Каждый год первого сентября учителя, рассадив за скрипучие парты нарядную детвору и заполонив все вазы и банки яркими букетами, встав у доски, сообщают нам, что ещё одни каникулы канули в лету, мол, будьте посерьёзнее, ведь ваше детство навсегда сгинуло под пёстрой листвой во дворе или на даче, а может, с концами затерялось в лопухах — у бабушки в деревне. Эти слова — просто острым ножом по сердцу, ведь тебе уже целых четырнадцать лет, ты давно ходишь в школу, умеешь считать и писать, научилась всякой всячине, оттого первоклашки смотрят на тебя, как на небожителя, и ты практически не боишься темноты. Родители давно отпускают тебя одну в магазин, и ты по утрам выгуливаешь во дворе собаку, но тебе ещё так хочется поиграть в игрушки и выдумывать свои собственные словечки, непонятные взрослым, а порой и необъятные фантастические миры. И поэтому, сидя за партой, ты смотришь в окно на утекающие облака, и у тебя перехватывает дыхание от запахов школьной столовки и раздевалок, и ты не глядишь на повзрослевших за лето одноклассников. Но всё это приключится только в гадком сентябре, а сейчас мелкой монетой разменялись лишь первые золотые червонцы июня, и можно надолго позабыть про школу и про несносный переходный возраст!

Девочка Алёнка, четырнадцати полных лет, худенькая и угловатая, как кузнечик, курносая пацанка с обгрызенными ногтями, нынешним летом живёт в настоящем лесу, на заимке своего деда. Оттого, что их с мамой дом на все каникулы превратился в гостиницу для приезжих строителей — они возводят комбинат в их родном посёлке, а мама и дочка теперь ютятся в кособокой сторожке, доживающей свой век на лесной опушке. Хорошо, дедушка после выхода на пенсию успел поправить дом, подлатать крышу, восстановить забор. Но отсюда без малого полчаса топать по тропинке среди зарослей лещины и волчьей ягоды до ближайшей автобусной остановки. По ней каждое утро мама спешит на автобус, чтобы уехать в город на работу, как она говорит: «Мыть полы». Она вкалывает уборщицей в одном загадочном доме и возвращается к дочери только вечером.

Алёнка знала свой распорядок на всё лето, день за днём спешил по вечному кругу: завтрак — на столе, обед — в холодильнике, книги — на этажерке, а друзья — знакомые в недоступном посёлке. Тоска. Телевизор пылится на тумбочке, под расшитой накидкой — не показывает, а только шумит: нет в лесу приёма, какой тут интернет или сотовая связь, хорошо хоть можно слушать радио. Скука. Зато если хочешь — не причёсывайся и ходи весь день в старой сиреневой футболке с Винни-Пухом и пятном от вишнёвого варенья.

А ещё в огороде полно клубники и смородины, крыжовника и вишен, яблок и груш. Настырная лесная земляника уже какой год заселяет сад и лужайку перед домом. Даже олени заглядывают на участок через пролом в заборе полакомиться душистым клевером. Правда, из друзей только ёжик по кличке Колючий колобок или просто Колобок, в сумерки он появляется из зарослей крапивы полакать из блюдца молочка с белым хлебом.

По воскресеньям они с мамой выбираются в родной посёлок. Посещение начинается с церкви, а после магазины, библиотека, а заканчивается всё походом в гости к маминым друзьям. Алёнке удаётся заскочить на несколько минут к ребятам с родной улицы — проверить электронную почту и навестить социальные сети. Но в почтовом ящике пустота, писем нет, только реклама и спам, да и откуда взяться общению, письмам или лайкам, если ты целыми неделями вне зоны доступа, точнее, в глухом лесу. Как говорит странный сосед, дядя Петя: «Из нуля не родишь и червя».

Иногда они заходят домой: мама забирает у жильцов оплату за проживание или берёт понадобившиеся вещи. Грустно, пахнет чужими людьми и грязными вещами. Ещё хуже, когда наблюдаешь за устроенным рабочими в любимых комнатах бардаком. И от этого такое досадное ощущение, словно это внутрь тебя самого проникли посторонние существа и нагадили, а ты не можешь ничего сделать, даже убраться за ними. И ты шепчешь маме: «Скажи этим, чтобы навели порядок, ну сама посмотри». А она краснеет и начинает размахивать руками и даже повышать голос на строителей, но как-то нескладно, нестрашно, не то что тётя Люба. Но и с этими ощущениями надо как-то жить.

Только вечером, в 19 часов 15 минут, на предпоследнем автобусе мама с дочерью, обнявшись, трясутся в автобусе по дороге на свою заимку. Девочка бубнит без конца себе под нос или на ухо матери детские мольбы:

— Мам, мне надоел лес, я хочу домой! Ведь сижу целыми днями одна! Из-за этого у меня совсем не осталось друзей! Я хочу интернет и чтобы телефон работал. Ну, я же не прошу отправить меня на Полярную звезду.

В ответ неизменные, надоевшие до оскомины слова:

— Потерпи. Всё сама понимаешь.

Вот так многозначительно говорила мама и клала ладонь на белобрысую голову дочери, и от её пальцев приятно пахло свежестью и чистым бельём.

— Конечно, мама! Я всё понимаю, — соглашается Алёнка, и дальше, сойдя на пустой остановке, они молча спешат мимо мрачных елей, чтобы поспеть до темноты в сторожку. При этом каждая размышляет о своём. Молодая женщина, убирая прядки с лица, — о бедности и о долге перед погибшими родителями. Девочка желает одного — не расплакаться, горюя о своей несчастной доле, из-за безотцовщины, сделавшей несбыточной мечту о поездке на неведомое море, теперь ей достались каникулы в проклятом лесе. Терпеть эти мысли становилось всё тяжелей и тяжелей, а в памяти, как назло, всплывали одноклассники, которых баловали отцы и отчимы. Будто в калейдоскопе мелькали ноутбуки, планшеты, скутеры и смартфоны.

В сторожке, отдышавшись с дороги, мама, накладывая мармеладки в вазочку и желая подсластить пилюлю, вещала бодрым голосом:

— Иди пить чай, тебя ждут «Морские» конфетки.

— Давно пора перейти с конфет на настоящее море, вон в классе почти все ребята его видели и не по одному разу. А некоторые летают в Египет или Эмираты даже зимой…

— Лена, надо научиться терпеть, в жизни это очень-очень пригодится.

— Не хочу терпеть! Я здесь живо обернусь колючей ёлкой! — тут девочка надувала губы. — Они насмехаются надо мной!

— Кто «они»?

— Девчонки, особенно Макарова. Она на переменах устраивает шоу на весь класс.

— Ну, я задам этой Макаровой!

— Мам, не надо, а то станет ещё хуже! Хорошо хоть мальчишки за меня!

— А почему?

— Я даю списывать домашнее задание… Иногда стою на воротах, когда они играют в футбол и у них не хватает вратаря. Пацаны лучше, чем девчонки, почти не врут, и не притворяются. Бывает, конечно, привирают, но хотя бы краснеют, и мне даже звон не нужен, и так понятно, когда они сморозят какую-нибудь глупость.

— Ты опять про этот перезвон, умоляю: перестань! Врач сказал, у тебя нормальные уши, абсолютно здоровая барабанная перепонка, а во внутреннем ухе нет ни-ка-ко-го колокольчика, который бренчит или звенит, якобы, от неправды! Не верю! Ты все придумываешь!

— Не верь, но, понимаешь, у меня все равно звенит! Вот сегодня тётя Света лепетала о новой работе для тебя, а у меня-то зазвенело! Хочешь, мамочка, верь, а хочешь, нет.

— Значит, всё-таки врёт Светка!

— Я не стала тебе сразу говорить, думаю «зачем любимую маму расстраивать». Хочешь, давай условимся, я в таких случая буду тебе подмигивать левым глазом или нос чесать, или, например, говорить кодовое слово, может: «колокольчик» или «лютик», и ты будешь всё понимать!

— Не придумывай, какой «лютик»! С ума можно сойти, если сразу станешь узнавать что тебя, как последнюю дурочку, водят за нос. Только умоляю: никому не рассказывай об этом своём…

— Феномене, ты хотела сказать?

— Я тебе сейчас задам тряпкой, тоже мне «феномен»!

— Всё мамочка, больше не буду.

— Заруби себе на носу: в жизни больше такого, что нам не по нутру. Надо терпеть. Ты же не станешь бранить дождь или снег?

— Стану!

— Упрямая девчонка! Иди спать, что ты всё со мною споришь! Всё, я тушу свет, мне завтра рано вставать.

— Иду-иду. Мам, а когда человек взрослеет, ну совсем или почти совсем?

— Ты всё о своём? Совершеннолетие наступает в восемнадцать лет, забыла?

— Не, я не об этом. Когда по правде становишься большим?

— По-разному, можно в пятнадцать, а можно дожить до пенсии, а быть без царя в голове. Кому какая выпадет судьба и кто к чему стремится. Вон Аркадий Гайдар в шестнадцать лет полком командовал, а в наши дни многие детки зубами цепляются за родительские кошельки.

— Правда? Ничего себе… А я ведь читала Гайдара. Здорово, мне понравилось про «Голубую чашку», будто про меня, я правда постарше, а вот Маруся почти твоя ровесница. И сидели они втроём с папой под луной и звёздами.

— Вот и почитай ещё его биографию. Я тоже хотела стать самостоятельной, но судьба крепко привязала меня к родителям, считай, только три года назад моя пуповина оборвалась. А теперь давай спать, нам не с кем сидеть под звёздным небом, и ещё — мне всё-таки завтра рано вставать.

— Спокойной ночи и прости, что мучаю тебя.

Они расходятся по комнатам. Старшая укладывается и, засыпая на самом краю, размышляет, как несладко в тридцать два года пребывать матерью взрослеющей дочери, да ещё как назло не с кем посоветоваться, если только с лесом, может, с той могучей елью, прикрывшей половину крыши сторожки? А ещё подружка Светка, такая-рассякая, в какой уж раз подвела, лучше бы и не обнадёживала с новой работой, а она так надеялась…

Рядом, за рассохшейся перегородкой с лопнувшими обоями, засыпает Алёнка, в полудрёме прислушиваясь к шорохам за окном. Мечтая, как пойдёт по знакомым улицам посёлка с папой и мамой, крепко-накрепко держась за их руки. Соседи, одноклассники будут идти рядом и улыбаться прекрасному миру, озарённому тёплыми лучами оранжевого солнца.

Лес в июньские ночи даже часок не вздремнёт, выспавшись за холодную зиму, он день и ночь примеряет новую кору, ощетинившись ветками и распуская листву, пробиваясь к небесам тонкими ростками. Зверьё в сумерки только продирает глаза вместе с Колобком и принимается колобродить. Поначалу, до мурашек по коже, истерят сычи, потом ветки ели бухают по крыше сторожки, а в придачу соловей с хором лягушек веселит округу до утра. Только с предрассветным туманом лесная глухомань забывается тревожным сном, но ненадолго: птахам пора кормить птенцов, пчёлкам собирать нектар, оленям объедать слащавые листочки… Вот и испёкся в неведомой печи новый румяный денёк.

Проснувшись, девочка думает о скуке, царившей на заимке, ведь уже прочитаны привезённые с собой книги, заданные Марией Ивановной на каникулы, а ещё изрисовано два альбома и фломастеры надоели хуже горькой редьки. До переезда в сторожку, две недели назад, Алёнка не представляла, что может так возненавидеть родную глухомань за полное одиночество, с каждым следующим летом это неприятие только приумножается, до нервного тика.

Разбавляет тоску только ёж, который изредка заглядывает в сад похлебать из блюдца. Но при её приближении он сворачивается клубком, ощетинившись во все стороны противными иголками. Девочка в отместку бережно закатывает шар под куст чёрной смородины, где он вскоре раскрывается и драпает через заросли подорожника в островок цветущего чистотела. Просто ёжик, то есть Колючий колобок.

