Лето 1942 года. Оккупация.

В Венсенском лесу у самой аллеи, окаймляющей большое озеро, на траве сидит человек.

Вокруг дети бегают вперегонки по лужайке. Женщины вяжут в тени. Парочки ищут желанного уединения за старыми деревьями.

У человека, сидящего на траве, маленького и коренастого, непомерно большая голова и копна чёрных волос над высоким лбом. На вид ему лет тридцать.

Он лёг на бок и развернул газету. Кажется, будто он внимательно читает её. На самом деле только одна фраза пляшет перед его глазами: «…Велосипедиста, который поднял потерпевшего и бросился в погоню за убийцей, просят явиться в полицейскую префектуру». Человек улыбается. Велосипедист — это он. Убийца — это он. А потерпевший — это офицер гестапо, на которого было совершено нападение неделю тому назад в одном из парижских предместий. Гестаповец был только ранен, и, помогая ему подняться, велосипедист прикончил его пулей в живот. Потом убийца вскочил на велосипед и помчался, крича: «Держи его! Держи!»

— Берегитесь!

Незнакомец поднимает голову как раз вовремя, чтобы избежать удара: большой мяч, брошенный кем-то из детей, ударяется в газету, отскакивает и катится к озеру. Оборванец бросается за ним и хватает его уже около самой воды.

— Чей мячик? — спрашивает приземистый, обращаясь к стайке ребят, не без опасения выжидающих, что будет дальше.

Никто не отвечает.

Ловко поддав мяч ногой, он отправляет его как раз в середину стайки и снова усаживается на траву рядом с разорванной в клочья газетой.

— Спасибо! — кричат ему дети.

Игра возобновилась, и незнакомец весело смеётся, следя за её перипетиями.

Этот человек как будто и не думает о том, что вишийский трибунал заочно уже приговорил его к смерти. Его имя — Рэймон.

Рэймон ждёт Андрэ.[2]

Возраст Андрэ приближается к сорока. Это солидный мужчина безобидного вида, типичный начальник какой-нибудь канцелярии. И тем не менее этот мирный человек, оставив семью, в 1937 году уехал сражаться в Испанию. Теперь его разыскивают гестаповцы. Они заняли его квартиру, и у них есть его фотография. Он живёт нелегально.

Пока Рэймон с увлечением следит за игрой детей, Андрэ ускоренным шагом подходит к озеру. Покружив немного, чтобы удостовериться, что за ним не следят, он пересекает мостик, соединяющий аллею с островком.

— Какая встреча!.. Здравствуйте, доктор! — обращается он к молодому человеку, одиноко сидящему на скамейке.

Отдыхающий на скамейке — изысканно одетый юноша среднего роста. У него удлинённое лицо, тщательно расчёсанные на пробор волосы и умные глаза. Это Робер.

Оба, как старые знакомые, направляются к террасе кафе, находящегося на островке, и усаживаются в беседке.

— Гарсон! Два пива, одно пополам с лимонадом!

— Я виделся с тем парнем, — говорит Робер.

— С деголлевцем?

— Да.

— Ну и что же?

— Он сказал мне буквально следующее: «Вчера гестаповцы убили одного человека на улице Наварен. Это был мой начальник. При нём были фальшивые документы, и только я знаю его адрес. У него на квартире склад оружия. Вы можете забрать оружие. Но я ставлю два условия: встретиться с начальником вашей группы и знать, какую операцию вы проведёте с этим оружием».

— Над таким предложением стоит подумать. Твоё мнение об этом субъекте?

— Я верю в его искренность, но ручаться не могу.

— Он, наверно, хочет приписать то, что мы сделаем, своей организации.

— Возможно. Хотя он подчеркнул, что ставит условия только потому, что ему нужно отчитаться в Лондоне. Они обязаны сообщать о своих действиях.

— Это им нетрудно. Они вообще ни черта не делают.

— Вот именно. Он мне так и сказал; он предпочитает знать, что оружие в верных руках, чем видеть, как оно попадёт в лапы бошей.

— А какие же боеприпасы остались в их тайнике?

— Там есть взрывчатка.

— Вот бы было здорово! Думаешь, это правда?

— Пожалуй.

— Так пусть он даст её нам.

— Он ничего не даст, пока не увидит ещё кого-нибудь, кроме меня.

— Не очень-то всё это ясно.

— Какое решение ты принимаешь?

— Сперва назначишь ему свидание, на которое придёшь один. Затем ты его поведёшь в другое место и внимательно проследишь, не идёт ли кто за вами. Если заметишь слежку, постарайся улизнуть.

— Не беспокойся.

— Если же всё будет в порядке, веди его прямо в назначенное место. Я буду вас ждать.

— Что сказать ему о тебе?

— Скажи ему, что я состою в штабе французских франтирёров и партизан Парижского района. Но ни в коем случае не называй моего имени.

— Хорошо. Когда ты можешь встретиться с ним?

— Завтра.

— Где?

— За городом. Это безопаснее. Я тебе покажу укромное местечко. Здесь нам больше нечего делать.

— Но гарсон ещё ничего не принёс.

— Тебе хочется пить?

— Нет.

— Ну раз так, надо сматываться! Публика здесь не торопится, но у меня времени нет. Я и так опаздываю на пять минут.

За один из соседних столиков усаживается женщина, размалёванная до неприличия, с вытравленными перекисью волосами. Её сопровождают два немецких солдата. Она бросает вокруг вызывающие взгляды.

— Дрянь! — бормочет Робер.

— Не привлекай к себе внимания, — говорит Андрэ, уводя его из кафе.

Рэймон смотрит на часы. Он перестал интересоваться играми детворы, чьи симпатии успел завоевать.

Ага, вот и Андрэ. Рэймон направляется ему навстречу. Они делают вид, что столкнулись случайно во время прогулки.

— Я тебя задержу ненадолго, — говорит Андрэ, когда они сворачивают в тихую аллею. — Вот в чём дело. Наши друзья очень довольны работой твоей группы, но надо делать ещё больше. Нападения на отдельных лиц — это очень хорошо, но этого мало.

— Мы нападали не только на отдельных лиц.

— Я знаю, за группой Вальми числятся замечательные дела, но пока поле деятельности её было очень ограничено. Надо ударить посильнее и надо, чтобы об этом знали.

— Всё не так просто.

— Конечно, мы одни не в силах бороться с немцами. Но мы будем наносить тяжёлые удары транспорту, разрушать склады военных материалов или военные базы, и этим мы по-настоящему ускорим победу тех, кто сражается за нас.

— Невозможного, конечно, не существует, но…

— Пойми меня: вопрос не ставится так, чтобы ваша группа прекратила мелкие операции. Но в то же время вам надо бы провести крупное дело — такое, чтобы о нём говорили. У тебя есть на примете что-нибудь в этом роде?

— Есть. Я уже давно кое-что задумал.

— Что же именно?

— Есть радиостанция в пятидесяти километрах от Парижа. Сент-Ассиз.

— А-а, неплохо! Радиостанция немецкого флота?

— В том-то и дело.

— Вы сумеете осуществить такую операцию?

— Попытаться всегда можно.

— Как ты себе это представляешь?

— Думаю, достаточно взорвать одну или две радиомачты. Вопрос прежде всего в решительных людях.

— У нас они есть. Надо действовать.

— При условии, что будут мощная взрывчатка и детонаторы. У нас есть только самодельные бомбы. Этого мало.

— Да, вечно та же проблема. Слушай. Мне бы не следовало пока что говорить тебе, но, может быть, удастся добыть всё, что требуется.

— Каким образом?

— Ты знаешь, что Робер связан с одним из командиров деголлевской организации. У этой публики боеприпасов сколько угодно, но, насколько мне известно, они ими не пользуются. Я сказал Роберу, чтобы он познакомил меня с этим типом. У него как будто есть склад, который он мог бы предоставить в наше распоряжение.

— И ты полагаешь, что он передаст его нам?

— Во всяком случае, всеми средствами надо постараться заполучить склад.

— Когда мы будем знать что-нибудь определённо?

— Завтра.

— Хорошо. Во всяком случае я пошлю двух моих людей на разведку в Сент-Ассиз.

— Отлично. Давай встретимся завтра утром в девять часов перед главным входом в зоопарк.

— Договорились.

Андрэ назначил Роберу свидание на десять утра в том же Венсенском лесу. Он явился на место одновременно с Рэймоном задолго до срока. Обследовав окрестности, они свернули в лес, чтобы, оставаясь невидимыми, вести наблюдение за дорогой.

Осторожность не мешает. Дело в том, что Робер вступил в группу Вальми всего четыре месяца назад, и, хотя уже участвовал в нескольких операциях, ему ещё нет полного доверия. Он прямо заявил, что переходит из деголлевской организации, с которой не порвал ещё и теперь. Ему разрешили сохранить эту связь в надежде получать таким путём оружие. Но горький опыт научил людей быть осторожными с подобными контактами.

На дороге никого, кроме велосипедиста. Но вот подальше — две фигуры. По походке можно узнать Робера. Другой, очевидно, тот, кто просил о свидании. Они приближаются, оживлённо разговаривая.

Андрэ выходит на середину дороги им навстречу. Рэймон будет сторожить издали, не показываясь.

— Рад познакомиться! — говорит приземистый человек, первым протягивая руку.

— Очень приятно…

— Представления излишни, — говорит Роббер.

У незнакомца располагающая внешность. Он сразу же приступает к делу.

— Ваш друг говорил вам? В одном доме есть склад, который надо спешно вывезти. Если вы его не заберёте, он достанется бошам.

— Вы уверены, что гестаповцы не успели побывать там?

— Абсолютно уверен.

— Какие доказательства?

— Швейцар — свой человек. Я говорил с ним сегодня утром по телефону. Притом я готов сопровождать тех, кто будет осуществлять операцию. Я пойду впереди, и ваши люди прикончат меня, если окажется, что я солгал.

— Я вам верю. Когда можно приступить к вывозу?

— Если угодно, сегодня же. Ключи у меня. Медлить не следует.

— Что надо будет вынести?

— Шесть чемоданов.

— А в чемоданах?

— Оружие и взрывчатка.

— Мы не сможем забрать это раньше завтрашнего дня. Нам нужно время для подготовки.

— Я понимаю, но дольше не тяните, гестаповцы могут явиться туда с часу на час.

— Завтра непременно.

— Один вопрос. На что вы употребите всё это?

— Будем убивать бошей.

— Не сомневаюсь, но мне нужно точно знать, на что именно это будет израсходовано.

— Мы решили, помимо всего прочего, взорвать радиостанцию «Kriegsmarine» в Сент-Ассизе.

— Вы представляете себе, что это такое? Это не пустяк — напасть на Сент-Ассиз!..

— Знаем. Главное для нас — боеприпасы.

— Вы их получите. Завтра в пятнадцать часов я буду на террасе кафе «Бельфорский лев» на площади Данфер-Рошро. Я отведу вас в указанное место, это рядом.

— Какой адрес?

— Улица Фруадезо, 22.

— Хорошо, мы выработаем план операции. Мой товарищ встретится с вами завтра утром.

— Согласен.

— А теперь, я полагаю, мы можем расстаться.

— Надеюсь, мы ещё увидимся, — говорит неизвестный, пожимая протянутую руку.

— Я тоже надеюсь.

— Эту операцию придётся проделать в два приёма и, стало быть, двумя группами, — сказал Андрэ.

Первый этап — вынос вещей — поручен Роберу. За вторую часть работы — перевозку — ответственность несёт Рэймон. Все детали тщательно обсуждены. Теперь уже нет места ни спорам, ни отступлению.

Среди бела дня войти в дом, взять чемоданы, унести их — это, конечно, нетрудно. Но гестаповцы, может быть, устроили засаду в квартире. И на улице их полно. Вынести же надо не более и не менее как склад оружия. Если вскроют чемоданы — это прямой путь на эшафот.

— Всё тщательно согласовано, — объясняет Робер обоим товарищам из своей группы, которые шагают с ним рядом по бульвару Огюста Бланки. — Без десяти три мы будем около станции метро «Корвизар» и, идя таким шагом, ровно в три часа прибудем на площадь Данфер-Рошро. В этот же момент товарищи второй группы подойдут с тележкой со стороны авеню Орлеан. Время было выверено вчера вечером, никакого расхождения быть не может.

— А что дальше? — спрашивает Альбер, силач с огромной головой.

— Мы увидим нужного человека на террасе «Бельфорского льва». Он встанет, когда мы подойдём. Надо будет следовать за ним на расстоянии двадцати метров.

— Что нам вообще нужно сделать?

— Дело простое. Мы идём за проводником. Вслед за ним входим в дом. На лестнице мы его догоняем. Входим в квартиру на четвёртом этаже. Берём чемоданы. Несём их вниз и кладём на тележку — она будет уже стоять у тротуара. Остальное нас не касается.

— Значит, в квартире никого нет?

— Никого, единственно, кто мог бы там оказаться, — гестаповцы. Вот почему вам велели прийти вооружёнными. Ты, Альбер, пойдёшь за проводником и первым догонишь его. Не сводя с него глаз, дашь ему открыть дверь. Если нас заманили в ловушку, ты без колебаний выстрелишь в него. Я пойду в двух или трёх метрах за тобой. Мишель будет охранять нас сзади.

— Этот субъект, значит, не наш? — спрашивает Мишель, третий член группы.

— Нет.

— Ты его знаешь?

— Знаю, и думаю, что всё будет в порядке.

В глубине души Робер, однако, неспокоен. Вчера вечером Андрэ сказал ему:

— Меня смущает одно обстоятельство. Твой тип уверяет, что никто, кроме него, не знает адрес, и тут же выражает опасения, как бы гестаповцы не нагрянули.

— Видите, вон там, — говорит Робер. — Это он.

На залитой солнцем террасе в полном одиночестве сидит человек и смотрит в их сторону. Едва завидев их, он поднимается, переходит бульвар Распай и спокойным шагом идёт по направлению к улице Фруадево. На перекрёстке Альбер, слегка ускорив шаг, отделяется от остальных. Робер и Мишель идут сзади по одиночке, как условлено. Человек в чёрной фетровой шляпе, не оборачиваясь, ведёт группу. В уличной толчее всё это совершается незаметно.

Слева, в пятидесяти метрах от них, по середине площади человек в синей блузе катит перед собой тележку.

Робер увидел Рэймона у входа в метро и сразу приободрился.

На улице Фруадево, вдоль которой с одной стороны тянется стена Монпарнасского кладбища, движения мало. Прохожие редки.

Не обращая внимания на тележку, словно бы её и не было, четыре человека, один за другим, входят в парадное дома № 22. Они проходят мимо каморки швейцара. Никого. Странно. Не спеша начинают они подниматься по лестнице.

Мишель идёт позади и мимоходом на каждой площадке наблюдает за дверьми квартир: следует опасаться засады.

На четвёртом этаже незнакомец останавливается. Он вынимает маленький ключ и всовывает его в замок. Альбер стоит, не отрывая глаз от двери, положив руку в правый карман пиджака. На расстоянии метра от него Робер тоже приготовился стрелять. Мишель ждёт этажом ниже.

Незнакомец совершенно спокойно входит в квартиру и жестом приглашает за собой. Альбер входит первым. Робер тотчас следует за ним. В квартире ни души. Мишель, в последний раз оглядев лестницу, присоединяется к остальным.

— Ну, видишь, — говорит незнакомец, поворачиваясь к Роберу, — всё как я сказал. Вот он, склад.

На полу выстроены шесть новеньких чемоданов, совершенно одинаковых.

— Тяжёлые, — говорит Робер, приподняв первый из них.

Широкая улыбка освещает его лицо. Только он да незнакомец знают, что в чемоданах.

— Берите каждый по два, — говорит он товарищам, — и спускайтесь. Мы пойдём за вами.

Незнакомец поспешно обыскал ящики стола и забрал какие-то бумаги. Он и Робер спускаются в свою очередь, неся по одному чемодану.

На улице они кладут свои чемоданы на тележку — на ней уже стоят первые четыре.

Все.

Они пожимают друг другу руки и расходятся в разные стороны. Робер догоняет товарищей.

— Не стоило столько волноваться из-за такого пустяка, — заявляет Альбер, пожимая широкими плечами.

И все трое расстаются на первом перекрёстке. Их миссия закончена.

По другую сторону улицы, почти напротив дома № 22, Рэймон, якобы углубясь в чтение афиши, всё время наблюдал, как проходит операция. Люди его группы на своих постах. Возчик, поставив тележку перед домом, ушёл в тень, под ворота, ожидая поклажи. В синей блузе и старой кепке он похож на вокзального носильщике.

Чуть подальше ещё один из этой группы стоит на автобусной остановке.

Несколько минут тому назад все они видели, как четыре человека вошли в дом. Потом увидали, как сперва вышли двое, а потом незнакомец и Рёбер с последними чемоданами. Это длилось шесть минут.

Когда участники первой группы удалились, Рэймон приподнял шляпу и тем дал сигнал.

Человек в синей блузе покатил тележку по мостовой.

Пешеход, который ждал автобуса, отправился за тележкой по той же стороне улицы. Рэймон пошёл немного впереди по противоположному тротуару.

Чтобы добраться до места назначения, людям второй группы предстоит пройти два километра.

Два километра по Парижу — не бог весть что. Но это Париж 1942 года. Им нужно избежать патрулей, облав, обмануть бдительность полиции, которая всегда настороже, и не спускать глаз с поклажи на тележке — эта поклажа для них куда ценнее, чем все сокровища, которые перевозятся в блиндированных грузовиках французского банка.

Пока Рэймон и его товарищи сопровождали к месту назначения драгоценные чемоданы с улицы Фруадево, два велосипедиста с трудом одолели крутой подъём по дороге, сворачивающей после Корбэй на Сессон. Это два человека, которых Рэймон послал на разведку в Сент-Ассиз. Один из них, Арман, тощий высокий парень, ростом не меньше ста восьмидесяти сантиметров. Его спутник Виктор — ниже среднего роста, он едва достаёт Арману до плеча.

— Чёрт, ну и жара! — говорит Арман, вытирая лоб.

— Отдохнём, — предлагает Виктор.

— Подальше.

Дорога идёт лесистой местностью.

— Населено здесь не густо, — говорит Арман. Виктор не отвечает.

Теперь они едут по ровной дороге. Далеко впереди, за лесом, радиомачты Сент-Ассиза, разбросанные на пространстве в несколько километров, поднимают к небу свои серые острия.

— Свернём сюда! — кричит Виктор, поравнявшись с уходящей в сторону тропкой.

— Нет, едем прямо.

— Ну и чёрт с тобой, поезжай один, а я сверну. Они остановились.

— Говорю тебе, — объясняет Виктор, — надо свернуть на дорожку вправо. Мы должны подъехать к мачтам. Посмотри, вон они, прямо перед нами.

— Мы и по дороге подъедем к ним.

— Да, но там придётся проехать деревушку, а с этой стороны ничего нет.

— Мачты не имеют никакого отношения к деревушке. Они дальше.

— Тем более незачем проезжать эту деревню, осёл ты этакий.

— А куда ты приедешь по твоей дорожке? Ты это знаешь? Подумай. Мы сейчас, должно быть, к северу от станции. По карте самая лесистая часть на востоке и на северо-востоке. Там у нас есть шансы подойти поближе. Значит, надо ехать прямо по дороге, не то мы отклонимся на запад.

— Ладно, но ты меня не убедил.

Они снова садятся на велосипеды и вскоре проезжают мимо Сессонского вокзала, который остаётся слева. Мачты как будто всё на том же расстоянии от них.

— Ну, видишь, — говорит Виктор, — если бы мы поехали дорожкой, мы были бы уже там.

— Неизвестно. Во всяком случае, здесь есть лес, а там местность, наверно, открытая.

На перекрёстке они снова останавливаются. Арман вытаскивает из своего носка клочок бумаги, на котором он в общих чертах набросал что-то вроде плана.

— Так, — говорит он. — Правая дорога — это, должно быть, та, которая ведёт к местечку Сена-порт. Подальше будет деревня Сен-Лэ, откуда начинается другая дорога. Она пересекает радиостанцию с севера на юг и ведёт в Буассиз-ля-Бертран. Значит в Сен-Лэ надо будет повернуть.

— Я предлагаю, — говорит Виктор, — ехать прямо, по тропинке, которая идёт опушкой.

— Но с дороги мы увидим всё лучше!

— Зато подойти не сможем. Мы поедем по дороге на обратном пути.

— Хорошо, попробуем, но, по-моему, это неосторожно. Лес, наверно, охраняется.

— Увидим.

Внезапно Виктор и Арман опустились на землю и, затаив дыхание, замерли среди папоротников.

— Так я и думал, — шепчет Арман, — тут караульная тропа.

Проехав немного по дорожке, оба товарища оставили велосипеды в кустах и теперь пробираются по лесу пешком. Мачты совсем недалеко, но подойти к ним невозможно. Слышно, как по тропе проходит дозор.

Снова шум шагов…

— Они идут друг другу навстречу, — говорит Виктор, когда шум шагов удаляется.

Крадучись, добираются они до самой опушки.

— Отсюда не пройдёшь, — говорит Арман, — здесь стоит часовой.

— Осмотримся ещё, — предлагает Виктор.

Они осторожно идут лесом, пытаясь уточнить обстановку.

Через час оба возвращаются на тропинку, около которой спрятали свои велосипеды. Встреча со старухой, которая несла хворост и указала дорогу, немножко ободрила их, но пересечь караульную тропу им всё же не удалось.

— Отсюда пробраться нельзя, — говорит Арман. Виктор не отвечает. Он тоже так думает.

— Попробуем проехать по дороге.

— Если только у нас не стащили велосипеды, — недовольно бурчит Виктор. — Сдаётся мне, что наше обследование проведено не очень-то остроумно.

— А ты что думал сделать?

— Подойти с другой стороны.

— Но ты же сам хотел через лес!

— Потому что ты не хотел, чтобы мы подъехали к радиостанции с другой стороны.

— Но там нет леса!

— Это, может быть, и лучше.

Оба товарища, разочарованные первой попыткой, шагают, понурив головы.

— Ты заметил? — спрашивает вдруг Виктор.

— Что?

— Патрули встречаются, очевидно, каждые четверть часа.

— Ну?

— Нельзя убить одного дозорного, чтобы другой не поднял сейчас же тревоги.

Они едут теперь по дороге, ведущей из Сен-Лэ в Буассиз-ля-Бертран. Кругом всё лес да лес. Никак не подъедешь к этим мачтам.

— Вот они!

Дорога внезапно выводит их на большое поле. Перед ними открывается внушительное зрелище.

В нескольких сотнях метров впереди, по обе стороны дороги, до самого горизонта, уходя в небо, высятся огромные мачты. Они поддерживаются переплетёнными между собой и прикреплёнными к земле тросами и соединены друг с другом гигантскими антеннами. Ветра нет, но тем не менее слышен шум, похожий на шум моря. Это свист воздуха между тросами и металлическими частями башен.

— Сделаем остановку, — говорит Виктор.

— Но ты же видишь, что фрицы наблюдают за нами. Они потребуют у нас документы.

Поле по обе стороны дороги огорожено решётками, и у каждого прохода стоит часовой.

— Ты сосчитал мачты? — спрашивает Арман, когда поле радиостанции остаётся позади.

— Нет, сейчас сосчитаю.

И, не спрашивая мнения товарища, Виктор соскакивает с велосипеда и останавливается на краю рва.

— Не стой здесь, чёрт тебя побери! — яростно шепчет Арман. — Из-за тебя мы попадёмся.

— Почему? Человеку и оправиться нельзя?

Через двести метров, по-прежнему не торопясь, Виктор нагоняет товарища.

— Слева — четыре мачты, — говорит он, — а справа — двенадцать. Каждая в десять этажей. Высота этих штук по меньшей мере сто метров. А уж сколько тросов их держит!..

— Ладно, хватит с нас того, что мы видели. Давай сматываться. Мне кажется, момент неподходящий, чтобы торчать в этих местах.

— Я предлагаю ехать через Мелён. Мы что-нибудь перекусим и вернёмся поездом. Я не в силах катить на велосипеде ещё шестьдесят километров, и потом живот у меня подвело.

— Ладно, только отсюда надо поскорей убраться.

В поезде, который везёт их поздним вечером из Мелена в Париж, Арман и Виктор смотрят в окно вагона.

В небе видны три ряда вертикальных огней, красных и белых.

— Что это такое? — спрашивает Арман у одного из пассажиров.

— Где?

— Да огни, которые зажигаются и гаснут вон там.

— Это мачты Сент-Ассиза.

— Такие высокие?

— Их высота — ровно двести пятьдесят метров. — Потом пассажир прибавляет, понизив голос: — В наши дни на них можно смотреть только издали.

— Почему?

— Радиостанция занята немцами, они не разрешают приближаться к ней.

Незнакомец — на его пиджаке три орденские ленточки — хмурит брови.

«Участник прошлой войны, — думает Виктор. — Одних лет с моим отцом».

Семь часов утра.

В метро, на линии «Площадь Этуаль» — «Площадь Насион», когда поезд, вынырнув на поверхность после станции «Сен-Жак», идёт на уровне второго этажа домов, Андрэ впился глазами в одну точку. Вон там, подальше, слева, — тюрьма Сантэ. Иногда вечером с улицы слышно, как за высокими тюремными стенами поют «Марсельезу» или кричат: «Мы хотим есть! Дайте нам есть!»

Сантэ. Там, может быть, Рэймон. Нет, ещё не там, он, наверно, ещё на допросе, но он попадёт туда, если только его не прикончат сразу.

В эту минуту Андрэ весь во власти неотвязной мысли, что его товарищ арестован.

Они должны были встретиться накануне вечером, после перевозки склада с улицы Фруадево, но Рэймон не пришёл. От Робера Андрэ узнал, что чемоданы были погружены на повозку, а больше Робер сам ничего не знает. Рэймон должен был дать Андрэ отчёт о второй части операции, но не явился на условленное свидание. Это не в его привычках. Очевидно, во время перевозки оружия случилось что-то очень серьёзное. Для очистки совести Андрэ направляется в то место, где они сговорились встретиться на случай, если связь прервётся и её надо будет восстановить. Андрэ очень боится, что не найдёт там Рэймона.

Станция «Итали». Андрэ выходит из поезда и поднимается к выходу. Встреча назначена на половину восьмого в кафе «Везувий», напротив станции «Мэзон-Бланш». Остаётся двадцать пять минут. Времени с избытком, чтобы дойти пешком.

В переходах — обычная сутолока и скопление людей, бегущих на работу. Хотя Андрэ не надо торопиться, но по парижской привычке он быстро идёт вперёд.

