, соленыя воды будутъ у Набережной и въ бухтѣ у Новаго Моста, благодаря чему измѣнятся атмосферныя условія города, а вмѣстѣ съ ними измѣнятся и люди.

Вспомнивъ о томъ времени, когда Швеція принадлежала къ великой христіанской церкви и находилась въ непосредственной связи съ Римомъ и на этомъ основаніи причислялась въ Европѣ, онъ подумалъ, что если нельзя широкія массы лишить религіи, то слѣдуетъ возстановить старую. Это религія нашихъ предковъ, отъ которой насъ заставили отречься огнемъ и мечомъ. Ея мучениковъ Ганса Браска, Улауса и Іоганна Магнусовъ, Нильса Даке, Туре Іенсона исторія заклеймила незаслуженнымъ позоромъ.

Католицизмъ, наслѣдство Рима, первый носитель идей европеизма, уже закончилъ свое побѣдное шествіе по Европѣ. Бисмаркъ потерпѣлъ пораженіе въ культурной борьбѣ, отправился въ Каноссу и предложилъ папу въ судьи мира и вовлекъ этимъ вѣру въ мирный разборъ международныхъ споровъ безъ помощи стальныхъ пушекъ. Данія: начала уже строить католическіе соборы, и датская молодежь выступила въ литературѣ въ защиту этихъ людей. Германизація Сѣвера, сѣверной Германіи — это возвращеніе къ варварству послѣ нашествія гунновъ въ 1870 году. Ея послѣдствіями были: преслѣдованіе латыни, ненависть ко всему французскому, изгнаніе отовсюду французской литературы, сѣверо-германская семейная политика, лютеранская инквизиція, тюрьмы для еретиковъ, всеобщее паденіе умственнаго уровня.

Лютеранство — вотъ врагъ. Тевтонская культура, мѣщанская религія въ черныхъ брюкахъ, сектантская ограниченность, партикуляризмъ, замкнутость, духовная смерть.

Нѣтъ, Европа вновь должна стать единой. Путь народа идетъ черезъ Римъ, какъ путь интеллигенціи черезъ Парижъ.

Шведскій крестьянинъ вновь долженъ почувствовать себя гражданиномъ міра и выйти изъ положенія низшаго класса. Онъ вновь долженъ пріобрѣсти блескъ эстетической культуры, который раньше сообщала ему церковь въ образахъ и звукахъ. Богослуженіе должно быть истинной хвалебной пѣснью на языкѣ римлянъ, созданной поэтомъ, а не сочинителемъ псалмовъ для пѣнія. Изъ всего этого ему нужно только то, что можетъ пробудить въ немъ высшія представленія о томъ, чего онъ не можетъ постичь. Литургію должны служить настоящіе священники, всю свою жизнь посвятившіе религіи и заботамъ о душѣ, а не хлѣбопашеству, молочному хозяйству, игрѣ въ карты и канцелярской перепискѣ. Тогда жена крестьянина будетъ имѣть пастыря, которому она довѣритъ на исповѣди свои печали, вмѣсто того, чтобы сидѣть у пасторши на кухнѣ и болтать съ прислугой. Когда будетъ вновь введена латынь, тогда каждая докторская работа шведскаго студента будетъ доступна европейскимъ ученымъ, и каждый шведскій ученый будетъ чувствовать себя равноправнымъ членомъ великой духовной организаціи, состоящей подъ главенствомъ понтификата въ Парижѣ.

Эти мысли и еще другія онъ изложилъ на бумагѣ и положилъ въ ящикъ, такъ какъ не зналъ, какая газета можетъ это напечатать. Во всякомъ случаѣ нельзя разсчитывать на патріотовъ, "изъ зависти не имѣющихъ желанія выслушивать проекты возвеличенія родной страны".

Онъ началъ уже получать отвѣты на свои циркулярные запросы и наполнилъ весь мезонинъ матеріалами къ своей европейской этнографіи.

Но теперь онъ вдругъ утратилъ интересъ къ этому. Душа его страдала серьезнымъ недугомъ. Онъ не рѣшался уже выходить изъ дому. Видъ человѣка былъ ему настолько непріятенъ, что, увидѣвъ кого-нибудь издали, онъ отворачивался. Вмѣстѣ съ тѣмъ, однако, росло въ немъ желаніе слышать собственный голосъ и въ общеніи съ другими людьми разрядить задавленный перепроизводствомъ мозгъ, почувствовать его дѣйствіе на другомъ существѣ, съ кѣмъ-нибудь сообщаться.