По субботам или в пятницу вечером около домика урчит мотоцикл, приезжает бывший одноклассник мамы — Дмитрий, сероглазый, с начавшим редеть пробором светлых волос. Вместе с ним в дом врывается запах бензина вперемешку со сладковатым запахом одеколона, а ещё от него пахнет гаражом, далёким и не интересным, как сам мамин ухажёр. На плите свистит чайник, из подпола на белый свет выуживается тягучее земляничное варенье под пыльной крышкой. Гость по-хозяйски усаживается спиной к окну, кладёт руки на белую скатерть, не сводит глаз с мамы, с её тонких точёных пальцев и рассыпанным по плечам волосам, изредка он отвлекается и дежурно улыбается девочке. Но ей не по душе эти ухмылки и визиты. Даже тортик, возвышающийся горой в центре стола, среди чашек и блюдец, не особо радовал Алёнку. Ей казалось, что дядя Дима только и ждёт минутки, когда она отвернётся, а он схватит маму крепкими пальцами с чёрными занозами под ногтями и утащит её, как злой Черномор, навечно, в далёкое тридевятое царство. Потому она неотступно следила за ними, стараясь ни на секунду не оставлять взрослых наедине.

— Алена, расскажи какой-нибудь стишок! — просил дядя Дима, слащаво растягивая губы в улыбке.

— Давай доча, давай! — подбадривала мама.

Алёнка, закрутив косичку петлёй вокруг шеи, забиралась на стул и декламировала:

— Огния Барто, стихотворение «Мишка»:

— Молодец, браво! — хлопая в ладоши, ревел дядя Дима, при этом косясь на маму, словно спрашивая, поступает он правильно или нет, а не получив чётких указаний, продолжал — Ну, просто настоящая артистка!

— Лен, куда тебя несёт, расскажи нормальный стих! — просила мама. — И растолкуй, почему Барто у тебя зовут не Агния, а Огния?

— Ой, я перепутала, думала, это странное имя от слова «огонь»— «Огния», а что красиво…

Постояв ещё несколько секунд и не услышав колкостей в ответ, девочка кланяется и прибавляет серьёзным голосом:

— Всё! Супер-чат продвинутых рэп-исполнителей закончен! До новых встреч на нашем молодёжном канале!

Алёнка соскочила со стула, сильные руки гостя подхватили её на лету и осторожно поставили на скрипучие половицы. Концерт завершён.

А после резали торт и пили чай. Мухи слетелись со всей терраски на белую скатерть и, кружа над столом, портили всё очарование чаепития. Приходилось накрывать сладости и ещё размахивать салфетками, чтобы на время избавиться от назойливых гостей.

Когда дядя Дима наконец-то уезжал, и рычание стального коня стихало за поворотом, она справлялась у мамы:

— А что, дядя Дима идиот, или только делает вид, что не знает, что стих про мишку учат в младшей группе детского сада?

— Успокойся, у дяди Димы пока нет детей, и в детский сад он не ходил, его растила бабушка в глухой деревне! Откуда ему знать про этот стишок! И перестань ёрничать в его присутствии, пяти минут не посидишь спокойно! Веди себя нормально. Вот наказание-то на мою голову!

— Я не могу при нём сидеть нормально! А стихотворение клёвое, его любят все малыши.

— Объясни мне, пожалуйста, почему ты не воспринимаешь Дмитрия всерьёз? Он давно за мной ухаживает, помогает нам. Мне ведь тридцать два, я не могу всю жизнь провести одна, без нормального мужа, в бесконечном ожидании твоего отца, как ты этого не можешь понять! У женщины годы куцые, короче, чем у мужчин, заруби это себе на носу! А ещё умные книжки читаешь! Рассуждаешь о героях, а то, что мать в одиночку бьётся, как рыба об лёд, в упор не замечаешь. Да, славную я вырастила дочку.

Мила отворачивается к окну. Девочка знает, что из-под век соскочили непрошенные капельки, но остановиться не может:

— Ну, ты-то знаешь, иногда у меня звенит в ухе, вот когда твой дядя Дима говорит, что нам надо жить вместе у его родителей, а нашу бедную сторожку приспособить под дачу для городских, тогда мой колокольчик бренчит как сумасшедший! Для чего наш прадед строил дом перед войной, чтобы какие-то дачники здесь хозяйничали! Почему ты мне ничего не говоришь о моем отце? Ты всё скрываешь, почему?

— Оставь в покое наших предков, царство им небесное и вечный покой. Я пока ничего не решила… А что, твой отец? Он бросил нас давным-давно. Скажи, зачем он сдался тебе? Тебе плохо со мной?

После этих слов мама умолкала и уходила к себе. Девочка знала, что в эти минуты её лучше не трогать и вести себя потише. Мама ложилась на кровать и, свернувшись калачиком, плакала, чуть вздрагивая под пледом. В эти минуты Алёна жалела, что надерзила маме, и сквозь слезы мечтала не медля ни секунды сорваться на неведомый Север и разыскать бродягу-отца. Но разве она сестра Питера Пена? Или стоит продать свою почку, ведь, наверно, можно это сделать как-нибудь по-тихому, чтобы мама не узнала? И на вырученные деньги отправиться на поиски неведомого папаши. Хотя, с другой стороны, дядя Дима тоже не плох, столько лет, ещё со школы, любит маму, не пьёт, работящий. Да и кто чинит краны или мебель, кто-кто — он самый! Ох, как тут разобраться? Почку тоже жалко. Если это так, пустяк, то все бы оставались с одной. Но так жить больше нельзя, надо найти неведомого отца и понять, почему он не с ними…

В следующий понедельник Алёнка проснулась в одиннадцать часов. Всё привычно: геркулесовая каша в подгоревшей кастрюльке, стакан компота. Ох-хо-хо, обожгла указательный палец, дышала на него минут десять, после припомнила другой способ и помазала растительным маслом. Утро испорчено. Заправляет кровать и спасает настроение, а для этого требуется просто поудобней устроиться на диване и раскрыть обёрнутый в газету томик «Графа Монте-Кристо». И вот уже на дворе не жаркий июнь двадцать первого века, а двадцать седьмого февраля далёкого 1815 года. Задремавший на солнце дозорный Нотр-Дам де-ла-Гард поздно дал знать о приближении трёхмачтового корабля «Фараон», спешащего без капитана из Смирны, Триеста и Неаполя. И вскоре Алёнка, не вставая с дивана, уже в толпе зевак наблюдает за манёврами судна, а через полчаса очутилась на обручении Дантеса и Мерседес…

За окном июньское солнце поднималось всё выше над лесом. Книжная страница торопилась за страницей, шелестя горностаевым шлейфом, и девчонка уже подумывала попить прохладного кваса из чулана, но оторваться от книги тяжело. Завязывалось самое интересное…

На улице среди привычного для уха лесного жителя птичьего хора раздался новый звук — стук дерева об дерево закрывающейся за кем-то калитки. Кто-то появился, словно призрак из ниоткуда. В лесу невозможно передвигаться незамеченным, а тем более бесшумно. Путника всегда выдаст кричащая сойка или сорока, оповещающая о непрошенных гостях лесных насельников. Но через несколько мгновений уже кто-то настойчиво постучал в оконное стекло.

У Алёнки при мысли — как-никак одна в лесу — мурашки побежали по коже, вскоре возник противный липкий страх. Первое, о чем ещё подумала девочка: закрыта ли дверь, и второе: где лежит перцовый баллончик. Вытащив его из комода влажными пальцами, Алёнка на цыпочках бросилась к двери — она оказалась закрыта. Теперь оставалось только метнуться к окну и, стараясь быть не замеченной с улицы, выяснить, кто пожаловал в гости. В это лето ещё никто не навещал забытую сторожку, редкие прохожие проходили мимо…

Визитёр не таился. Около дома стоял высокий худой мужчина в зелёной защитной рубашке и с рюкзаком на спине. Серые глаза на обветренном лице невозмутимо осматривали сторожку, словно выискивая щель, через которую можно просочиться в дом. В манере держаться скользила едва приметная бравада бывалого человека, а весь облик гостя говорил о редкой в наше время способности прошагать не один десяток километров за день.

«Ой, мамочки, он хочет меня убить! А в рюкзаке, наверно, нож и скотч, для того чтобы меня связать, а потом мучить или пытать, как в фильме ужасов», — чуть не плача думала девочка. Она закрыла глаза и, дыша через раз, продолжала ждать кровавой развязки.

Требовательный стук раздался снова. «Может, стоит не отвечать, подумает, мол, в доме никого нет? — размышляла Алёнка. — Но если он грабитель и залезет в дом через окно, то, увидев меня, тогда уж точно прикончит, зачем ему свидетель? А если я отвечу, глядишь, не станет связываться и уйдёт. А если он пришёл за мной?»

Всё-таки взяв себя в руки и перестав трястись, она решила откликнуться — и будь что будет.

— Кто там? — как можно спокойнее спросила девочка.

— Охотник я, Аникин Пётр Петрович, — покашливая, ответил гость. — Я тут хотел только узнать, в какие дни приезжает лесничий?

— По средам и четвергам он делает обход в наших кварталах! Но сюда заходит редко, так если воды попить. А вообще, он останавливается в сельской администрации, там, ну в Зверёвке.

— Эх-ма! Теперь мне всё ясно с этим лесным начальством! — гость топнул ногой и замахнулся рукой на кого-то невидимого.

— А вы, наверно, браконьер?

— Чёй-то я браконьер? — недовольно ответил Аникин и стал снимать рюкзак. — Во, тоже надумала-то.

Засаленные завязки послушно раскрыли горловину брезентового мешка и две загорелые руки охотника стали шарить внутри, стараясь что-то найти на ощупь.

«Ну, всё, мне капец, достаёт нож или топор! Сейчас убивать меня будет! Всё, я, кажется, договорилась, правильно мне в школе говорили: «молчи более — побегаешь долее», — подумала девочка и присела на корточки, но всё же, пересиливая страх, крикнула:

— Да охотники летом не охотятся, это даже школьники знают!

Вместо ответа на улице звякнуло что-то металлическое, а потом вдобавок застучало, и девчушка, закрыв глаза, спряталась в угол за занавеску. Подумалось: «Так и есть! Может быть, убийца бабушки и дедушки и есть этот самый Аникин! Вот он и припёрся сюда на разведку, всё вынюхивает, знаем мы что-нибудь или нет».

— А я и не охочусь, — спокойно ответил гость.

Через пару минут, немного придя в себя, Алёнка снова выглянула в щёлочку между занавеской и подоконником. Видно было плохо, мешали лилии, растущие у дома. Но от увиденного тотчас пересохло в горле, и она невольно зашептала сухими губами: «ой, мамочки, ой, мамочки…»

Аникин, как ни в чём не бывало, продолжал топтаться на одном месте, изредка оглядываясь по сторонам, словно ожидая подмоги или, наоборот, опасаясь подхода лишних свидетелей. В руках он ловко вертел длинный блестящий нож, слегка вогнутый вовнутрь и более походивший на кавалерийскую саблю из черно-белого фильма про Василия Ивановича Чапаева.

— Я того, ведь не охочусь, покамест, нельзя, рано ещё. Тебя-то, наверно, дед обучил? Был истинный лесник, хоть и немного поработал в нашей глуши. Эх, какой орёл, ему бы еще жить да жить, жена красавица. Помню, бывало, без путёвки в лес ни за что не пустит! Сразу пугает: вызову полицию, вызову полицию!

«Ну, всё понятно! Мне конец, — подумала Алёнка. — Дед у него явно числился во врагах, вот и припёрся, чтобы на мне отыграться! Как всё оказывается просто! Да, проще и не бывает, а полицейские всё никак не могут додуматься, эх! Поздно я догадалась».

А с улицы тем временем доносилось: вжик-вжик-вжик, аж мурашки побежали по коже. Девочка, замерла на несколько секунд, но, преодолев страх, всё же выглянула в окно, чтобы выяснить источник ужасающих звуков. Посередине двора, как ни в чем не бывало, охотник бруском точил свой гигантский нож. Алёнка не сводила глаз с преступника. Через пару минут, убедившись, что лезвие острое, Аникин положил саблю на землю и взял в руки длинную палку.

«Ох, мамочка! Ножа ему, бандюге, мало, ещё палку прихватил. Какой-то кровожадный монстр, а не охотник, ему только для полной жути не хватает в лапах бензопилы», — подумала девочка.