Пробка. Что тут происходит? Полиция преградила выход. Поворачивать назад уже поздно. Полицейские повсюду: и позади, и в конце перехода. Они останавливают проходящих, без различия пола и возраста. Малейшее колебание может выдать его. Надо идти вперёд как ни в чём не бывало. Человек в кожаной куртке останавливает его.

— Полиция. Ваши документы.

Андрэ, не отвечая, спокойно вынимает бумажник и протягивает своё удостоверение.

Полицейский внимательно изучает его.

— При вас есть оружие?

— Оружие? Откуда? — спрашивает Андрэ и поднимает руки с невозмутимым видом.

Полицейский быстро ощупывает его сверху донизу, потом отдаёт ему удостоверение.

— Ладно. Проходите.

Рядом с ними другой полицейский велит молодой девушке открыть сумку.

— В чём дело? — спрашивает Андрэ немного подальше у полицейского в форме.

Тот, не отвечая, пожимает плечами.

Андрэ не спеша закуривает сигарету, прежде чем продолжать путь. Он-то знает, в чём тут дело. Он это знает так хорошо, что сворачивает в первый попавшийся переход, вместо того чтобы идти к выходу. На улице тоже может быть облава, а когда в кармане у тебя подложное удостоверение и в рукаве — револьвер, лучше не рисковать вторично.

Он пропускает два поезда, желая удостовериться, что никто не остаётся на перроне. Затем вскакивает в третий поезд и через пять минут сходит на станции «Порт д'Итали».

На минуту он останавливается на перроне. Но поскольку пассажиры проходят без задержки, по-видимому, на этой станции нет облавы. Он смешивается с потоком пассажиров, сошедших со следующего поезда, и вместе с ними выходит на тротуар авеню д'Итали. До места свидания три-четыре минуты ходьбы.

Законы безопасности требуют: после чьего-нибудь ареста надо идти на место свидания, принимая особые меры предосторожности. Андрэ не делает этого. Рэймон не имел при себе никакой бумажки с указанием того места, куда Андрэ сейчас направляется. Кроме того, Андрэ всецело полагается на Рэймона.

«Разберёмся, — думает он, — при каких обстоятельствах мог произойти арест? Он только охранял тележку. Значит, он не был под непосредственной угрозой, но возчик подвергался прямой опасности. Возчика и задержали, вероятно, первым. Тогда Рэймон бросился к нему на подмогу. В таком случае его могли прикончить на месте. Странно всё-таки. Он никогда бы не дал арестовать себя без сопротивления. Значит, случилось что-то серьёзное. Облава? Возможно. Предательство? Не допускаю этой мысли».

Часы на углу улицы Тольбиак показывают ровно половину восьмого.

Андрэ поворачивает обратно, входит в кафе «Везувий» и направляется к стойке. Никого. Так он и думал.

— Что прикажете? — спрашивает гарсон.

— Кофе.

Кто-то в зале начинает кашлять.

Андрэ оборачивается.

Рэймон сидит один за столиком перед рюмкой коньяку.

— Ну, рассказывай всё!

Друзья прогуливаются по внешнему бульварному кольцу.

— Ну вот, как я тебе уже сказал, мне не удалось прийти вчера в семь. Надо было перевезти часть нашего богатства в другое место.

— И задал же ты мне страху!

— А почему?

— Да я же думал, что ты арестован, негодник ты этакий!

— Я пришёл, но тебя уже не было.

— Я ждал до без двадцати восемь.

— А я пришёл без четверти.

— Ну, дело прошлое. Но наверху думают, что ты провалился.

— К счастью, на сей раз пронесло.

— Очень рад, но в другой раз подобных штук не выкидывай. В особенности когда надо дать отчёт о таком важном задании. Бретон крепко меня ругал. Говорил, что мы пустились на весьма сомнительное предприятие и что уже не раз в подобных случаях дело кончалось арестами.

— Как видишь, он ошибся. Этот субъект оказался порядочным. Всё удалось сверх наших ожиданий.

— Что было в чемоданах?

— Взрывчатка, бикфордов шнур, запалы, гранаты, револьверы «кольт», зажигательные трубки замедленного действия, отравленные кинжалы и таблетки цианистого калия.

— Это просто замечательно!

Андрэ сияет. Но вдруг лицо его хмурится.

— Подумать только, что у них есть такие штуки и они не пускают их в дело! Всё копят в ожидании «Великого дня».[3] А нас пока что уничтожают, потому что нам нечем драться. Ведь в течение многих месяцев всё вооружение нашей группы состояло из одного револьвера! Надо было убивать бошей, чтобы получить оружие. Мы до сих пор делаем зажигательные пластинки из бертолетовой соли, сахара и кислоты.

— И бомбы в консервных коробках!

— Ладно, не будем жаловаться. Даже если они припишут Лондону все заслуги, можно быть уверенным, что на этот раз взрывчатка пойдёт на дело.

— Посмотрел бы ты на эти кольты, — прибавляет Рэймон, — игрушки! А взрывчатка! Говорят, действие невероятной силы. Заряд в восемьдесят граммов, а рвёт рельсы, как бумагу.

— Послушай-ка, теперь мы сможем провести операцию в Сент-Ассизе.

— Ещё бы!

— Надо серьёзно подготовиться.

— А я не терял времени. Арман и Виктор были там вчера, обследовали местность. Я увижу их сегодня.

— Изучишь их донесение, и мы разработаем план действий.

— Надо сразу же назначить товарища, который будет руководить операцией.

— Твоё мнение о Робере?

— Хороший парень. И вчера лишний раз доказал, что он храбрый малый…

— Если поручить это дело ему?

— Слушай, я буду говорить с тобой начистоту. Думаю, что Робер вполне годится для этого дела, но я предпочитаю сохранить его для чего-нибудь другого. Что касается Сент-Ассиза, то прошу разрешения заняться этим самому.

— Твоя задача не в том, чтобы участвовать в каждой операции. Ты командир всей группы Вальми. Ты должен руководить, а не рисковать зря своей шкурой.

— Но руководить этой операцией можно только будучи её участником.

— А если тебя сграбастают?

— Игра стоит свеч.

— Лучше послать кого-нибудь другого.

— А если дело провалится?

— Начнём сначала.

— Такое дело не предпринимают дважды. Надо, чтобы оно удалось с первого раза.

— Погоди, обсудим это, когда узнаем результаты разведки.

— Я уже сказал нашим, что займусь этим сам. А теперь им покажется подозрительным, если они услышат, что на моём месте будет другой.

— Хорошо, этим займёшься ты, но помни об одном…

— О чём?

— Ты не имеешь права сломать там шею.

— Я и не собираюсь. Когда мы увидимся?

— Сегодня в четыре часа дня в Плесси-Робэнсон. Там же, где в прошлый раз.

Они пожимают друг другу руки.

«Жаль, что он идёт на это дело, — думает Андрэ, уходя, — того и гляди они его укокошат».

Рэймон счастлив.

Расставшись с Андрэ около парка Монсури, он спустился по бульвару и в девять без нескольких минут оказался у Версальской заставы. Там, возле выставочной территории, он должен встретиться с Арманом и Виктором.

«У нас есть люди и у нас есть оружие, — повторял он про себя, — а это главное».

С его точки зрения ничто отныне не может помешать нападению на Сент-Ассиз. Дело решено. Надо только осуществить его. Как говорит Робер, Рэймон сейчас находится в стадии размышлений. Он так погрузился в свои мысли, что не замечает товарищей, пока они не подходят вплотную к нему.

— Вы похожи на Пата и Паташона, — улыбаясь, приветствует он подошедших.

Несмотря на шутку, лица обоих нахмурены.

— Удобней будет разговаривать в кафе, — предложил Рэймон. — Я знаю тут одно недурное, около площади Конвента.

Через несколько минут три друга продолжают беседу, сидя на диванчике большого кафе. В зале они одни.

— Повторяю тебе, предприятие явно неосуществимое, — говорит Арман.

— То есть как это? — протестует Рэймон.

— Я тебе уже объяснил, — говорит Арман. — Мы там были вчера во второй половине дня и вернулись вчера же вечером. Радиостанция занята военными частями, и охрана организована так, что подойти близко незамеченными невозможно.

Рэймон вытащил из кармана листок бумаги и карандаш.

— Погоди, — говорит он, — начнём сначала. Как расположены мачты?

— Мачты там разные: маленькие, которые мы увидели потом, и большие.

— Маленькие нас не интересуют. Сколько больших?

— Шестнадцать. С востока на запад идут два параллельных ряда, по восемь в каждом.

— Какую площадь они занимают?

— Три километра, а может быть, и все четыре.

— Где находятся здания самой станции по отношению к обоим рядам мачт?

— За вторым рядом, на юго-западе. Рэймон бегло набросал план.

— Хорошо. Там-то, стало быть, главным образом сосредоточена охрана. А значит, нападение с этой стороны бессмысленно. Вернёмся к расположению мачт. Что там за местность?

— Нечто вроде пустыря, кое-где покрытого густым кустарником и лесом.

— Великолепно! Это облегчит подход к мачтам.

— Минутку! Чтобы подойти к ним, надо сперва проникнуть в огороженное пространство.

— Это следующий вопрос. Как охраняется это поле?

— В той части, откуда мы подошли, караульная тропа. Но она, несомненно, проходит везде.

— Конечно, иначе это было бы слишком удобно для нас. Дальше. Что вы увидели с этой тропы?

— На севере и на востоке — лес. На западе, мне кажется, — дорога. На юге — скопление служебных зданий и вторая группа мачт.

— На юге надо поставить крест. И на западе также. Остаются восток и север, где есть лес. Подойти надо с этой стороны.

— Мы и попытались пробраться оттуда в самом удобном месте, но всё-таки не смогли подойти вплотную.

— Обсудим всё по порядку ещё раз. Откуда вы приехали?

— Мы приехали по дороге, идущей из Корбэй и пересекающей радиостанцию с севера на юг.

— Значит, вы проехали посередине самой станции?

— Да, но это ничего не даёт. По обе стороны дороги — решётки и часовые. А сперва мы пошли через лес по тропинке, которая огибает станцию, очевидно, с восточной стороны.

— Значит, в лес можно проникнуть без всякого труда?

— Да. Местным жителям, по-видимому, разрешается собирать в лесу хворост.

— Очень важно. Продолжай.

— Мы прошли несколько сот метров и очутились на полянке. Тут мы обнаружили караульную тропу. А сначала наткнулись на заграждение из колючей проволоки.

— Это можно было предвидеть. И что же?

— Понятно, мы попытались пройти дальше. Пролезли через заграждение, это довольно легко, и потихоньку добрались до караульной тропы. Но пересечь её нам не удалось.

— Почему?

— Тропа прямая. Она находится под постоянным наблюдением нескольких часовых, которые всё время шагают взад и вперёд. Мы это видели и на северной и на восточной стороне.

— И дальше вы не пошли?

— Пошли. Мы обогнули это место лесом. Но на юге — та же картина.

— А что за караульной тропой?

— Деревья и кустарник.

— До самых мачт?

— Кажется.

— Хорошо. Если я правильно понял, мачты, к которым вы приблизились, находятся посреди площадки, поросшей лесом. Вокруг площадки — караульная тропа. Вокруг тропы — пространство, огороженное колючей проволокой, по-видимому, запретная зона, и дальше настоящий лес.

— Вот именно.

— А что вы видели, проезжая по дороге?

— Знаешь, у нас не было времени рассмотреть всё как следует. Слева, то есть на востоке, в лесистой части, стоят четыре мачты. Справа местность везде открытая.

— Хорошо. Значит, нападать надо на восточный сектор. Чтобы приблизиться к мачтам, мы должны: во-первых, войти в лес; во-вторых, проникнуть в запретную зону; в-третьих, пересечь караульную тропу; в-четвёртых, пробраться по лесистой площадке. Как ты думаешь, можно там пройти незамеченными?

— Конечно, это небольшой, но настоящий лес. Однако повторяю, трудность не в этом. Труднее всего пересечь караульную тропу.

— Значит, это главное препятствие, которое надо одолеть. А что думаешь ты, Виктор?

Виктор, не принимавший участия в разговоре, отвечает не сразу.

— Я думаю, что это здорово трудно.

— Почему?

— Арман уже сказал тебе. Часовые ходят непрерывно по двое. Они встречаются каждые четверть часа и почти всегда в одном и том же месте.

— А в каком именно?

— У самых поворотов.

— Каких поворотов?

— Тропа-то ведь огибает всё поле, и, значит, должны быть два поворота: один на северо-востоке, другой на юго-востоке.

— Нельзя ли перейти тропу в тот момент, когда часовые встречаются?

— Нет.

— Почему?

— На севере и на юге, в нескольких сотнях метров от поворотов, есть посты, которые наблюдают за тропой. А на западной стороне — там тропа тянется примерно на километр — всё время ходит часовой.

— Значит, ты тоже полагаешь, что это предприятие невыполнимо?

— Не представляю себе, как можно пересечь тропу незамеченными.

Рэймон разочарован. Что теперь сказать Андрэ? Нет, он слишком далеко зашёл, чтобы отступать. Надо попытаться во что бы то ни стало.

— Вы по-прежнему согласны участвовать в этой операции вместе со мной? — говорит он.

— Я готов попробовать, — отвечает Виктор.

— А ты, Арман?

— Я? Я не отказываюсь, но в успех не верю.

— Хорошо. Мы ещё это обсудим; Не стоит засиживаться здесь.

Рэймон, разорвав свой план на мелкие кусочки, подзывает гарсона и платит. На улице они расстаются, договорившись о следующем свидании.

В беседке кабачка в Робэнсоне Андрэ и Рэймон заказали холодного пива.

— Ты видишь, — говорит Рэймон, — мне необходимо провести это дело самому.

— Согласен, и поэтому, на мой взгляд, надо добыть дополнительные данные.

— Не думаю. Предпринять подробную разведку или попытаться сразу осуществить операцию — риск одинаковый.

— Что же ты предлагаешь?

— Выработать план сейчас же на основании имеющихся данных. В случае него, план всегда можно будет изменить на месте.

— Сперва расскажи подробно всё, что выяснили твои разведчики. Растолкуй всё как следует.

Слушая Рэймона, Андрэ что-то чертит на полях газеты.

— В итоге, — говорит он, подумав, — главная трудность — это караульная тропа?

— Да.

— Однако поскольку нельзя пройти ни под землёй, ни над землёй, надо пересечь эту тропу, чтобы подойти к мачтам?

— Да.

— Твои парни считают, что это невозможно?

— Да. Но надо придумать, как это сделать: тропа охраняется часовыми, которые шагают взад и вперёд.

— Задача, стало быть, заключается в следующем: определить время и место, наиболее благоприятные для того, чтобы пересечь тропу.

— Когда мы определим это, задача будет решена, — говорит Рэймон, слегка повысив голос.

— Вы меня звали, господа? — спрашивает гарсон, вынырнув из соседней беседки с подносом в руках.

— Ещё две кружки, — говорит Андрэ, осушая свою.

И когда гарсон удаляется, он прибавляет:

— Пойдём в другое место, я не люблю кафе, где тебя подслушивают.

— Доедайте сыр, ребята! Не везти же нам назад этот камамбер.

— Я бы съел ещё, жаль только вина нет.

— Вино есть, целый бидон!

Пятеро мужчин весело кончают закусывать на полянке. Вокруг они набросали остатки еды, корки, яичную скорлупу, обрывки газет, пустые консервные банки. Каждый устроился как ему удобнее: двое лежат на боку, один сидит на корточках, другой скрестил ноги на манер портного. Рэймон, сидя на старом пне, председательствует на пикнике. Собственно говоря, Рэймону и пришла в голову оригинальная мысль организовать встречу в лесу Сен-Жермэн-ан-Лэ.

Здесь Мишель, учитель, отец двоих детей. При первом боевом крещении ему пришлось преодолеть неописуемый страх, он едва не потерял сознание от ужаса. С тех пор он ни разу не поддался страху и полностью владеет собой.

Здесь Жежен, самый младший из всех, девятнадцатилетний юноша, худой, болезненный, но храбрости необычайной. Ему можно без колебаний поручать самые опасные задания. Молодость любит риск.

Арман, которого мы уже знаем, похож на Дон-Кихота.

Здесь Виктор. В нём есть что-то от парижского уличного мальчишки. Но сегодня — ни тени зубоскальства. Он страдает грыжей и должен лечь на операцию. Виктор явился сюда с намерением отказаться от задания. Но он боится, что товарищи его осудят, так как его самого смущает причина отказа.

Опустошённая коробка из-под камамбера тоже полетела на траву.

— Сразу видно, что вы никогда не бывали в альпинистских походах, — говорит Жежен, подбирая бумагу и коробки, валяющиеся вокруг. — Вы ведёте себя как бутербродники.

— Это кто такие?

— Люди вроде вас, которые по всему пути оставляют консервные банки и колбасную кожуру.

— А альпинисты?

— Альпинисты всё за собой убирают.

— А где обещанное вино? — спрашивает Мишель, пока Жежен поджигает собранные им остатки.

— Вот оно, — говорит Рэймон, доставая из-за спины бидон, обшитый сукном защитного цвета.

Он наполняет белым вином кружку в четверть литра и пускает её вкруговую.

— Не пейте до дна, всем по четвертинке не хватит.

Налив вино в четвёртый раз, он переворачивает бидон вверх дном. Бидон пуст. К общему изумлению, Рэймон поднимает дно и достаёт изнутри револьвер.

— Ах, чёрт! Ловкая штука! — восклицает Жежен. Бидон и револьвер переходят из рук в руки. Рэймон показывает всем устройство бидона, а затем, чтобы покончить с разговорами, снова прячет револьвер в тайник.

— Ну вот, — говорит он, — теперь можно перейти к серьёзным делам. Сегодня вечером каждый из вас получит по такому бидону с таким же содержимым. А сейчас я предлагаю поговорить. Я собрал вас, чтобы сообщить об одной намеченной операции. Если вы ничего не имеете против, мы сперва обсудим план, а потом потолкуем о подготовке.

— Согласны.

— Так вот. Мы получили приказ совершить нападение на радиостанцию в Сент-Ассизе. Арман и Виктор произвели разведку местности. Согласно их информации, предприятие невыполнимо. А мы с одним товарищем из военного руководства тщательно обсудили этот вопрос и пришли к другому заключению: операция безусловно выполнима.

Арман недоверчиво смотрит на Рэймона. Рэймон кладёт клочок просаленной бумаги на чемоданчик, в котором он принёс провизию. Товарищи обступили его. Он набрасывает план.

— В Сент-Ассизе шестнадцать больших радиомачт.

— И каждая из них высотой в двести пятьдесят метров, — уточняет Виктор, — почти с Эйфелеву башню.

— Это и есть объект нападения.

— Все шестнадцать? — спрашивает Жежен.

— Не надо шутить. Мы должны взорвать две мачты — это тоже неплохо. Всё необходимое у нас есть.

— Трудность не в том, чтобы взорвать, а в том, чтобы пробраться к ним, — замечает Арман.

— Дай договорить, — перебивает Рэймон. — Мачты, которые мы должны взорвать, стоят посреди кустарника. Вокруг лес.

— Не так уж трудно как будто, — говорит Мишель.

— Это не всё. Есть ещё караульная тропа и запретная зона, обе под постоянной охраной.

— А где именно находятся те две мачты, которые нужны нам?

— Они крайние в обоих рядах, с восточной стороны. Задача состоит в следующем: надо подойти к ним, причём в лес и даже в запретную зону проникнуть довольно легко. Уже попав туда, можно спокойно пробираться кустарником. Но вот в чём трудность: сначала надо пересечь караульную тропу.

— Подумаешь, какое хитрое дело! — храбрится Жежен.

— Подожди. Тропа, по свидетельству наших товарищей, всё время находится под наблюдением часовых, которые стоят на постах, и патрулей, которые совершают обход. Так, Арман?

— Так.

— Ну и что же! — снова вмешивается Жежен. — Можно напасть на часовых или на патруль.

— Предположим, мы это сделаем. А дальше? Будет дан сигнал тревоги. Как же ты тогда подойдёшь к мачте незамеченным? В том-то и дело, что надо пробраться к нижним устоям двух мачт, заложить взрывчатку и уйти так, чтобы фрицы ничего не почуяли. Если нам это удастся — наша задача выполнена.

— Послушаем, что ты предложишь, — говорит Арман.

— Ты вот считаешь себя очень проницательным, Арман, а одного не заметил.

— Чего?

— Патрули встречаются друг с другом через одинаковые промежутки времени и почти всегда в том же самом месте.

— Конечно, я это заметил. Ведь мы с Виктором и сообщили тебе об этом.

— Ну, хоть и заметил, но надлежащего вывода не сделал. А эти патрули, обходящие тропу с точностью часового механизма, как раз и есть самое слабое место противника.

— Не понимаю.

— Почему они это придумали? Должно быть, просто потребовалось бы слишком много людей, чтобы поставить через каждые сто метров по часовому, потому немцы и предпочли высылать патрули, а посты разместили на больших расстояниях.

— Это твоё предположение, не больше.

— Может быть, у немцев есть и другие соображения: Но это ничего не меняет. Остаётся факт, что патрули встречаются через определённые промежутки времени и в определённых местах. И это важнейший факт; в нём ключ к решению задачи. Надо определить момент, когда наблюдение ослаблено. Ответ напрашивается сам собой: сейчас же после встречи, потому что в течение некоторого времени они идут спиной друг к другу.

— Да, но остаются посты — один после северного поворота, другой после южного.

— Зато на востоке поста нет. Мы определили время, когда надо пересечь тропу; остаётся найти самое удобное для перехода место. На мой взгляд, оно должно находиться на востоке.

Подумав немного, Арман возражает Рэймону его собственными доводами:

— Я не согласен с тобой: патрули наблюдают за тропой на всём её протяжении.

— Да, но есть повороты, — вмешивается Виктор. Арман и Виктора бьёт его же доводом:

— Повороты ухудшают дело, не видно; когда караульные выходят из-за них.

Рэймон в затруднении чешет затылок, потом внезапно задаёт вопрос:

— Эти повороты образуют прямой угол или кривую?

— Кривую.

— Тогда всё в порядке! Это значит, что ни постовые, ни патрули не видят, что делается на самом повороте. Тут-то и надо перейти тропу!

Виктор разглядывает план.

— А ведь верно! Подумать только, что нам это и в голову не пришло!

И даже Арман уступает.

— Пожалуй, это возможно.

Жежену и Мишелю дело представляется простым. Рэймон продолжает:

— Что касается подробностей, увидим на месте. Сегодня осталось только решить, когда организовать нашу экспедицию. Я предлагаю завтра. Значит, нельзя терять время; нам ещё предстоит выработать точный маршрут, а пока что мы можем решить, как добраться до цели. Поедем мы, конечно, на велосипедах, но по дороге нас могут задержать. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кого-нибудь захватили со взрывчаткой в руках. Вот почему я вам только что показал бидон. Там мы спрячем револьверы.

— Что ещё надо везти? — спрашивает Мишель.

— Взрывчатку, детонаторы и двадцать метров шнура.

— У меня есть предложение! Классное предложение! — говорит Виктор.

— Выкладывай!

— Дорога туда почти всё время идёт вдоль Сены. Можно одеться рыболовами. В таком виде мы не будем бросаться в глаза. Возьмём с собой удочки, сачки и всю рыболовную музыку.

— Неплохая мысль!

— Взрывчатка громоздкая?

— Величиной с динамитный патрон, но её можно размять, как мастику, и придать ей какую угодно форму.

— Ну так можно будет набить ею удилища.

— Будьте осторожны, её и детонаторы нельзя держать вместе. Детонаторы можно положить в удилища. А для взрывчатки надо найти другое место.

— Что, если положить её в велосипедные рамы?

— А почему бы не в рули?

— Отлично!

— А шнур? — спрашивает Мишель.

— Шнур я беру на себя, — в полном энтузиазме говорит Жежен.

— Остаётся ещё одно.

— Что?

— Кинжалы. Они должны поместиться в бидонах. Каждый получит по кинжалу. Только берегитесь, они отравленные.

— Хорошо.

Рэймон пристально смотрит на товарищей.

— Вы все готовы принять участие в операции?

— Да.

— Последний вопрос. Вы уверены, совершенно уверены в успехе?

— Совершенно уверен, — очень спокойно отвечает Мишель.

— Ещё бы! — подхватывает Жежен.

— Даже не сомневаюсь, — прибавляет Виктор.

— А ты, Арман?

— Я тоже.

— Хорошо. Уверенность — основное условие удачи. Все пятеро встают.

— Ай! — вскрикивает Виктор, хватаясь за живот.

— Что с тобой?

— Ничего. Колика, наверно.

В маленькой квартирке, затерянной где-то на шестом этаже большого дома в парижском предместье, Марсель, миниатюрная брюнетка лет двадцати восьми, только что спустила затемнение на окнах. Она встревожена.

Её муж в полдень всегда приходит домой завтракать. Сегодня он ушёл, взяв с собой пакетик с провизией и бутылку вина. Рэймон сказал ей, смеясь, что позавтракает с друзьями на лоне природы и вернётся в семь.

Конечно, иногда возвращается и позже, но сегодня она не видела его весь день. Немудрёно, что время тянется бесконечно. Девять часов вечера, а он ещё не вернулся.

Сегодня утром Рэймон напевал во время бритья и ушёл сияя.

А сейчас, вечером, она с грустью смотрит на разбросанные вещи, свидетельствующие о том, что он был здесь: на невытертую бритву «жиллет», на туфли, закинутые в угол, на грязный носовой платок под умывальником… Ока не прикасалась к ним, собираясь ласково пожурить его за то, что он всегда оставляет вещи в таком беспорядке. Теперь она прибирает их, сдерживая слёзы.

Её муж не похож на тех соседей, которые возвращаются домой, проведя день на заводе или в учреждении. Её муж, которого консьержка знает только под партийной кличкой, — активный коммунист. Он сражается в рядах ФТП.[4]

Иногда он назначает Марсель свидание в городе. Она обеспечивает связь и нередко принимает участие в его работе. Однажды вечером, целуя её в губы, он за её спиной прикрепил к решётке, огораживающей дерево, бомбу, которая через несколько минут взорвалась в толпе немцев, выходивших из кино.