Одно время онъ думалъ завести себѣ собаку, но связывать переживаніе своей души съ тѣломъ животнаго — не значило ли это прививать виноградъ къ чертополоху. Онъ никогда не чувствовалъ симпатіи къ этому грязному паразитирующему животному.

Единственный человѣкъ на шхерѣ, котораго могъ выносить, былъ таможенный стражникъ, женатый Вестманъ, тотъ, жена котораго жила съ двумя, чего мужъ не подозрѣвалъ. У него было чистое лицо и свѣтлый умъ. Инспекторъ возобновилъ было съ нимъ знакомство и подарилъ ему крючокъ и все, что нужно для лова семги. Лѣтомъ Іонъ давалъ ему книги и училъ писать по прописи. Когда же началась рыбная ловля и море оживилось, они снова разошлись.

Инспекторъ не сказалъ ему, что онъ имѣетъ въ виду ловлю семги, такъ какъ консервативный рыбакъ ни за что не сталъ бы тратить время на пустую безсмысленную работу. Онъ увѣрялъ Вестмана, что онъ будетъ ловить треску, а за треской уже самую кружную рыбу.

Когда инспекторъ послѣ мѣсячнаго уединенія выѣхалъ съ Вестманомъ въ море, прислушиваясь къ своему голосу, онъ замѣтилъ, что его голосъ лишился нѣкоторыхъ звуковыхъ оттѣнковъ и сдѣлался тоньше, такъ что по временамъ ему казалось, что говоритъ кто-то другой. Его опьянилъ разговоръ. Его мозгъ, пользовавшійся для работы руками и перомъ, теперь прорвалъ шлюзы гортани, и его мысли бурно потекли, какъ въ водопадѣ, по дорогѣ рождая новыя мысли.

Онъ получилъ возможность говорить передъ ухомъ человѣка, который не перебивалъ, не спрашивалъ, какъ передъ резонаторомъ, и ему казалось, что передъ нимъ интеллигентный слушатель. Уже послѣ первой поѣздки онъ былъ убѣжденъ, что Вестманъ умнѣйшій человѣкъ, какого онъ на своемъ вѣку никогда не встрѣчалъ.

Цѣлую недѣлю продолжалась эта дружба. Во время поѣздокъ онъ разсказывалъ своему собесѣднику о разныхъ тайнахъ природы, объяснилъ ему дѣйствіе лупы на воду, предостерегалъ отъ той мысли, что глазъ видитъ все такъ, какъ оно есть въ дѣйствительности, разсказалъ даже какъ-то о томъ, что луна имѣетъ грушевидную форму, хотя она съ виду похожа на шаръ, что еще неизвѣстно, дѣйствительно ли земля имѣетъ форму шара, и такъ далѣе.

Слыша это, Вестманъ сдѣлалъ гримасу и осмѣлился въ первый разъ возвразить:

— Какъ же такъ, а вотъ въ моемъ альманахѣ такъ сказано.

Инспекторъ увидѣлъ, что онъ зашелъ слишкомъ далеко и долженъ вернуться назадъ, по было уже поздно. Онъ не могъ изложить своему слушателю новѣйшихъ изслѣдованій, согласно которымъ земля имѣетъ форму эллипсоида съ тремя осями для этого требовались такія познанія, которыми Вестманъ не обладалъ. И онъ перешелъ къ другимъ темамъ. Заговорилъ о маревѣ и спросилъ, былъ ли кто на Свердгольмѣ и видѣлъ ли, что онъ тамъ настроилъ.

— Мы видѣли, что тамъ кто-то хозяйничалъ, да только теперь никто туда не ѣздитъ: ни рыбы тамъ не ловятъ, ни овецъ не пасутъ, — отвѣтилъ, Вестманъ не безъ суевѣрнаго страха.

Услышавъ это призваніе, инспекторъ снова замолчалъ. Ему было стыдно, что онъ сдѣлался жертвой оптическаго обмана. Онъ вообразилъ, что его слушателю понятны его слова. Оказалось, однако, что онъ говорилъ передъ стѣной и свое собственное эхо принялъ за голосъ другого человѣка.

Недѣлю спустя, шхера сильно заволновалась. Вестманъ поймалъ семгу въ двадцать шестъ фунтовъ вѣсомъ.