Продолжая прятаться от гостя, Алёна на корточках пробралась в свою комнату и схватила сотовый телефон, в нелепой надежде, что произойдёт чудо и, вопреки всем законам физики, в доме появится связь с внешним миром. Но как она ни всматривалась в экран — приём так и не появился. Отбросив бесполезный телефон, Алёнка пошла на кухню. С грохотом открыв ящик стола, выбрала самый большой разделочный нож, а в левую руку взяла крышку от самой огромной кастрюли, в ней когда-то бабушка на праздники варила холодец.

Поразмахивая пару минут ножом и щитом, она немного успокоилась и, стараясь дышать ровно и спокойно, приняла боевую стойку около входной двери, увиденную в кино, словно триста первая спартанка, ожидающая нападения кровожадных персов в далёком-предалёком ущелье. Поднятому над головой ножу следовало опуститься на голову Аникина, а щитом, то есть крышкой, она попробовала бы сбить его с ног, после чего убежать в лес. План казался неплох, только по поводу его реализации имелись большие сомнения. Но Алёнка думала иначе:

— Если он считает — моя песенка спета, то глубоко ошибается! — громко сказала девочка, и после таких слов жить бедному человечеству на Земле стало как-то уверенней, а желание спрятаться под кровать у спасительницы планеты испарилось вместе с утренней росой.

От долгого ожидания пальцы утомились сжимать рукоятку ножа и держать стальную защиту. Но изверг Аникин почему-то в дом не ломился, дверь не вышибал, стёкла не колотил, не было слышно даже его шагов по крыльцу. Тогда, отложив, ввиду ненадобности, в сторону средства самообороны, девочка, время от времени дрожа, выглядывала в окно — теперь охотник мирно держал в правой руке вместо сабли самую обычную косу и надевал на спину рюкзак. Девочка перевела дыхание.

Прошло две-три минуты. За её спиной хлопнула рама и следом задребезжало оконное стекло, звеня и бряцая металлическим голосом. На ставших мгновенно ватных ногах Алёнка едва развернулась на резкие звуки, словно в тумане мелькало искарёженное в безумном гневе лицо охотника, сабля, сапоги, сбитые кулаки. Вновь и вновь — бах, ба-бах! Из-за сквозняка бабахавшая форточка наконец-то закрылась. Фу-ууу, пронесло. Рамы и стекла оказались невредимы.

— Ну, всё, я пошёл! — на прощанье крикнул гость Алёнке. — Немного покошу около вашего дома и махну в тридцать четвёртый квартал, надо запасти сена на всю зиму для оленей и лосей.

— До свидания! Заходите ещё! — крикнула девочка, и калитка стукнула, подтвердив, что охотник покинул поле несостоявшегося боя. Она прислушалась к себе, но колокольчик не зазвонил. — Фу, пронесло! Ну, я и перепугалась, как последняя лохушка. Как я сразу не признала в его руках простой косы? Да, у страха глаза велики!

Девочке немедля приспичило выйти на свежий воздух. Хотелось с головой окунуться в июньское тепло. Вскоре под ногами оказались приятные на ощупь, прогретые солнцем ступеньки, и лёгкий ветерок шумел в кронах берёз. Наугад, найдя под порогом старые сандали, Алёнка обулась и натаскала в бочку воды из колодца для вечернего полива. Прищурившись, долго смотрела на неяркое из-за деревьев солнце и, хлопнув по лбу побежала наливать в блюдечко молоко для ёжика.

В огороде доцветала клубника и кое-где среди зелёных ягод появились первые, слегка побуревшие сердечки. Алёна от радости потирала ладони — значит, скоро придёт сладкая пора и клубники станет так много, что хватит на варенье и на объеденье. А пока приходилось перебиваться кислой чёрной смородиной.

Натянув купальник, девочка улеглась на лавочке, подставив себя мягким лучам солнца, пробивающимся сквозь березовую листву. Непонятный визит охотника с новой силой колыхнул волну мыслей о недавней семейной трагедии, не дававшей покоя. Заныло под ложечкой. Неужели этот пожилой охотник — убийца? Зачем он припёрся сюда, да ещё днём, прекрасно понимая, что мама на работе и я в доме одна? А может, взаправду вынюхивает, какая ситуация в семье потерпевших? Похоже, всё к одному — Аникин смахивает на заправского убийцу, такой у него взгляд кровопийцы, а потом если он может застрелить кабана или огромного лося, то и человека-то ему прикончить элементарно, раз-два! Может, охотился на косуль или оленей, а дедушка его за этим занятием и застукал. А он обоих убил, и дело шито-крыто, какие свидетели в лесу? Точно! Зачем приезжему убивать бабушку? Да она — божий одуванчик, училка по литературе. Для неё Пушкин и Бродский дороже золота! За непочтительное отношение к Лермонтову могла любимой дочери или внучке поддать веником. Да, теперь все сходится! Оказывается, как всё просто! Неужели я нашла преступника? Но нужны, как они называются в детективах, эти самые — улики. Ну, Аникин держись, я их скоро разыщу, и тебя ждёт заслуженная кара.

Вечером, когда скрипнула калитка, Алёнка распахнула перед матерью дверь:

— Ура! Мама вернулась!

— Что случилось? Ты какая-то возбуждённая… да и мне днём было как-то не по себе. Скажи, у тебя всё нормально?

— Да, всё классно! Я нашла убийцу!

— Кого?

— Ну, убийцу бабушки и дедушки!

Людмила со всего маха опустила сумки на пол и грохнулась на краешек лавочки, рядом с ведром с колодезной водой.

— Ох! Я так и думала, здесь что-то происходит. Тоже мне, доморощенный Шерлок Холмс, лучше подай чашку, я попью с дороги… и это… рассказывай, что тут произошло в моё отсутствие.

Алёнка сунула маме в руки кружку и рассказала о визите охотника и о своих пророческих догадках.

— Не знаю, у меня от твоих сказок голова набекрень. Но этих… доказательств у тебя нет никаких, кроме пустых фантазий, высосанных из пальца. Так можно обвинить любого, у кого был конфликт с дедушкой или бабушкой. Бабуля тоже была принципиальная, знаешь, сколько она «троек» наставила в аттестаты, несмотря на слёзы детей и родителей?

— Ну и что смертельного в «тройках», чтоб из-за них убивать?

— Раньше при поступлении в институт считался ещё общий бал аттестата! И знаешь, сколько народу не поступили в престижные институты из-за «троек» по русскому и литературе, даже сдав хорошо вступительные экзамены?

— Теперь соображаю. Но я ещё подумаю.

— Думай, только хорошенько, и давай скорей готовить ужин, я сегодня даже не обедала. Ты огород поливала?

— Да, мамочка.

— Молодец.

Алёнка нарезала салат и, прикрыв его газетой от надоедливых мух, пошла в спальню, где вырвала чистый лист из альбома. Сев за стол, она решительно написала вверху: «дедушка» и «бабушка», а в центре «охотник», и повела от последнего жирную стрелку в сторону «дедушки». Слева от «дедушки» черканула ещё слово «комбинат», а справа две буквы «ДД», и следом две стрелки к дедушке. Девчонке понравилась схема, получилось ну прямо как в настоящих детективных фильмах. Она хотела показать схему маме, но передумала из-за «ДД», означающих, конечно, того самого дядю Диму.

После ужина они вышли в огород, где их ожидали грядки с зеленью, огурцы и помидоры, а ещё кислая чёрная смородина. Солнце садилось за лесом, и ветер стих, от прогретой за день земли и трав потянулись запахи, делающие прекрасной жизнь в лесу и за городом. Любоваться закатом помешал назойливый треск мотоцикла, но это оказался не привычный рёв Диминого «Урала», это были скорее звуки певческих цикад, дразнящие слух отдыхающих на блаженном острове Хайнань.

Алёнка подбежала к забору. У калитки стоял маленький жёлтый скутер, с которого слезал молодой парень в зауженных джинсах и рубашке поло, с пёстрым рюкзачком за спиной. Завидев девчонку, он приветливо замахал рукой:

— Добрый вечер! Извините, пожалуйста! Я хотел бы переговорить с родственниками Александра Сергеевича и Натальи Николаевны Белкиных!

Алёнка хотела подойти поближе к гостю, но, вспомнив, что одета в старую футболку с Винни Пухом, на которой красуется огромное пятно от вишнёвого варенья, так и не вышла из укрытия, а только крикнула:

— Подождите, пожалуйста!

— Извините, а сотовая связь здесь работает? — ещё успел спросить парень, рассматривая бесполезный в лесу айфон.

— Нет, это же глухомань!

— Да, в лесу и вправду пахнет лесом, — от себя добавил парень.

Девчонка побежала к маме и рассказала о госте.

— Зачем ты ему сказала, что у нас не принимают телефоны? Вдруг у него на уме что-то нехорошее!

— Мама, преступники не ездят на жёлтых скутерах, уж поверь мне, я прочитала сотню детективов и посмотрела столько же фильмов! А потом у меня ничего в ухе не звонило.

— Ты опять об этом, тихо, перестань. Пошли, а то неудобно перед незнакомым человеком в таком затрапезном виде.

Вдвоём они отправились переодеваться. Джинсовый сарафан и розовая лента в волосы поджидали Милу, а Аленка обошлась свежей футболкой с мультяшными бабочками. И вскоре, выйдя за калитку, они обнаружили худенького парня, с ухоженными рыжими кудрями и тонкой кожей, который, завидев их, соскочил со скутера и, немного разволновавшись от вида двух незнакомых женщин, представился:

— Евгений Хронов, журналист местной газеты, студент факультета журналистики Московского государственного университета, уже несколько лет собираю материалы о гибели ваших родных, хотелось бы задать вам пару вопросов. Если вы не возражаете.

— Здравствуйте, меня зовут Людмила Белкина, а это моя дочь Алёна.

— Очень приятно! Наконец-то я вас увидел, — парень вдруг покраснел и добавил, — ну так рядом, близко. А то живём в одном посёлке, так сказать, видим иногда друг друга.

— Да, я тоже помню вашу статью, читала несколько лет назад в нашей газете, — сказала Людмила и осмотрела с головы до ног журналиста. — Но я вас представляла совсем иначе, таким маститым и даже в годах, почему-то с седыми усами и бородой.

Женя стал переминаться с ноги на ногу, словно оказался в классе около доски, но, совладав с волнением, продолжил:

— Усы и бороду можно попробовать отпустить, но с сединой получится загвоздка. Я только перешёл на четвёртый курс факультета журналистики и параллельно работаю в поселковой газете, так сказать, набираюсь опыта, расписываю перо, как говорят наши преподаватели.

— А вы учились в нашей школе? — спросила Алёнка.

— Да, мои родители живут в посёлке. Я, кстати, ученик Натальи Николаевны!

— Ну, а я не пойму, откуда вас знаю, то есть где-то видела. А теперь мне всё ясно с вами.

После слов «всё ясно с вами» журналист побелел и так посмотрел на девочку, словно вся его жизнь с этого момента полностью перешла в ведение подростка и от её тонких длинных пальчиков зависело — прервётся нить его жизни или нет.

— Ну, ладно, я вас слушаю, — прервала паузу Людмила.

Алёна молчала, оценивающе смотря на гостя. Парень наконец-то вновь заулыбался и спасительно подмигнул девчонке.

— Да, да, конечно. Хотелось бы спросить вас, а как идёт следствие по делу об убийстве?

— То ли приостановлено, то ли прекращено, я в этом не очень понимаю. Никто не арестован, кто убил, до сих пор: неизвестно. Но, правда, мне тут недавно звонил следователь и приглашал нас с дочерью на очередной допрос. Вот и всё, что я знаю.

— Понятно, ну а какие-то успехи на их счету имеются?

— Не знаю, когда пойду на допрос, спрошу, всё-таки я не посторонний человек, а потерпевшая. Мне даже на руки дали постановление с синей печатью.

— Да, перед нами, я имею в виду общественность и прессу, и следствием появилась какая-то кирпичная стена. Мне тоже ничего не говорят, хотя главный редактор, по моей просьбе, направлял им запрос, но в ответ мы получили набор ничего не значащих фраз, просто бюрократическая отписка да ссылки на тайну следствия.

— Грустно, мне почему-то кажется, что и мне ответят так же, как и вам, — предположила Мила.

— Тогда надо жаловаться прокурору! Вы должны знать основные версии следствия!

— Согласна. Но по версиям у меня есть своя специалистка — дочка!