Когда он тут, рядом, она не знает страха. Он всем внушает уверенность. Чудачка эта маленькая Марсель! Она предпочитает подвергаться опасности, участвуя в борьбе, чем находиться в неведении. Но вот уже насколько дней как её муж чем-то озабочен. Он не сказал ей, что именно готовится. Ей, конечно, ясно — что-то затевают, но на её вопросы он отвечает уклончиво и обращается с ней на этот раз как с ребёнком. Этого она не любит. Разве он не предупреждал её всегда, когда предпринималась новая операция? Разве она сама не выполняла поручений? И как раз теперь, когда она ничего не знает, он не возвращается.

Что могло с ним случиться? Тревога всё сильнее овладевает ею. Она даже не вздрогнула, когда в нескольких метрах от неё муж выпустил целую револьверную обойму в грудь офицера-пруссака, а сегодня вечером она не помнит себя от страха, потому что ничего не знает. Она стала обыкновенной женщиной, слабой женщиной, мучающейся, как другие.

Как другие? Вздор! Другая женщина, видя, что мужа нет, поделилась бы своей тревогой с соседками, звонила бы по телефону, побежала бы на место его работы, к друзьям, заявила бы в полицию, подняла бы на ноги весь квартал.

Ничего этого Марсель сделать не может. Она похожа на солдата, которого забыли в окопе. Она должна ждать. Ждать с одной мыслью: «Если он не придёт в течение часа, значит, случилось несчастье». И может быть, она никогда не узнает, как оно случилось.

Проходит минута за минутой, а женщина сидит в кухне перед двумя пустыми, безнадёжно пустыми приборами.

Шаги на лестнице.

Ключ поворачивается в замке.

Марсель кажется, что её сердце сейчас разорвётся. Это он, Рэймон.

Она бросается ему на шею и уже не может сдержать слёзы.

— Ну, маленькая моя, ну что такое? — говорит Рэймон, сжимая её в объятиях и нежно целуя.

— Что с тобой?

— Мне было так страшно.

— Чего?

— Я думала, ты арестован.

— Во второй раз за эти дни меня считают арестованным. Как видишь, на мне это не отражается. Ты узнала что-нибудь о мальчике?

— Твоя мать приведёт его в сквер в следующий четверг.

— Хорошо. Я сделаю всё, чтобы повидать его.

— Куда ты?

Рэймон вышел на лестницу и тотчас возвратился с велосипедом на плече.

— Велосипед принёс.

Лицо Марсель освещает улыбка.

— Дело сделано? — спрашивает она.

— Нет, будет сделано. Улыбка сразу застывает.

— Когда?

— Завтра.

— А какое дело?

— Скоро узнаешь.

Но Марсель уже овладела собой, следует взрыв возмущения:

— Ах, вот что! Мы, женщины, годимся только на то, чтобы ждать и плакать? Слушай, раз ты начал говорить, надо договаривать! Есть вещи, которые меня не касаются, но то, что мы сделали вместе, даёт мне право требовать, чтобы меня не отстраняли. Что бы ты ни делал, я не желаю больше сидеть дома и ждать…

— Мы встретимся с тобой завтра в восемь. По всей вероятности, я дам тебе небольшой пакет, и ты сейчас же отнесёшь его в тайник.

— В какой?

— Который известен только нам с тобой.

— Где я должна быть?

— В нашем кафе у Орлеанской заставы. Ты довольна?

— Да. Поцелуй меня ещё раз.

Рэймон уже дома, но Мишель ещё бежит по улице: он опаздывает. Уже полчаса, как он должен был вернуться. Подготовка к операции в Сент-Ассизе заняла больше времени, чем предполагалось. Нужно было добыть всем велосипеды. Мишель получил свой только поздно вечером. Пришлось собирать рыболовные принадлежности, а затем проверять и распределять оружие. Всё это потребовало многих встреч и бесконечной беготни. Кроме того, он вынужден был отнести велосипед и оружие к одному из друзей, чтобы забрать их завтра перед отъездом.

Теперь всё в порядке. Мишель со спокойной совестью медленно поднимается по лестнице к себе домой. Если бы Жюльетта подозревала, что будет делать завтра её муж! Мишель обожает свою жену и ни за какие блага не согласится, чтобы она делила с ним все страхи и тревоги. До сих пор он не проговорился ей ни разу, что принимает участие в боевых операциях. Довольно с неё забот о малышах и хозяйстве.

Всё это, конечно, не облегчает работы Мишеля. Даже перед женой он должен как-то сочетать видимость легальной жизни с обязанностями подпольщика.

Зато когда по вечерам он возвращается к своей молодой жене и двум детям — какая разрядка! У него дома так хорошо, так уютно! В теперешние смутные времена — это оазис, где он набирает сил, как отпускник, приехавший с фронта.

Чем же объяснить сегодня вечером своё опоздание? Что скажет жена, ведь она утром просила его прийти непременно вовремя? К обеду должен быть кролик. Кролик, жаренный в масле, с картошкой. Это конёк Жюльетты, а Мишель любит поесть.

«Ну и нагорит же мне!» — думает он, открывая дверь.

— Нехорошо, нехорошо это с твоей стороны, — говорит жена, когда, вытерев ноги, он входит в маленькую столовую.

— Папа!

Пятилетний Пьерро и его трёхлетняя сестрёнка Лили бросились к нему одновременно. Мишель берёт обоих на руки.

Жюльетта ушла на кухню, обиженно поджав губы и не поцеловав мужа. Её дурное настроение прорывается, когда она ставит дымящуюся суповую миску на тщательно накрытый стол.

— Всё-таки обидно, что ты опаздываешь, как раз когда в кои-то веки есть что-то вкусное. Это у тебя входит в привычку с некоторых пор.

— Мне надо было повидать товарища…

— Ну конечно! Всегда какие-то товарищи, а с женой считаться не надо!

— Что ты говоришь, подумай!

— Картошка подгорела, а кролик пережарен. Очень мило!

— Да не расстраивайся ты из-за своего обеда, я же знаю — всё будет прекрасно.

— Ты так к этому относишься, что не стоит стараться.

Пока Жюльетта усаживала малышей, Мишель уже сел и начал есть.

— Суп замечательный.

Лили, с салфеткой, повязанной вокруг шеи, стучит ложкой о тарелку.

— Ешь суп, Лили, — нетерпеливо говорит мать, — он остынет. Осторожнее, Пьерро, не задень стакан, опрокинешь.

Жюльетта пошла за кроликом.

— Я хочу ножку, мама! — кричит Лили, стуча по столу.

— Съешь сперва суп. Пьерро, говорю тебе, осторожней, не задень стакан.

— Не хочу больше супа, — не унимается Лили.

— Погоди, я сейчас найду тебе ножку, — говорит отец, выбирая кусок в кастрюле.

— Что же ты не заставил её съесть суп? Она почти не прикоснулась к нему!

— Ты видишь, она больше не хочет.

— Конечно, она знает, что ты всегда на её стороне. Пьерро, в последний раз говорю тебе, осторожней!

Но, конечно, этот озорник Пьерро так неловко протягивает тарелку, что опрокидывает стакан.

— Я же тебе говорила! — возмущается мать, вставая в раздражении.

Она даёт сыну лёгкий подзатыльник и уходит на кухню за полотенцем.

Пьерро хнычет. Лили ест мясо руками, и лицо у неё измазано соусом.

Мишель обнимает сына, чтобы утешить его.

— Не плачь малыш, это пустяки!

— Вот-вот, — говорит мать, — вместо того, чтобы отчитать сына, учишь его шалить! Сразу видно, что днём тебя не бывает дома. Ты им всё прощаешь.

— Папа, — просит девочка, — ещё ножку!

И Мишель, не думая о том, что его жаркое стынет, кормит детей, а потом, счастливый и довольный, с нежностью смотрит на своё семейство.

Жюльетта, немного успокоившись, пожимает плечами.

— Что с тобой? Что ты так смотришь на меня? Как будто никогда меня не видал.

Мишель невольно думает о завтрашнем дне, о том, что он постоянно рискует больше не увидеть эти три дорогих ему существа.

— Ты такая красивая, — говорит он.

— Вот глупый!

Но сама улыбается и придвигает к нему свой стул.

— Ну, рыболовы, чем вас угостить?

— Четыре рюмки коньяка.

— Я не имею права подавать спиртное.

— Но мы одни, никого нет…

— Ладно, подам коньяк в чашках, только сядьте в уголок, где потемнее.

— Дело в том, что не мешает присмотреть за велосипедами.

— Да, по нынешним временам они легко могут испариться.

— То-то и есть, мы уже научены горьким опытом.

— Ну что же, тащите их сюда и поставьте в угол.

— Спасибо.

В маленьком кафе у Лионского вокзала Рэймон, Арман, Виктор и Мишель сидят среди бесчисленного количества удочек, сачков и прочих рыболовных принадлежностей.

— Куда рыбачить отправляетесь? — спрашивает хозяин кафе, добродушный толстяк.

— Не больно далеко, — отвечает Рэймон.

— На Марну или на Сену?

— На Марну.

— За какой рыбой?

Рэймон приходит в замешательство, но Виктор, сведущий в этом вопросе больше других, вступает в разговор с видом знатока.

— У нас с собой мотыль, червяки и зерно.

— Поздновато для зерна. Попробуйте лучше ловить пескарей на червяка, — советует хозяин.

— Я так и думал.

— Можно ещё закинуть удочку на щуку — я вижу, какое у вас снаряжение. Я езжу по вторникам, кафе в этот день закрыто. На прошлой неделе я поймал щуку в три фунта. И подумайте, поймал-то я её на распаренную рожь…

Его не остановить. Но, к счастью, к стойке подходит кондуктор автобуса и ещё два посетителя. Они громко говорят с хозяином, не обращая внимания на рыболовов. Наши друзья пользуются этим, чтобы ещё раз всё оговорить.

— Все получили по бидону? — тихо спрашивает Рэймон.

— Да.

— Заложили взрывчатку в рули?

— Заложили.

— Хорошо. Но где же скотина Жежен? Где он шляется?

— Едем без него, — предлагает Виктор.

— Нельзя. У него шнур.

В эту минуту в зале появляется юный Жежен в огромных башмаках, в старых штанах для гольфа, в кожаной тужурке и в огромной шляпе.

— А вот и Тартарен! — весело восклицает Виктор.

Вновь прибывший сверх меры нагружен принадлежностями рыбной ловли, не соответствующими его росту, и действительно похож на героя Додэ. На ремне за спиной — огромная ивовая корзина. На плече — удочки в чехле, которые бьют его по пяткам. А надо всем этим — гигантский сачок.

Товарищи не могут удержаться от смеха.

— Кого ты снарядился ловить? — спрашивает Рэймон. — Кита что ли?

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — отвечает обиженный Жежен. — Я ещё дам вам всем очко вперёд.

И тихо добавляет:

— Шнур — на дне корзинки. Всё остальное спрятано, как ты велел.

— Очень хорошо, не будем задерживаться.

Вся пятёрка навьючивает свои принадлежности на велосипеды и покидает кафе, а хозяин напутствует их традиционной формулой охотников и рыболовов:

— Не буду вам желать удачи, а скажу: ни пуха ни пера.

Через десять минут они все вместе катят по Вэнсенскому лесу.

Рэймон останавливает свою группу в пустынном месте и даёт первые инструкции.

— Выехав из леса, мы поедем по дороге на Корбэй, через Шарантонский мост и Альфорвиль и пересечём Дравэй. После Вилльнев-Сен-Жорж надо будет свернуть направо. Арман знает дорогу, мы пошлём его вперёд с Мишелем. Жежен везёт главный груз, он поедет следом. А я с Виктором — позади. Если что-нибудь случится, мы друг друга не знаем. Сейчас половина девятого. Встретимся около одиннадцати. Кто приедет первым, ждёт остальных.

— А где встретимся?

— В первом кафе направо при въезде в Корбэй.

Час дня, задний зал ресторанчика в Корбэе. Пятеро товарищей кончают завтракать. Завтрак принял почти торжественный характер: перед тем как идти навстречу опасности, люди полны взаимной нежности, которой никогда не ощущали раньше.

— Хотите ещё есть? — спрашивает Рэймон.

— Я бы заказал ещё порцию жаркого, — отвечает Жежен.

— Пользуйся случаем, дружок, не каждый день бывает праздник.

— Я часто замечал, — говорит Мишель, — что хороший обед проясняет мысли и одновременно придаёт уверенность.

— Совершенно с тобой согласен, — отвечает Виктор. — Например, солдат всегда рад поесть.

— Мы тоже солдаты.

— К сожалению, так нам приходится есть не каждый день.

— Торопитесь, — говорит Рэймон, — скоро надо трогаться.

— Можно спросить хорошего кофе?

— Если хотите, мой кредит ещё не исчерпан. Кстати, надо будет каждому написать счёт на купленные рыболовные принадлежности.

— Мне это труда не составит, — говорит Жежен. — Я всё взял у дяди.

— И он дал тебе?

— А я у него не спрашивал. Воображаю, какой он поднимет крик, когда заметит, что я продолбил его самую большую удочку.

— Ладно, если нужно, мы ему купим другую.

Пока его товарищи заканчивали еду, Рэймон велел подать кофе и сразу вылил в него свою рюмку коньяку.

— Ты не умеешь пить кофе, — говорит ему Мишель.

— Как так?

— Кофе надо пить в три приёма. Сначала мелкими глотками выпить приблизительно полчашки чистого кофе. Затем в остаток кофе вылить треть рюмки коньяку, получается смесь, которую надо медленно смаковать. И наконец вылить коньяк в неостывшую чашку, это и называется «рюмочка после обеда». Ею-то и прополаскивают небо.

— И что это тебе даёт?

— Три разных ощущения, которые гармонически сочетаются между собой, и каждое доставляет особое удовольствие.

— Потрясающая штука! — одобряет Виктор. — Жаль, что я уже выпил кофе. Что, если спросить ещё?

— Хватит, — говорит Рэймон, бросая испуганный взгляд на счёт, который принесла ему подавальщица. — Мы впятером съели уже на семьсот двадцать франков.

— С чаевыми это будет около восьмисот, — говорит Виктор.

— Восемьсот франков! — повторяет Рэймон. Жежен задумывается, потом заявляет с глубоким убеждением:

— Дорого обойдётся нам это сент-ассизское предприятие!

— Подъезжаем, ребята.

Виктор первым въехал на дорожку, которая должна привести их к территории радиостанции. Начиная с Корбэя, они ехали вместе, полным ходом. Теперь можно ехать медленнее.

— Вот так гонка! — восклицает Жежен, совсем запыхавшись.

— Блестящий трюк с удочками! — радуется Виктор. — Ты видел двух фрицев на дороге? Они так и прыснули со смеху, когда мы проезжали.

— Да, — говорит Арман, — но если мы со всем нашим снаряжением наткнёмся на них здесь, в лесу, они, конечно, спросят, что нам тут нужно. Мы повернули в сторону от Сены.

— Неверно, — возражает ему Жежен. — Она протекает к югу от радиостанции. Всегда можно сказать, что мы ошиблись дорогой.

— Где вы в тот раз оставляли велосипеды? — спрашивает Рэймон.

— Вот там, должно быть.

— Предлагаю подъехать как можно ближе.

Дорога описывает кривую и дальше идёт совершенно прямо. По-видимому, они обогнули радиостанцию и находятся к востоку от неё.

— Сойдём здесь, — приказывает Рэймон.

Все пятеро сходят с велосипедов. Впереди и позади — никого. Ведя велосипеды за руль, они один за другим углубляются в лес.

— Стой, — говорит Рэймон, когда вся группа достаточно удалилась от дороги.

— Курить можно? — спрашивает Жежен.

— Нет. С этой минуты курение отменяется.

— Да никакой же опасности нет! Взрывчатка от этого не взорвётся.

— Знаю. Но предосторожность не мешает. Дисциплина распространяется на всех.

— Ладно.

— Теперь вот что. Мы с Виктором пойдём вперёд на разведку. А вы пока что снимите снаряжение, спрячьте его вместе с велосипедами в кустарнике и ждите нас.

— Достать оружие?

— Пока не надо. Боши, наверно, сюда не заходят. Если случайно встретите кого-нибудь из местных жителей, сделайте вид, будто собираете грибы. Ну до свидания.

Рэймон и Виктор пошли по маленькой тропке. Вскоре они наткнулись на заграждение из колючей проволоки.

— Где поворот? — спрашивает Рэймон.

— Кажется, ниже.

— Давай подойдём к нему.

И вот они уже у цели. Табличка с надписью: «Запретная зона. Опасно для жизни».

— Ты думаешь, это здесь? — спрашивает Рэймон.

— Да, мы, должно быть, находимся у конца первого ряда мачт.

— Идём!

Оба ложатся на землю, без труда проползают под проволокой и затем идут по прямой линии.

Лес здесь вырублен на довольно большом пространстве. Высоких деревьев нет. Но молодняк оставлен, и это позволяет маскироваться без особых трудностей. Они осторожно продвигаются вперёд. Перед ними край леса, из-за которого вырастают мачты, величественно поднимающиеся к небу. Кажется, что они совсем рядом.

Оба остановились одновременно. В нескольких метрах слышен шум приближающихся шагов. Это, по-видимому, обход.

— Тише, не шевелись, — говорит Рэймон.

Сквозь листву им смутно видны две тёмных мундира.

— Прошли. Подойдём ближе. Прямо перед ним караульная тропа.

— Хайль Гитлер! — слышится с той стороны.

— Караульные встретились, — говорит Виктор. — Теперь здесь пройдёт второй патруль.

— Отойдём немножко назад.

Через минуту они снова видят двух солдат, но идущих в обратном направлении.

— Отлично, — говорит Рэймон. — Они встретились ровно в два часа пять минут. Сейчас можно пересечь тропу.

На этот раз они подходят вплотную к тропе, у самого поворота.

— Видишь, я так и предполагал! Сейчас в этом месте никто не может увидеть нас. Перейдём.

Двумя прыжками они пересекают тропку и прячутся в кустарнике. Несколько минут они продвигаются вперёд среди высокой травы и молодых деревьев.

— Замечательно, — говорит Рэймон. — Здесь можно слоняться сколько душе угодно, это настоящий лес. Ну довольно смотреть, хватит с нас. Идём обратно.

Они снова пересекают тропку и несколько минут спустя возвращаются к товарищам.

— Скорее, скорее! — торопит Рэймон. — Если, как вы говорили, патрули встречаются каждые четверть часа, то проход будет свободен снова в два часа двадцать.

— Всё берём?

— Конечно. Надо перетащить всё.

— А велосипеды?

— Велосипеды тоже.

— Где же мы их спрячем?

— Мы нашли местечко, где нас никто не станет искать.

— Где это?

— За караульной тропой.

— Вот мы и пришли, ребята!

По указанию Рэймона пятеро товарищей с велосипедами и всем рыболовным снаряжением вступили в запретную зону. Они подошли к тропе и после прохода патрулей без труда пересекли её.

Теперь они сидят среди папоротников и колючего кустарника, метрах в тридцати от караульной тропы, по другую её сторону.

— Приготовьте револьверы и кинжалы, достаньте взрывчатку, — шёпотом командует Рэймон.

Они достают всё своё богатство: 16 патронов взрывчатки, 8 детонаторов, 12 капсулей-детонаторов, 20 метров шнура, 8 мотков изоляционной ленты.

— Вот что я ещё принёс, — говорит Жежен, вынимая из своей сумки зажигательную трубку замедленного действия, рассчитанную на шесть часов.

— Дай сюда, — говорит Рэймон и суёт её в карман. — Теперь слушайте: Мишель останется здесь сторожить велосипеды, а мы разделимся на две группы. Арман и Жежен пойдут к правой, северной, мачте. Виктор и я возьмём на себя левую, южную. Мы находимся сейчас в трёхстах или четырёхстах метрах от ближайшей мачты. Двадцать минут туда, двадцать обратно, столько же на то, чтобы заложить взрывчатку. Мы должны вернуться около четырёх. Но могут быть всякие неожиданности.

— Я предпочёл бы пойти с вами, — говорит Мишель.

— Нельзя. Кто-нибудь должен остаться здесь. Если в пять часов нас не будет, значит, мы арестованы; но этого не случится.

— А если придут боши?

— Здесь они тебя искать не будут.

— Что брать с собой? — спрашивает Арман.

— Половину всего возьмёте вы, половину — мы. И главное, помните, разомните взрывчатку так, чтобы она плотно пристала к тому месту, в которое вы её вложите. Всуньте детонатор и шнуром соедините его с запалом. Надо считать два патрона на один устой. Так будет вернее.

— Понятно.

— Помните, у нас всего в обрез. В особенности берегите запалы. Это самое драгоценное. Если сможете, постарайтесь сэкономить один-два. Достаточно соединить шнуром несколько патронов с одной палочкой. Я уже показывал вам, как это делается.

— Знаем.

— А как быть с тросами?

— Возможно, их не придётся трогать. Увидим на месте. А если понадобится, возьмите немножко взрывчатки из того количества, которое заложите под устои.

Они делят всё поровну и собираются в путь.

— Подождите, — говорит Рэймон. — Если одна из групп будет по дороге задержана, приказ: огнестрельного оружия не применять.

— Почему?

— Потому что это лучший способ поднять тревогу и подвести остальных.

— А что же делать?

— Если караульные вас остановят, прикиньтесь дурачками и подпустите их поближе. Конечно, это не значит, что надо сдохнуть без сопротивления. Надо попытаться управиться холодным оружием, без шума. Это строжайший приказ. У вас есть кинжалы. Их действие почти мгновенно. Пустите их в ход. Это относится и к тебе, Мишель.

Все четверо одновременно почувствовали, что бледнеют, но никто и глазом не моргнул.

Рэймон спокойно смотрит на них. Они, вероятно, не подозревают, что в эту минуту, являя им образ подлинного командира, сам он черпает силы в них.

— Вперёд, ребята, — говорит он, — и не забывайте, что вы — французские франтирёры и партизаны.

Рэймон и Виктор, раздвигая ветки, медленно и осторожно пробираются по леску.

— Не шевелись, — шепчет вдруг Рэймон.

Они остановились одновременно и насторожились. Рэймон — он идёт впереди — схватился за рукоятку кинжала.

— Это мы сами поднимаем шум, наступая на сухие ветки, — говорит он, прислушавшись.

Сквозь листву и высокую траву видны мачты. Кажется, что ближайшие из них всего в нескольких метрах.

Оба снова идут вперёд, стараясь не ступать на сухие ветки. Лесок редеет. Кролик, выскочивший неизвестно откуда, стрелой мчится прочь. Оба вздрагивают. Когда испуг проходит, Рэймон присаживается на корточки и жестом подзывает товарища, показывая тому, чтобы он нагнулся. Виктор подходит, низко пригнувшись. Перед ними среди кустарника возвышаются мачты.

— Смотри, не задевай папоротников, а то они качаются, — шепчет Рэймон.

Метров двадцать они ползут на четвереньках. Мачты будто всё на том же месте.

— Мы, должно быть, уклонились вправо, — шепчет Виктор.

Рэймон, не отвечая, поворачивает налево. Он проползает ещё немного, время от времени приподнимая голову, потом останавливается. Виктор с трудом нагоняет его.

— Чёрт!

Перед ними — огромное пространство, ровное, как поле аэродрома. Там и сям посреди пустыря пятна зелени. Ширина этого поля с полкилометра, а в длину оно кажется бесконечным. Рэймон и Виктор находятся как раз в юго-восточном углу лесистой полоски, окружающей эту часть поля радиостанции.

На глаз мачты расположены в трёхстах или четырёхстах метрах друг от друга, но расстояние, отделяющее их от опушки леса, наверняка короче.

Они стоят на каменных основаниях и поддерживаются по углам натянутыми тросами, которые в свою очередь вделаны в бетонные крепления.

— Что ты скажешь, — ворчит Рэймон. — На каждом углу семь тросов, заделанных в три бетонных крепления. На каждую мачту приходится, значит, двадцать восемь тросов и двенадцать креплений. И всё это расположено на совершенно открытой местности.

Всё оказалось несколько иным, чем они себе представляли. Они предполагали, что кустарник доходит до подножия мачт. Но немцы, вероятно, расчистили участок, чтобы его легче было просматривать. И кроме того, кто мог ожидать такого огромного количества тросов.

— Чёрт! — повторяет Виктор.

Положение нелёгкое.

Наискось от них — первый ряд мачт. Самая ближняя, последняя, вероятно, в каких-нибудь ста метрах. Её никто не охраняет, но у второй мачты того же ряда стоит часовой. Этого не предвидели.

Дальше, по другую сторону поля, — второй ряд мачт, охрана там расположена точно так же.

Арман и Жежен, стало быть, окажутся в таком же тяжёлом положении.

— Где дорога? — спрашивает Рэймон.

— Она проходит, должно быть, между второй и третьей мачтой каждого ряда. Если мы продвинемся немножко вперёд, мы её наверняка увидим.

— Подведём итоги, — говорит Рэймон, прибегая к своей обычной манере логических заключений. — Я вижу два обстоятельства в нашу пользу. Во-первых, обе крайние мачты, которые мы и решили взорвать, не охраняются. Во-вторых, бетонные основания нам не только не помешают, но до некоторой степени могут быть нами использованы для укрытия. Зато против нас: открытая местность, часовые и двенадцать креплений, о которых мы не подумали. Взорвать их все немыслимо, но если мы взорвём два или три, возможно, этого будет достаточно, чтобы мачта завалилась. Понятно, надо будет одновременно подорвать все четыре устоя мачты.

— Дело нелёгкое, — отвечает Виктор.

Рэймон чешет затылок. У него это признак глубокого раздумия. Его смущают непредвиденные трудности. Незаметно приблизиться к мачте, которую они должны взорвать, по-видимому, невозможно. Часовой должен увидеть их. Он всё время в движении. Нет, сделать ничего нельзя.

А если напасть на часового? Да, но как подползти к нему незамеченными? И если даже предположить, что это удастся, то всполошатся солдаты, охраняющие дорогу, и всё равно ничего не выйдет.

Рэймон смотрит на другую сторону поля, туда, откуда вторая группа должна начать свой поход. Там никакого движения. «Они в такой же нерешительности, как и мы», — думает он.

Он снова углубляется в размышления. Виктор, лёжа рядом с ним, не говорит ни слова и только вопросительно смотрит на него. Солнце жжёт им затылки.

Но куда же девался часовой? Рэймон озирается по сторонам. Никого. Ах, нет, вон там что-то двигается.

Часовой, должно быть, спрятался в тень позади мачты, лицом к центру поля. Хоть бы солнце осталось в этом положении! А что, если? Это идея!

— Что будем делать? — шепчет Виктор.

— Я думаю, можно попробовать, — отвечает Рэймон.

— А часовой?

— Он не смотрит сюда.

— А другой, напротив?