Вестманъ приписалъ честь открытія себѣ, и скоро въ газетѣ появилась замѣтка. Добыча кильки падаетъ, но вотъ появился новый источникъ дохода въ Стокгольмскихъ шхерахъ. Счастливецъ рыбакъ, таможенный стражникъ Эрикъ Вестманъ, поистинѣ, заслужилъ уваженіе и благодарность своихъ согражданъ...

Вскорѣ послѣ этого въ одномъ еженедѣльномъ народномъ журналѣ появилась статейка на тему объ инспекторахъ, которые сами ничего не понимаютъ, а берутся учить другихъ.

Вслѣдъ за этимъ получилась бумага отъ Сельскохозяйственной Академіи, приглашавшая инспектора Борга дать подробный отчетъ о состояніи рыболовства и особенно о ловлѣ семги. Боргъ на это отвѣтилъ прошеніемъ объ отставкѣ.

Съ выходомъ въ отставку Боргъ лишился всякаго значенія въ глазахъ населенія и потерялъ слабую опору, которую онъ имѣлъ въ занимаемой имъ должности. Онъ увидѣлъ, что дикари, узнавъ о томъ, что его "прогнали", подняли противъ него настоящую войну.

Началось съ того, что подъ тѣмъ предлогомъ, будто у пристани не хватаетъ мѣста, они отвязали его лодку. Ее выбросило на берегъ и разбило о камни.

Потомъ, когда пошелъ дождь, онъ замѣтилъ, что крыша въ мезонинѣ протекаетъ. Когда онъ заявилъ объ этомъ Эману, начало протекать и въ другихъ комнатахъ, хотя никакой порчи въ черепичной кровлѣ нельзя было найти.

Одинъ разъ ночью разграбили его погребъ. Говорили, будто это сдѣлали эстонцы.

Была ясна цѣль его выжить. Но теперь ему не хотѣлось уступать. Онъ не жаловался и все переносилъ молча.

Теперь, когда онъ, дѣйствительно, былъ окруженъ врагами и окончательно порвалъ съ мѣстными жителями, оставившій было его страхъ сталъ овладѣвать имъ еще сильнѣе.

Онъ плохо спалъ по ночамъ и пытался регулировать свои сновидѣнія, подвергая себя сильному внушенію. Передъ сномъ онъ внушалъ себѣ иногда, что онъ оторвавшійся буй, гонимый моремъ въ вѣчныхъ поискахъ берега. И во снѣ онъ безсознательно прислонялся къ спинкѣ кровати, чтобы чувствовать около себя что-нибудь, хотя бы неодушевленный предметъ. То вдругъ ему приснилось, что онъ плыветъ въ воздухѣ и не можетъ ни подняться вверхъ, ни опуститься внизъ. Когда онъ очнулся послѣ припадка, оказалось, что онъ крѣпко сжимаетъ бывшую подъ его головой подушку,

Его стало посѣщать воспоминаніе о своей умершей матери. Ему часто казалось, что онъ маленькій и спитъ у нея на груди. Душевная жизнь, повидимому, шла на убыль. Имъ овладѣли мысли о его матери-родительницѣ, стоящей у перехода отъ безсознательной жизни къ сознательной, утѣшительницѣ и заступницѣ, и въ душѣ всплывали дѣтскія мысли о возможности увидѣться съ матерью въ другой жизни. Первоначальная мысль о самоубійствѣ обратилась въ непреодолимое тоскливое желаніе разыскать свою мать гдѣ-то въ иномъ мірѣ, въ который онъ не вѣрилъ.

Наука оказалась безсильной передъ погибающимъ духомъ, утерявшимъ интересъ въ жизни. Мозгъ долго сражался и усталъ. Фантазія стала работать безъ регулятора.

Онъ еще ходилъ, когда пришелъ сочельникъ, по ѣлъ мало и на ночь выпилъ эфира. Теперь жизнь ему была противна, и онъ смѣялся надъ своими прежними стремленіями. Протекавшая въ комнату вода испортила его книги и бумаги. Металлическія части приборовъ покрылись зеленью и ржавчиной.

Онъ вовсе пересталъ заботиться о себѣ: борода. у него отросла, волосы были въ безпорядкѣ, онъ сталъ бояться воды. Бѣлья онъ уже давно не давалъ въ стирку, не замѣчалъ грязи. На платьѣ не было пуговицъ, сюртукъ спереди былъ весь залитъ, и въ пятнахъ, руки, державшія ножъ и вилку, ему не повиновались.