Алёнка рассмеялась и сказала:

— Да ладно, какая я специалистка, я просто читала вашу статью, уголовный кодекс, уголовно-процессуальный кодекс, учебник по криминалистике, а ещё думала, но пока вам, как это сказать, не готова рассказать, что ли…

Девочка умолкла и опустила глаза, потому что не решалась произнести вслух до конца свою мысль.

— То есть вы не совсем доверяете мне?

Алёнка кивнула:

— Да, точно, а может, вас кто-то подослал, и вы тут вынюхиваете, вышли мы на след убийц или нет.

— Лена, что за «вынюхиваете», следи за своими словами!

— Извините, пожалуйста, что-то я завелась, день был тяжёлый.

Помолчав с минуту, журналист всё же продолжил:

— Я прекрасно понимаю ваши чувства и не обижаюсь на подозрения в мой адрес, но хочу вас заверить, что все мои действия направлены только на установление истины. Могу со всей ответственностью сообщить — меня к вам никто не направлял, я, так сказать, сам решил приехать.

Евгений умолк, и в лучах заходящего солнца его волосы светились бронзовым цветом, а веснушки стали совсем незаметны.

— Если хотите, можете попить с нами чая, — предложила Мила, желая хоть как-то разрядить обстановку.

— Нет, уже темнеет, пожалуй, поеду, тут тяжёлая дорога по лесу. Может, в следующий раз! Если не против, я, могу оставить свой номер телефона или взять ваш, если у меня будут новости о расследовании, я вам обязательно сообщу.

— Мама, можно я дам Жене свой номер телефона, мне ведь интересно все, что связано с убийством.

— Да, пожалуй, тем более я на память не помню свой номер.

Темнело. Длинные тени от деревьев устремились в лес, и свежий ветерок напоминал о грядущей ночи. Где-то рядом, за спиной, соловей уже начинал свою дивную трель.

— До свидания! Я позвоню, — на прощанье сказал журналист.

— Пока! — крикнула Алёнка и пошла в дом.

Вскоре, под звуки мотора, узкий луч света стал испуганно шарить по заросшей дороге, шарахаясь от черноты, мечтая поскорее выбраться на шоссе. Лес казался полон страхов и ужасов, готовых в любую секунду обрушиться на узкие плечи журналиста.

Зайдя в дом, Алёнка закрыла дверь на крючок и занавесила все окна. На плите булькал чайник, мама достала чашки.

— Иди пить чай!

— Наливай поскорее, я замёрзла.

— Достань малиновое варенье.

— Жалко, осталась последняя банка.

— Да ладно, скоро наварим свежее. Я уже накупила сахара.

Потом они пили чай с вареньем и слушали писк одинокого комара. Говорить не хотелось. За окном стемнело. Ночь прогуливалась по лесу, не давая сомкнуть глаз птицам и зверям.

— Лена, ты знаешь, о чём я сейчас думаю? — вдруг спросила Людмила и отодвинула на край стола полупустую чашку.

— Конечно нет, но могу предположить.

— Да, и о чём же я, по-твоему, думаю.

— Может о том, что тебе уже четвёртый десяток и пора что-то делать с личной жизнью. А возможно о дяде Диме?

Мила помолчала несколько минут, не сводя глаз с дочери. Ей казалось, что она то краснеет, то наоборот, мёрзнет. Хотелось ругаться из-за обиды.

— Я даже не представляла себе, какая ты глупая и жестокая, и продолжаешь ревновать меня к каждому встречному мужчине. Может быть, хватит или ты очень хочешь, чтобы я опять плакала?

— Нет, а что я такого сказала, мама?

— Ну, во-первых, обидела этого парня, он к нам сам приехал, может, хотел как-то помочь или согласовать действия, предлагал что-то, а ты ему в лицо: «Я вам не доверяю». Так нельзя, ты всё же девочка, ну как-то надо обходительнее с людьми. Не спеши говорить всё, что приходит на ум, перед тем как сказать — подумай десять раз. А во-вторых, зачем мне давить на больную мозоль, а? Проехали.

Мила поднялась и подошла к окну, глядя на чёрные чернила, обильно разлитые летучими мышами на оконное стекло. Рядышком закричал сыч, и обе женщины вздрогнули, представив кричащего от ужаса ребёнка, заблудившегося в дикой пуще, обложенного роем диких бестий, и своей кожей ощутили страшное одиночество и страх, грязными мухами закрывающий глаза.

Девочка по-прежнему сидела, склонив голову. Она сжалась, приподняв острые плечи, и попыталась хоть как-то исправить своё беспросветное положение.

— Прости, мама.

— Нет, не извиняю, ты уже достаточно взрослая, — не поворачиваясь, сухо ответила Людмила. — Я искала и ждала твоего отца несколько лет и не обязана разыскивать его вечно. Да, моя бабушка ожидала всю свою жизнь деда с фронта. А что у нас сейчас война? Пойми, он бросил нас и ни разу не приехал в посёлок, в котором вырос, не позвонил, не написал.

— Наверно, есть веская причина, почему он так сторонится нас и нашего посёлка, — предположила Алёнка, — надо попробовать выяснить, чтобы понять в чём дело и тогда принять решение.

— Я не знаю этой причины. Возможно, какие-то слухи или разговоры, но я была верна ему, видит Бог. Нормальный мужчина должен вначале решать проблему мирно, ну потом, если совсем нет мозгов, с кулаками, но не прятаться на краю света. Так, по крайней мере, меня учил твой дедушка.

— Прости, я может быть неправа, но не могу иначе.

Мила промолчала, она продолжала смотреть в ночь, разговор её тяготил, и она прекрасно знала, чем заканчиваются подобные выяснения отношений — рёвом обеих. Девочка встала и налила себе немного кипятка. Плеснув из банки варенья, она долго мешала розовую жидкость, не зная впрочем, что с ней делать. Пить не хотелось.

В стекло ударился большой мотылёк и упал в траву, оставив после себя на стекле только серое пятно. Дочь вздрогнула, отложила в сторону мельхиоровую ложку и просто улыбнулась, желая развеселить маму. Людмила моргнула и отвернулась от темноты, подумалось: надо сменить тему разговора.

— Я всегда полагала, что добро порождает добро. Вот приехал этот журналист, как там его, а — Женька, его учила мама и, может, что-то хорошее в него заложила, если он тратит своё время, бензин, чтобы хоть как-то приблизить час, когда схватят убийцу, — сказала Мила, глядя в глаза дочери, отчего с последней сползла идиотская улыбка. — Или убийц, почему ты не думаешь, что их могло быть несколько человек?

— Возможно. Надо подумать.

— Вот и размышляй, но только под одеялом. Марш спать!

— Я только помою посуду и лягу, спокойной ночи, мама.

— Хорошо, до завтра. А я пошла ложиться. Мне вставать рано.

За окном по-прежнему тявкал сыч. Несколько комаров надсадно звенели на кухне в ожидании позднего ужина. Тарелки и чашки быстро закончились. Девочка, не снимая футболки, немедля рухнула на кровать, и, как только голова коснулась подушки, её ресницы слиплись до утра.

На следующий день, к обеду, Алёнка кралась по коридору замка Иф следом за бедным Дантесом. Вскоре их отвели в камеру с тяжёлыми засовами и решётками на окнах. И она осталась с ним, среди тишины и мрака подземелья, и вместе с арестантом почувствовала мертвящий холод и отчаянье.

Пребывание во французской тюрьме прервал знакомый звук скутера, доносящийся с улицы. Отложив книгу, девочка подбежала к окну на террасе — за стенами замка не плескалась неведомая морская вода, у калитки суетился вчерашний журналист, стараясь поставить на подножку своё жёлтое чудо. Сердечко Алёнки радостно забилось, и обычный скучный день расцвёл неожиданными красками. Тут же футболка отправилась за комод, а из ящика на белый свет явилась голубенькая, под цвет глаз, и ещё новая белая толстовка и шорты цвета хаки.

— Да, получилось не очень, — оглядев себя в тёмное зеркало, девочка сделала неутешительный вывод. Но по новой переодеваться некогда, в дверь уже робко постучали.

— Кто там? — как ни в чём не бывало спросила Алёнка.

— Журналист Хронов, — раздалось из-за двери, и, откашлявшись, Женя добавил — Не мог вам дозвониться, Людмила Александровна, вот и приехал.

— Хорошо, что приехали, но Людмила Александровна на работе, а телефон давала вам её дочь — Елена Александровна.

— Ах, вчера переволновался и всё напутал!

— Заходить будете или продолжим любезничать через дверь, господин журналист?

Дверь задрожала.

— Если впустите, то, конечно, зайду.

— Ой, блин…

Алена сняла крючок и распахнула дверь.

— Алёна, во-первых, давайте перейдём на «ты» и, во-вторых, обсудим интересующие нас вопросы.

— Да, конечно, как будет вам угодно, сударь. Вот стул, присаживайтесь.

Женя прошёл по поскрипывающим половицам, окинул взором скромную терраску: белые занавески, белая скатерть, побеленные стены, и сел за стол.

— Ну, у меня бабушка была училка, и я тоже могу по-книжному лепить. Ну, так на «ты» или на «вы»?

— Да на «ты», на «ты»! Кстати, у меня один раз приключилось на втором курсе: иду после универа, а в подворотне, около общаги, меня один перец, быдлячей наружности, прижал к стенке, а я ему говорю: «Что случилось, сударь?». На него прямо напал столбняк, прикинь, молча отпустил меня и пошёл дальше. Я скорее оттуда делать ноги.

— Ну, у нас тут всё по-простому, мы ведь беднота.

— Ну, я тоже совсем не из графьёв, и с голубой кровью у меня проблемы, но буду искренне рад чашке чая. У меня самого батя работает на строительстве комбината, а до этого вообще несколько лет перебивался случайными заработками, у нас тут вообще проблема с устройством на работу. Хорошо мама трудится в детском саду, помнишь «Солнышко» на улице Строителей, на её деньги и жили, да на пенсии дедушки и бабушки.

— Помню этот садик, я там в прятки играла с друзьями, года три назад.

Девочка поставила чайник на плиту и достала две чашки.

— Сахар, варенье, карамельки?

— Сахар.

— А чё звонил-то, я ведь вчера объясняла, что здесь не берёт.

— Да забыл! Подумал с утра, что стоит попросить Людмилу Александровну, чтобы она поговорила со следователем, чтобы он дал мне эксклюзивное интервью по делу ваших родных.

— Ну, я тоже могу попросить Михаила Владимировича, меня тоже будут допрашивать, как и маму.

Девочка умолкла, потупила глаза на свои босые ноги, искусанные комарами, поправила шорты и со вздохом добавила:

— А потом у меня ещё есть интересные версии убийства.

— Какие версии?

— Да схожие с вашими, теми, что были в давней статье. Но по некоторым моё расследование продвинулось значительно вперёд, в отличие от тормозов из полиции.

— Твоё расследование? — недоуменно переспросил Женя, пока Алёнка наливала ему чай, и окинул взором девчонку. — Ты сама ведёшь расследование?

— Да, пытаюсь. Так вот, у меня есть основания предполагать, что к убийству причастен или даже его совершил местный охотник.

— Интересно… а кто?

— Я могу сказать, но при условии, что ты будешь нем как рыба.

— Обещаю, хочешь зуб дам?

— Верю, не надо мне твоего зуба. Так вот, это Пётр Петрович Аникин.

— Что-то слышал про него. Погоди, наш, с посёлка? А есть какие-нибудь доказательства?

— Да есть кое-что, он тут периодически появляется, вынюхивает, как мы живём. А потом дедушка ловил его много раз за браконьерство, да и он сам этого не отрицает. Возможно, в тот день дед его прищучил в очередной раз и ему пришлось применить оружие, вот как я думаю.

— Ну, в целом складно. Но браконьеров кроме Аникина у нас пруд пруди. Надо искать ещё доказательства. На голых предположениях в тюрьму не посадят.

— Надо, но как? Мне четырнадцать лет! А здесь я практически как в заключении, нет даже сотовой связи, не говоря про интернет.

— Ну, а что телефон вообще не берёт?

— Вообще! Только, если на старую ель залезть, то берет, и смску можно послать. Но я в том году грохнулась с неё и дала себе зарок, больше ни-ни. Вот видишь ссадину на лодыжке, от того полёта.

— Понятно.

— Но я скоро пойду на место, где погибли бабушка и дедушка, быть может, что-нибудь интересное найду.