— Ему нас не видно. Далеко, и, кроме того, солнце бьёт ему в глаза.

— Но первый может нас увидеть!

— Мы поползём.

— Если он обернётся, то увидит нас.

— Спрячемся в траве.

— Ну знаешь!..

— Слушай. Мы уже в ста метрах от цели. Если мы струсим, всё сорвётся. Сейчас также трудно вернуться, как и дойти до мачты. Если ты боишься, дай мне взрывчатку и детонаторы, я пойду один.

— Ты не думаешь, что риск слишком велик?

— Нет, — отвечает Рэймон со спазмом в горле. — Подожди меня здесь.

— Ступай, я иду за тобой.

Прикрыв голову и плечи пучками травы, Рэймон пополз. Расставив локти, он цепляется за редкую траву, обдирает себе колени. Виктор, тоже замаскированный, ползёт за ним. Отступление невозможно. Теперь нужно только продвигаться быстрее. Как трудно ползти!

Рэймон вспоминает времена военных лагерей. У старого майора был свой пунктик, за который его проклинали: он заставлял солдат ползать по учебному плацу.

— Прижимайтесь к земле, маскируйтесь, используйте каждое углубление, не выставляйте зад! — твердил он.

Солдаты высмеивали его, строили ему гримасы, как только он отворачивался. Но сегодня Рэймону не нужно наставника, чтобы выполнить задание. Он царапает подбородок, прижимаясь к земле. Глаза его отыскивают малейшие холмики, малейшие ямки, чтобы укрыться хотя бы на секунду.

Часовой стоит к ним спиной, Видна только верхняя половина его туловища. Чтобы добраться как можно скорее, Рэймон, не теряя часового из виду, слегка приподнимается и быстро проползает на коленях с десяток метров. Но часовой шевельнулся. Рэймон вжался в рытвину и замер.

Часы на руке показывают без пяти три. Как это долго тянется! Он переводит дух. Проделана, наверно, половина пути.

Часовой всё стоит в тени мачты. Рэймон пользуется этой короткой передышкой, чтобы взглянуть в направлении другой мачты. Ему кажется, будто что-то передвигается между нею и леском. Это, должно быть, товарищи. Впрочем, нет, ничего не видно. Он снова пускается в путь, уже с большей уверенностью. Ещё метров тридцать, и можно будет спрятаться за массивным основанием, на котором покоится мачта.

Позади, задевая головой каблуки товарища, Виктор повторяет каждое его движение.

Они приближаются к безопасной зоне. Одно усилие, и они исчезнут из поля зрения часового.

И вдруг Рэймон приникает лицом к земле.

«Он нас заметил», — думает он.

Часовой обернулся и пристально смотрит в их направлении.

— Сейчас выстрелит, подлец! — прохрипел Виктор.

Рэймон внезапно видит перед собой своего сынишку и жену — они будут ждать его сегодня вечером. Потом перед ним встают мать, отец, друзья, отдельные картины жизни и всё то, что он считал в ней самым главным. Вот движется толпа… А для него всё кончено. Его череп разлетится сейчас, как яичная скорлупа. Он ничего не будет слышать. Ровно ничего. А этот кузнечик, тут, рядом с ним, этот кузнечик не умрёт. Он слышит тиканье часов на руке. Сколько осталось секунд? Во рту у него — вкус земли. Только не двигаться. Не двигаться…

Всё-таки надо взглянуть, даже если увидишь смерть. Теперь он готов.

Медленно; очень медленно Рэймон поднимает глаза. Часовой всё смотрит. Вот он идёт.

— Дадим ему подойти, Виктор. Сделаем вид, будто спим, и, если он не выстрелит, кинемся на него, когда он подойдёт вплотную. Ты слышишь меня?

— Да.

Часовой наклоняется и что-то подбирает с земли.

Ещё мгновение.

Часовой уходит снова за мачту.

Лица обоих проясняются.

— Теперь уж бояться нечего!

— Тут нас не видно.

Рэймон оборачивается к товарищу, которым как раз добрался до подножия мачты. Виктор весь в траве и листьях, лицо у него в поту.

Основание мачты — бетонный параллелепипед, примерно четыре метра на пять, высотой сантиметров сорок. Мачта покоится на четырёх железных плитах, каждая из её сторон равна приблизительно двум метрам. Её устои кончаются большими металлическими рёбрами, которые соединены между собой перекладинами. Рэймон и Виктор сидят на корточках позади этой громады с восточной её стороны и сейчас не могут быть видны часовым.

— Три часа две минуты, — говорит Рэймон. — От опушки мы добрались сюда всего за семнадцать минут — даже удивительно. Часовые сменяются. В худшем случае наш должен смениться в четыре. Значит, до тех пор мы должны закончить работу и вернуться в лес. Успеть можно.

Оба достают из карманов весь материал: восемь патронов взрывчатки, четыре запала, шесть капсюлей-детонаторов, детонирующий шнур, изоляционную ленту и осторожно раскладывают это на земле. Не теряя времени, Рэймон начинает разминать взрывчатку.

— А мне что делать? — спрашивает Виктор.

— Отложи в сторону два патрона и два запала для тросов, а из остальной взрывчатки приготовь четыре одинаковых шарика. Я посмотрю, как всё это разместить.

Говоря это, Рэймон уже растянулся во весь рост на цоколе и разглядывает сооружение. Устои имеют коленчатую форму. Придётся уложить взрывчатку на сгибах.

— У меня есть одна мысль, — говорит он, соскальзывая вниз.

— Какая?

— Мы взорвём всё это одним запалом. Отрежь четыре куска шнура и прикрепи их все к одному запалу. Концы шнура мы соединим с четырьмя устоями. А я заложу заряды.

— Погоди, я кое-что придумал, — говорит Виктор.

— Выкладывай поскорее.

— Можно положить два заряда прямо на основание, а два других — повыше, так, чтобы получился рычаг.

— Хорошая мысль, только укрепить их не так легко. Следи за часовым, я попробую это сделать.

Теперь они работают молча. Рэймон лежит под мачтой. Виктор подаёт ему всё, что тот просит.

Время дорого. Сейчас они ни о чём другом не думают. Но если часовой обернётся, если его внимание привлечёт серое пятно, которое движется между устоями, всё будет кончено.

Рэймон, кое-как маскируясь, уже заложил два первых заряда. С нижними всё в порядке, что касается верхних, их не удаётся прикрепить изоляционной лентой к железу, нагретому солнцем. А поза Рэймона очень неудобна. Он нервничает.

Виктор не сводит глаз с часового.

— Не получается, — говорит Рэймон, оборачиваясь к товарищу.

Он вытаскивает конец рубашки из брюк и, недолго думая, отрывает весь низ. Он рвёт материю на полоски шириной в три пальца.

— Так взрывчатка будет держаться. Дай-ка мне ещё кусок твоей рубашки.

Виктор беспрекословно выполняет это требование.

Рэймон возвращается на своё место и прилаживает второй заряд под устоем. Он работает, вытянув руки над головой, но всё же ему приходится приподнимать и туловище, что небезопасно. Теперь всё держится. Но что он так возится? Он никак не может закончить укладку шнура. Он как будто и не думает больше о маскировке. Он сошёл с ума!

Виктор грызёт ногти от нетерпения.

Он видит, как часовой сдвинулся с места. Часовой смотрит сюда. Сердце Виктора сжимается…

Готово. Рэймон кончил. Он снова сидит на корточках за бетонным цоколем. Часовой ничего не заметил. Вся операция продолжалась меньше четверти часа.

— Ты не забыл снять предохранитель?

— Снял, — отвечает Виктор.

Теперь осталось только включить механизм.

Рэймон в третий раз, как ящерица, скользит по цоколю и зубами сдавливает верхнюю часть. Опасная игра. Бывает, что при этой операции происходит взрыв. Но Рэймон слишком занят своим делом, чтобы думать о такой возможности. Он снова возвращается к Виктору и сдавливает зубами две другие палочки.

— Так они начнут действовать одновременно, — говорит он.

Он знает, что таким образом он высвобождает внутри запала кислоту, которая проест маленький крючок, и через шесть часов ударник сделает своё дело.

— Засеки время, Виктор!

— Ровно три часа двадцать две минуты.

— Надо было предупредить наших, чтобы они включили на то же время. Ты их видишь?

— Нет.

— Ну, всё разно. Большой разницы во времени не может быть, и вовсе не так плохо, если взрывы произойдут с разницей в несколько минут. Теперь надо подобраться к тросам.

— Какие же из них мы взорвём? Рэймон ещё раз чешет затылок.

— Вот что, — говорит он через секунду. — У нас только два запала, но тросы соединены по четыре одной и той же муфтой и можно взорвать сразу все четыре. Я предлагаю взорвать те, которые несут наибольшую нагрузку, то есть самые верхние, значит, надо взорвать муфты, к которым прикреплены именно они. А эти муфты находятся с краю, у третьего бетонного крепления.

— Можно взорвать те две, что напротив нас, — подсказывает Виктор, — они дальше всего от часовых.

— Не согласен. Одна из них, левая, находится ближе к центру территории, и хотя мы будем дальше от часовых, зато нас смогут увидеть сразу двое. Ты пойдёшь к правой муфте. А я — к той, что напротив твоей, на южной стороне.

— Но ты приблизишься к часовому!

— Другого выхода, мой друг, нет! Бери свои пожитки. Когда кончишь, добирайся до опушки кратчайшим путём. Я доберусь самостоятельно. А потом встретимся — пойдём друг другу навстречу.

Торопясь закончить дело, они ползут в разных направлениях.

Но они устали и движутся медленнее, чем вначале. Опасность удвоилась: теперь на открытом месте — два ползущих тела. Кроме того, часовой прежде был перед ними, теперь же Виктор повернулся к нему спиной, а Рэймон продвигается по диагонали.

Рэймон не в состоянии не думать об опасности. А тросы ещё далеко.

— Achtung!

Этот крик раздался внезапно, совсем близко, позади, Рэймон дополз уже до первого бетонного крепления, он прижался к земле, вытянув руки.

— Achtung! — повторяет другой голос с другой стороны.

— Achtung! — раздаётся где-то вдалеке. И тишина.

Три часа тридцать минут.

Очевидно, перекличка часовых. Смена? Обход?

Рэймон снова ползёт.

Второе крепление. Нет, надо ползти дальше. Он ползёт и поворачивает голову вбок, чтобы видеть часового. Он обессилел.

Тросы! Где тросы? Вот, совсем близко. Смотрите, пожалуйста, яма! Повезло, он будет работать в укрытии. Не торопясь, он изоляционной лентой прикрепляет взрывчатку к муфте. Капсюль-детонатор вделан в запал. Он всовывает его в липкую массу и обёртывает всё это изоляционной лентой. Для большей верности он сверху повязывает последний кусок рубашки. Всё. Заряд не упадёт. Рэймону хочется вскочить и добежать до леса.

Справа от него — он скорее догадывается, чем видит, — фигура Виктора, который извивается на земле, как червяк.

Рэймон уползает, на этот раз повернувшись к часовому спиной.

Только пятьдесят метров, и он спасён! Но какой это длинный путь!

По мере того как он приближается к месту, поросшему высокой травой, его беспокойство растёт. Было бы так глупо попасться сейчас!

Всего двадцать метров.

Он больше не видит Виктора. Он видит только неподвижные папоротники прямо перед собой. Он больше не хочет смотреть назад. Кажется, что путь идёт в гору. Ещё пять метров, три метра… Измученный Рэймон дышит всё прерывистее. Это, должно быть, производит адский шум.

«А что, если я обернусь и увижу перед собой немца с автоматом? — думает он. — Впрочем, я услышал бы шаги. Нет, не услышал бы! Я сам произвожу слишком большой шум. Будь что будет».

Последнее усилие, и Рэймон, достигнув кустарника, начинает вдруг смеяться. Сейчас он скорее согласился бы сразиться один с целой ротой, чем повторить то, что сделал.

Он напоминает пловца, только на берегу осознавшего силу водоворота, который он сейчас преодолел. Пловец смотрит на водоворот с видом победителя, но второй раз он не станет переплывать реку на том же месте.

Но куда девался Виктор? Рэймон теперь уже в безопасности, он идёт, пригибаясь, по опушке. Метрах в восьмидесяти он натыкается на товарища. Тот лежит на земле позади зарослей высокой травы, согнувшись в три погибели, с гримасой боли на лице.

Рэймон помогает ему подняться, но Виктор, всё ещё скорчившись, обеими руками сжимает живот.

— Что с тобой?

— Да ничего. У меня грыжа.

— Как, ты болен и ничего не сказал?

— Ты бы мне не позволил участвовать в операции.

— Ну это всё-таки легкомысленно! Ты же мог всё провалить!

— Молчи! Мы победили!

И Виктор, парижский столяр, улыбается через силу какой-то удивительной улыбкой…

Рэймон, человек твёрдый, закалённый, еле сдерживает слёзы.

Они обнимаются.

— Сюда, говорю тебе!

— Нет, сюда.

Рэймон и Виктор уже четверть часа идут леском. Они заблудились.

Виктор всё время держится за живот. Боль сильнее, он идёт с трудом.

— Надо осмотреться, — говорит Рэймон. — Вот здесь мы увидали кролика. — Нет, там были высокие кусты.

— Глупо. В другой раз надо будет оставлять знаки. Мы и не подумали об этом. Погоди, где мачты?

— Позади, слева от нас, по-моему.

— Надо точно знать, где они, не то мы окончательно заблудимся.

Они снова идут и сквозь ветви снова видят мачты. Они останавливаются.

— Какие мы дураки! — говорит Рэймон осмотревшись. — Мы ползли лицом к первому ряду мачт. Теперь же они видны нам сбоку, мы на одной линии с крайней, с нашей. Надо было отклониться вправо и потом идти прямо. А мы, должно быть, обогнули угол территории, и велосипеды оказались позади нас. Лучше всего будет вернуться к повороту и оттуда пойти в правильном направлении.

— Я больше не могу.

— Отдохнём немножко, хочешь? Но задерживаться нельзя. Скоро четыре, и наши будут ждать.

— Нет, идём, мне лучше не останавливаться.

— Обопрись на меня.

— Оставь, я предпочитаю идти сам.

И Виктор, которому каждый шаг причиняет новое страдание, мужественно шагает впереди.

Четыре часа пять минут.

Рэймон и Виктор снова остановились. Перед ними, в нескольких метрах, дорожка, очевидно, караульная тропа. Боли у Виктора всё сильнее.

— Пойдём параллельно дорожке, немного отступя, — говорит Рэймон. — Велосипеды, наверно, недалеко.

Виктор, которому не терпится дойти до места, снова идёт впереди разведчиком. Рэймон нагоняет его и внезапно хватает за руку.

— Слушай!

В кустах слышны шаги, как будто со стороны дорожки.

Оба бесшумно опускаются на землю позади густого кустарника, возле которого оказались. Шаги приближаются. Слышен шорох приминаемых листьев. Это не может быть Мишель. Ему приказано сторожить велосипеды. Это не могут быть и товарищи из второй группы, они шли бы с другой стороны.

Виктор медленно вынимает кинжал из ножен.

Рэймон молча делает то же самое.

Инстинктивно они становятся спиной друг к другу, готовясь встретить опасность с любой стороны.

Рэймон, не выпуская из рук кинжал, достаёт из заднего кармана зажигательную трубку замедленного действия. Он включает её и кладёт в кусты рядом с собой.

Шаги слышны менее явственно.

— Ай! Ай!

Виктор, которого терзает грыжа, не мог удержать крик боли.

Рэймон, сжав зубы, готов к прыжку.

Ветки перед ним вдруг раздвигаются. В трёх метрах от них появляется человек с револьвером в руке, с блуждающим взглядом. Это Жежен.

— Болван! — сквозь зубы говорит Виктор. Рэймон подходит к Жежену и окликает его шёпотом.

Он в бешенстве.

— Ты обалдел? Я же сказал: не пользоваться огнестрельным оружием!

— Я думал, это немцы.

— Ты получил приказ драться холодным оружием, чтобы не поднимать шума!

— Я думал, за мной гонятся.

— Тем более нельзя поднимать тревогу.

— Уверяю тебя, я был вправе защищаться.

— Нет, ты не имел права. Завтра разберём твоё поведение.

— Хорошо, не сердись. Ты здесь, для меня это главное.

— Где Арман?

— Он пошёл вперёд, я не мог его догнать.

— Почему он убежал?

— Немцы нас заметили.

— Ты уверен?

— Не могу этого утверждать. Правда, мне показалось, будто что-то шевелится в лесу, но что именно — я не мог понять.

— Где вы были, когда это случилось?

— Мы вернулись, подложив взрывчатку под самые ближние тросы.

— А под мачту?

— Арман счёл это невозможным. Я хотел всё-таки подобраться к ней, но в эту минуту он увидал в траве двух солдат, которые смотрели на нас. Он велел мне сейчас же отойти. А он — мой начальник.

— Этого как раз я боялся. Он струсил.

— А вы? Вам удалось подложить?

— Конечно.

— Под мачту?

— Да, под мачту. Один заряд пошёл на четыре устоя, а два других — на тросы. Такой будет тарарам!..

— Слушай, Рэймон, если хочешь, я вернусь.

— Нельзя рисковать дважды.

— Я пойду один.

— Где ты был раньше? А теперь, по-моему, умнее всего смотать удочки.

— Я вас потом догоню.

— Говорю я тебе — поздно, из-за этого всё может сорваться.

— Да нет же, дружище, уверяю тебя, всё провалилось!

— Рэймон велел мне оставаться здесь до пяти. Я буду ждать.

— Но я тебе повторяю, провал полный! Боши нас видели.

— Ты уверен?

— Сколько раз тебе повторять? Жежен убежал вместе со мной. Я подождал его подальше в лесу. Он меня не нагнал. Наверно, его схватили.

— А остальные? Рэймон и Виктор?

— По-моему, раз их здесь нет, значит, их тоже взяли.

— Так что же теперь делать?

— Уезжать! Боши, наверно, прочёсывают лес.

— А если наши вернутся?

— Ну так они найдут свои велосипеды и тоже удерут! А если их схватили, то незачем нам лезть самим в петлю!

— Нет, я не могу уйти, не узнав, что случилось.

— Что за чёрт! Послушаешь ты меня или нет?

— Говори тише!

В пылу спора Арман и Мишель увлеклись и заговорили громко. Они не слышали, как к ним подошли Рэймон и остальные.

Арман увидел их и радостно бросился к Рэймону.

— Ну, брат, задал ты нам страху! Мы думали, что вас схватили.

— И ты собрался удрать?

— А что же было делать?

— Об этом мы ещё поговорим, здесь не место для обсуждений.

И Рэймон, став снова командиром, отдаёт приказ об отходе:

— Ты, Жежен, подойдёшь к тропке и вернёшься, чтобы предупредить нас, как только проход будет свободен. Вы двое, Арман и Мишель, запрячьте остаток снаряжения.

— Оружие тоже?

— Нет, его мы сунем в тайники, когда доберёмся до самой дороги.

Пока товарищи торопятся выполнить его приказания, Рэймон подходит к Виктору, который сидит на земле.

— Как грыжа?

— Удалось вправить.

— Ты можешь ехать на велосипеде?

— Думаю, что да.

— Надо бы стянуть тебе чем-нибудь живот. Хочешь мой пояс?

— Да, это мысль.

Рэймон бережно помогает товарищу надеть бандаж.

Но Жежен не возвращается.

Рэймон, с виду совершенно спокойный, начинает волноваться.

А если история, которую рассказал Арман, верна? Если боши, заметив его, поставили засаду на тропке?

Одно из двух. Или видели или нет. Если бы их видели, боши открыли бы огонь. Если же их не видели, то нечего беспокоиться об обратном пути. Кстати, вот и Жежен.

— Ну?

— Путь свободен. Оба патруля прошли с интервалом в несколько минут.

— Всё готово, ребята?

— Да.

— Что у нас осталось?

— Шесть зарядов, четыре детонатора, три запала и порядочно шнура.

— Хорошо. Мишель поедет первым. Потом Жежен. Потом Виктор и я. Арман последним. Это научит его поменьше торопиться.

— Согласен, не спорю.

— Какие инструкции на обратный путь? — спрашивает Мишель.

— Проехать незамеченными.

— А если нас задержат?

— Пускать в ход огнестрельное оружие только в крайнем случае. Главное, будьте осторожны.

— Ясно.

— Встреча — у края дороги, в лесу, — прибавляет Рэймон, — следуем друг за другом с интервалом в одну минуту.

Мишель, держа велосипед за руль, уже направляется к караульной тропе.

Жежен, не сводя глаз со своих часов, собирается идти за ним.

Все молчат.

Сейчас четыре часа двадцать пять минут. Операция длилась немного дольше, чем предполагалось.

Переход через караульную тропу и запретную зону совершился без приключений. Слегка запыхавшись, они один за другим собираются снова на том месте, с которого отправились на операцию, — у входа в лес. Нет только Армана.

— Куда он девался? — спрашивает Жежен. — Только бы его не сцапали!

— Надеюсь, что он не влопался, — отвечает Рэймон. — Ага, вот и он!

Теперь Арман не торопится, он очень спокоен и доволен.

— Всё в порядке, ребята, всё в порядке! Никто нас не видел.

— Только что ты был другого мнения, — отвечает Рэймон.

— Честное слово, я был уверен, что мы попались. Можно же ошибиться. А вдруг они нас просто не нашли?

— Как видишь, не стоит зря впадать в панику.

— Да, следовало выждать, я это признаю.

— Я с тобой в паре больше не пойду, — сердито заявляет Жежен.

— Может, ты скажешь, что я всегда трушу?

— Нет, но сегодня ты что-то сплоховал. Если бы ты не бросился бежать, мы бы подорвали ещё одну мачту.

— Не ссорьтесь вы, ну вас совсем! — вмешивается Мишель. — Операция всё-таки удалась.

— Да, конечно, но она могла быть ещё удачнее, — отвечает расстроенный Жежен.

Рэймон хлопает его по плечу.

— Хватит, не огорчайся! Всё-таки получилось неплохо. А в следующий раз сделаем ещё лучше. Теперь надо вернуться в Париж, не привлекая к себе внимания. Сейчас пять часов. Взрыв произойдёт только после девяти. У нас достаточно времени для возвращения. Знаете, я оставил зажигательную трубку возле караульной тропы. Немного погодя она вызовет недурной переполох.

— Ловко! Ловко! — восклицает Арман в полном восторге. — Расскажи-ка подробнее!

Но Рэймон не привык к ненужным задержкам. Ответственность за всю операцию лежит на его плечах. Он знает это.

Прекратив разговоры, он проверяет внешний вид товарищей, смотрит, хорошо ли спрятана взрывчатка и оружие. Он забирает все детонаторы и набивает свой руль взрывчаткой. Револьверы и кинжалы снова попадают в бидоны с двойным дном.

— А если нас попросят показать наш улов? У нас нет рыбы.

— Это случается с любым рыболовом. И потом, в случае необходимости можно сказать, что рыбу мы продали.

— Какой дорогой мы теперь поедем? — спрашивает Мишель.

— Той же, что утром.

— Ты считаешь, что это будет правильно? — возражает Виктор. — Кто-нибудь из встречных может узнать нас.

— Ну и что же? Лучшее средство, чтобы тебя не заметили, это не прятаться. Люди видели, как мы утром поехали на рыбную ловлю. Вечером они увидят, как мы возвращаемся. Что может быть естественнее?

Все пятеро, удостоверившись, что на дороге никого нет, спокойно выходят из лесу, ведя велосипеды за рули.

— Теперь можно закурить? — спрашивает Жежен.

— А тебе уже невтерпёж?

— Сразу видно, что ты не куришь!

Пока его товарищи закуривают, Рэймон даёт им последние указания.

— Мы едем вместе до Корбэя. Потом разъезжаемся так же, как сегодня утром. Вы четверо договоритесь, где вам встретиться сейчас же по приезде в Париж. Я с вами расстанусь немного раньше. Взрывчатку и оружие сдадите Мишелю, чтобы они сегодня же вечером были перенесены в тайник. Ни в коем, случае ничего не оставляйте себе, всё это нужно другим.

— Хорошо, я займусь этим, — говорит Мишель не без лёгкого колебания.

Он думает о том, что таким образом поздно вернётся домой, но ему кажется недостойным ссылаться на свои семейные дела. Однако Рэймон, который знает его домашние обстоятельства, понял всё.

— Жежен, не взять ли тебе это на себя?

— Пожалуйста, — говорит польщённый Жежен. — Куда отнести?

— Отдашь Роз-Мари, ты встретишь её по адресу, который я тебе сообщу потом. А все мы встретимся завтра в три, на эспланаде парка Сен-Клу, чтобы провести самокритичный разбор операции.

— Ладно.

Немного позже пять товарищей, снова нагруженных бесконечным количеством рыболовных принадлежностей, весело катят по дороге на Корбэй.

— С хорошим уловом, ребята? — кричит им какой-то рыболов, который убирает свои удочки перед въездом в город.

— Жаловаться нельзя, — отвечает ему Мишель.

— В другой раз будет лучше, — прибавляет Жежен, снова помрачнев.

Рыболов отвечает шуткой, которую они уже не слышат.

Арман едет разведчиком впереди. Жежен и Мишель — сразу же за ним. Дальше едет Виктор. Сжав зубы, он изгибается на велосипеде, втягивая живот.

— Скорее! — кричит сзади Рэймон, хотя ему, при его коротких ногах, нелегко следовать за остальными в таком темпе.

— Останавливаться не будем?

— Времени нет!

Он думает о Марсель, которая будет ждать его в восемь. А до того он должен встретиться с Андрэ.

Разделившись, друзья катят по шоссе в Париж, Сейчас они едут не так, как утром, а в обратном порядке. Мишель и Арман — позади, Рэймон и Виктор опередили их на километр. Между ними — Жежен со своим громадным сачком.

Проехали Вильнев-Сен-Жорж. Начались предместья.

Вдалеке слева, в дымке, торчат четыре заводских трубы. Это Иври.

Виктор с перекошенным лицом яростно нажимает на педали, чтобы заглушить боль. Он ни разу не пожаловался. Рэймон без конца поглядывает на часы. Подходит время его первого свидания, а они ещё даже не подъехали к Мэзон-Альфор.

— Скорее! — торопит он товарища.

Спуск к берегу Марны. Здесь нужно расстаться.

— Так ты всё понял? — спрашивает Рэймон. — Отдашь оружие и всё остальное Жежену.

— Да, мы встретимся с ним в лесу.