Когда онъ какъ-то вышелъ изъ дому, вокругъ него собрались дѣти, смѣялись надъ нимъ и кричали ему вслѣдъ бранныя слова. Въ другой разъ. утромъ снова собралась вокругъ него толпа дѣтей. Кто-то дернулъ его за сюртукъ. Когда онъ обернулся, въ него швырнули камнемъ. Камень разбилъ ему подбородокъ такъ сильно, что пошла кровь. Онъ расплакался и сталъ просить дѣтей не трогать его.

— Убирайся вонъ, сумасшедшій! — кричали они. — А то мы тебя отправимъ въ богадѣльню.

И они принялись швырять камни. Тутъ вышла. изъ дома служанка Эмана и оттаскала мальчишку за волосы. Потомъ подошла къ Боргу и вытерла ему передникомъ кровь на лицѣ.

— Бѣдный ты мой, — сказала она.

Онъ прижался головой въ ея полной груди и сказалъ:

— Я хотѣлъ бы уснуть у тебя.

— Какъ тебѣ не стыдно, — крикнула дѣвушка, оттолкнувъ его.

— Что же ты подумала? Эхъ!

Нѣсколько дней спустя, вечеромъ прибѣжала къ Боргу служанка Вестмана и попросила господина доктора прійти въ нимъ и посмотрѣть на хозяйку — она умираетъ.

Просьба показалась Боргу нѣсколько неожиданной, но проницательность, сопровождавшая минуты его просвѣтленія, ему подсказала, что здѣсь совершено убійство; они хотятъ воспользоваться его именемъ и положеніемъ, чтобы избѣжать судебно-медицинскаго освидѣтельствованія.

Самое дѣло было для Борга совершенно безразлично, но все-таки оно его взволновало. Произошло изъ ряда вонъ выходящее событіе и произвело впечатлѣніе, въ которомъ онъ такъ нуждался.

Боргъ отправился на таможенную станцію и былъ встрѣченъ обоими братьями съ большой предупредительностью, которая показалась ему очень подозрительной. Онъ ничего не сказалъ, ни о чемъ не разспрашивалъ. Онъ хотѣлъ привести человѣка къ сознанію, заставивъ его говорить первымъ. Онъ былъ убѣжденъ, что виновный выдастъ себя съ перваго слова.

Въ комнатѣ при свѣтѣ сальной свѣчи сидѣла дѣвочка и ѣла булку. Ее одѣли въ лучшее платье, вѣроятно, для того, чтобы она чувствовала себя, какъ въ праздникъ, и не баловалась.

Осмотрѣвшись въ комнатѣ и замѣтивъ, что братъ Вестмана вышелъ, онъ подошелъ къ постели, на которой лежала женщина.

Онъ тотчасъ увидѣлъ, что она уже умерла. По сведеннымъ мускуламъ ея лица онъ понялъ, что смерть ея была насильственной. Онъ замѣтилъ, что волосы ея были тщательно расчесаны на лбу, и ему сразу стало ясно, что здѣсь былъ примѣненъ добрый старый способъ съ гвоздемъ.

Боргъ однако хотѣлъ сначала заставить заговорить мужа и обернулся къ нему съ полуоткрытыми губами и съ выраженіемъ вопроса на лицѣ, какъ бы желая о чемъ-то его спросить. Вестманъ тотчасъ заговорилъ, полагая, очевидно, что передъ сумасшедшимъ особенно хитрить нечего.

— Удостовѣрьте, пожалуйста, господинъ докторъ, что она умерла, тогда мы бы ее тотчасъ похоронили. Мы, знаете ли, люди бѣдные, и у насъ нѣтъ средствъ, чтобы вызывать доктора.

Боргу ничего больше не надо было, чтобы имѣть полную увѣренность. Вмѣсто отвѣта онъ обернулся къ Вестману, который успокоился, изложивъ свою просьбу, и тихо спросилъ:

— А молотокъ гдѣ?

Вестманъ отступилъ два шага назадъ, какъ бы намѣреваясь броситься на врага. Но Боргъ обезоружилъ его, посмотрѣвъ на дѣвочку. Вестманъ, дрожа остановился.