— Меня позови, я тоже хочу посмотреть всё своими глазами. Такое серьёзное дело у меня первое, поэтому журналистское расследование надо начать с места происшествия. Вот однокурсники мои пашут на практике в «Московском комсомольце» ив «Московской правде», там какие хочешь расследования. Не то, что у нас: деревенская скука. Писать не о чем, сиди и высасывай из пальца информационный повод.

— Ага, тоска. Я тоже иногда придумываю всякие истории или переделываю сказки.

Они молча допивали чай, иногда журналист недоверчиво смотрел на девчонку, потом отворачивался и о чём-то размышлял, гоняя мысли. Когда подлетала муха, он начинал её старательно ловить, делая вид, что занят спасением человечества. А Алёнка спокойно смотрела по сторонам, при этом продолжая ломать голову, поведать ли Жене свои очередные предположения об убийстве. Решила, если журналист поймает муху — не скажет ни слова, а не поймает — тогда можно попробовать. Охотник из парня оказался никакой.

— Лицо, мне твоё знакомо, по школе помню, как же — старшеклассник, почти взрослый.

— Ну, а я тебя не помню, вы для меня были все на одно лицо, так, мелюзга-первоклашки.

— Только фамилия у тебя, кажись, была иная. Как там, сейчас вспомню… вроде бы Хрюнов, а?

Парень покраснел до ушей и, отвернувшись, уставился в занавеску. Помолчав пару минут, и не глядя в сторону Алёнки, недовольно пробурчал:

— Ну да, Хрюнов, но я взял солидный псевдоним «Хронов», от греческого «хронос», что значит «время», он лучше соответствует моей профессии. Ребята одиннадцать лет звали Хрюном, Хрюшей, думаешь, приятно? А тебя обзывают?

— Да, но так ерунда, в основном по фамилии — «Белкой», но мой дед всегда говаривал: «называй меня хоть горшком, только в печку не ставь»! Поэтому я не парюсь.

Журналист улыбнулся, вставая со стула:

— Мудрые слова! Но я, наверно, поеду в редакцию. Мне ещё заметку писать про открытие новой парикмахерской на улице Калинина. Знаешь, как называется этот храм-цирюльня?

— Как?

— «В раю у Раи»!

— Ничего себе!

— Вот так, они назовут, а ты теперь думай, как всю эту муть для нормальных людей в статье обыграть.

— Давай, я тебя провожу! Отправляйся в свой эдем.

— Скорее в ад.

— Вот то-то, пошли. Но ещё скажу пару слов об убийстве… У меня предчувствие, что в этом году тайна убийства раскроется, пришёл срок. Но надо это, как сказать-то… помочь полицейским и следователю.

— Конечно, но как помогать?

— Пока не знаю, но скоро переговорю со следователем. Может, последить надо за охотником и ещё одним человеком.

— Не пойму я тебя, Лена.

У девочки в ушах нежданно залились колокольчики, что дремали с момента её ухода на летние каникулы, нет школы — нет лжи. Захотелось промолчать и забыть о сегодняшней встрече и этом разговоре, но Женька не поймал мухи, и это был знак. Вздохнув, она сказала:

— Понимаешь ты всё, но почему-то не хочешь признаваться.

Журналист молчал, понимая всю абсурдность ситуации: взрослый парень, студент журфака, сто четыре публикации в разных изданиях и робеет как последний мальчишка перед какой-то девочкой-подростком. Но он в то же время ощущал какую-то непреодолимую силу, которая почему-то не давала вот так встать и просто уйти из сторожки с сиротливым портретом мужчины и женщины на стене. На миг у парня что-то дрогнуло в груди.

— Думаешь про меня, что я трус?

— Ты сам сказал это. Но я тоже боюсь. Да ещё как, и мама дрожит как осиновый лист.

— Послушай, кто я? Мне всего-то двадцать лет! Отец работяга! У меня нет знакомых ментов или прокуроров, которые защитят меня! Да, я, так сказать, — опасаюсь. Но хочешь верь, а хочешь нет: я не сойду с выбранного пути. Наталья Николаевна первая поверила в мой талант журналиста, рассказала родителям и всем в школе, мол, я талантливый ребёнок и мне надо помогать, тогда меня ожидает хорошее будущее. Она от всей души пожаловала мне крылья для моей мечты, поэтому я никогда не предам память о ней, чего бы мне это ни стоило.

Замолчав, Женя вдруг осознал, он переступил Рубикон, Галлия осталась за спиной, впереди ожидал наполненный страхами и страстями Вечный город, пристанище древней волчицы. Теперь не отступить, не отделаться шуточками-прибауточками, не соскочить с темы. Зачем судьба загнала его в этот кровавый лес, которого он страшился с самого детства, когда нечаянно заблудился среди этих проклятых берёз и сосен на каникулах в третьем классе? И вечером его, плачущего, еле-еле стоящего на ногах, случайно спас и вывел к дому какой-то дачник? Но всё, выбор сделан, только куда он приведёт?

Алёна смотрела на парня, не сводя глаз, колокольцы больше не заливались предательским звоном в ушах девочки. Неужели у неё появился друг, который поможет распутать клубок из загадок и тайн, да просто подставит плечо четырнадцатилетней девчонке?

— Я не хотела тебя обидеть, просто я пыталась понять — можно тебе доверять до конца. Понимаешь?

— Понимаю. Теперь убедилась?

— Да, просто я чувствую ложь, не улыбайся, у меня звенит в ушах, когда кто-то врёт. Только не надо об этом кому-нибудь говорить или тем более писать в твоей газете, а то ещё нас обоих упрячут в психушку.

— Я умею хранить тайны. Но откуда взялся такой сказочный дар? Экстрасенсы, маги, колдуны — понимаю. Детектор лжи — видел на практике, когда готовил материал о полиции. Но вот такое распознание лжи — не понимаю.

— Смеяться не будешь?

— Нет.

— Подписку о невыезде дашь?

— Дам.

— Тогда садись и слушай.

— От кого? — недоумённо переспросил Женя.

— От Лесного царя, Лешего или Лесного хозяина, у него полным-полно имён и прозвищ!

— Вот это да! Никогда бы не подумал, что такое существует. Ладно «снежный человек», а то леший.

— Живёт он рядом с нами. А теперь пошли. Ты хотел ехать в редакцию.

Они вышли во двор, солнце пригревало, и девчонка прищурилась от яркого света. Где-то в лесу нежданно-негаданно защёлкал филин или, может, тот самый кнут, о котором только что говорили, кто разберёт, неведомо? Парень вдруг воротился от калитки и остановился около старой раскидистой ели, росшей около забора и прикрывавшей дом от холодного северо-западного ветра. Обняв руками корявый бурый ствол с пятнами нефритового лишайника, Женя улыбнулся и запел:

— В лесу родилась ёлочка!

Поражённая происходящим, Алёнка подхватила:

— Точно, в лесу она росла! Но рубить её нельзя, да-да!

— Да я и не хочу, но такую красавицу не грех и в Кремле установить на Новый год!

— Точняк, она дикая прелестница. Мы с мамой её любим. Хотя по ночам на неё бывает страшно смотреть, особенно когда полная луна, и слушать в сильный ветер.

— Подожди, я думаю, что на этот ствол можно прибить несколько ступенек из дощечек, и ты сможешь подниматься вверх, как по мачте корабля.

— По чему?

— Ну, по мачте парусного корабля!

— А поняла, Дантес тоже плавал на таком корабле.

— Ты залезешь и сможешь мне позвонить. Точно, давай в 12 часов дня у нас будет контрольный созвон или эсэмэска, если у кого-то из нас есть свежая информация.

— Согласна. Только кто будет палки прибивать и где их взять, а?

— Не переживай. Я завтра приеду и сам всё сделаю. Пока.

— До встречи. Постой! Не будем ничего говорить маме! А то я чувствую, она будет на меня ругаться.

— Смотри сама, тебе видней.

Жёлтый скутер, тарахтя и выпуская сизоватый дым из непрогретого мотора, удалился в сторону земной цивилизации, подпрыгивая на кочках. Прозрачный наэлектризованный воздух неожиданно запузырился и лопнул, и перед девочкой разлился неведомый оранжевый свет, нет, скорее, возник огромный апельсин, подвисший над поляной. Чувство страха и опасности мелькнуло, но растворилось в потёмках вместе с резким звуком, и осталось далече, словно их и не существовало в этот долгий миг жизни девчонки. Вместо привычного леса ей привиделась белая мощёная дорога, ведущая из первобытной пещеры ввысь, к неописуемым дворцам и башням под бирюзовыми бездонными небесами, а в душе пролился, подобно янтарному дождю, покой и предстала лишь несказанная радость от созерцания неведомого пути. Следом перед глазами, как в кино, поплыли пёстрые холмы с выжженной солнцем травой. Взор обратился к нескладному Каину, она ощутила доподлинно, что это именно он: не выспавшийся, с пульсирующей веной на левом виске, и с запутавшейся пчелой в бороде. Уходя, спотыкаясь о камни, по вытоптанной ложбине в долину, он обтирает насухо руки об края одежды с красными кистями, не сводя глаз с небес цвета индиго, с пугающими пурпурными всполохами. Желая только одно — поскорее достигнуть жилища, с серым от пыли садом, а там сбросить пояс, смочить горло и омыть руки. А дальше приклонить голову с колотящейся внутри болью, где-нибудь в темноте и мраке, опустив седые пряди на лицо, пряча от света печать Творца, и дождаться вечерней звезды, возвещающей о приходе ночной прохлады. Но в эту ночь долгожданный ветер не принесёт облегчения с далёких снеговых вершин… Каин ещё не ведает — на закате, вместо одной прекрасной и привычной для глаз Дили-пат[1], на небе взойдёт второе око — Муллу-баббар[2]. И в его жизни никогда не будет покоя, и не отыщется на земле место, где он сможет смыть красную охру с рук и позабыться в недолгом сне.

Мир в тот ветреный день перевернулся, и он более во веки веков не станет наивным и блаженным. Ведь о сыне человеческом запричитала изумрудная земля, и следом за ней заголосило седое небо, а на востоке, среди холмов у истоков четырёх рек, в саду, навечно захлопнулась неприметная калитка. И стенающий первенец Адама, едва отрывая ноги от земли, дрожа, побрёл на восток, а багряные лучи заходящего солнца окрасили его черные одежды пурпуром. Отстав, плелась за ним дочь Евы, и на её запястьях в такт при ходьбе лишь слегка позванивали бубенчики.

Перед девочкой предстала оборотная, серая сторона Луны, с серебряной фигурой братоубийцы с двумя темными глазами. Не отыщется следов попятной дороги в привычный розовый мир, всё многообразие кошмарного бытия вылилось на плечи крохи, не спрашивая о её желании, а главное о способности выдержать чудовищный груз.

Сверху, от кроны седой ели, дыхнул ветерок, и она ощутила запах хвои. Мираж или что-то иное растаяло, возвратив девочку в родную безмятежную глухомань. Алёнка воротилась в дом, на руках и даже во рту оказалось полно пыли. Она умылась. Забыв запереть дверь, девочка лежала на маминой кровати до вечера, опустошённая, но довольная, глядя в угол, где паук плёл паутину. А поблизости по стеклу ползала оса, залетевшая с улицы в поисках единственного выхода. От постельного белья сладко пахло мамой и ещё кипячёным молоком, мерещилось — она незримо присутствует и так будет всегда. В эти минуты ей меньше всего хотелось размышлять о братоубийстве, о людях, способных поднять руку на сыновей и дочерей Адама.

На следующий день скутер вновь привёз журналиста, но его трудно было узнать: старая футболка и джинсы превратили московского юношу в поселкового паренька. Алёнка ожидала гостя у дома. С утра она разыскала в сарае молоток, ящик с ржавыми гвоздями и, вытащив своё богатство под солнце, ожидала героя.

Но Хрюнов всё привёз с собой. Он оказался на удивление точен и запаслив. За его спиной болталась связка серых дощечек, стянутых белой верёвкой, по виду способных выдержать вес девочки.

— Привет! — слезая с железного коня, крикнул журналист.

— Приветики-приветики! Вот жду тебя.

— Иди лучше помоги, боюсь уронить доски.