— Часть взрывчатки и запалы я забираю с собой. Главное — не будьте долго вместе и действуйте быстро. Вот ещё что… — Рэймон запыхался. — …завтра утром в 10 часов ты отвезёшь свой велосипед консьержке на улицу Пикпюс.

— Он кому-нибудь понадобится?

— Да, попозже за ним зайдёт один товарищ. Вам с ним незачем встречаться.

— Понятно.

Не доезжая до Шарантонского моста, друзья прощаются. Виктор едет дальше, Рэймон сворачивает на Иври. Он думает о товарище, с которым только что расстался. Хотелось найти для него другие слова. Виктору необходимо лечь в больницу на операцию.

Четверть часа спустя Рэймон выезжает на пустынное шоссе, пересекающее кладбище Иври. «Проспект Отдыха» — символическое название. Сейчас уже больше половины восьмого. Здесь он должен был встретиться с Андрэ, но тот, по-видимому, его не дождался.

Не останавливаясь, Рэймон едет дальше. Не беда. Он знает, где попозже сможет застать товарища. Таким образом, он успеет заехать домой, оставить велосипед, рыболовное снаряжение и переодеться.

Марсель, должно быть, уже отправилась к Орлеанской заставе.

Он встретится с нею с небольшим опозданием и отдаст ей оставшуюся взрывчатку, Она-то его наверняка дождётся.

Около девяти часов вечера.

Кабачок у Шатийонской заставы. Рядом с бильярдом, за столиком сидят Андрэ и высокий молодой человек в роговых очках. На нём фетровая шляпа с загнутыми вверх полями. Это Бретон. Он озабоченно говорит:

— Так ты думаешь, он придёт?

— Да, я назначил ему свидание здесь на случай, если нам не удастся встретиться раньше.

— Ладно, я подожду с тобой.

Через некоторое время он прибавляет:

— А вдруг его сцапали?

— Не думаю, — говорит Андрэ. Ему не хочется признаваться, что он встревожен.

— Тяжёлый был бы случай. Всё сразу — и люди и боеприпасы.

Внезапно лицо его просветлело. В кафе входит Рэймон. Он оглядывается с видом робкого посетителя. Заметив товарищей, не спеша подходит к ним.

— Здравствуй, дорогой друг.

— Здравствуйте.

— Хотите чего-нибудь выпить?

— С удовольствием.

— Ну? — спрашивает Андрэ, когда, обслужив их, гарсон уходит с подносом.

— Всё в порядке.

Короткими фразами, словно о чём-то обычном, Рэймон рассказывает, как была проведена операция.

— Они ничего не заметили? — спрашивает Бретон.

— Нет, нас не обнаружили.

— И вы всё успели сделать?

— Что касается моей подгруппы, то я отвечаю за успех.

— Дайте нам ещё пива! — кричит Бретон, стуча по пустому бокалу.

Вынув бумажник, он расплачивается.

Все трое чокаются, обмениваясь многозначительным взглядом.

— За успех, — говорит шёпотом Рэймон.

— За ФТП, — еле слышно шепчет Андрэ.

— За победу, — тихо говорит Бретон, обнажая белые зубы.

Не спеша они выходят из кафе.

— Пройдёмся, — говорит Бретон, — у меня ещё десять минут свободных.

Они направляются к станции метро «Алезия». Рэймона снова засыпают вопросами. Он отвечает обстоятельно, совершенно спокойным голосом.

— Составь нам подробный отчёт для военного руководства, — просит Андрэ.

— Я бы предпочёл предоставить это тебе, — говорит Рэймон, которого охватывает ужас при одной мысли, что нужно что-то писать.

— Тебе поможет Мишель. Так ты отвечаешь за то, что результаты вашей операции скажутся сегодня вечером?

— Отвечаю. Взрыв должен произойти в девять двадцать две, то есть через несколько минут. Так и скажи наверху.

— Отлично. Я рад, — говорит Андрэ. Он взволнован, но не хочет этого показать. — Теперь нам пора распрощаться.

Они останавливаются. Бретон подыскивает слова, которые выразили бы его радость и благодарность. Он повторяет:

— Отлично… — и неожиданно целует Рэймона, при этом ему приходится рукой придерживать шляпу. — Сегодня ночью, — говорит он, стискивая руку Рэймона, — руководство партии узнает о том, что вы сделали.

Они расстаются.

— Какая обида, — говорит Андрэ, удаляясь с Бретоном. — У нас тысячи таких людей, но нет для них оружия. Что мы могли бы сделать, будь у нас взрывчатка!

— Да, — соглашается Бретон, — чтобы напасть на Сент-Ассиз, Лондону понадобились бы десятки самолётов, тонны бомб, и, возможно, это стоило бы жизни многим мирным обывателям. А нам достаточно было пятерых храбрецов…

— Да, и взрывчатки…

В то же самое время Жежен входит в кафе «Ротонда» на площади Домениль. В приличном костюме, аккуратно причёсанный, с красивым кожаным портфелем он неузнаваем.

Сперва он немного щурился от света, отражённого в зеркалах и на красных клеёнчатых диванах, потом замечает Роз-Мари. Она одна в глубине кафе, но за соседним столиком сидит немецкий офицер. Увидев Жежена, Роз-Мари улыбается, и он без колебания садится рядом с нею. Совершенно естественно, она первая целует его.

— Как ты опоздал, дорогой мой!

— Задержался на службе.

Сидящий рядом с ними немец явно разочарован. Он переносит своё внимание на молодую женщину за столиком напротив. Роз-Мари, продолжая болтать всякий вздор, вынимает из сумки губную помаду и спокойно мажет губы. Недавно ещё она работала в мастерской, а теперь, одетая в элегантный костюм и накрашенная несколько больше, чем ей хотелось бы, она играет ответственную роль в группе Вальми. Ей поручают передачу оружия из одной группы в другую. Роз-Мари исполняет свои обязанности с изяществом и некоторой долей кокетства, что облегчает её задачу. Роз-Мари проходит всюду. Она берётся за самые щекотливые поручения, как бы не замечая, что ей угрожает, хотя великолепно знает, чем рискует. На любую опасность она идёт с милой улыбкой. Вечерние встречи с нею служат наградой и одобрением для ребят из группы Вальми. Она — воплощение жизни. Веселье и молодость Роз-Мари укрепляют уверенность в успехе. Возле неё каждый чувствует, как одно за другим отпадают все сомнения в завтрашнем дне. Она для них — талисман. И все члены группы любят её, как сестру.

Жежен торопится. Расплатившись, он встаёт.

— А портфель, дорогой мой?

— Ах да, я забыл.

Как бы с сожалением, Роз-Мари тоже поднимается. Офицер отодвигает свой столик, чтобы дать ей пройти.

— Простите.

— Прошу вас, мадам.

Роз-Мари благодарит его улыбкой и, взяв Жежена под руку, не оглядываясь, выходит из кафе.

— Ты перегибаешь палку с подобными субъектами, — говорит ей Жежен на улице.

— А ты разве не заметил, что он нацелился поухаживать за мной. Покажи я ему, что его присутствие мешает, он заставил бы тебя открыть портфель. Ты держался довольно скованно.

— Имей в виду, если он пойдёт за тобой, я его пристрелю.

— Ночью он не рискнёт. Проводи меня до метро. Дай портфель.

— Неси осторожней.

— Понимаю. Боже мой, какая тяжесть! Удачно у вас прошло?

— Да, ты скоро об этом услышишь.

— Чудесно. Ну, я тебя покидаю, мне некогда.

— До свидания, Роз-Мари.

— До свидания, Жежен.

Прощаясь, они пожимают друг другу руки как старые товарищи.

Рэймон идёт домой пешком, В темноте где-то часы бьют четверть… Девять пятнадцать. Ходить ещё разрешается. Но лучше в такой поздний час не болтаться по улицам. А ведь сейчас что-то должно произойти. Слишком далеко отсюда, чтобы услышать. Рэймон старается представить себе всю сцену…

Там, в Сент-Ассизе, часовые на посту. На станции все на своих местах. С вытянувшихся в небо антенн слетают шифрованные послания и обегают весь мир.

Немецкие солдаты-роботы продолжают шагать по ярко освещённой караульной тропе, вглядываясь в каждый поворот, прислушиваясь к лесной тишине. Лучи прожектора гуляют по огромному полю, где расположены вышки. Около второй мачты часовой в каске, с винтовкой на плече вперяет взгляд в темноту.

Немецкий солдат чувствует себя в безопасности. Так же как и тот немец, который каждые четверть часа бросает в пространство гортанный оклик. И все стоящие дальше часовые. И патрули, спящие на станции. И фельдфебель, разводящий смены. И офицеры, играющие в карты и дующие шампанское. Там каждая деталь огромной военной машины продолжает свои автоматические повседневные движения.

Зенитные орудия задрали морды вверх. Пулемёты готовы изрыгать огонь. Висят гранаты на поясах с посеребрённой бляхой, на которой блестит девиз: «Gott mit uns».[5]

Задумался, сидя на цоколе радиомачты, немецкий солдат. Возможно, он думает о сыне, находящемся на русском фронте. Возможно, о семье или о своей земле. Быть может, он и не хотел воевать, но, думает он, это было необходимо. Он думает, что Германия великая держава и Гитлер прав. Немецкий солдат чувствует себя уверенно. Он силён. Он властелин. Он могуч. Сегодня вечером солдат великого рейха здесь, как и во всех концах Европы, стоит на посту.

Но вот тщательно скрытый крошечный механизм приходит в движение. Темноту прорезает ослепительная вспышка, за нею следует чудовищный взрыв. Гул и зловещий треск. Немецкий солдат поднимает тревогу. По ту сторону поля другой солдат видит в луче прожектора, как раскачивается мачта, и ему кажется, что по стальной проволоке пробегает молния.

— Fliegalarm! Fliegalarm![6] — вопит внезапно разбуженный дежурный офицер.

Прожекторы шарят в небе. Зенитные орудия вынюхивают мордами невидимую дичь. Строчат пулемёты. В темноте носятся тени. Что-то горит в конце поля. Пламя поднимается над деревьями.

Один в тёмной улочке, Рэймон улыбается, глядя на светящийся циферблат своих часов. «Да, так всё могло быть, — думает он. — Сейчас половина десятого».

Его мысли уносятся дальше. Он видит подводную лодку, несущуюся в пене океана. В недрах железного чудовища радист с наушниками нервно стучит ключом. Да не один — их десятки, сотни, тысячи, и все они взывают. Пусть взывают! Пусть воют люди, превратившиеся в волков. Сейчас станция Сент-Ассиз уже неспособна им ответить.

В приливе огромной радости Рэймон, маленький солдат, затерянный в ночи, чувствует, как пылает его лицо от прилива гордости.

А вдруг сорвалось?

Сомнения внезапно закрались ему в душу. До сих пор он был совершенно уверен в исходе операции. Ведь они располагали замечательными подрывными средствами. Он собственноручно заложил двойной заряд взрывчатки. Сам включил механизм и снял предохранители. Ведь никто не заметил их при этом. И он заверил товарищей, что задание выполнено.

Всё это так… Но, может быть, потом часовых расставили по-другому. Может быть, ещё до взрыва патрули обошли каждую мачту и всё обнаружили. Или взрывчатка не взорвалась. Или мачта могла не упасть. Тогда, значит, зря трудились, зря подвергались опасности.

Лёжа в постели рядом с женой, Рэймон не может заснуть. В уме он прикидывает, сколько шансов за успех и сколько против, подытоживает. Сравнивает. И приходит в ужас.

«Да, я слишком увлёкся, — думает он. — Конечно, сделано было всё. Но откуда у меня уверенность, что немцы не переменили систему охраны? Они могут всегда придерживаться одной и той же системы, но могут и менять её на ночь. Они могли обнаружить взрывчатку. Могли ничего не заметить. Взрыв может достичь цели, и может быть неудачным. Во всяком случае, шансы одинаковы. Дурак! Ведь об этом я не подумал. Как мог я ручаться за успех, когда докладывал Андрэ и Бретону?»

— Ты спишь? — спрашивает Марсель.

— Нет, который час?

Марсель протягивает к ночному столику обнажённую руку и зажигает лампу.

— Уже два часа ночи! А ты всё время ворочаешься. Спи, ведь ты устал.

— Слушай, завтра утром ты поедешь со мной.

— Куда?

— За город. Мы рано вернёмся.

— Ладно. Я надену голубое платье.

— Как хочешь.

— А зачем мы поедем?

— Не спрашивай пока ни о чём. Ты мне веришь?

— Ты знаешь, я готова повсюду следовать за тобой.

Я уже это доказала. Почему же сегодня ты что-то скрываешь от меня? Не вышло то, что ты задумал?

— Вышло, или, вернее, почти.

— Кто-нибудь из товарищей арестован?

— Нет.

— Тогда почему ты волнуешься?

— Я не знаю ещё, что произошло.

— Но ты узнаешь?

— Да, завтра.

— А я?

— Ты тоже, одновременно со мной.

— Это сюрприз?

— Пожалуй.

Марсель, ласкаясь, кладёт голову на плечо мужа и с нежностью смотрит на него.

— До чего я счастлива, что ты сейчас рядом со мной. Вот увидишь, всё будет в порядке, я уверена.

Рэймон отвечает ей добрым, ласковым взглядом.

— А знаешь, — говорит Марсель, — иногда мне почти страшно с тобой.

— Почему?

— Тебе, верно, что-то снится и ты разговариваешь во сне.

— Что же я болтаю?

— Много всего, но это неопасно, ведь слышит тебя твой товарищ.

— Моя жена…

— Жена и товарищ, мне хочется быть и тем и другим.

Рэймон поворачивается к ней.

— Сейчас ты моя жена.

— Я тебя люблю…

— Маленькая моя…

— Дорогой…

В маленькой комнате с голубыми обоями в цветочках гаснет свет.

Семь часов утра. На перроне вокзала Вильнев-Сен-Жорж рабочие в спецовках ждут поезда на Париж. Несколько минут назад Рэймон и Марсель сошли с поезда, прибывшего с вокзала Аустерлиц, и смешались с толпой.

— Недлинная прогулка, — смеётся Марсель. — Вышли из одного поезда, чтобы тут же сесть на другой и вернуться обратно.

— Нет, теперь мы приедем на Лионский вокзал.

— Простите, где садиться на поезд из Мелена? — спрашивает Рэймон у проходящего железнодорожника.

— На этой же платформе, но поезд запаздывает, — отвечает тот на ходу.

— Что он сказал? Крушение? — спрашивает подошедшая женщина.

— Не думаю, наверно, просто задержка, — отвечает Рэймон и чувствует, что у него сильнее бьётся сердце.

— На сколько же?

— Ничего не знаю.

— Начальник вокзала сказал нам: на двадцать минут, — вмешивается какая-то девушка.

— Тем лучше, меньше придётся потеть на работе, — смеётся, подмигивая, рабочий. В ответ ему Рэймон улыбается.

В конце платформы — суматоха.

— Вот он ползёт как черепаха, — объявляет насмешливый голос.

Все кидаются, чтобы занять свободные места. Толпа несёт Марсель и Рэймона к скамейкам, но всё уже занято.

Какой-то рабочий уступает Марсель место:

— Садитесь, пожалуйста!

Он встаёт и оказывается рядом с Рэймоном. Против обыкновения, в этот утренний час у всех оживлённые лица, слышится возбуждённый говор. Поезд трогается.

— Случилось что-нибудь? — спрашивает Рэймон у рабочего.

— Как, вы не знаете?

— Я только что приехал из Парижа.

— Ночью взорвали станцию Сент-Ассиз.

В приливе невыразимой радости Рэймон изо всех сил сжимает перекладину.

Вокруг все только и говорят о происшествии.

— Дело было жаркое! — утверждает кто-то. — Ещё утром там был виден дым.

— А что в точности произошло?

— Неизвестно. Почти всю ночь взрывались бомбы, шла стрельба. Одно достоверно: сегодня немцы больше никого не пропускают и хватают людей на дорогах.

— Чистая работа, — тихо говорит рабочий.

С наигранным удивлением Рэймон спрашивает;

— Кто же мог это сделать?

Марсель смотрит на него блестящими глазами.

— Да англичане, — шепчет ему на ухо старушка, — вы разве не слушаете радио?

Рэймону очень хочется её ударить, но он тут же видит, как рабочий слегка пожимает плечами. Их взгляды встречаются.

Марсель сияет.

Теперь она поняла. До чего ей хочется объявить всем вокруг: «Это сделали наши — французы. Мой муж. А вы-то чего ждёте?»

Некоторое время спустя после взрыва на станции Сент-Ассиз Андрэ и Робер прогуливаются под деревьями авеню маршала Фоша. Осень. По направлению к Булонскому лесу проезжает амазонка. Рядом с ней, на замечательном рысаке, — опереточный персонаж с зализанными волосами, с гвоздичкой в петлице.

— Им неплохо, — говорит Андрэ. — Видел дамочку? Можно подумать, принцесса. А субчик-то с хлыстом!

— Может, они тоже по-своему сопротивляются?

— Возможно. Говорят, сопротивление стало модным в салонах. Но бошей мы не прогоним при помощи этой золотой молодёжи. Так вернёмся к серьёзным вопросам. Что ты узнал о взрыве в Сент-Ассизе?

— Я был в тех местах, но точно ничего узнать не удалось. Из страха перед полицией и гестапо все молчат. Мне удалось только установить, что закрыта дорога между Сен-Лэ и Буасиз-ля-Бертран.

— Значит, всё в порядке. А в Париже ты что-нибудь слышал о взрыве?

— Да, и даже несколько версий. Одни говорят, что там был настоящий бой, другие — что радиостанция полностью разрушена новыми взрывчатыми веществами. Несомненно, многое преувеличено, но психологическое воздействие огромное.

— А кому приписывают диверсию?

— Большую часть англичанам.

— А в общем наплевать, правда? Сейчас важно как можно крепче бить бошей и доказать, что они напрасно считают себя неуязвимыми. Но для этого нам нужна взрывчатка. Ты виделся с деголлевцем?

— Да, я ему рассказал о взрыве.

— Ну?

— Он был обрадован, но дать нам больше ничего не может. Он перебирается в южную зону.

— Жалко, чёрт побери! Только мы нашли кого-то, кто согласился нам давать оружие…

— У нас ещё есть взрывчатка!

— Да, но это капля, а сколько нам надо сделать!

— Шеддит… 90 процентов хлората калия, 10 процентов парафина…

— Это всё так, но будь у нас взрывчатка…

— Триста первый! Третий этаж!

— Триста первый! Третий этаж! — Перекатывается голос под огромными стеклянными сводами тюрьмы Фрэн. На мостике третьего этажа карлик-сержант с невероятно большой головой внезапно вскакивает со стула. Он торопливо шагает по галерее, опоясывающей здание, на которую выходят двери камер. Глухо, как в церкви, стучат его сапоги.

— Триста первый! — снизу читает по бумажке фельдфебель.

— Jawohl![7] — выкрикивает сержант, единодушно прозванный заключёнными Квазимодо.

Грохот ключей.

— Raus![8] — Дверь захлопывается. Карлик-сержант толкает перед собой тщедушное существо.

Раздаются шаги по лестнице.

— Schnell! Schnell![9] — нервничает унтер-офицер на первом этаже.

— Jawohl! Jawohl!

— Номер? — спрашивает фельдфебель у неподвижно стоящего перед ним заключённого.

— Триста первый.

— Следуйте за часовым!

Квазимодо снимает с заключённого наручники и невозмутимо подписывает пропуск.

Солдат с винтовкой на плече открывает маленькую дверцу и пропускает заключённого вперёд. Они идут по подземному коридору и останавливаются перед другой дверью. Снова щёлкает замок. Они входят в комнатку, где их ожидают ещё четверо солдат. Один из них говорит вновь прибывшему:

— Лицом к стене, — и указывает в угол. Заключённый послушно поворачивается.

— И это Рэймон? — удивлённо говорит один из немцев и хохочет.

«Сволочи! — думает Рэймон, стиснув зубы. — Будь у меня оружие, я бы вам показал, как смеяться!»

Рэймон очень переменился — бледный, с провалившимися глазами, с всклокоченной бородой. Только взгляд остался прежним. Одежда болтается на исхудавшем теле. Всего месяц прошёл с тех пор, как его арестовала французская полиция.

В префектуре он встретил почти всех своих товарищей по группе Вальми: Робера, Мишеля, Жежена, Виктора, которого полицейские вытащили из госпиталя, красавицу Роз-Мари (её разлучили с ребёнком, которому всего год и два месяца) и многих других. Совершенно ясно, что столько народу могло быть арестовано только потому, что кто-то проболтался. Всех выдал один трус — Арман.

Две недели в префектуре.

Десять дней допросов и избиений. Французские полицейские ликовали и разглядывали их, как диких зверей. Удачный улов. Потом их передали немцам. Все были брошены в тюрьму Фрэн, все, не исключая и Армана. Предательство не вознаграждается.

Сидя в камере, Рэймон много думал о происшедших арестах, вспоминал поведение каждого из товарищей. Совесть у него чиста, но что он может теперь сделать? Он — выбывший из строя солдат.

— Протяните руки! — приказывает один из солдат.

Он поворачивается, его взгляд полон ненависти. Ему надевают наручники.

— Следуйте за нами!

Гордо подняв голову, Рэймон идёт по коридору, его сопровождают четверо вооружённых солдат.

«Конец!» — думает он.

Женщины, толпящиеся в вестибюле, с грустью смотрят на человека в наручниках.

Во дворе, у крыльца, их ждёт легковая машина. Два солдата садятся спереди, два других сажают заключённого на заднее сиденье, между собой. Машина трогается и выезжает из ворот. Рэймона крепко держат с двух сторон.

Автомобиль огибает стену, окружающую тюрьму, и после нескольких поворотов выезжает на Парижское шоссе.

Здесь кипит жизнь. Мчатся автобусы, на тротуарах играют дети. Прохожие не обращают внимания на стремительно несущуюся машину. Да и чем она может заинтересовать? Фонтене-а-Роз, Шашан, Аркэй… А на деревьях-то уже нет листьев! Форт Монруж…

«Марсель здесь недалеко, в нескольких сотнях метров, — думает Рэймон, и у него сжимается сердце. — Едва ли её арестовали, ведь они не знали её домашнего адреса». Но он-то знает, где она живёт. А вдруг он увидит её по дороге? Вдруг он увидит в толпе знакомого? Рэймон всматривается в лица, но машина ускоряет ход. Вот уже и Орлеанская застава.

Париж, авеню Орлеан. Париж, церковь Алезия. Париж, авеню дю Мен, улица Тэте, а вот тут, на углу улицы Севр, кафе, где у него было последнее свидание.

«Быть на свободе! Затеряться в этой кишащей толпе!»

Машина несётся всё дальше. Рядом с автомобилем появляется грузовик. В кузове — двое рабочих в синих блузах. Рэймон медленно поднимает руки в наручниках. Они увидели. В глазах Рэймона странный блеск. Люди! Если бы вы умели читать в глазах, вы бы увидели, что они горят любовью.

Машина несётся, не обращая внимания на сигналы.

Толчок. Визжат тормоза. Ещё метр, и машина врезалась бы в автобус, выехавший на дорогу.

«Раздавил бы он нас, — думает Рэймон, — может, в этом и было спасение».

Машина несётся по площади Инвалидов. Мост Александра, Рон-Пуэн, площадь Сен-Филипп-дю-Руль.

— Приехали.

«Отель „Брекфорд“, шестой этаж», — запыхавшись от ходьбы по лестнице, отмечает Рэймон.

— Нечего присматриваться, — говорит один из сопровождающих его немцев, — отсюда не удирают.

Рэймона ведут в кабинет и сажают на скамейку между двумя часовыми. Конвоировавшие его солдаты отдают честь и, щёлкнув каблуками, уходят.

Рэймон оглядывается. Довольно большая побелённая комната. На обоих окнах, выходящих во двор, решётки. На стене большая карта Европы. Посреди комнаты стол, заваленный папками. Гестаповец в чине капитана, делая вид, что не замечает вновь прибывшего, чертит что-то вроде расписания. Рядом с ним за маленьким столом лейтенант стучит на машинке. Слышно, как по коридору, около двери, шагает часовой.

— Так это вы Рэймон? — спрашивает капитан, поднимая голову; он говорит на безупречном французском языке. — Скрывать бесполезно. Вот ваше дело, ваши фотокарточки, вот копии допросов и все сведения французской полиции. Мы всё знаем. Вы один из участников взрыва в Сент-Ассизе, а также руководитель всей этой диверсии?

— Да.

— Поздравляю.

Рэймон удивлён оборотом разговора и смотрит ему в глаза.

— Нам всё известно. Остались некоторые незначительные подробности. Вы голодны?

— Не очень.

— Сейчас вам принесут поесть.

Офицер отдаёт распоряжение, и вскоре солдат возвращается с подносом, на котором прибор и огромное блюдо дымящегося рагу. По указанию начальника, он ставит всё это на скамейку и снимает с Рэймона наручники.

— Можете есть, — говорит офицер. — Если будет мало, вам дадут ещё.

— А можно хлеба? — спрашивает Рэймон.

— Сейчас принесут.

По новому распоряжению солдат приносит кусок чёрствого хлеба.

— Это всё, что у нас было. Сойдёт?

— Да, спасибо.

Изголодавшийся Рэймон не верит своим глазам. Наесться досыта — высшее счастье приговорённых к смерти. Он сейчас без зазрения совести набросится на эту еду, которая придаст ему силы. Как это должно быть вкусно! Да, но всё-таки Рэймону не хочется служить посмешищем. Он держится с достоинством. Он медлит. Он начинает есть не спеша.

Он съедает целое блюдо рагу и полкило хлеба. Вкусно. Жаль, что немного пересолено.

— Хотите ещё? — спрашивает офицер.

Рэймон колеблется. А в общем, идиотство отказываться.

— Пожалуйста, — говорит он.

Ему приносят ещё одно блюдо. Он опять съедает всё. Здорово пересолено, но голод утолён. Теперь надо бы попить. Ему хочется пить. Ему очень хочется пить.

Как бы предугадав его желание, солдат приносит два больших графина. В одном лимонад, в другом — оранжад. Он наполняет пол-литровую кружку доверху.

Рэймон протягивает руку.

По-видимому, слишком поспешно.

— Подождите, — говорит офицер, ставя стакан на край своего стола. — Попьёте потом.

По его распоряжению Рэймону надевают наручники и подводят к столу, где стоят графины и наполненный стакан.

— Вы знаете этого человека?

Офицер показывает маленькую фотокарточку. На ней статный молодой человек с падающей на лоб прядью волос.