— Ты не знаешь, гдѣ молотовъ, а я знаю, гдѣ гвоздь, — продолжалъ Боргъ непоколебимо спокойно. — Ахъ, ослы, ослы, — хоть бы придумали что-нибудь новое, а васъ все видишь въ одномъ и томъ же мѣстѣ, какъ дѣтей, которыя играютъ въ прятки. Я убѣжденъ, что этотъ способъ забиванія гвоздя въ темя изобрѣтенъ въ средніе вѣка какимъ-нибудь дворяниномъ или священникомъ, и только теперь вошелъ въ употребленіе низшихъ классовъ и служитъ мѣриломъ народнаго ума. Все идетъ къ народу сверху: семга, мышьякъ, гвоздь, выстрѣлъ по несчастной случайности, революціи, свобода, экономическое благосостояніе, народныя пѣсни, языкъ, брошюры по сельскому хозяйству, антропологическіе музеи. Но сначала вы все это крадете, потому что вы, чернь, — предпочитаете украсть, чѣмъ получить въ подарокъ, ибо васъ не хватаетъ на то, чтобы сказать спасибо. Вашихъ благодѣтелей вы запираете въ сумасшедшій домъ, если сами не хотите угодить въ тюрьму.

Возвратившись домой, онъ подумалъ, что желаніе высказать свое мнѣніе привело его къ неосторожному поступку. Вѣдь онъ зналъ нравы этихъ людей и зналъ, что, защищаясь противъ опаснаго свидѣтеля, убійца будетъ искать способа заставить его замолчать. Ночью онъ легъ спать съ револьверомъ и все время видѣлъ дурные сны, не дававшіе ему спать.

Весь слѣдующій день онъ просидѣлъ, запершись. Ему было видно, что окно таможенной станціи было завѣшено бѣлой простыней.

На третій день трупъ вынесли и увезли въ лодкѣ.

На четвертый лодка возвратилась.

Съ этого времени Боргъ пересталъ спать, и безсонница докончила работу разрушенія человѣка. Страхъ сойти съ ума и попасть въ сумасшедшій домъ и вмѣстѣ съ тѣмъ страхъ каждую минуту быть убитымъ изъ-за угла укрѣпили его въ мысли покончить съ собой добровольно.

Теперь, когда приблизилась смерть, когда ясенъ былъ конецъ жизни и прекращеніе рода, въ немъ пробудился половой инстинктъ, и онъ страстно захотѣлъ имѣть ребенка.

Но итти обычнымъ путемъ, искать себѣ женщину, привязывать себя семьей къ землѣ и къ обществу было ему теперь противнѣе, чѣмъ когда-либо. Въ его душевной растерянности ему открывался единственный путь, который могъ ему обезпечить отцовскія радости хотя бы на нѣсколько часовъ. Онъ досталъ и сталъ наблюдать человѣческое яичко, устроивъ предварительно въ микроскопѣ грѣшку, въ которой поддерживалась температура между тридцатью шестью и сорока однимъ градусами тепла. Когда совершалось искусственное оплодотвореніе, онъ увидѣлъ, какъ мужскія клѣточки толпятся около неподвижной женской, ему показалось даже, что она порозовѣла. И они тѣснились, толкались въ борьбѣ за возможность положить начало новой семьѣ, передать новому индивидууму его особенности, привить сильной первобытной основѣ элементы его живого творческаго духа. И, стремясь къ ядру черезъ оболочку, проникли не самые толстые съ большими глупыми головами и толстыми хвостиками, а наиболѣе живые, ловкіе.

Регулируя большимъ пальцемъ спиртовую лампочку и слѣдя однимъ глазомъ за колебаніями термометра, онъ въ теченіе нѣсколькихъ часовъ наблюдалъ развернувшуюся передъ нимъ тайну любви. Онъ видѣлъ, какъ стали дѣлиться клѣтки, какъ пошло раздѣленіе труда между различными зародышевыми листами. Съ тревогой онъ ожидалъ, какъ обратится передняя трубка въ пузырь, изъ котораго потомъ образуется мозгъ. Ему казалось, что уже округляется этотъ могучій органъ мышленія. Онъ на секунду испыталъ гордость при видѣ творенія, разрѣшавшаго проблему гомункула. Но тутъ двинулся регуляторъ лампы, бѣлокъ свернулся, и искра жизни погасла.

Въ теченіе этого времени онъ такъ интенсивно переживалъ жизнь этого другого существа, что теперь круглое бѣловатое пятно на стеклѣ казалось ему мертвымъ глазомъ. Сожалѣніе въ его больной душѣ выростало въ горе, горе объ умершемъ ребенкѣ. Прервалась связь между настоящей и будущей жизнью, и у него уже не было силъ начинать все сызнова.