Алёнка подбежала и схватила будущие ступени. Но они оказались явно не по её силам, пришлось опустить на землю и так поволочь к дереву.

— Не надо, я сам, — закричал парень и, уронив скутер на траву, подошёл и отобрал у неё вязанку.

— Не торопись, успеем. У вас есть лестница или стремянка?

— Сейчас посмотрю.

Алёна отправилась в сарай, размышляя, что в лесу невозможно обойтись без лестницы, значит надо искать. Но сарай не помог, лесенка оказалась за домом.

— Женя, иди сюда, я нашла, — позвала девочка.

— Уже иду. А знаешь, как будет по церковно-славянски «лестница»?

— Конечно, нет, мы же его не проходим.

— Лествица.

— Во, всего-то одна буковка, а звучит так поэтично: лес-тви-ца-а.

— Мне тоже нравится, но преподы не очень разделяют моё увлечение церковно-славянским, — лицо Жени приняло серьёзный вид, и, шутя, поправляя указательным пальцем невидимые очки на конопатом носу, он забасил. — Зачем современному журналисту такая архаика? На дворе двадцать первый век, а он изъясняется, пардон, как писатель-деревенщик, тоже мне нашёлся студент-деревенщина!

Вдвоём они отнесли лестницу к ели, и Хрюнов, он же Хронов, решительно начал восхождение к вершине.

— Стой! — закричала девочка. — Я быстро.

Она бросилась к скутеру и, сняв с руля шлем, вернулась к дереву:

— Держи шлем!

— Да зачем?

— Давай, я женщина и лучше тебя знаю! Убьёшь голову — дурачком станешь! Кому тогда будешь нужен?

— Ну, Белкина, ты даёшь!

— Кидаю, держи!

— Давай.

Журналист только с третьего раза поймал шлем и, надев, отважно полез к небу. Поднявшись выше конька дома, он извлёк из нагрудного кармана телефон и стал проверять наличие приёма. Убедившись в возможности пользоваться связью, обрадовал Алёнку:

— Берёт! Всё, делаю ступеньки.

— Давай, но только не грохнись.

Битый час возился парень, пока прибивал ступеньки. Но теперь стало возможно безопасно подняться на приличную высоту и сделать куда угодно звонок другой. А ещё появился шанс заглянуть в чёрную печную трубу.

— Женя, теперь дай мне слазить на ёлку.

— Иди, поднимайся, вот тебе шлем! И возьми телефон.

— Да, только сбегаю домой!

Девчонка умчалась в сторожку, где достала из стирки старые джинсы и в тумбочке нашла бесполезный сотовый телефон. Всё, теперь можно и на ёлку. Держась за прибитые ступени, Алёнка подтягивалась и, поднимая поочерёдно ноги, ступала на следующую перекладину. Так шаг за шагом, и ты над землёй.

— Не оборачивайся и не гляди вниз, а то голова закружится! — предупредил с земли Женя, наблюдая, как девчонка отважно карабкается вверх по старой ели.

— Сама знаю, читала.

Алёнка поднялась выше крыши, ступени кончились, и, схватившись за ветку, она передохнула, стараясь даже не коситься вниз. Зато перед её глазами раскинулось безбрежное зелёное море. До самого горизонта виднелись макушки деревьев: от темно-зелёных сосен и елей до серебристых тополей. От такого величая у девочки захватило дух и захотелось орать на всю округу, да на весь мир, о чудесном лесе. Она испугалась нахлынувших чувств любви к этой глухомани, о которой ещё несколько дней назад говорила как о жутком наказании.

— Посмотри, на телефоне есть приём? — с земли крикнул Женя и прервал полёт величавых эмоций.

Девочка с опаской извлекла телефон, на мгновение всё же опустив глаза вниз, увидела насколько она оторвалась от земли. При виде далёкой травы сердечко затрепетало и дыхание участилось. Телефон чуть не выскочил скользким налимом из рук, но она успела глянуть на табло и разглядеть хороший приём.

— Есть приём! Спускаюсь.

— Давай, только осторожно!

Спустившись, девочка плюхнулась на траву с последней ступени.

— Хороша ёлочка, но лучше когда под ногами твёрдая земля! Не представляю, как люди летают в Таиланд или на Кубу, по полдня болтаются в небе?

— Только в дождь не залезай, а то убьёшься, — предупредил Женя, — а мне хочется в Индию, но не на Гоа, а в Гималаи, посмотреть бы на одну пещеру.

— Пойдём лучше пить чай, а потом отправляйся на поиски Ганга! — предложила Алёнка.

— Классно, к тому же я захватил с собой конфет!

Потом они пили чай, кидались друг в друга фантиками и говорили об общем деле, которое неожиданно объединило их: вместе решили собирать информацию о руководстве строящегося комбината.

— Я хочу показать тебе мою схему.

— «Настя Каменская снова и снова, по десять раз, перебирала в уме всю информацию об убийстве пенсионерки и готовилась к завтрашнему разговору с Гордеевым». Александра Борисовна Маринина, том 17, страница 505.

— Ты читаешь Маринину?

— Иногда, а что нельзя?

— Можно, а я вот смотрела сериал, но не все серии. В фильме артисты хорошие.

— Я из-за них и читать детективы начал.

Алёнка принесла альбомный лист, и, убрав со стола всё лишнее, положила его перед журналистом. Внимательно посмотрев, Женя спросил:

— Более-менее понятно, но кто в твоём ребусе — «ДД»?

— Дмитрий Сергеевич Прозоров или дядя Дима! Ухажёр моей мамы, следует за ней со школы! А бабушка и дедушка возражали против партии с ним. Поэтому ему было выгодно убрать их со сцены, ведь мама осталась совсем беззащитной, да ещё с ребёнком на руках! А тут появляется он — герой и надёжное плечо. Мама тает, как мороженое в жару, и мечта стать мужем самой красивой одноклассницы — сбылась! Завидуйте, ребята!

— Фамилия вроде знакомая, но я его не знаю, — неуверенно сказал журналист, размышляя о словах Алёнки. — Дай-ка запишу, а то ещё забуду.

Он достал из заднего кармана блокнот и икеевский карандаш. Пролистал и, обнаружив свободный листок, записал про «ДД».

— Живёт где-то в частных домах, на улице Колхозной, — добавила девочка. — Хорошо бы собрать по нему информацию. Сможешь?

— Попробую переговорить со знакомыми. Но у меня нет выхода на полицейских.

— Ну, с этими я сама разберусь, — уверенно сказала девочка и долила в чашку ещё чая.

— В смысле? — недоуменно спросил Женя.

— Я сдам его со всеми потрохами следователю, пусть собирает информацию, слушает его телефон.

— Но почему следователь тебе поверит и поделится с тобой информацией?

— А я возьму с него честное слово. Баш на баш! Ведь я ему подкидываю новую версию, а он мне раскрывает его подноготную. Ему нужны подозреваемые, я думаю, они топчутся на одном месте, если сейчас дело не раскрыть, оно станет «глухарём» или «висяком», как говорят в сериалах.

— Хорошо бы у тебя всё получилось.

— Получится!

— Ну ладно, спасибо за чай, я поеду, на работу надо заскочить. Через пару дней позвоню, если что-то выведаю по комбинату, Прозорову и охотнику.

— Да и мне пора поливать огород и ещё накормить моего ёжика!

Женя собрался и вскоре укатил к людям. Девочка не решилась его провожать, а осталась одна в доме.

Вечером того же дня Людмила возвращалась домой и спешила по лесной дороге в сторожку. Вновь появившаяся суета по поводу убийства отца и матери её скорее пугала, чем обнадёживала, хотя в глубине души ей очень хотелось, чтобы убийц наконец-то нашли и наказали. Но страх перед неведомым злом повергал в ужас, и даже сейчас, идя по знакомой дороге, она время от времени оборачивалась, чтобы убедиться, что никто её не преследует, или вглядывалась по сторонам, чтобы удостовериться, что никто не крадётся к ней из леса. Да, с такими страхами, недалеко до психиатрической больницы! Но с этим надо как-то жить, особенно если у тебя дочь-подросток, со своими идеями самостоятельно найти убийц или отца. Зачем он ей сдался? Ну, бросил, так бросил, вот и в сердце давно откипело, вроде совсем, хотя…

Июнь, но солнце не собирается на покой, время восьмой час. Она остановилась и, поставив сумку на землю, отдышалась и высыпала песок из туфель.

— Мила, самое главное, — сказала она сама себе, но на всякий случай посмотрела по сторонам, — вырастить дочь! А с ней непросто, упрётся, как баран, не убедишь, да что там… сама кого хочешь уломает, вся в деда и бабушку. Да, от рябинки не родятся апельсинки. Ладно, отдохнула, пора идти, надо погладить блузку, в ней пойду на допрос, собрать Алёнку. Дима что-то интересуется допросом, ему-то зачем?

Впереди через несколько минут показался дом с облупившейся голубой краской на фасаде и крышей, заваленной бурой листвой и хвоей. Старая ель закрывала половину двора, работая, как зонтик и свеча. Заскрипела калитка, и навстречу уже бежит Алёнка.

— Мама! Приезжал журналист и прибил к ёлке ступени, теперь можно залезть и позвонить!

— Правда? А что же Дима нам не прибил?

— Про дядю Диму не знаю и ничего сказать не могу, но я ещё никому не звонила.

— Хорошо, пойдём готовить ужин и поговорим, завтра ехать к следователю, он ждёт нас с утра. Я уже на работе отпросилась.

— Классно, всё идёт к тому, что скоро кто-то окажется на скамье подсудимых.

— Не болтай чепухи, пошли домой!

«Мудрые люди свидетельствуют — в старину такие удальцы рождались, а нам от них только сказочки остались. Так вот, в те давние времена правил на наших землях былинный князь Всеслав. Недруги обходили стороной его владения, где надолго воцарилась тишь да благодать. Появлялись новые города, распахивались пустоши, строились мосты. Крестьянин трудился на земле, кузнец ковал серпы и мечи, а пастух пас стадо.

Задумал как-то князь Всеслав поразвлечься, силу и ловкость испытать — в лесах и полях поохотиться на медведей и волков. Охота у него была знатная — не только собаки, да ястребы с соколами и орлами, но и волки с лисами, и всякое зверье. Даже вольные птицы ему дань приносили: в чём искусны и богаты, тем ему и служили. Так, лисица хитростью, заяц прыткостью, орёл крылом, а ворон клювом.

На прощанье молодая княгиня ждать обещала, да в губы князя Всеслава целовала. Была она пригожа: черноброва да кожа белее снега. Но уж очень горда и спесива — с простыми людьми не говорила, только с боярами изредка лишь словом перемолвится. После отъезда мужа княгиня затворилась во дворце и никого к себе не подпускала».

Давным-давно эту сказку сказывал Алёне дед. Вот ныне она и припомнилась…

Утром рейсовый автобус подобрал двух пассажирок на неприметной автобусной остановке «По требованию» и, шелестя шинами, помчал по серому асфальту в сторону города. Мама и дочь расположились за водителем. Лес бесцеремонно обступал шоссе, и Алёнке на мгновение представилось — в мире существует только один зелёный океан… Но вскоре изумрудная стена у обочин нежданно оборвалась, и солнце со всего маха полоснуло по окнам автобуса, целясь прямо в глаза, — приближался город. Вскоре поля сменились деревнями и посёлками. Машин, из под капотов и бамперов которых, казалось, выглядывали бездушные бестии, рычащие и зловонные, становилось всё больше, и с пробками они кое-как въехали в город.

Мила склонилась к девочке и многозначительно сказала:

— Прошу, только там… веди себя хорошо.

— Обещаю, ты меня знаешь.

— В том то и дело, что я тебя хорошо знаю.

— Мам, а когда ты увидишь дядю Диму?

— Зачем тебе?

— Надо.

— Наверно в пятницу.

— Попробуй выведать, где он был в день убийства наших.

— Ты сошла с ума?

Автобус тормознул со скрипом и пассажиры кивнули в такт движению.

— Ну, я тебе дома задам. Говори, что задумала.

— Просто хочу знать его алиби.

— И ведь придумала, где задать мне эту загадку. Вставай, на следующей нам выходить.