Конечно, он его знает.

— Нет, не знаю, — говорит он, не моргнув глазом.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— Бросьте, не отпирайтесь. Это Бретон. Мы его арестовали.

— Я никогда о нем не слышал.

— Врёте. Я знаю, что вы знакомы. Я только прошу вас сказать, где вы с ним встретились в последний раз и с кем он был. Как видите, сущий пустяк.

— Повторяю вам, я его не знаю.

— Ладно. Подумайте. Время у нас есть. Но имейте в виду, что вы не будете пить, пока не ответите на этот первый вопрос.

— Мне не хочется пить.

— Захочется.

Офицер по-немецки отдаёт распоряжение обоим часовым и с невозмутимым видом продолжает писать. Время ползёт медленно.

Теперь Рэймон одержим всё растущей жаждой. А тут ещё перед глазами стакан!

Жестокие минуты медленной пытки.

Он проводит весь день на скамейке.

На миг ему показалось, что он нашёл способ избавиться от мучительной жажды. Он попросил, чтобы его отвела в уборную. Но часовой был предупреждён. Он не дал ему закрыть дверь, а услышав, что спускают воду, немедленно потянул его назад.

Настал вечер. Рэймон надеялся, что его отведут в другое место, а там, кто знает, может, удастся попить. Но его оставляют здесь. Дав указания, офицер уходит. Часовые следят за тем, чтобы Рэймон не пил. Графины и стакан на столе.

Чудовищная ночь. Полуобезумев, Рэймон не отрывает взгляда от стакана, который можно достать рукой.

Пить!

Ему чудится, что он погружается лицом в ведро с водой и лакает, как животное.

Пить! Всё равно что, только пить! Кровь, мочу, лишь бы пить!

У него кружится голова. Пересохло в горле. Он чувствует, как съёживается язык. Хочется кричать.

Что делать?

Жаловаться? Просить? Но, обнаружив свои страдания, он тем самым покажет врагам, что у него больше нет сил.

Нет, нужно терпеть как можно дольше, а в тот момент, когда станет невмоготу, броситься на стакан, рискуя быть оглушённым или убитым на месте.

Покуривая сигареты, солдаты следят за ним.

Рэймон старается чем-нибудь отвлечься от терзающей его жажды.

На столе, рядом с графином лежит расписание, в которое офицер вписывал что-то днём. Рэймон поворачивает голову, силясь прочесть. Ему кажется, что на левой стороне листка стоит его фамилия. Он приподнимается, чтобы лучше разглядеть. Но немедленно перед ним вырастает солдат.

— Не пить!

Который может быть час?

Часовые сменились.

Рэймон потерял счёт времени.

Он знал голод. Но он не знал жажды. От голода умирают. От жажды сходят с ума. Глаза лезут на лоб. Путаются мысли. Какие-то видения возникают перед ним.

А в общем, какое может иметь значение это свидание с Бретоном? Он виделся с ним у Шатийонской заставы, вечером, после операции в Сент-Ассизе. На столе стоял сифон с водой. Он мог пить сколько угодно. Что тут особенного? Но раз офицер настаивает, значит, здесь что-то кроется? Да, и там был ещё Андрэ… Андрэ? В последний раз, когда они встретились, они пили пиво… Из большой пол-литровой кружки официант лопаточкой смахивал пену.

Андрэ? Он, наверное, не арестован? Офицер хочет узнать о нём.

«Выдержка, выдержка, — повторяет про себя Рэймон, — а потом брошусь на этот стакан».

— Ну? — внезапно говорит офицер, открывая дверь. — Надумали пить?

— Я? — отвечает Рэймон, как бы пробуждаясь от сна. Но, увидев презрительную улыбку офицера, тут же добавляет:

— Я пью только во время еды.

— Как хотите. Мне не к спеху. Вам ничего не требуется?

— Ничего.

— Прекрасно. Вы до утра пробудете в этой комнате. Спокойной ночи.

Офицер уже взялся за ручку двери.

— Простите, можно задать вам один вопрос? — спрашивает Рэймон.

— Говорите!

— Разрешите мне посмотреть листок, который лежит на вашем столе? Мне кажется, я там увидел своё имя.

— Правильно. Это список ваших товарищей, арестованных по одному с вами делу, а также перечень диверсий, в которых вы участвовали вместе с ними.

— Можно мне посмотреть?

— Смотрите. Вы убедитесь, как точно мы информированы. Возможно, вы одумаетесь.

Рэймон встаёт со скамейки и протягивает руки к листку. Часовые, думая, что он хочет взять стакан, тут же оттаскивают его.

— Оставьте его! — говорит им офицер и выходит, закрывая за собой дверь.

Как это произошло? Он до сих пор не понимает… Помогла быстрота соображения в нужную минуту.

Рэймон подошёл к столу, чтобы заглянуть в листок, потом спокойно обеими руками взял стакан.

Солдаты, неправильно истолковав последние слова офицера, не тронули его. И Рэймон выпил до дна. Потом, не утолив жажды, он налил себе ещё стакан, потом ещё…

Теперь ему наплевать на листок. Вернувшись на скамейку, он садится с блаженной улыбкой.

Один из солдат предлагает ему сигарету.

— Не курю, — надменно отвечает Рэймон.

Прошло три дня. Наступило утро четвёртого. Рэймон, совершенно обессиленный, сидит всё в той же комнате.

Он победил.

Когда на второй день офицер вошёл в комнату, то обнаружил, что графины пусты. Вне себя от бешенства, он ударил сержанта. Рэймону очень хотелось рассмеяться.

Тот день, как и последующие, прошёл в допросах, но чтобы не возобновилась пытка жаждой, Рэймон отказался от всякой пищи. Каждый вечер его отвозили в тюрьму Шерш-Миди и там выдавали жидкий суп. Он снова изголодался, но теперь он знает, что голод переносится легче жажды.

Допросы касались всех операций группы Вальми. То, что Рэймон принял за расписание, оказалось таблицей: вертикальный столбик состоял из фамилий арестованных. По горизонтали были вписаны операции. Напротив каждой фамилии ставился особый значок, который показывал, участвовало ли данное лицо в данной операции.

Учитывая, что Рэймон был командиром группы Вальми, ему предоставили особую привилегию дать объяснение по каждому делу. Он отказался что-либо добавить от себя и ограничился лишь подтверждением, что все операции производились с его одобрения или при его участии. А это всё уже было известно врагу.

Кончено. Лейтенант отставил пишущую машинку и вложил последние листы в толстую папку.

К удивлению Рэймона, до сих пор всё было лишь канцелярской писаниной. Гестапо превосходно обо всём осведомлено, но ему явно нужно узнать что-то ещё.

Оставшись наедине с Рэймоном, офицер молча наблюдает за ним. За эти дни немец показал себя со всех сторон: попеременно был вежлив, груб, изыскан, злобен. В камере пыток он ведёт себя так же непринуждённо, как в светском салоне.

— Я тоже был в сопротивлении, — неожиданно говорит он. — После прошлой войны, против французов, которых я ненавижу. Сегодня выиграли мы. Не мне вам говорить, неправда ли, что мы не щадим наших врагов.

— Это я знаю.

— Но всё же таких, как вы, я уважаю. Вы хорошо дрались. Что такое ваш взрыв Сент-Ассиза? В общем это хорошо задуманная военная операция. Между нами говоря, вы нас напугали.

«Куда он гнёт?» — думает Рэймон.

— Да, — продолжает офицер, — как только нам доложили о событиях в Сент-Ассизе, мы сразу же поняли, что это дело рук франтирёров. Какие тут были шансы на успех? Один на тысячу. Результаты? Сомнительные. Опасность? Смертельная. Нужно быть такими сумасшедшими, как французские партизаны, чтобы решиться напасть на нас в подобных условиях… Но нас напугало не это, а то, что у вас была взрывчатка. — Офицер вынул из ящика стола пачку фотоснимков. — Мне бы не следовало это показывать, но так как вам осталось недолго жить, в конце концов я могу доставить вам удовольствие как солдат солдату. Глядите!

Рэймон берёт первый снимок. На нём прикреплённый к тросу заряд взрывчатки и шнур с детонатором. Он хмурится.

— Этот не взорвался, — объясняет офицер. — Ваш товарищ, кажется, Арман, забыл снять предохранитель с детонатора. Это позволило нам изучить весь механизм. А теперь посмотрите на результат вашей работы.

На последнем снимке — нагромождение тросов и металлических столбов и трубок, перекрученных взрывом. Это устой мачты, которую подорвали они с Виктором.

— Расчёт был хорош, — говорит офицер, — а то, что вы сумели среди дня подложить взрывчатку под мачты, охраняемые нашими солдатами, свидетельствует о незаурядной военной подготовке.

Рэймон впивается глазами в снимок, стараясь разглядеть результаты своей работы, но офицер отбирает фотографию.

— Скажите, где вы служили?

— В пехоте.

— Вы не химик?

— Нет.

— В таком случае, где же вы научились обращаться с этими штуками и кто вас инструктировал?

— Никто, сам выучился.

— Не рассказывайте мне басен. Это боеприпасы из Лондона.

— Понятия не имею.

— Вы же великолепно знаете, что Лондон не любит вас, коммунистов. Если победят деголлевцы, они вас запрячут в тюрьмы не хуже, чем мы. Значит, если вы получили боеприпасы от них, то это могло произойти либо по недоразумению, либо из какого-то расчёта? Ну? Кто же вам дал взрывчатку?

— Меня никогда не интересовало её происхождение.

— Послушайте, до сих пор я с вами разговаривал как с равным. Не вынуждайте меня заговорить по-иному.

— Мне нечего вам сказать.

— Тогда я поясню. Мы знаем, что взрывчатка и шнур для диверсии в Сент-Ассизе были привезены лично вами. Значит вам известно, где они находились. Поясню ещё: об этих боеприпасах вам сообщил деголлевский агент, который связался с вашей группой. От вас мне нужен только адрес.

«Кто же мог всё это рассказать?» — думает Рэймон и тут же понимает, что знало об этом слишком много народу.

— Я вас спрашиваю, — нервничает офицер.

— Я ничего не знаю.

— Ну это мы посмотрим. Нам все в конце концов признаются. Проходите вперёд.

«Ясно одно, — думает Рэймон, — Робер знал обо всём гораздо лучше меня. Раз меня спрашивают, значит, он не проговорился».

Не успел Рэймон войти в соседнюю комнату, как удар кулаком валит его с ног.

Двое солдат топчут его ногами.

Скрючившись, Рэймон старается защитить живот.

Долго так продолжаться не может, но надо держаться. Держаться.

У него перехватывает дыхание от удара ногой в рёбра. Он задыхается.

— Адрес? — спрашивает, закуривая, офицер. Рэймону с трудом удаётся вздохнуть.

Каблук медленно расплющивает ему палец. К сердцу поднимается холод.

Он не хочет кричать, ни за что не хочет, но чувствует, что смертельно бледнеет.

— У-у-у-у! — воет он. Он знает, что крик облегчает страдания. Каблук давит менее сильно.

— Улица? Улица?

«Фруадево, Фруадево», — подсказывает ему внутренний голос…

— Номер!

«22, 22», — твердит голос.

Удары сыплются на него одновременно со всех сторон. Из носа идёт кровь. В ушах свист. В голове сплошной гул, и всё время на каждый вопрос офицера внутренний голос отвечает:

«Улица Фруадево, 22, улица Фруадево, 22»…

Внутри что-то треснуло. Боль невыносима… Он перестал страдать. Сейчас он потеряет сознание.

Всё тот же номер, то же название улицы вихрем проносятся в его мозгу.

«Улица Фруадево, 22, улица Фруадево, 22»…

Рэймон тут же приходит в себя. Глаза его блуждают, вид безумный: ему кажется, что он проговорился.

Офицер спокойно смотрит на него.

— Вы не болтливы. А в общем, это не имеет значения. Всего лишь небольшой опыт.

Хромая, со стуком в висках, с горьким вкусом во рту, уходит Рэймон, но на его лице сквозь отпечаток только что перенесённых страданий пробивается улыбка, улыбка победителя. Он не проговорился.

— Я принесла передачу Рэймону Фуко.

— Рэймон Фуко? Не знаем такого.

— Уверяю вас, он должен быть здесь.

— Вы его жена?

— Нет, кузина. Я живу в провинции.

— Когда он арестован?

— Три дня тому назад.

— Торговал на чёрном рынке?

— Нет.

— Кража? Убийство?

— Нет, совсем не то.

— Подождите, я проверю.

Марсель садится в угол рядом со старухой, которая держит за руку маленькую девочку. Здесь много народу, все ждут со свёртками, с сетками в руках. Действие происходит в тюрьме при префектуре.

Это временная тюрьма, расположенная в огромном четырёхугольнике домов, окружающих здание суда, тюрьма при полицейской префектуре. В принципе все правонарушители, арестованные в Париже, должны пройти через эту тюрьму, прежде чем их направят куда полагается: в Сантэ — мужчин и в Рокэт — женщин.

Тюрьма при префектуре, в которой в восьмиметровую камеру, без койки, во время оккупации набивали по шесть-восемь человек, известна своей невероятной грязью и огромным количеством насекомых. Попадают в эту тюрьму через тёмную арку, выходящую во дворик. Сюда машины свозили патриотов, которых сажали вместе с проститутками, сутенёрами и бандитами. Одновременно почти рядом, в бывшей тюрьме Консьержери, переоборудованной в музей, посетителям показывали камеры, в которые Великая французская революция заперла аристократов.

Прежде чем прийти сюда, Марсель долго колебалась. На следующий день после исчезновения Рэймона она обошла все явки, где он мог быть, но не встретила никого. У старой тётки, в Кламаре, где он должен был укрыться в случае исключительной опасности, она тоже его не застала. Всё ясно. Арестован. Или убит? Нет, это невозможно, так скоро, сразу. Марсель не хочет об этом и думать.

Конечно, лучше было ей самой не ходить в тюрьму. Надо было послать кого-нибудь. Но кого? Друзья, которых она могла бы попросить, сейчас под такой же угрозой. Что делать? Надо же знать правду. И она решилась. Сейчас она не отрывая глаз смотрит в коридор, в котором исчез смотритель.

Он кажется неплохим человеком, и как будто понял. А вдруг её сейчас вызовут, начнут допрашивать, потребуют документы? Сразу видно, что здесь за место: по полицейскому у каждой двери. Сколько раз Рэймон просил её в случае несчастья с ним воздержаться от неблагоразумных шагов. Ведь у них шестилетний сын. Марсель готова уйти.

Перед ней снова появляется смотритель.

— Мадам, Рэймона Фуко у нас нет. Глаза Марсель наполняются слезами.

— Где же он может быть? Смотритель пожимает плечами.

— Приходите завтра.

И прибавляет вполголоса:

— Иногда их там держат по нескольку дней. Не убивайтесь. Может, ничего и не случилось с вашим… с вашим кузеном.

Она снова пришла на следующий день. И приходила день за днём.

— Скажите, пожалуйста, говорят, их иногда держат в префектуре, не переправляя в тюрьму. Вы не знаете, сколько времени они обычно там остаются?

Она сунула в руку смотрителю синенькую бумажку.

— Редко больше недели.

— А потом?

— Как когда!

— Что это значит?

— Походите по тюрьмам.

Сантэ. Раньше ей не приходило в голову искать его здесь. Над большими воротами надпись: «Свобода. Равенство. Братство».

Марсель входит в дверку справа от ворот. Большие ворота предназначены для обитателей здания.

— Рэймона Фуко в Сантэ нет, — отвечает ей молодой чиновник; синяя фуражка делает его похожим на моряка.

— Он не уголовник, он политический.

— Здесь все равны.

— Он арестован две недели тому назад.

— Я же вам говорю, что его здесь нет.

— А где он может быть?

— Откуда я знаю.

И, повернувшись к сослуживцам, добавляет:

— Трудно что-нибудь втолковать людям.

— Вы бы пошли к немцам, — говорит другой чиновник, не поднимая головы от списка, в который он вносит фамилии.

— Куда мне обратиться?

— Во Фрэн.

— Во Фрэн?

— Да, в тюрьму Фрэн. Немцы уже почти год как перестали пользоваться Сантэ.

Третий раз приходит Марсель во Фрэн. В первый раз солдат объяснил ей на приличном французском языке, что Рэймона Фуко нет в этой тюрьме и что ей незачем сюда ходить. В следующий раз ей также кратко ответили то же самое. Марсель была близка к отчаянию, но по дороге из тюрьмы женщины посоветовали ей принести чемоданчик с провизией и сдать его на имя мужа. Лучше всего прийти в пятницу, в день передач. Если чемоданчик вернут пустым, значит, Рэймон здесь.

С материнской заботой Марсель приготовила передачу: два пряника, копчёное сало, варенье, сахар, печенье, немножко шоколаду. Наконец-то она всё узнает. Как сильно бьётся её сердце, когда после долгого стояния в очереди перед тюрьмой она подаёт свою передачу. На чемоданчик она наклеила ярлычок и написала крупными буквами: Рэймону Фуко, мужское отделение, тюрьма Фрэн.

— Почему вы не писать номер? — спрашивает солдат, забирая у неё чемоданчик.

— Забыла.

— Was?[10]

— Не понимаю.

Немец произносит какую-то непонятную фразу и, больше не обращая на неё внимания, забирает следующую передачу. Но чемоданчика он не возвращает. Марсель смотрит ему вслед.

Приходят и уходят другие солдаты, унося передачи в тюрьму.

— А долго приходится ждать возвращения чемоданчиков? — спрашивает Марсель у ожидающего, как она, седого человека.

— По-разному. Иногда возвращают сразу же, иногда ждёшь по нескольку часов. Надо набраться терпения.

«Я жду уже пятьдесят два дня», — думает Марсель. Внезапно у неё сжимается сердце. Солдат возвращается и с раздражением протягивает ей чемоданчик.

— Нет!

Марсель хватает чемоданчик за ручку, он невероятно тяжёл. Значит, Рэймона нет и тут.

Какой-то молодой солдат хихикает.

Чтобы не заплакать, она до крови закусывает губу.

Сколько любви было вложено в передачу. Она недоедала, чтобы собрать всё это. С какой горечью, вернувшись домой, придётся распаковывать чемоданчик.

Всё-таки она продолжала ходить в тюрьму Фрэн. В сочельник, потом на Новый год. И ещё раз. Всё безрезультатно. Новые приятельницы, которые ходят сюда уже давно, посоветовали ей заменить провизию бельём.

И вот в одно январское утро ей вернули чемоданчик пустым.

Радостно шла Марсель домой.

Он жив.

Но в начале февраля, когда она попыталась передать несколько слов, написанных на тряпочке, засунутой в подкладку, ей вернули все вещи.

Выйдя из тюрьмы, Марсель бросилась к первому же продавцу газет. Не помня себя, развернула она и пробежала газету. В вечернем выпуске сообщений о новых расстрелах не оказалось.

Надежда ещё не потеряна.

Ромэнвиль. Ещё есть Ромэнвиль. Она узнала, что сюда привозят заложников и заключённых, которых собираются отправить в Германию.

Чтобы прокормить ребёнка и себя, Марсель проводит теперь большую часть ночи за шитьём. Днём она отправилась в Ромэнвиль, чтобы отвезти свою первую передачу.

На вопросы солдата Марсель решительно заявляет: во Фрэн ей сказали, что её брата перевели сюда.

— Хорошо, — отвечает немец и забирает передачу.

— Подождать?

— Приходите завтра.

У выхода из форта Марсель останавливает какая-то женщина.

— Вас впустили внутрь?

— Нет, я только отдала передачу.

— Здесь у вас кто-нибудь из родственников?

Марсель вглядывается в незнакомую женщину. Брюнетка, с большими чёрными глазами. С нею двое детей.

— Муж.

— Мой тоже арестован.

— Давно?

— Четыре месяца назад.

— Где он?

— Не знаю. Мне посоветовали справиться здесь. А сейчас меня отослали отсюда и не дали ответа.

— Мы с вами в одном положении. Попробуйте сделать как я. Принесите передачу. Женщина начинает плакать.

— Уйдём отсюда, — говорит Марсель, Они уходят под руку.

— Вы говорите, что ваш муж арестован четыре месяца назад?

— Да.

— За что?

— Не знаю.

— Так почему же вы думаете, что он арестован?

— Мне написал об этом один его товарищ. Он мне сообщил, что мой муж был в Сопротивлении, но не хотел мне об этом говорить, чтобы не волновать меня. Я всегда ему твердила, чтобы он не занимался политикой.

— У нас двое детей. Теперь я совсем одна. А где он? Боже мой, где он?

— Не плачьте и не жалейте ни о чём. Мы их найдём.

Рэймон в Ромэнвиле. Это уже точно. Марсель вернули чемоданчик пустым. С первыми весенними почками появилась надежда. После Сталинграда немцы отступают.

Один раз в чемоданчике оказалось грязное бельё. Марсель зарылась в него лицом. В воротнике изношенной и покрытой грязью рубашки она нашла записочку в несколько слов: «Бодрись, я тоже бодр, всё в порядке. Целую тебя…»

«Надо держаться», — думает Марсель, отправляясь первого апреля в Ромэнвиль.

— Выбыл. Он выбыл, — повторяет ей немец.

Смертельно бледная, Марсель уходит. Говорят, накануне был расстрел заложников.

Страшная мука продолжается. Как узнать, расстрелян ли Рэймон? Есть один способ: искать по кладбищам. Она обошла всё: Монруж, Тиэ, Банье, Коломб. Говорят, что чаще всего их зарывают на кладбище в Иври. Она едет туда. Перед нею ещё совсем свежий холм, нечто вроде братской могилы. Страшно подумать, что любимый человек может быть здесь.

Марсель мужественно расспрашивает сторожа:

— Скажите мне правду, я выдержу. Мой муж, Рэймон Фуко, погребён здесь?

— Мы вам не можем этого сказать.

— Он был патриотом. Он сражался за всех нас. Немцы, наверное, его расстреляли.

— Мы этого не знаем.

— Я буду молчать, я вас не подведу. Но вы же француз. Вы должны сказать правду.

— У нас в списке ваш муж не числится.

— Значит, его здесь нет? Скажите мне откровенно.

— Этого мы не можем утверждать. Мы можем только сказать, что за последние две недели сюда никто не поступал.

Две недели тому назад Рэймон ещё был в Ромэнвиле.

Марсель отправляется по другим кладбищам.

— Наконец-то ты пришла! — воскликнула тётка, целуя Марсель. — Я не знала, как тебя известить. У меня уже неделю лежит для тебя письмо.

— От Рэймона?

— Да, от Рэймона. Прости меня, я не могла дождаться и вскрыла его.

На вырванном из записной книжечки листке наспех нацарапано: «Дорогая моя, нас увозят в Германию. Все товарищи, которых ты знаешь, едут вместе со мной и все хорошо себя чувствуют. Не беспокойся, будущей весной мы поедем за подснежниками. Заботься о нашем сыне. Целую и люблю вас обоих. Мы победим. Мужайся».

— Кто принёс письмо? — спрашивает Марсель, не зная ещё, плакать ей или смеяться.

— Какая-то женщина. Она оставила свой адрес.

— Рэймон! Мой Рэймон! — кричит Марсель. — Он жив. Я его нашла.

— Но почему он тебе пишет о подснежниках?

— Чтобы доставить мне удовольствие. Вот уже три года, как он мне обещает поехать за город, но всё время нам что-то мешало.

Взгляд Марсель сияет сквозь слёзы.

— Так это вы! — говорит Марсель, узнав в молодой женщине, которая открыла ей дверь, знакомую по Ромэнвилю. — Я пришла вас поблагодарить.

— Какая приятная неожиданность! Мне так хотелось с вами повидаться. Я знаю, где мой муж.

— Я тоже, благодаря вам.

— Как это?

— Вы отвозили на этих днях письмо в Кламар?

— Да.

— Оно было адресовано мне.

— Да? Вот хорошо!

— Как вы его получили?

— Оба письма принёс какой-то неизвестный, он подобрал их на улице, по которой только что проехал тюремный автомобиль. Они были в одном конверте и на нём стоял мой адрес.

— Значит, наши мужья вместе, — говорит Марсель. — Они отправлены в Германию.

— Да, они пока уцелели.

— Он умер! Выносите!

Рэймон Фуко и его друг Робер за руки и за ноги поднимают тело товарища.

— Быстрее! Быстрее! — повторяет Blockfriseur.[11]

Сто пятьдесят человек топчутся на месте. Так начинается утро шестнадцатого барака[12] в Маутхаузене. Раздаются пощёчины, в груду сваливаются тюфяки, столбом стоит пыль, люди мечутся, падают, и среди этого стада гигант с волосатой грудью беспрерывно размахивает дубинкой. Вой, хохот начальника барака, хохот, который леденит душу двум или трём страдальцам, умирающим в это прекрасное майское утро.

Рэймон и Робер, спотыкаясь, проходят посреди невообразимой сутолоки.

Мишель умер ночью. Вчера во время работы он потерял сознание. Капо[13] ударом ноги привёл его в чувство. Вечером, когда все они шли с работы, Мишеля пришлось поддерживать. Вернувшись в барак, он не мог есть. За те полтора месяца, которые прошли со дня прибытия Рэймона и его товарищей в Маутхаузен, Мишель умирает десятым по счёту из партии в шестьдесят французов.

Немного нужно, чтобы умереть в Маутхаузене. Достаточно провести здесь несколько недель, чтобы изголодавшийся человек дошёл до полного упадка сил. Достаточно дизентерии, вызванной стаканом воды, чересчур сильного пинка, чрезмерного утомления во время работы, ненастного дня; достаточно забыться на минуту, и если вас тут же не добьют, то в ближайшее утро вы больше не проснётесь. Труднее всего приходится в первые три месяца, пока не приспособишься. Если после этого срока ещё держишься на ногах, есть надежда выжить. Такая же надежда, как у приговорённого к смерти, который не хочет умирать.

Рэймон и Робер относят тело товарища в умывальную барака. Здесь на мокром цементном полу уже лежат два трупа.

— Раздеть! — приказывает Blockfriseur, разрезая верёвку, на которой держались полосатые кальсоны.

Ляжки умершего не толще икр. Когда с него снимают рубашку, голова глухо стукается о цементный пол.

Рэймон поспешно подбирает скатившийся на пол кусок чёрного хлеба, не съеденный вчера Мишелем.

Живот покойного провалился и кажется прилипшим к позвоночнику. Из-под белой кожи выпирают рёбра.

— Wasser![14] — требует Blockfriseur.

Рэймон, сообразив, в чём дело, набирает в горсть немного воды и поливает грудь умершего.