Очнувшись, онъ почувствовалъ, что чья-то сильная рука держитъ его правую руку. Ему вспомнился его сонъ, что будто онъ корабль, гонимый вѣтромъ и волнами по морю. Вотъ онъ почувствовалъ паденіе якорной цѣпи и теперь спокоенъ, такъ какъ крѣпко связанъ съ твердой землей.

Не оборачиваясь, онъ крѣпко сжалъ руку, чтобы ощутить близость живого существа. Ему казалось, будто къ нему переходитъ сила, какъ если бы слабый токъ присоединился къ сильному.

— Что съ вами? — услышалъ онъ надъ головой голосъ проповѣдника.

— Если бы ты былъ женщиной, я бы ожилъ снова, потому что женщина корень мужчины въ землѣ, — отвѣтилъ больной, въ первый разъ говоря ты своему школьному товарищу.

— Твое счастье, что ты уничтожилъ этотъ гнилой корень.

— Но безъ корня мы не можемъ жить и цвѣсти.

— Но не съ такой же женщиной, Боргъ.

— Не съ такой? Ты развѣ знаешь, кто она?

— Ты долженъ знать только то, что это такая женщина, на которой не женятся. Впрочемъ, теперь она снова помолвлена.

— Съ нимъ?

— Да, съ нимъ! Я прочелъ это третьяго дня въ газетѣ.

Посидѣвъ минуту, проповѣдникъ хотѣлъ встать и итти, но больной удержалъ его.

— Разскажи мнѣ сказку, — попросилъ онъ тономъ ребенка.

— Сказку?

— Да, сказку. Ну, напримѣръ, о малъчикѣ-съ-пальчикъ. Разскажи, я тебя очень объ этомъ прошу.

Проповѣдникъ снова сѣлъ. Увидѣвъ, что больной проситъ совершенно серьезно, онъ согласился и сталъ разсказывать.

Боргъ слушалъ очень внимательно. Но когда проповѣдникъ, вѣрный своему обыкновенію, хотѣлъ вывести нравоученіе, больной его перебилъ и просилъ держаться текста.

— Какъ хороши старыя сказки. Какъ будто отдыхаешь, погружаешься въ воспоминанія о тѣхъ временахъ, когда самъ былъ маленькимъ звѣркомъ, безсмысленнымъ. А теперь прочти мнѣ Отче нашъ.

— Но ты же не вѣришь.

— Нѣтъ. Но это тоже хорошо. Когда приближается смерть и идешь уже назадъ, тогда начинаешь любить старину и дѣлаешься консервативнымъ. Прочти Отче нашъ. Ты получишь мое наслѣдство и твою долговую расписку, если прочтешь.

Проповѣдникъ минуту колебался, потомъ началъ молиться.

Больной безмолвно слушалъ. Ботомъ губы его зашевелились, и онъ сталъ вслухъ повторять вслѣдъ за проповѣдникомъ слова молитвы.

Когда они кончили, проповѣдникъ сказалъ:

— Какъ хорошо молиться.

— Да, это какъ лекарство. Старыя слова будятъ воспоминанія и укрѣпляютъ, какъ они нѣкогда укрѣпляли человѣка, который искалъ Бога внѣ себя. А ты знаешь, что такое Богъ? Это точка опоры, которая нужна была Архимеду для того, чтобы перевернуть весь міръ. Это магнитъ, который, но представленію людей, заложенъ въ землѣ, и безъ котораго немыслимо объяснить движенія магнитной стрѣлки. Это эѳиръ, который надо выдумать, чтобы заполнить пустоту. Это молекула, безъ которой химическіе законы были бы чудомъ. Дай мнѣ еще какую-нибудь гипотезу, а главное точку опоры внѣ меня, ибо я погибаю.

— Хочешь, я буду говорить тебѣ объ Іисусѣ? — спросилъ проповѣдникъ, думая, что у больного лихорадочный бредъ.

— Нѣтъ, не объ Іисусѣ. Это и не сказка, и не гипотеза...

— Только не кощунствуй, — перебилъ его проповѣдникъ и поднялся, чтобы уйти.

— Не уходи, не уходи, — воскликнулъ боль-

ной. — Возьми меня за руку. Я хочу слышать твой голосъ. Говори, о чемъ хочешь. Читай мнѣ календарь или что-нибудь изъ библіи. Мнѣ все равно. Надо прогнать Horror vacui — страхъ передъ пустотой.