Они вышли из автобуса, перешли дорогу и вскоре оказались около двухэтажного дома песочного цвета, аккуратного, как банковский клерк, да вдобавок прикрывшегося от окружающего мира железным забором, а от проезжей части шлагбаумом. Чахлые деревца и кусты укрывали от посторонних глаз вытянутый дворик. На стоянке дремала дюжина добротных иномарок, самым скромным оказался патрульный автомобиль ГИБДД, тихо притулившийся в углу.

— Ну, вот и пришли.

Мама прошла с дочерью в кабинет, где за столом, заваленным бумагами, у компьютера сидел следователь Михаил Владимирович Колумбов, слегка полноватый и вечно улыбающийся человек. Он совсем не напоминал тех полукриминальных по внешнему виду персонажей из нескончаемых телевизионных сериалов, а скорее, чем-то походил на добродушного Карлсона, правда, у него не было пропеллера, и шевелюра подкачала.

Возле письменного стола стоял стул, и напротив, около стены, ещё четыре. На стене держалось несколько книжных полок, на них разместились книги, бумаги и какие-то пухлые конверты. Несмотря на приоткрытое окно, в кабинете ощущался неприятный кисловатый запах.

— Здравствуйте, вот и мы, как обещали!

— Здравствуйте, рад видеть! Людмила Александровна, кто это с вами? — он посмотрел на девочку и ещё шире заулыбался. — Ну вымахала за три года-то, прямо невеста!

— Да, ещё та невеста, за швабру прячется, — пояснила мама.

— Ничего, были бы кости, мясо нарастёт. Так, Алена, садись сюда, ко мне поближе, — бесцеремонно предложил следователь, будто знал девчонку с рождения, и пододвинул стул вплотную к своему столу. — Скоро подойдёт педагог, и я тебя допрошу, как положено по закону. А вы, Людмила Александровна, можете погулять с часок, и не переживайте, я не кусаюсь.

— Да я, если честно, не знаю, за кого переживать, — ответила Мила и, выходя, сказала — Алёна, будь умницей, если я задержусь, позвони мне на сотовый.

— Да, мама.

Но то ли запах, то ли весь вид растерзанного кабинета, уставленного коробками, ружьями, россыпями бумаг, стоящими в углу лопатами и ломами, палками, давил на неё, но говорить не хотелось. «Зря приехали, — подумала девочка, — никто меня всерьёз слушать не будет, сама себе напридумывала всяких глупостей в этом проклятом лесу, наверняка из-за одиночества и скуки. Всё понятно только в моих бредовых фантазиях».

— Пока педагог не подошёл, хочу с тобой переговорить с глазу на глаз, без взрослых, как с давней знакомой. Помнишь, я к вам приезжал и в дом и ещё в лесную сторожку? Ты меня и понятых чаем с мятой поила, а?

— Помню. Только жалко.

— Чай жалко?

— Да, нет бабушку и дедушку. Каждый день о них думаю.

— Мне тоже жалко. Я ведь понимаю, как вам с мамой несладко. Но и мне тут непросто, а я почитай каждый день около неё, думаешь весело?

— Около кого? — девочка посмотрела на Михаила Владимировича.

— Около неё самой — смерти! Она забавляется, а мне описывать трупы да экспертизы назначать. После говорю с разными убивцами. Хорошо, если кается и сознаётся, а другой так загнёт, спасая свою жизнь, можно свихнуться вместе с ним.

— Каин тоже не признался.

— Во, ты куда махнула. Но я всегда полагаюсь на раскаяние блудного сына.

— Вы такой храбрый, ничего не боитесь! Вас, наверно, все любят? Я тоже хочу стать следователем.

— Ленка-пенка, фантазёрка с дальнего кордона! Почему нет, в юридическом отучишься и пожалуйста, станешь следаком. Добро пожаловать к убийствам, разбоям, наркотикам, изнасилованиям и взяткам. Вот тогда и испытаешь на своей шкуре, тьфу, коже, море ненависти вместо простого человеческого понимания. Какая любовь, какое уважение? Никому не угодишь. Потерпевшим не по душе отношение к обвиняемому и наоборот: злодей считает, что к нему жестоко и предвзято относятся, а он этого не заслужил. Вот ведь и твоя мама сегодня примется меня расспрашивать — а что сделано по делу, кого подозреваете, почему малого достигли, и так и сяк? А мне, может, захотелось о другом с ней переговорить?

— Да, так, только я за неё, мне скажите об убийстве, — девочка умолкла и, опустив глаза, добавила — У меня тоже есть кое-какие соображения.

— То, что думаешь, — это хорошо, может, подскажешь нам, сирым и убогим. Ну, а у меня, к сожалению, для тебя и мамы нет хороших новостей, всё, как прежде: кто мог совершить преступление и, главное, по какой причине, до сих пор не ясно, оружие не найдено, свидетелей как не было так и нет! Оттого и возобновили уголовное дело, чтобы хоть как-то активизировать следствие.

— Что активи… простите, не пойму?

— Ну, активизировать, стало быть, полицию напрячь — пусть роют землю, новых свидетелей ищут, проверяют на причастность подозреваемых, телефоны прослушивают. Я тоже буду искать новые версии, по-новому встречаться с людьми.

— То есть найдёте?

— Не обещаю, попробуем. А что ты хотела мне рассказать?

— А вы проверяли дядю Диму Прозорова, маминого ухажёра? Бабушка и дедушка были против их брака, хотя он ухаживает за мамой ещё со школы и настойчиво добивается её руки и сердца. Много чего мог натворить обиженный влюблённый, помните Ромео и Джульетта чем завершили свой роман?

— Помню, кажется, оба приняли яд, как-то так звучало, если не ошибаюсь: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте».

— А здесь тоже неразделённые чувства, да и родители против, мешают долгожданному браку троечника-неудачника и круглой отличницы-красавицы, завидной невесты.

— Романтично у тебя получается, Шекспир отдыхает, ну прямо Монтекки и Капулетти с улицы Колхозной. Ну, а если серьёзно, мы с ним ещё не работали. Думаешь, у меня других дел мало? В суд, умри, но два дела в месяц отправь! Но теперь обещаю — подумаю и о твоём поселковом Ромео. А ещё на примете у тебя кто-нибудь есть?

— Ещё-ещё… не понятно, кто из нас двоих следователь, а? Вы или я?

— Ну, давай представим, что ты уже стажёр Белкина, — улыбнулся Михаил Владимирович и стал что-то записывать в блокнот. — Тем более у тебя времени побольше, чем у меня, правильно? У тебя одно уголовное дело, а у меня восемь, шесть арестованных обвиняемых сидят в следственном изоляторе, а кто ходит под подпиской о невыезде, я и не считаю.

— Ладно, помогу органам следствия. Вот вторая легенда нашего посёлка.

— Извини, перебиваю, ну прямо писательница-сказочница, сразу видно выросла в культурной семье. А я женился на воспитательнице детского сада, так и воспитываю её до сих пор, а чем закончится мой курс, не знаю, но, думаю, печально. Не слушай это я о своём, о родном, давай, рассказывай, детка.

— Где-то на белых просторах Севера, среди оленей и моржей скитается мой отец, кстати, тоже, как и дядя Дима, бывший одноклассник мамы. У него с отличницей-красавицей случилась любовь-морковь, ну вздохи под луной и всё такое-прочее. Игорь ушёл служить в армию. Мама его ждала и, чтобы не скучать в одиночестве, родила меня. Всё замечательно, только стряслась одна напасть: мой биологический отец сгинул, растаял, как айсберг в океане и даже не появился хоть одним глазком взглянуть на малютку. Вот так: полный досвидос и памперсы некому менять! Мамуля на мои настойчивые расспросы о папочке как-то уж очень подозрительно не отзывается. А может, их любовным отношениям тоже помешали дедушка и бабушка? Возможно, им и отомстил мой папаша — тёще и свёкру, за свою разбитую личную и семейную жизнь? Может такое быть? А почему нет! Хочу добавить, его родители, пока их сын отдавал почётный долг Родине, переехали из нашего посёлка куда-то в соседнюю область.

— Ну, а где найти твоего отца? Север-то большой: почитай, от Мурманска до Анадыря.

— Да вам-то проще простого. Я уже всё продумала. Надо запросить список учеников выпускного класса, в котором училась Людмила Александровна Белкина, и узнать в полиции, кто в тот год переехал из посёлка и куда. Так можно найти моих неведомых дедушку и бабушку, ну а они уж точно знают, где их сын. Я, правда, послала письмо в одну воинскую часть, но лицо я неофициальное и шансов на помощь командира маловато.

— Логично, подумаю.

— Ещё две самые главные версии!

— Ого-го! Ну ты даёшь. Слушаю.

Алёнка за пару секунд набрала полные лёгкие воздуха и выпалила:

— Руководство строящегося комбината и охотник Пётр Петрович Аникин!

Михаил Владимирович кивнул и глазами пробежался по верхним углам кабинета:

— Про комбинат слышал и много думал, но прошу тебя, ребёнок, ничего мне не говори, меня завтра же уволят из комитета, если я только суну нос в их дела! Леночка, пойми — строительство ведётся по программе гу-бер-на-то-ра. Если что-то пойдёт не так и я им испорчу пиар, то на меня быстренько состряпают дело, обвинят в коррупции, заявят, что я по заказу «неведомых конкурентов» препятствую развитию промышленности в нашей области. Знаешь, что со мной будет?

— Не знаю. Но, может, хотя бы попробуйте? Осторожно-осторожно?

— Нет, и не проси! Там миллиарды рублей и сотни рабочих мест!

— Ну, а охотником займётесь? Он зачем-то ходит к нам и всё вынюхивает, и его, между прочим, дедушка сто раз ловил в лесу за браконьерство.

— Даже не думай! Твоего Аникина знает весь район и с ним охотится всё начальство, начиная от главы района и кончая нашим прокурором! Потом все браконьеры района отрабатывались на причастность к данному преступлению, ещё три года назад! Кстати, нам даже местное ФСБ помогало.

— Вас уволят за Аникина?

— Нет, просто житья не дадут, сам побегу с заявлением об увольнении по собственному желанию.

— Плохо.

— Очень, сам знаю, но ничего поделать не могу, такова жизнь.

— Прямо какой-то тупик. Но это самые ходовые версии.

— Не знаю. Ничего обещать не могу. Буду думать, обещаю. Может, чая? У меня конфетки завалялись, у вчерашнего трупа нашёл в кармане.

— Ой, меня уже тошнит!

— Шучу, конфеты из магазина напротив, называются «Коровка».

В дверь постучали, и в кабинет шагнула женщина с нарисованными бровями, с сумочкой и женским журналом под мышкой.

— Здравствуйте. Я Анна Фёдоровна из первой школы, вот прибыла для участия в допросе несовершеннолетнего.

— Как вы вовремя, Анна Фёдоровна, присаживайтесь!

Через полчаса, расписавшись под показаниями, девочка вышла на свежий воздух. От щемящего чувства безысходности хотелось закричать на весь город:

— Люди! Пожар! Никто не хочет искать убийц, нас как лохов водят вокруг пальца!

Но не закричала, не смогла. С лавочки напротив поднялась мама:

— Всё нормально?

— Да, пойдём отсюда — никто не хочет никого искать.

— Михаил Владимирович произвёл на меня хорошее впечатление, а получается, ничего не делает, — Мила помолчала и добавила — Всё что ни делается, всё к лучшему.

— Некогда ему, у него таких убийств завались, во сколько, — и девочка махнула ладонью над головой. — Выше крыши!

— Пойдём-ка лучше зайдём в кафешку, после я посажу тебя на автобус. С остановки дойдёшь до дома или поедешь на такси?

— Дойду, купи мне мороженого, шоколадную «Лакомку», ладно?

— Да, конечно. Скажи, во время допроса не звенело?

— Да нет! Но вот это самое обидное и страшное! Он совсем не врёт!

Они замолчали и пошли в сторону автовокзала: девочка-подросток и молодая красивая женщина, подрастерявшие в гулких коридорах веру в справедливость. Но в кармане юбки Алёнки лежал скомканный листок с номером телефона следователя.

Через час белый автобус, подобно сказочному киту, оставил позади себя блестящие высотки, заводы и торговые центры с орущими во всё горло вывесками и, перемахнув через реку по мосту, отправился в сторону зелёного раздолья, тянувшегося на десятки километров.

— Остановка «По требованию», — наконец-то по громкой связи объявил водитель. — Кто-то брал билет в эту глушь, так выходите или нет?