Пока Робер относит в ящик грязное бельё, немец надписывает чернильным карандашом номер: 25511.

Кончено.

Сегодня Рэймон и Робер не успеют помыться. Они бегут одеваться и становятся с котелками в очередь, чтобы получить по четверть литра черноватой бурды — кофе.

Рэймон вынимает из-за пазухи кусок хлеба.

— Оставим по кусочку Жежену и Виктору, — предлагает Робер.

Тридцать пар глаз смотрят на них, пока они едят. Снаружи, в тридцати метрах отсюда, в крематории, вспыхивает красное пламя.

Запахло жареным мясом.

Через несколько дней одиннадцать французов были отправлены в бригаду Бертеля.

— Все кандидаты в крематорий! — сказал при этом капо.

Рэймон и его товарищи находятся в этой группе. Среди них и Арман. Нос у него стал ещё длиннее и лицо ещё более вытянулось.

Бригада Бертеля славится на каменоломнях Маутхаузена.

Там добывают камни вручную.

— Он думает нас запугать, убийца, — громко говорит Жежен в тот момент, когда всю группу выстраивают у груды камней. — Ничего, ребята, выдержим.

— Только не валяйте дурака, — советует Рэймон.

— Он следит за нами. Не надо выделяться в первый же день. Иначе он нам проходу не даст.

Французы начали попарно таскать носилки. Арман остался в стороне. Бывшие его товарищи по группе Вальми перестали с ним общаться. С ним никто не разговаривает. Он выдал всю группу. И Мишеля в том числе.

Под палящим солнцем, с непокрытыми выбритыми головами, работают заключённые. Время от времени на чью-нибудь согнутую спину с силой опускается палка. Целый день только камни да камни.

Камни, низвергающиеся лавинами. Камни, давящие на плечи и пригибающие к земле носильщиков. Камни, с глухим стуком падающие в вагонетки. Камни, встающие стенами. Камни, которые нужно дробить. Полуобнажённые люди, сотрясающиеся от толчков отбойного молотка. Бегущие люди. Воющие люди. День, похожий на все остальные.

— Эй вы, французы! — кричит испанец в фуражке, по-видимому, капо.

— В чём дело? — спрашивает Рэймон.

— Скажи-ка своему другу, который болтается там один, чтобы он тоже работал. Иначе его изобьют.

Испанец указывает на Армана, который, насторожившись, как затравленный зверь, работает еле-еле.

— Он мне не друг.

— Но он же француз.

— Француз, выдавший нас всех. Мы здесь по его вине.

— Он выдал товарищей?

— Да.

— Тогда мне на него наплевать. Пусть сам о себе думает.

Перед уходом испанец советует:

— Главное — ничем не выделяться. Меня-то бояться нечего, но остерегайтесь других капо.

В Маутхаузене слухи распространяются быстро.

Через час все работающие на участке уже знают, что тот француз, который работает один в стороне, выдал других французов.

— Так вы меня поняли? — спрашивает Рэймон у товарищей, спрятавшихся за вагонеткой. — Как только появится трактор, каждый из нас, поодиночке, пойдёт в уборную. Мы подбежим к машине одновременно с пленными в тот момент, когда она подойдёт к повороту. Вы все знаете, что должны делать?

— Да.

— Хорошо. Теперь нужно разойтись и притворяться, что мы работаем.

Рэймон, Виктор, Жежен и Робер расходятся в разные стороны. Накануне они приняли решение напасть на грузовик со свёклой.

Каждый день, в один и тот же час, грузовик на прицепе у трактора пересекает каменоломню. Его охраняют три эсэсовца, вооружённых винтовками и дубинками. Несмотря на это пленные, работающие вдоль дороги, кидаются к грузовику, чтобы раздобыть хоть немного свёклы. У них выработана особая тактика: разбившись на группы, они неожиданно окружают грузовик, и пока эсэсовцы яростно избивают одних, другие стараются набрать побольше свёклы. Затем добыча, вынесенная с поля боя, делится поровну. Удобнее всего нападать на перекрёстке, загороженном скалами и строениями, среди которых легко укрыться. По другую сторону дороги, напротив того места, откуда нападают пленные, работает бригада Бертеля. Позади тянется канал, а рядом с ним — уборные. Рэймон и его друзья выбрали этот участок дороги отправным пунктом для атаки.

Сейчас около четырёх часов.

— Внимание! — кричит Жежен. Остальные неторопливо направляются в уборные.

Трактор появился на площадке каменоломни и сворачивает на дорогу. Всюду как ни в чём не бывало продолжается работа.

Сквозь щели уборных четверо французов следят за машиной.

Чтобы достичь дороги, им нужно пробежать метров тридцать, перейти мостик. Напротив них пленные согласно уговору прячутся за грудами камней, несмотря на преследования капо. Машина появляется из-за угла одного из строений. Она медленно продвигается по дороге. Охрана из эсэсовцев усилена. Двое, с вилами в руках, взобрались на грузовик. Двое других, с толстыми палками, идут сзади.

— Weg! Weg![15] — кричат они пленным, которые приближаются к грузовику.

Пора.

— Пошли, — говорит Рэймон и вместе с Виктором отправляется вперёд.

На них лежит задача отвлечь охрану. Жежен, как более подвижный, должен схватить свёклу и бросить её в канал. Он следует за товарищами метрах в десяти. Робер должен выбежать последним и незаметно подобрать добычу.

Но эсэсовцы их увидели. Рэймон и Виктор останавливаются на мостике, собираясь повернуть обратно. Трактор ещё метрах в десяти от них. В это мгновение человек тридцать пленных внезапно нападают на машину с другой стороны дороги. Эсэсовцы поворачиваются к ним. Со всех сторон сыплются удары. Кто-то убегает с окровавленной головой. Рэймон и Виктор, пользуясь минутой, бросаются к грузовику, увёртываются от первого эсэсовца и перебегают дорогу. За ними гонятся, но они уже смешались с толпой. Эсэсовцы влезли на грузовик и кинулись к левому краю, где нападает новая группа пленных. С дубинками в руках на помощь спешат капо.

Жежен, проскользнув вслед за толпой, бросается к правому борту грузовика. Ему удаётся ногой скатить украденную свёклу в канал. Перебежав мостик, он уходит на свой участок. Капо ударами дубинок расчищают дорогу.

Рэймон и Виктор сидят рядом в уборной.

— Мне здорово досталось, — говорит Рэймон, потирая поясницу.

— От эсэсовца?

— Нет, капо мимоходом стукнул.

— Всё-таки справились удачно.

— Да, неплохо, но в следующий раз следует нападать на две секунды позже.

— Жежену что-нибудь удалось?

— Кажется.

— А Роберу?

— Сейчас узнаем. Вот он как раз возвращается.

У Робера вздутый живот. Он развязывает верёвку, которая служит ему поясом.

— Сцапал-таки! — говорит он, вытягивая из-под рубашки два свёклы.

Рэймон вынимает ржавый нож и режет свёклу на части.

— Спрячьте в карманы, чтобы не увидели.

— Один кусок я съем сразу, — заявляет Виктор. — В свёкле есть сахар.

— Я доволен, — говорит Жежен, получая свою долю, — не меньше, чем после операции в Сент-Ассизе. Вкусно.

В каменоломне Маутхаузена кипит работа. Два часа дня. Неожиданно раздаётся вой сирены. Что-то случилось. Никогда этого не бывало.

— Что такое? — спрашивает Робер у старика-австрийца, работающего рядом с ним.

— Не знаю.

На площадке стрела крана неподвижно повисла метрах в тридцати от земли. Постепенно затихает шум отбойных молотков — прекратилась подача сжатого воздуха. Мимо пробегают эсэсовцы.

— Стройся! Стройся! — раздаются со всех сторон крики капо.

Все бросают работу и строятся побригадно.

— Верно, дело серьёзное. Старики и те не видали ничего подобного, — говорит кто-то.

Группы наскоро пересчитываются и одна за другой трогаются к месту сбора.

Тысяча триста человек, выстроенные в две колонны, стоят навытяжку. У всех встревоженные лица. Капо молчат. Kommandoführer[16] и за ним Oberkapo[17] быстрым шагом проходят перед колоннами, пересчитывая людей по сотням. Видно, кого-то не хватает. Подбегают двое заключённых и становятся за последней сотней. К ним подходит Kommandoführer и отпускает каждому по паре пощёчин. Эти двое — капо.

Никто не шевелится.

На скалах, повисших над гранитной бездной, заняли сторожевые посты эсэсовцы. Робер замечает, что один из них беспрерывно нагибается, что-то подбирая в траве.

— Землянику ищет, — шепчет Жежен.

Посреди лестницы в сто восемьдесят шесть ступенек вьётся поднятый ветром листок.

— Смирно! — орёт Oberkapo.

— Что он лопает? — шепчет снова Жежен, продолжая смотреть вверх, на эсэсовца.

Kommandoführer развернул лист бумаги и громко объявил:

— Двадцать пять тысяч пятьсот пятьдесят два!

— Чёрт, это я! — говорит Жежен.

— Выходи.

— Сюда, скорее! — орёт Oberkapo. Жежен выходит из рядов и бежит на указанное ему место.

— Двадцать пять тысяч пятьсот…

Жежен больше не слушает, он с удовлетворением видит, что и Робер присоединяется к нему.

Перекличка продолжается. Один за другим из рядов выходят заключённые и отправляются ко всё увеличивающейся группе, которую разбивают по пять человек. Вызывают только французов. Робер выходит десятым. Виктор четырнадцатым. Их человек тридцать. Когда все уже в сборе, Kommandoführer делает вторую перекличку. Oberkapo проверяет у каждого номер, нашитый на полосатой куртке. Тут собраны все французы, работающие на каменоломне. Их окружают эсэсовцы с ружьями наперевес.

— Кончено! Все по бригадам! На работу! — кричит Oberkapo всем оставшимся в рядах.

Снова воет сирена, люди расходятся на работу, а группу французов ведут к большой лестнице.

— Куда же нас тащат? — спрашивает мертвенно-бледный старик, шагающий справа от Рэймона.

— Наверное, куда-то перевозят.

— Ты уверен?

— А может, что-нибудь и похуже.

— Ты думаешь?

— Откуда я знаю?

— Я слышал, как один немец говорил, что это плохой признак.

— Увидишь сам.

— Обидно, что свёкла наша пропала, — говорит Жежен.

— Итак, повторим: Насьональ, Тольбиак, Берси, Аустерлиц, мост Турнель.

— Ты забыл мост Сюлли-Морлан.

— Ну конечно, его и недоставало. Теперь, наверно, счёт сходится.

— Нет, не хватает ещё одного.

— Мост Альма называли?

— Подумай, забыли его. А ведь это мост храбрецов.

— Считай сначала. Насьональ.

— Раз.

— Тольбиак.

— Два.

— Ребята, можем дальше не считать, счёт сошёлся. В Париже тридцать один мост. Мы их все назвали. Давайте придумаем другую игру.

— Какую?

— Можно пересчитать сады и скверы.

— Я начинаю: Люксембургский.

— Тюильри.

— Монсури.

— Парк Монсо.

— У Башни Сен-Жак.

— Это не сад.

— А сквер с голубями, это что, по-твоему?

— Бют-Шомон.

— Бют-Руж.

Выведенных из каменоломни французов привели во двор 16-го барака. Усевшись вокруг Робера, они придумывают себе развлечения, чтобы скоротать время. Они перечислили 376 остановок метро, вспомнили мосты через Сену и теперь прогуливаются по парижским садам.

— Сад Клюни.

— Сквер Клюни.

— Это одно и то же.

— Нет, ты не прав, сад идёт вдоль бульвара Сен-Жермен, а сквер находится на маленькой площади за Аббатством.

Время кое-как ползёт.

— Послушайте, — говорит Виктор, пока кто-то называет сквер Букико, но не встречает отклика, — меня всё-таки интересует, зачем мы здесь торчим.

— Ты видишь — отдыхаем, — отвечает Жежен. — Как-никак, это лучше, чем надрываться в каменоломне.

— Да, но нас сюда отправили не зря. Говорят, что и остальных французов вызвали в бараки.

Жежен пожимает плечами.

— Скажи-ка, Рэймон, помнишь наш взрыв в Сент-Ассизе?

— Ещё бы!

— Это было ровно год назад.

— Да, верно.

— А дело с кино «Рэкс»?

— Это было в сентябре.

— А бомба в отеле «Бедфорд»?

— Раньше.

— Всё-таки у нас есть утешенье — мы попали сюда не зря. А уж сейчас-то мы им показали бы!

— Да, — подхватывает Виктор, — хорошее было время.

Четверо друзей садятся рядом.

— Мне хотелось бы знать, — говорит Робер, — дошли ли наши письма.

— Своё я вложил в письмо Мишеля, — говорит Рэймон. — На конверте был адрес его жены. Я видел сквозь решётку фургона, что кто-то подобрал конверт.

— Мне только важно, чтобы мать знала, — говорит Жежен.

— Уже год прошёл.

— Уже?

— Слушай, когда мы сюда прибыли, нам казалось, что это продлится месяца два. Потом прошло лето. А теперь осень.

— Как ты думаешь, скоро им конец? — спрашивает кто-то ещё.

— Надеюсь, что да.

— Русские взяли Харьков и приближаются к Днепру, — сообщает Робер.

— Сколько же нам ещё ждать?

— Сказать трудно.

— Покончат с ними в этом году, как по-твоему? Мне очень бы хотелось вернуться к рождеству.

— Возможно.

— Во всяком случае, до весны всё должно кончиться, — говорит Рэймон.

— Почему?

— Я обещал жене, что мы поедем собирать подснежники.

— Боюсь, — говорит один из заключённых, который до сих пор не принимал участия ни в играх, ни в разговоре, — что нам до этого не дожить.

— Почему же?

— Нас увели из каменоломни. Когда нас пригнали сюда, начальник барака выдал всем по котелку супа и вообще был довольно любезен. Нас оставили в покое… Вам это не кажется подозрительным?

— А ты какие делаешь выводы?

— Нас расстреляют. Все замолкли.

— Ну, во что бы поиграть? — спрашивает Рэймон. Но тут же, не получив ответа, прибавляет: — Робер, расскажи нам какой-нибудь анекдот.

— Анекдот военный, — говорит Робер. — Представьте себе…

Но никто его не слушает.

— Неужели этот трус вас перепугал? — говорит Жежен. — Вот я сам расскажу анекдот. Мировой анекдот.

Рэймон, улыбаясь, поднимает голову.

Все слушают.

— Ребята, сирена. Что такое?

— Да это же сигнал к сбору. Вон возвращаются бригады и идёт писарь.

— Быстро, быстро! — кричит писарь. — На перекличку! Завтра работать!

Французы строятся по росту, смешиваясь с заключёнными, вернувшимися из каменоломни. Последние явно удивлены тем, что французы ещё здесь.

— Вот что значит повезло, — говорит Жежен. — Ничего не делали, получили суп и ещё посмеялись.

Француз, недавно высказывавший мрачные предположения, теперь приподнимается на цыпочки, чтобы посмотреть на корзины с хлебом, которые приносят из кухни двое пленных.

— Ну, приятель, — говорит Рэймон, толкая его локтем, — я же тебе говорил, что мы ещё будем собирать подснежники.

— Чудом уцелели!

— А мы-то смеялись!

— Нас действительно хотели расстрелять.

— А что им помешало?

— Из Берлина пришёл приказ отложить расстрел.

— Как об этом стало известно?

— В лагерной канцелярии нашли бумаги.

— Всё-таки большая часть французов погибла в лагерях.

— Да, возвращается, по-видимому, один из десяти.

Прошло семнадцать месяцев с тех пор как французы, работавшие на каменоломне Маутхаузена, были вызваны в лагерь. Сейчас в Берлине над рейхсканцелярией развевается флаг Победы. Те немногие, которым удалось выжить в фашистских лагерях, возвращаются на родину. В начале 1944 года Рэймона разлучили с друзьями. Сейчас, на границе, он оказался в одном поезде с Робером.

— Где Виктор?

— Он едет с больными.

— А Жежен?

— Умер весной от истощения. Он не сломился до конца.

— А Арман? — Этот выжил.

— Ребята, предместья, предместья.

Мои дорогие предместья…

— Нуаэи-ле-Сёк. Смотри, здесь оживление…

Освобождённые из концлагерей возвращаются домой. Все поют.

В первых вагонах лежат на соломе умирающие. Париж!

Восточный вокзал. Поезд медленно въезжает под стеклянный свод. На платформе стоят офицеры, солдаты, медицинские сестры. Внезапно раздаётся музыка, волнующая до слёз. Железнодорожники снимают фуражки и стоят навытяжку.

Отречёмся от старого мира…

Люди в полосатой одежде выходят из вагонов. На измождённых лицах глаза кажутся огромными.

Одна из медицинских сестёр, как ребёнка, несёт на руках взрослого мужчину. Он весит меньше тридцати килограммов.

— Не спешите! Не торопитесь!

— Сюда, товарищи!

Рёбер и Рэймон осматривают вагон: никто не остался.

— Вон ещё вещи.

— Это мои, — говорит парнишка. Он опирается на палку и похож на старика.

— Что там у тебя?

— Консервы.

— Так ты их забери, пригодятся.

— Ничего, обойдусь.

— Мы тебе поможем нести, бери.

Вокруг неподвижно стоят военные. У них взволнованные лица.

— Идите прямо по платформе, — говорит один из офицеров. — У выхода вас ожидают машины.

Трубач играет песню «Самбр и Маас». Бывшие заключённые проходят между шеренгами молодых солдат, которые отдают им честь.

— Неужели всё это ради нас? — спрашивает у Робера Рэймон.

— Как видно.

У вокзала перед оградой толпятся сотни людей; у большинства глаза полны слёз. Они ищут своих близких. Полицейские наводят порядок. Прибывшим всё кажется необыкновенным.

— Да здравствует Франция! — кричат в толпе. Бывшие заключённые проходят, подняв головы.

— Бедненькие, бедненькие мои, — рыдает старушка. Парижане вглядываются в проходящих, надеясь увидеть знакомые лица.

А приехавшие идут вперёд. Они поражены, как будто попали в новый мир.

— Мама!

Один из бывших заключённых роняет картонку, которую держал под мышкой. Прорывая цепь охраны, он бросается к седой женщине.

— Странно, все плачут, — замечает сосед Рэймона.

— Никто из вас не видел Пьера Порталя? — спрашивает какая-то женщина.

— Жака Треба? Люсьена Маршаля?

И со всех сторон сыплются имена и фамилии. На тротуаре мужчина хватает Робера за руку и показывает ему снимок.

— Это мой сын, вы его не знаете? Парижские автобусы стоят на мостовой.

— Возьмите себе, — говорит какая-то женщина Рэймону и протягивает ему букетик ландышей.

Бывшие заключённые проходят к автобусам. Их окружают парижане.

— Есть среди вас такие, у кого нет семьи? — спрашивает дрожащий голос.

— У него вот не осталось близких, — указывает Робер на одного из своих товарищей. — Его родителей и двух сестёр убили в Освенциме.

— Я его приглашаю к себе.

Кондуктор автобуса угощает всех папиросами. Это его недельный паёк.

— Слушайте, ребята, говорят, что нас везут в гостиницу «Лютеция».

— Здорово! Там помещалось гестапо.

Каждый пассажир в автобусе, в котором едут Рэймон и Робер, выражает радость по-своему. Пение. Крики. Восклицания.

— Представляешь себе, — рассказывает один, — какой-то старичок во что бы то ни стало хотел мне дать пятьсот франков.

— А мне всунули в руку банку сгущённого молока.

— Сена! Вот Сена!

— Да ведь это Париж!

— Париж! — повторяет кто-то сдавленным голосом.

— Смотри, узнаёшь башню?

— Ещё бы!

Автобус едет по бульвару Сен-Жермен.

— Видишь кабачок, вот тут у меня было первое свидание с Жеженом.

Некоторые прохожие снимают шляпы.

У входа в гостиницу «Лютеция» толкотня. Не успел ещё Робер выйти из автобуса, как его уже спрашивает какая-то женщина:

— Не знаете Мишеля Лурье?

— Мишель, а дальше?

— Лурье.

— Нет, мадам, его нет с нами. В каком он был лагере?

— Не знаю.

— А Поля Леви? — спрашивает другая. — Он был в Маутхаузене.

Робер вспоминает молодого еврея, которого эсэсовцы сбросили со скалы в каменоломне. Он безжизненно распластался на камнях. Его фамилия была Леви.

— Нет, мадам, я его не знал.

Вокруг Реймона уже образовалась толпа.

— Вы уверены, что он умер? — спрашивает девушка.

— К сожалению, да.

— А вы его видели мёртвым? Видели его могилу?

— Нет.

— Может быть, вы ошиблись? У моего брата было железное здоровье. Он был спортсменом. Он не мог умереть от простуды. Он, наверно, выздоровел.

— Да я же вам говорю, что нет.

— Но ведь его арестовали всего десять месяцев тому назад. Он был полон сил.

— Она мне не верит, — говорит Рэймон, видя, как девушка подходит к другим.

— О ком она?

— Он был служащим метро. Возвращаясь с работы, он потерял сознание. Тогда его прямо отправили в крематорий вместо лазарета.

— Ты рассказал правду сестре?

— Не хватало рассказать ей, что его сожгли живым. Робер с трудом вырывается из толпы женщин, которые протягивают ему фотокарточки.

— Стройтесь, — кричит кто-то. — Наша очередь.

В залах «Лютеции» — полно. Утомительные формальности.

— Вот те на! Такая же волынка, как и в лагере, — говорит насмешливый голос.

— Потише, пожалуйста, — кричит молоденький офицер, сидящий за столом. — Ничего не слышно.

— Идёмте со мной, — любезно приглашает пожилая женщина. — Пока что мы раздадим вам пайки.

— Нет-нет, сударыня, — возражает офицер, поднимая голову. — Сперва они должны зарегистрироваться у меня.

Всякого рода чиновники — мужчины, женщины — сидят за целым рядом столов. Нужно переходить от одного к другому. Карточки, одежда, пайки, анкеты. Беспрерывные подписи. Печати…

— Не забудьте пройти медосмотр. Вон там. Нет, постойте. Сперва подойдите сюда.

— Ваш домашний адрес? — спрашивает у Рэймона лейтенант, заполняющий его анкету.

— Не знаю.

— Как не знаете?

— Откуда мне знать? Я был в подполье. После моего ареста жена, несомненно, переменила местожительство.

— В подполье? А чем вы занимались до того, как вас арестовали?

— Участвовал в Сопротивлении.

— В какой системе?

— Что вы хотите сказать?

— Ну в какой системе вы были?

— Я не входил ни в какую систему.

— Значит, вы не принадлежали ни к одной из организаций Сопротивления?

— Принадлежал.

— К какой?

— ФТП.

— Как?

— Французских франтирёров и партизан. Этого недостаточно?

— Кто был вашим непосредственным начальником?

— А это вас касается?

— Будьте вежливы, прошу вас. Где вы сражались?

— Во Франции.

— В каких операциях вы принимали участие?

— А вы? Что вы делали?

— Я был с генералом де Голлем, и я вам не позволю…

— Я тоже вам не позволю, — говорит Рэймон, повывшая голос. — Я сражался, чтобы быть свободным человеком.

Он побледнел.

— Ладно, ладно, оставьте, — успокаивает сидящий рядом с офицером человек в штатском. — Следующий…

— Недурной у тебя вид, — смеётся Рэймон над своим другом Робером, который примеряет в раздаточной пиджак. — На тебе он сидит, как на корове седло.

Робер плавает в огромном клетчатом пиджаке, доходящем ему до коленей.

— Говорят, лучше не подберёшь. Остальное всё слишком коротко.

— У вас нет ничего другого? — спрашивает Рэймон.

— Нет, все одинаковы. Прислали из Америки.

— Да в этом же нельзя ходить.

— Мы не виноваты.

— Не сомневаюсь.

— Из того, что предназначалось для вернувшихся из концлагерей, вы могли быть полностью обеспечены. А взамен министерство присылает нам никуда не годное барахло.

— Да, я вижу.

— И даже этого не хватит на всех.

— Ничего. Не огорчайся. Мы видали виды.

— Приходи через несколько дней на базу, на улицу Артуа. Может, там что-нибудь найдём тебе.

— Что нам ещё полагается?

— Нижнее бельё вы получили?

— Да.

— Зубную щётку? Мыло?

— Нет ещё.

— Подожди, я позову товарища. Он вас проводит. Вам, наверно, осточертело всё.

— Спасибо, товарищ.

— Ничего не поделаешь, возьму этот, — говорит Робер, остановившись на пепельно-сером костюма. Брюки, правда, доходят ему до щиколоток. Но пиджак годится.

— Да, сидит на тебе как влитой, — насмешливо улыбается Рэймон.

— Скажи-ка, — спрашивает Рэймона в коридоре один из бывших заключённых, — тебя уже опрашивали?

— Да.

— Что там за субъекты сидят? Один из них вписал мне в карточку: «Явиться в свой полицейский участок для удостоверения личности».

— Мне тоже.

— Я согласен, что бдительность нужна, но всё-таки это уже слишком. Чем они занимаются, эти типы?

— Не знаю, но вроде бы догадываюсь.

— Я вам не советую здесь болтать, — говорит женщина, услышавшая их разговор.

— Правильно, — говорит Робер, — выйдем отсюда. На бульваре Распай обоих друзей окружает толпа.

Их снова засыпают вопросами.

— Вы не знаете Андрэ Форга?

— Он откуда?

— Из Банье.

— Чем занимался?

— Металлург.

— Он жив, он едет следующим поездом.

— Спасибо, спасибо.

— Мне сказали, что Рэймон Фуко приехал с вами, — говорит кто-то в толпе. — Где он?

Рэймон резко поворачивается.

— Да пропустите же меня, — кричит молодая женщина, она готова разрыдаться.

— Марсель!

Марсель, плача и смеясь, покрывает поцелуями лицо мужа.

— Как же ты прошёл? Я тебя не видела.

— Мы переменились. Ты меня не узнала.

— Да нет же, нет. Ты такой же! Ты, наконец-то это ты!

— А как наш сын? Как мама?

— Роже вырос. Ты его не узнаешь. Мама хорошо себя чувствует, папа тоже.

— А сестра?

— Тоже. Все тебя ждут.

— А брат?

— Он ещё не вернулся. Скажи, у тебя есть сведения о Мишеле, который был с тобой в Ромэнвиле?

— Он не вернётся. Марсель потрясена.