— Вотъ видишь, ты, значитъ, боишься смерти?

— Да, конечно, боюсь, какъ боится ея все, что живетъ на землѣ. Ничто живое не жило бы, если бы не имѣло страха смерти. А суда я, знаешь, не боюсь. Твореніе судитъ творца, а я вѣдь не самъ себя создалъ.

Проповѣдникъ всталъ и быстро ушелъ.

Наканунѣ сочельника была буря, и Боргу всю ночь слышалась пушечная пальба и вопли о помощи. Утромъ онъ вышелъ изъ дому по свѣже выпавшему снѣгу. Небо было черно-синее какъ листовое желѣзо, валы выбрасывались на берегъ, а буй непрерывно вылъ, какъ бы призывая на помощь.

На юго-востокѣ онъ увидѣлъ большой черный пароходъ. Подводная часть, выкрашенная въ ярко красный цвѣтъ, сверкала, какъ кровавая рана. Труба съ бѣлымъ ободкомъ была разбита и лежала на боку. На мачтахъ и реяхъ висѣли темныя фигуры людей, извивавшіяся, какъ черви на крючкѣ удочки. Изъ пробоины въ средней части судна волны уносили тюки товаровъ, пакеты, узлы, коробки, картонки. Тяжелыя вещи тонули, а легкія по волнамъ плыли къ берегу.

Равнодушный къ судьбѣ терпящихъ бѣдствіе, какъ это и вполнѣ естественно для человѣка, считающаго счастьемъ умереть, Боргъ пошелъ по берегу къ мысу, гдѣ былъ холмъ съ крестомъ. Тамъ волны шумѣли сильнѣе, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ, а по зеленымъ волнамъ къ этому мѣсту плыли страннаго вида и цвѣта предметы, надъ которыми съ дикимъ крикомъ кружились чайки, какъ будто обманутыя въ своемъ жадномъ ожиданіи добычи.

Присмотрѣвшись въ страннымъ предметамъ, подплывавшимъ все ближе и ближе, онъ увидѣлъ, что они были похожи на маленькихъ, очень изящно одѣтыхъ дѣтей. Одни были съ свѣтлыми локонами, другіе съ темными, съ бѣлыми и розовыми щеками. Ихъ большіе широко открытые глаза были устремлены къ темному небу, неподвижные и не мигающіе. Но когда они были уже совсѣмъ близко у берега, онъ замѣтилъ, что нѣкоторыя. качаясь на волнахъ, двигали глазами, какъ бы подавая ему знакъ, чтобы онъ ихъ спасъ. Слѣдующая волна выбросила ихъ штукъ пять на берегъ.

Упорное желаніе имѣть ребенка такъ прочно засѣло въ его больномъ мозгу, что ему и въ голову не приходило, что это куклы, которыхъ запоздавшій, разбитый пароходъ везъ къ рождественскому базару. Онъ взялъ на руки подкидышей, которыхъ ему подарила великая мать-море. Прижимая своихъ мокрыхъ пріемышей къ груди, онъ поспѣшилъ домой, чтобы ихъ обсушить.

У него нечѣмъ было развести огонь, такъ какъ люди заявили, что у нихъ нѣтъ дровъ для продажи. Самъ онъ не чувствовалъ холода, но его рождественскіе гости должны быть въ теплѣ. Недолго думая, онъ сломалъ полку для книгъ, зажегъ яркое пламя въ каминѣ, придвинулъ къ огню диванъ и посадилъ передъ огнемъ своихъ дѣтей.

Они не могли высохнуть одѣтыя, и онъ сталъ ихъ раздѣвать. Увидѣвъ, что это все были дѣвочки, онъ оставилъ ихъ въ рубашечкахъ.

Потомъ онъ вымылъ имъ губкой ножки и ручки, причесалъ, снова одѣлъ и уложилъ спать.

Ему казалось, что у него въ домѣ гости. Онъ ходилъ на цыпочкахъ, чтобы ихъ не разбудить.

Теперь у него есть цѣль жизни, теперь у него было изъ-за чего работать, было о комъ заботиться.

Посмотрѣвъ черезъ минуту на спящихъ дѣтей, онъ увидѣлъ, что они лежатъ съ открытыми глазами. Думая, что имъ мѣшаетъ свѣтъ, онъ спустилъ шторы.

Въ комнатѣ сдѣлалось темно, и имъ овладѣла тяжелая сонливость. Ему хотѣлось спать отъ голода, но онъ уже не могъ разобраться въ причинахъ своихъ ощущеній. Онъ не зналъ, хочется ли ему ѣсть или пить.

Диванъ былъ занятъ дѣтьми. Боргъ улегся на полу и уснулъ.

Когда онъ проснулся, было уже совсѣмъ темно въ комнатѣ, дверь была открыта и на порогѣ стояла женщина съ фонаремъ.

— Господи Іисусе, что же вы лежите на полу, — вскричала служанка Эмана, — развѣ вы не знаете, что сегодня сочельникъ?

Онъ проспалъ двадцать четыре часа до слѣдующаго полудня.

Ничего не соображая, онъ всталъ. Ему чего-то не хватало. Здѣсь были таможенные и унесли его находку, по Боргъ не могъ вспомнить, что у него взяли. Онъ только чувствовалъ страшную пустоту, какъ при большомъ горѣ.

— Пойдемъ къ Эманамъ, поѣшьте рождественской ваши. Вѣдь каждый человѣкъ въ этотъ вечеръ христіанинъ. Боже мой, какой ужасъ!

Дѣвушка заплакала.

— И какъ можетъ человѣкъ дойти до этого? Кровавыми слезами заплачешь отъ жалости. Ну пойдемъ же, пойдемъ!

Полусумасшедшій сдѣлалъ знакъ рукой, что придетъ, пусть только дѣвушка идетъ впередъ.

Когда она ушла, онъ остался еще на минуту въ комнатѣ, взялъ оставленный дѣвушкой фонарь и подошелъ къ зеркалу. Когда онъ увидѣлъ въ немъ свое лицо, похожее налицо дикаря, его разсудокъ какъ будто прояснился, и его воля напряглась въ послѣднемъ усиліи.

Оставивъ фонарь, онъ вышелъ.

Вѣтеръ дулъ съ востока, но уже слабѣе. Воздухъ былъ чистъ, и небо блистало звѣздами.

Соображаясь съ огнями избъ, Боргъ спустился къ пристани, проскользнулъ въ сарай и взялъ тамъ парусъ.

Поставивъ парусъ, онъ отвязалъ лодку, сѣлъ у руля и подъ полнымъ вѣтромъ выѣхалъ въ море.

Сначала онъ плылъ зигзагами, чтобы не терять изъ виду тотъ маленькій клочокъ земли, гдѣ онъ столько страдалъ. Но, увидя трехсвѣчникъ въ окнѣ таможенной сторожки, гдѣ убійца праздновалъ Рождество Христа, отвернулся и плюнулъ. Потомъ повернулъ лодку и пошелъ полнымъ ходомъ впередъ.

Оставивъ позади землю, онъ плылъ, руководствуясь огромной звѣздной картой, и взялъ курсъ на звѣзду второй величины между созвѣздіями Лиры и Короны. Она ему казалась ярче всѣхъ другихъ. И ему вспомнился разсказъ о путеводной звѣздѣ въ Виѳлеемѣ, куда пришли три царя, чтобы поклониться Дитяти, Богу всѣхъ малыхъ. Нѣтъ это не она. И вдругъ прояснилась его память — это была Бэта въ созвѣздіи Геркулеса. Вонъ Геркулесъ, идеалъ Эллады, богъ сильныхъ и разумныхъ. Геркулесъ, умертвившій стоглавую Лернейскую гидру, вычистившій Авгіевы конюшни, изловившiй страшныхъ кобылицъ Діомеда, похитившій поясъ у царицы амазонокъ, уведшій Цербера изъ ада, совершившій всѣ эти подвиги для того только, чтобы, въ концѣ концовъ, пасть жертвой глупости женщины, которая любила его и отравила за то, что онъ, безумный, служилъ три года нимфѣ Омфалѣ...

Къ нему, къ Геркулесу, освободившему свѣтоноснаго Прометея!

И онъ плылъ навстрѣчу звѣздѣ, со всѣхъ сторонъ его окружало море, мать всего живого, въ которомъ нѣкогда блеснула первая искра жизни, великое море неисчерпаемый источникъ плодородія и любви, начало жизни и ея злѣйшій врагъ.

Конецъ.

Dannebbrog — датскій флагъ.

Св. Ансгаръ, просвѣтитель Сѣвера (Даніи и Швеціи), тамъ въ IX вѣкѣ. Прим. пер.

Tunnland — около 9,361 десятины.