— Вчера я виделась с его женой. Она его ждёт со дня на день. Как ей сказать?

— Я сам съезжу к ней.

Глядя на них, женщины плачут.

— Наконец-то ты здесь, со мной, — повторяет Марсель. Она не верит своему счастью.

— Подожди немножко. Я должен вернуться в гостиницу. Ещё не всё закончено.

— Да успеешь. Пойдёшь потом.

— В сущности, ты права. Зачем же мы стоим здесь?

— Идём, ты, наверно, голоден? Устал? Дай твои пожитки.

— Всё-таки надо проститься с товарищами. Подожди меня.

Рэймон подходит к товарищам, одним пожимает руки, других обнимает. Вот и Робер.

— Ты куда?

— Куда все.

— А потом?

— Позвоню жене и скажу, чтобы она ехала сюда. Наверно, она не получила моей телеграммы.

— Идём со мной.

— Куда?

— Да домой.

— Не могла ты выбрать получше, — говорит Рэймон, — Как раз напротив тюрьмы. — Марсель и он сидят на террасе маленького кафе около «Лютеции», на углу улицы Шерш Миди. Робер ушёл звонить.

— Прости меня, — говорит Рэймон жене, — я пойду узнаю.

Робер кричит в телефон:

— Да… Это я… Что?.. А, очень хорошо… Когда?.. Сегодня вечером?.. Я тебя встречу на Лионском вокзале… Да…

Повесив телефонную трубку, он поворачивается к Рэймону:

— Я боялся, что её нет. Немцы могли и её увезти.

— Я тоже беспокоился.

Посетители в кафе смотрят на них с сочувствием.

— Вас боши так отделали? — спрашивает кто-то.

— Что? Ах да, волосы! — говорит Рэймон и проводит ладонью по бритому черепу. — Ничего. Если бы только это.

— Они вас гоняли на тяжёлую работу?

— Случалось.

— Что вы будете пить? — спрашивает Марсель.

— Что хочешь.

— Гарсон! Три стакана фруктового сока.

— А знаешь, — говорит Робер, садясь, — моя жена — муниципальный советник.

— Вас это удивляет? — спрашивает Марсель.

— И да и нет.

— Может, вы думаете, что в ваше отсутствие женщины ничего не делали?

— Многое нам всё-таки странно. Первый французский офицер, которого я увидел, была женщина. Первый народный избранник, с которым я разговаривал, — моя жена. Ну-ка, объясни мне это.

— Потом. Сперва вам обоим надо отдохнуть.

— Мне хочется вишен, — говорит Рэймон.

— Получишь и вишни.

Официант приносит стаканы с соком.

— Сколько с нас? — спрашивает Робер. — Мы только что получили по тысяче франков.

Но Марсель, опередив его жест, вынимает из сумки бумажку.

— Не надо, мадам, — говорит официант. — Один из посетителей уже заплатил.

Мимо кафе проходят их спутники, кто-то кричит:

— Надо будет встретиться!

— Конечно, встретимся, — отвечает Робер, — Все встретимся!

— Как быстро идёт время!

— Вот уже два года, как мы вернулись.

— Больше — сейчас ноябрь.

Будучи проездом в Париже, Робер с женой пришли в гости к Рэймону. Они застали его вечером, после работы, в его квартирке в Исси-ле-Мулино.

— Вы обязательно пообедаете у нас! — воскликнула Марсель.

Обе женщины пошли за провизией. Рэймон догнал Марсель на лестнице:

— Куда ты поставила бутылку с аперитивом?

— Не знаю, осталось ли там что-нибудь. Посмотри в буфете.

— Ну, пока они вернутся, мы допьём, — говорит Рэймон, ставя на стол почти пустую бутылку вермута. — Извини, что мало…

В соседней комнате заплакал ребёнок. Рэймон возвращается с очаровательной девочкой на руках.

— Ши-ши-ши!

— Ваша?

— Да, ей год и два месяца.

— Как вы её назвали?

— Роз-Мари. В память нашей подруги из группы Вальми; она не вернулась.

— Забавная девочка! А как твой парень?

— Шустрый малый. Ему тринадцатый год. Ты его увидишь. Он играет с ребятами на улице.

— Дети! Какая это радость! Когда есть дети, ты им передаёшь эстафету.

— А чего вы с женой ждёте?

— Мадлэн не может иметь детей.

Робер пытается посадить Роз-Мари к себе на колени, но она начинает плакать, и отцу приходится взять её обратно.

— Пошли дяде воздушный поцелуй! Девочка мило исполняет просьбу.

— Мы сейчас усыновили ребёнка, — продолжает Робер. — Когда я вернулся, мы обратились в Объединение бывших заключённых в концлагерях. Нам предложили трёх сирот, трёх братьев, но их надо было взять всех вместе. Нам это было не по карману. Теперь мы жалеем, что не пошли на такую жертву.

— Сколько ты зарабатываешь?

— Десять тысяч в месяц.

— Жена работает?

— Да, к счастью. Вдвоём, учитывая стоимость жизни, мы зарабатываем в два раза меньше, чем я до войны.

— Ты тоже ещё не получил денег, которые нам полагаются?

— Нет. Если б я согласился примкнуть к Сражающейся Франции, всё было бы в порядке, но ФТП получают последними.

— А со мной они ещё лучше поступили. Меня вызвали в полицию и потребовали, чтобы я объяснился.

— По какому поводу?

— По поводу убийства предателя в 1942 году. И я был на волосок от того, чтобы снова попасть в тюрьму. Да и сейчас нет гарантии, что они меня не упрячут.

Рэймон разливает содержимое бутылки по стаканам.

— Да ты же написала, — говорит он дочке, целуя её. Он вытирает брюки платком.

— Сегодня пять лет, — вспоминает Робер, — как нас перевезли из префектуры во Фрэн.

— Да, верно.

— Кстати, о Сент-Ассизе. Знаешь, об этом опять заговорили.

— Где?

— В газетах.

— Да, я видел статью во «Франс д'Абор». — Нет, я не об этом. Писали и в других.

— Кто?

— Реми.

— Это ещё кто такой?

— Ты не слышал о полковнике Реми?

— Нет.

— Один из деголлевских организаторов.

— А что он теперь делает?

— Пишет книги.

— Что же он говорит о Сент-Ассизе?

— Он уверяет, что это липа.

— Почему? Что ему там не понравилось? Робер вынул газету:

«В частности, я могу сказать, что ФТП приписали себе взрыв электростанции Крезо и радиомачт в Сент-Ассизе. На самом же деле обе эти диверсии были задуманы в Лондоне и великолепно выполнены нашими товарищами Мари и Гужоном, заслуги которых широко известны и которые специально для этого были сброшены на парашютах».

— Покажи-ка.

— На, читай…

— Вот сволочь, вот наглец! — говорит Рэймон, откладывая в сторону газету.

Обед подходит к концу. Марсель всё превосходно приготовила, и у гостей оживлённые лица, как всегда бывает после обеда, даже очень скромного, если при этом выпито хорошее вино.

— Кофе хотите? Настоящий.

— Ясно, хотим, — говорит Рэймон, доставая бутылочку рома «Сен-Джемс», припрятанного для торжественных случаев.

— Когда я пью кофе, мне всегда вспоминается бедняга Мишель, — говорит он.

— Да, ты нам рассказывал в лагере о том, как надо пить кофе в три приёма.

— Мишель объяснял нам этот способ во время обеда в Корбэе, в день сент-ассизской операции. Жежену показалось тогда, что завтрак дорого обошёлся. Восемьсот франков с пятерых. Сейчас столько стоит поесть одному в среднем ресторане. В пять раз дороже, чем до войны.

— А что с остальными? Ты о них знаешь что-нибудь?

— Виктор вернулся на прежнюю работу. Он ведь столяр. Мы иногда встречаемся.

— А Арман?

— Ну этот идёт в гору. Он занимает какую-то важную должность в колониях и, кажется, зарабатывает тысяч сорок-пятьдесят в месяц. С ним я, конечно, не вижусь.

— Во время пребывания в префектуре он, неверно, завёл себе друзей…

— Возможно. А пока что по его вине Мишель, Жежен и ещё десяток товарищей из нашей группы погибли в Маутхаузене.

— А что с Андрэ? Мне рассказывали, что он после освобождения был подполковником.

— Да. Но, кажется, потом его выставили из армии.

— А долговязый Бретон? Он всегда смеялся, а в тот вечер передал тебе благодарность партии.

— Погиб.

Обе женщины, болтавшие между собой, замолкли, Робер задумывается и берёт сигарету.

— Пей кофе, — говорит Марсель, — остынет.

— Да, правда, — тихо говорит Рэймон.

— Когда же мы поедем за цветами? — спрашивает он у жены другим, тоном.

— Всё разговоры. До сих пор у тебя не было ни одного свободного воскресенья.

— Я же должен продавать «Юманите».

— Да, но, кроме тебя, в ячейке найдутся и другие.

— Ты, например.

— До чего он глуп!

— Марсель права, — говорит Робер, — партия не требует от нас, чтобы мы выбивались из сил. Надо жить.

— Я живу.

— Одно не мешает другому. Ты должен и отдыхать.

— Отдыхать будем потом.

— Ты думаешь? Мне кажется, что, наоборот, потом придётся ещё больше работать.

— Конечно. Мы для того и существуем, чтобы бороться до последней минуты.

— Согласен, но мы такие же люди, как и остальные.

— Что же я должен делать?

— Не только сажать цветы жизни, но и собирать их, когда они встречаются на пути.

— Правильно, — подтверждает Марсель, — другие живут, нужно и тебе жить.

— Ну, не преувеличивай. Мне кажется, тебе не на что жаловаться.

— Я и не жалуюсь, но ты мог бы, например, почаще ездить со мной за город.

— Ладно. Поедем. Мне необходимо побывать в Сент-Ассизе. Прекрасный повод. Поедем все вместе.

— Вот будет весело!

— Да, — продолжает Рэймон. — Мне нужно выяснить одно обстоятельство.

— Какое? — спрашивает Робер.

— Да то, о чём рассказывает Реми.

— Ведь это всё враньё.

— Тем более. Прежде чем мы поедем туда, тебе бы следовало повидаться с деголлевцем, который передал нам тогда склад. Кто знает… может, он и является автором этой утки. Мне важно знать.

— Это легко. У меня записан его телефон. Я с ним поговорю. Но я заранее уверен, что он здесь ни при чём.

— Ну вот, он снова сел на своего конька, — говорит Марсель, обращаясь к Мадлен. — О Сент-Ассизе он может толковать без конца.

— Ну, как поживаешь?

— Всё так же.

— Чёрт побери, Робер, как я рад тебя видеть. Идём, выпьем по стаканчику.

Встретившись с человеком, которого летом 1942 года он сам познакомил с Андрэ, Робер не знает, как начать разговор. Но неловкость пропадает, когда они усаживаются в ближайшем кабачке и тот начинает рассказывать о себе.

— Видишь ли, я стал фотографом, фотографом-художником. Я тебе покажу потом мою мастерскую.

Разглядывая своего собеседника, Робер замечает на отвороте пиджака ряд ленточек.

— Поздравляю.

— А тебя, конечно, не наградили? Даже медали за Сопротивление не дали? Ты, наверно, сам не заявил?

— Я жду.

— Ну понятно. Вы за себя не умеете постоять. Подай прошение, а я поддержу.

— Спасибо.

— Не за что. Тебе должны дать медаль. А что товарищи?

— Они порядком возмущены.

— Чем?

— Помнишь историю с улицей Фруадево?

— Да, я вам тогда передал взрывчатку.

— Точно. Потом ты доложил об этом в Лондон?

— Ясно. Мне же нужно было отчитаться, на что я её потратил. Вы, кажется, употребили её для операции в Сент-Ассизе?

— А ты ничего не присочинил?

— Да нет же, можешь мне поверить.

— А Реми теперь пишет, что всё было подготовлено и проделано молодчиками из Лондона.

— Знаешь, он столько всего брешет…

— А ты что думаешь об этом?

— Я понимаю, что твоим товарищам это обидно. Но я тут ни при чём. Я с вами всегда играл в открытую.

— Вот и всё, что мне хотелось знать.

— Тебе незачем было ходить вокруг да около. Мы можем говорить откровенно. Для меня товарищи по Сопротивлению всегда остаются товарищами, кто бы они ни были. Понимаешь?

— Очень приятно это слышать.

— Гарсон! Ещё по одному. Робер вынул бумажник.

— Нет, что ты, этого ещё недоставало… Допив вино, оба выходят из кафе.

— Куда ты ведёшь меня? — спрашивает Робер.

— В мою мастерскую. Я хочу тебя познакомить с одним из моих рабочих. Он большевик, как и ты.

— А ты?

— Знаешь, я ещё не дорос до этого. Но если придётся снова драться, я думаю, мы с тобой окажемся на одной стороне баррикады, как во время Сопротивления.

— Ты уверен? Знаешь, многие с тех пор перешли в другой лагерь.

— Я не занимаюсь политикой.

— Твоя фамилия была в списках во время выборов.

— Социалисты так настаивали, что я не счёл возможным отказываться. Тебе это не по вкусу?

Робер пожимает плечами.

— Твоё дело.

— Да я же тебе говорю, что мы будем биться по одну сторону баррикады. Тебе этого недостаточно?

— Какие там баррикады! Для меня борьба и сейчас не закончена.

— А что же надо делать?

— Настоящим французам надо объединиться.

— Смотри, подснежники!

— Ну вот видишь, я сдержал обещание. В ответ раздаётся взрыв смеха.

Марсель и Рэймон шагают по дороге к Сент-Ассизу. Их сын Роже бежит впереди. За ними, в нескольких шагах, идут Робер и Мадлэн. На плечах у Рэймона смирно сидит Роз-Мари. Хотя поездка была задумана ещё в ноябре, пришлось её отложить до марта. То было холодно, то шёл дождь, то не все были свободны, словом, дотянули до весны.

Настоящий весенний день. Часов в одиннадцать утра маленькая компания прибыла с поездом Париж — Мелён на станцию Сессон. Шли без определённого плана. Сразу найти нужное направление было нелегко. Дошли до перекрёстка, откуда почти шесть лет тому назад Виктор и Арман углубились в лес. Рэймон не сразу узнал дорожку. Она была перекрыта оградой из колючей проволоки. Прибитая на старом дубе дощечка указывала, что здесь запретная военная зона. Тогда все направились по шоссе, ведущему к местечку Сена-порт. От деревни Сен-Лэ свернули на дорогу, пересекающую радиостанцию Сент-Ассиз с севера на юг и идущую на Буасиз-ля-Бертран. Рэймон, как известно, здесь ни разу не был.

Только в нескольких сотнях метров от Сен-Лэ Марсель обнаружила под деревьями первые подснежники.

— Я же тебе говорил, что приведу тебя рвать подснежники, — весело заявляет Рэймон.

— Замолчи, врунишка. Никто и не думал о них, когда мы собирались сюда.

— Сколько здесь цветов, идите скорее, — кричит Роже. Он всегда впереди всех. Марсель и Рэймон остановились.

— А вон ещё! Смотрите!

По обеим сторонам дороги сент-ассизские леса усеяны подснежниками. Они растут повсюду.

— Как красиво! Ах, как красиво! — повторяет Марсель, глядя на букетик беленьких цветочков, которые успел уже нарвать Роже.

— Может, нам остаться здесь? — предлагает Мадлэн.

— Да, да.

— Нет, — говорит Рэймон, — идём дальше.

— А я согласен с женщинами, — возражает Робер. — Пусть остаются, оставим здесь и провизию. Пока они будут собирать цветы, дойдём до мачт.

— А мы? Нам тоже хочется посмотреть, — говорит Марсель.

— Пойдём вместе второй раз, после обеда.

— Прежде всего нужно найти дорогу, — говорит Рэймон. — Вы только зря устанете. На, возьми дочку.

— Ну вот, женщины, похозяйничайте тут.

— Ты не обиделась?

— Да нет, дорогой мой. Иди.

Рэймон и Робер относят провизию под дерево и возвращаются на дорогу вместе с Роже.

Роз-Мари осталась на руках у матери. Марсель кричит сыну:

— Роже, иди сюда!

— Не хочу!

— Говорю тебе, иди сюда!

— Я пойду с ними.

— Посиди лучше с сестрёнкой. Мальчик остановился, надув губы.

— Ступай, — говорит Рэймон, — слушайся мать и не валяй дурака.

— Папа, возьми меня с собой.

— Потом пойдёшь, я тебе обещаю, а сейчас оставь нас в покое.

Рэймон и Робер пошли по дороге, которая вскоре привела их на поле радиостанции. Направо от них на протяжении по меньшей мере двух километров тянутся двенадцать вышек, расположенных в два ряда. Слева из кустов торчат всего две мачты.

— Странно, — говорит Рэймон. — Ничего не понимаю. Мне кажется, что мы шли с той стороны.

— Оттуда? — спрашивает Робер, указывая направо.

— Да.

— Там Сена-порт.

— Тогда, значит, отсюда.

— Конечно. Здесь должны были находиться четыре мачты. А, как ты видишь, их всего две.

— Подожди, как мы сейчас стоим?

— Лицом к югу.

— Значит, восток налево. Да, совершенно верно. Моя мачта стояла последней в ряду на юго-востоке.

— Её и нет теперь, нет и той, что была с ней рядом.

— Странно, мы же не взрывали соседней.

— Пойдём посмотрим.

Оба товарища идут по полю среди вереска.

— Как всё изменилось? — говорит Рэймон. — Тогда здесь было голое место.

Повсюду перекрещиваются тропинки. То там, то тут выросли молодые деревца.

Друзья подошли к подножию первой мачты, Рэймон поражён:

— Тогда они мне не казались такими высокими. И прибавляет, продолжая путь:

— Незачем идти к той. Это была мачта Армана. Пойдём наискось и посмотрим, что осталось от моей.

Они идут по тропинке.

— Вот где она, по-видимому, стояла, — говорит Робер, обнаружив цементный цоколь.

— Нет, нет, это только крепление тросов. Вот она.

Среди молоденьких деревьев виднеется куча исковерканного железа. Совсем рядом ещё стоит полуразрушенная сторожевая будка. Оба друга подходят к груде железа.

— Вот здесь она и была, дружище.

На бетонном основании остался только один кусок неоторванного железа. Скелет мачты вытянулся во всю длину к наружной части поля. Видно, что она недавно была разъята на части. Рабочие уже начали собирать их.

Рэймон и Робер медленно идут вдоль чудовищного костяка, который кончается где-то в лесу. Между железными перекладинами пробиваются ветки. У верхушки мачты обезглавленное дерево и ободранный ствол возвышаются как немые свидетели крушения. Но природа вступает в свои права. Зазеленели молодые побеги, и выросшая вокруг ран кора залечивает понемногу дерево.

Не обменявшись ни словом, Рэймон и Робер возвращаются обратно.

— Высота по крайней мере двести пятьдесят метров, — говорит наконец Робер. Идя вдоль мачты, он считал шаги.

Рэймон сосредоточенно осматривает куски железа.

— Вот что я искал, — говорит он, вытаскивая железную балку, перебитую посередине. — Вот и ещё, смотри.

У их ног валяются изъеденные и наполовину расплавившиеся куски металла, сплошь пробитые мелкими дырочками.

— Следы взрыва? — спрашивает Робер.

— Да, но мне важно было удостовериться.

— Почему?

— Мне помнится, что на снимке в гестапо мачта стояла.

— Во всяком случае, сейчас она лежит.

— Она могла рухнуть или быть разрушенной позже. К тому же соседняя с ней тоже сейчас не существует. А там как раз находился часовой.

— Может, нам пойти и посмотреть на месте, в чём тут дело?

Они направляются к дороге и вскоре обнаруживают место, где находилась следующая мачта. Здесь осталось только бесформенное нагромождение ржавого железа и проволоки.

— Этой мы не трогали, — говорит Рэймон.

— Может, в неё попала бомба?

— Нет. Нигде в поле нет следов бомбардировки. Посмотри, вокруг всё гладко.

— Что ж это значит? Думаешь, её взорвали другие?

— Нет, Повторение проделанной нами операции было невозможно.

— Почему ты так думаешь?

Рэймон, не отвечая, продолжает обследовать местность. Вскоре они выходят на дорогу.

Мимо не спеша проезжает велосипедист.

— Простите, — говорит Рэймон, — вы местный житель?

— Я из Буасиз, — отвечает тот, останавливаясь.

— Разрешите задать вам один вопрос.

— Пожалуйста, если я могу быть полезен.

— Вы не знаете, как рухнула та мачта, что с краю?

— Последняя?

— Да.

— В неё врезался немецкий самолёт.

— Вы уверены?

— Я был у себя в саду, когда произошла катастрофа.

— Когда это было?

— В 1943 году… Подождите… Это было в ноябре месяце. Я сажал чеснок. Помнится, стоял туман.

— Спасибо. А вторая мачта?

— Та, которая находилась рядом с дорогой?

— Да.

— В 1945 году, под рождество, на неё наткнулся французский самолёт.

— Ну?

— Что — ну?

— Что с мачтой?

— Мы её видели.

— Она упала?

— Да, её невзначай прикончил немецкий самолёт.

— Как так? Объясни.

— Позже. Сейчас надо закусить.

Марсель и Мадлэн развернули продукты и накрыли обед на траве. Вокруг всё усеяно букетами подснежников.

— Неужели вы всё это повезёте с собой? — спрашивает Робер.

— Конечно, — отвечает Марсель. — Мне хочется расставить подснежники по всей квартире.

— Мы соберём ещё после обеда, — говорит Мадлэн. — А там тоже есть цветы?

— Полно.

— Я сажусь за стол, — объявляет Рэймон, устраиваясь на траве. — Не знаю, как вы, но я подыхаю с голоду. Ты дала дочке молока?

— Да, она покушает и с нами.

— А где Роже?

— Бегает по лесу.

— Наказание с ним! Двух минут не посидит на месте. Роже! Иди сюда!

— Я собираю цветы, — отвечает из леса Роже. Приходит он, конечно, только через четверть часа, в тот момент, когда его отец прилагает неимоверные усилия, чтобы открыть коробку сардин.

— Вечно ты опаздываешь. Бери хлеб и сиди смирно! — говорит Марсель.

— А куда девать букет?

— Положи его вместе с остальными.

Мужчины сняли пиджаки. Женщины уселись на газетах. Обед проходит весело. Рэймон невольно вспоминает о другом обеде, в Сен-Жермен-ан-Лэ.

— В сущности, — говорит он, — вся эта история началась с завтрака на траве, и так же кончается. Могла она кончиться и без нас.

Помолчав, он прибавляет:

— Жизнь не останавливается.

— Пей, — говорит Марсель. — Я жду стакан.

— Да, правда. На.

— Расскажи нам военный анекдот, — просит он Робера, — это твоя специальность.

— Ладно. Представь себе…

Робер с полным ртом рассказывает анекдот, и все снова смеются.

— Слушай, — прерывает вдруг Мадлэн, — он нас не выгонит отсюда?

— Кто он?

— Вон какой-то человек идёт по лесу. Наверно, служащий с радиостанции.

— Почему он нас прогонит?

— Может, здесь запрещено сидеть. Мы перелезли через ограду.

— Глупости.

Незнакомец подходит к ним.

— Приятного аппетита.

— Спасибо.

— В лесу не запрещено сидеть? — спрашивает Мадлэн.

— Нет, мадам. Собственно, не следовало бы, но здесь все гуляют. Теперь это не опасно.

— А раньше что здесь было опасного?

— Да мины, но их уже давно убрали.

— Какие мины? — спрашивает Рэймон.

— Мины, заложенные немцами. Вокруг радиостанции их было сорок тысяч.

— Чёрт! Ничего себе меры предосторожности.

— Да, о чём и говорить. Они даже заминировали дорогу, которая здесь проходит.

— Ту, что пересекает радиостанцию?

— Да, она была заминирована в двух местах, со стороны Сен-Лэ и со стороны Буасиз. Следы ещё видны.

— И долго это было?

— До конца войны.

— А заминирована она с самого начала?

— Нет! Только в конце 42-го или в начале 43-го года.

— То-то, — бормочет Рэймон. И громко спрашивает:

— А вы знаете, почему её заминировали?

— Да. После взрыва.

— Какого взрыва?

— Никто в точности не знает. Известно только, что после этого к радиостанции не могли подойти даже местные жители. Рабочие, которые работали там, должны были предъявлять особый пропуск. Повсюду вокруг станции были заложены мины, день и ночь мачты обходил караул с собаками.

Рэймон, весь просияв, толкает локтем Робера.

— Теперь ты понимаешь, почему не было второго взрыва!

Но Робер, развеселившись, схватил уже бутылку и протянул стакан незнакомцу.

— Выпейте с нами стаканчик белого!

— Если вам это доставит удовольствие.

— Ещё бы!

Рука об руку супруги попарно направились к радиомачтам. Погода великолепная. Все присели отдохнуть на лугу. Только Рэймон ходит без устали, обследуя территорию.

— Видишь, вот где была опушка, — говорит он Роберу. — Мы оставили велосипеды немного подальше, в лесу. Жежен и Арман сделали крюк лесом, чтобы подойти к мачтам второго ряда. А мы с Виктором шли отсюда.

— Скажи, папа, — спрашивает Роже, — где ты находился, когда немец посмотрел в твою сторону?

— Когда это?

— Ну, помнишь, когда вы остановились и решили, что он выстрелит в вас?

— Ах, да! Подожди… Это было… Вон где это было! Рэймон протянул руку и внезапно замер. На глаза навернулись слёзы.

— Как на это смотреть без волнения! — говорит он Роберу, словно оправдываясь.

Там, куда он указывает, яркое солнце освещает маленькую Роз-Мари. Резвясь среди цветов, она улыбается.

_{Декабрь 1947-го — май 1948 г.}

Лаффит (Laffitte) Жан (р. в 1910 г.) — французский писатель и общественный деятель, коммунист. Участник движения Сопротивления, организатор подпольного сопротивления в концлагерях Маутхаузен и Эбензе. После войны активный участник Движения сторонников мира. Лаффит неоднократно бывал в Советском Союзе. Его проза посвящена в основном героическим временам Сопротивления.

Основные книги Лаффита: «Живые борются» (1947), трилогия «Роз Франс» (1950), «Командир Марсо» (1953) и «Весенние ласточки» (1956), роман «Озеро грез» (1965). Почти все произведения Лаффита переведены на русский и ряд языков народов СССР. Перевод настоящей повести дается (с поправками) по изданию: Лаффит Жан. Мы вернемся за подснежниками. — М.: Издательство иностранной литературы, 1949.