— Выхожу, дяденька, спасибо!

Двери автобуса распахнулись, и через минуту привычные лесные звуки окружили Алёнку. Автобус тронулся в сторону посёлка, а ей ничего не оставалось, как идти в сторожку, где кроме ёжика и несчастного Дантеса, находящегося второй год в заключении, никого не было.

Колючая кочка обошлась молоком из пакета и сыром, а зачитанная тремя поколениями семьи Белкиных книга ожидала на тумбочке под белоснежной салфеткой. В ней аббат Фариа, наверно, в сотый раз под насмешливыми взглядами поведал беспечным потомкам из далёкой России и очередному инспектору историю о сокровищах, но ему опять не поверили, и он так и застрял в тюрьме. Действительно, императоры Калигула и Нерон дали бы шанс несчастному старику. Но тюремный служка равнодушно запер дверь. Потому и воздух, которого просил аббат, так и остался недоступен, и простор, которым он дорожил, и желанная свобода, за которую предлагал столь высокую плату…

На следующий день приехал Женя, постучался в калитку.

— Алёна, это я, открой!

Шум разбудил девочку, она быстро оделась и впустила в дом гостя.

— Извини, что поднял с кровати, но удержаться не смог, потому и приехал. Ну как, следователь готов дать интервью или нет? Я из твоего вчерашнего звонка ничего толком не понял.

— Готов. Чай будешь? Я привезла конфет из города.

— Буду, но конфеты с меня и ещё торт «Пьяная вишня». А когда ему можно позвонить?

— В любое время, скажешь, что ты журналист и ещё, мол, от Лены Белкиной. Только он попросил вначале сделать интервью с его начальником, ну а потом и сам готов излить тебе, как на исповеди, свою грешную душу. Ну про душу, естественно, шучу, а остальное — чистая правда. Заметь, торт «Пьяная вишня» не катит, я ещё маленькая для алкоголя, а тебя могут привлечь за спаивание несовершеннолетней.

— Ура! Ура! Никогда до конца не верил, что получится.

— Только, знаешь, есть один момент…

Женя напрягся, но не сводил счастливых глаз с девчонки, а его рыжие ресницы продолжали слегка подрагивать.

— Ты о чём?

— Ну, мне пришлось ему сказать, что ты ухаживаешь за моей мамой.

Поэтому я тебе и помогаю, ты гораздо лучше дяди Димы, и мне нравишься, но не как мужчина, ну, как возможный отчим, типа мы с тобой одно поколение, понимаешь?

— Постой! Как ухаживаю? Так мне всего двадцать, а Людмила Александровна меня гораздо старше.

— Но я же не заставляю тебя жениться на тридцатидвухлетней старушенции, тем более из неё уже песок сыпется. Я каждое утро заметаю следы. Вот сегодня не успела.

Девочка внимательно посмотрела на пол в поисках домашних барханов. Но улыбка мало-помалу сходила с уст журналиста.

— Да расслабься ты, забудь, возьмёшь интервью и всё! Тебе перед ним отчитываться что ли о своих успехах или неудачах на любовном фронте?

— А вдруг он об этом расскажет кому-нибудь?

— А у тебя есть девушка?

— Да нет у меня никакой девушки.

— Тогда тем более нечего бояться. А он нормальный мужик, ему не до сплетен, в одно ухо влетело, а из другого вылетело. Правда, там была ещё учительница, но она читала дамский журнал и, наверно, ничего не расслышала, о чём мы шептались после допроса.

— Фу, ну ладно. Хотя, если честно, я терпеть не могу женщин с гламурными журналами.

— Кстати, ты что-нибудь узнал о дяде Диме и руководстве комбината?

— Пока ничего, но будь уверена: я работаю над этим.

— Вот теперь у тебя есть лишний повод, так сказать, покопаться в нижнем белье своего соперника на любовном фронте, так это называется в «жёлтой прессе»?

— Я не сотрудничаю с бульварными газетами. Давай я налью чай, пока ехал, продрог на ветру.

— Наливай, торопиться некуда, мы всё равно в тупике.

— Не хнычь, на тебя это не похоже.

— Следователь не собирается заниматься комбинатом и охотником. Говорит, что его уволят и всё такое. Один, оказывается, заслуженный браконьер всея района, у второго «крыша» сам губернатор, вот тебе и справедливость.

— Погоди, что-нибудь придумаем.

— Придумывай, пока чай пьём.

Женя смолчал. За столом сидели, не говоря ни слова, изредка был слышен шелест фантиков от шоколадных конфет, или как время от времени ветки сирени хлещут по окнам терраски. Мудрые мысли не посетили в тот день будущего светилу российской журналистики.

— Ну, я поехал, — обмолвился Женя и виновато посмотрел на девочку.

— Езжай, а я так и останусь навечно в тупике имени Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

Прошло ещё две недели, первый летний месяц отметился пышными травами и тёплыми ночами. Пару раз Алёнке звонил Женя и с радостью докладывал как командиру, мол, синяки сошли, и он наконец-то отправляется в город брать интервью у начальника следственного отдела и у следователя. Ревнивец дядя Дима словно сгинул в Гнилом болоте и более не показывался в лесной сторожке, и даже не звонил Миле, наверно, опасаясь, что его прослушивает полиция. Выходило, что он напуган серьёзно и сдаваться на милость правоохранительным органам, в лице поселкового участкового Макеева, не намерен.

Девочка скучала, неприятная история с дядей Димой и журналистом отбила всякое желание заниматься собственным расследованием. Заветное письмо из заполярного Тикси тоже не приходило. Даже недочитанный томик «Графа Монте-Кристо» был спрятан в тумбочку и ждал своего часа. Лене следовало дочитать книги из списка, заданные учителем литературы на летние каникулы.

Но в пятницу вечером скука лесной жизни безвозвратно разбилась, подобно упавшей на пол чашке со старой трещиной — окрестности огласил рёв дикого мотоцикла, наконец-то выпущенного хозяином на волю. Судя по ярым звукам, на сторожку, подобно айсбергу, погубившему «Титаник», надвигался дядя Дима. Напуганные сороки разлетелись подальше от просеки, не говоря уже про пернатую мелочь.

В сторожке, услышав знакомые звуки, притихли.

— Мам, может, закроемся? Открывать не будем, будто нас нет дома? Я боюсь и не хочу его видеть.

— Да я тоже не желаю, но и прятаться не стану. Потом, я помню твоё задание: выведать, где он был в день убийства!

— Мама, слишком большой риск.

— Да ладно.

Мила выглянула в окно. Её удивлению не было границ: мотоциклист в белой рубашке вынимал из большой сумки роскошный букет алых роз, а дальше следовали ещё упаковки конфет, торт и какие-то безымянные коробки и коробочки с бантами, перевязанные крест-накрест красными и розовыми лентами.

— Не узнаю Диму, выиграл миллион в лотерею, что ли?

Девочка поднялась с дивана и с любопытством подошла к окну:

— Свататься приехал, вон как вырядился, даже рубашку белую надел. Понял, что в тюрьму за дебош с мордобоем не посадят, вот и успокоился, герой нашего времени…

— Ну ты фантазёрка! Но не дерзи, лучше иди переоденься, ходишь всё лето в какой-то рвани! Люди скажут, что я тебе не могу купить даже новую футболку, просто ужас.

Скрипнула калитка. Словно желая перепугать гостя, с верхушки ели сорвалась сорока и со стрёкотом упорхнула в лес. Бело-чёрное пятно вскоре затерялось на фоне сосен. Но Дима даже не моргнул, поднявшись на ступеньки, радостно крикнул:

— Мила, привет! Открывай!

— Иду, иду! Почему не позвонил? Мы тебя и не ждали, — как можно спокойнее отвечала Людмила, при этом надевая праздничное платье в крупных красных горошинах и доставая розовые туфли из коробки, что пылилась под кроватью с начала лета.

Выглядывая из своей комнаты, девочка подумала — «Ещё бы месяц — и я успела бы отыскать папика, а маманя сегодня точно согласится с предложением выйти замуж за дядю Диму! Ну, мы это ещё посмотрим!»

Крюк радостно слетел с петли, и дверь распахнулась настежь.

— Заходи, что стоишь как неродной!

— Я с подарками! Вот букет тебе, Милочка, и кое-что ещё.

— Спасибо, и всё так неожиданно!

— А где Алёнка?

— Иду, дядя Дима. Здравствуйте.

— Ребёнок! Вот тебе подарки!

Он сунул девочке в руки несколько пакетиков с коробочками, а сам поцеловал Милу и сел за стол, наслаждаясь поднятой им суетой. Дом наполнил запах мужского одеколона с лёгкой примесью бензиновых паров. Хозяйка наливала воду в вазу, чтобы поставить букет. Десяток разноцветных коробочек и пакетиков лежали на столе и стульях по всей террасе!

— Столько всего мне? — не веря своим глазам спросила Алёна.

— Тебе и маме, а то сидишь здесь, как Маугли, и даже без мудрого коалы, бедняжечка.

— Спасибочки, дядя Дима. Вы имели в виду Балу или Каа? Медведя или питона?

— Медведя, такого чёрного.

— Тогда Балу, а коалы — это живущие в Австралии сумчатые медведи.

— Запутался я тут с вами. Главное, ты меня поняла!

— Ага.

— Ты где пропадал? — спросила довольная Мила, устанавливая посередине стола яркий букет.

Дядя Дима вместо ответа захлопал в ладоши и закричал:

— Девчонки! Сегодня праздник!

— Какой? Расскажи нам!

— Сейчас всё узнаете. Ну, участковый «замял» дельце по моему мордобою в газете, поэтому я больше не прячусь, а живу как свободный человек. Ну и ещё: я соскучился по вам, и у меня есть одно очень серьёзное предложение…

Дмитрий встал в центре террасы и, опустившись на одно колено перед Людмилой, полез в карман брюк, но это не получилось, пришлось привставать, наконец-то он извлёк красную бархатную коробочку и, повозившись минуту грубыми от работы пальцами, всё же её открыл. Внутри, словно на ледяной, блестящей подложке, лежало обручальное кольцо.

— Вот предлагаю, так сказать, руку и сердце, как в романах и кино. Мила, выходи за меня замуж! Сколько ещё можно за тобой ухаживать, а?

— Дима, встань, всё так неожиданно! Я вообще подумала, что ты на меня обиделся и поэтому не звонишь, а ты тут устроил такое! — Людмила, краснея, сложила крестом руки на груди, словно опасаясь, что они без её ведома, сами возьмут соблазнительную коробочку.

— Я не прошу ответа прямо сейчас. Я готов подождать, ведь когда ждёшь бесконечных пятнадцать лет, то месяц-другой кажется тебе вообще ерундой. На, возьми, если чего, отдашь. Вдруг меня посадят, шутка-шутка. Но чек всё же не выбрасывай.

Мила взяла коробочку и присела на стул около стола, не сводя глаз с тонкого резного кольца.

— Первый раз меня вот так, серьёзно зовут замуж. Дождалась.

Алёнка не смогла справиться с любопытством и, подкравшись сзади, глянула через плечо мамы. Кольцо ей тоже приглянулось, и, она, закрыв глаза, представила его на тонком мамином пальце, выходило просто прелестно.

— Лена, бери подарки! Чего ждёшь? — напомнил о себе дядя Дима, и девочка стала распаковывать первую попавшуюся коробку. Она развязала красную ленту и аккуратно её свернула: ещё пригодится. Внутри оказались духи со свежим и немного сладковатым вкусом. Такие были у неё год назад, но давно закончились, а денег на новые не находилось.

— Спасибо! Я о них даже не мечтала!

— Мне тоже нравится запах. Помнишь, у тебя были такие?

— Конечно, помню. Я даже флакон до сих пор не выкидываю. Спасибо, дядя Дима!

В пакете оказалась розовая футболка с блестящими цветами.

— Миленько, ох как миленько! — завизжала девчонка.

— Смотри дальше! — подбадривал дядя Дима.

В следующем пакете была коробка с телефоном!

— Мама, смотри у меня смартфон! Я теперь сама смогу снимать клипы, читать книги, смотреть почту, — она распаковала подарок и включила гаджет. — Да, он пашет как настоящий планшет, я буду его загружать на полную катушку.

Мила улыбнулась от слов дочери и подняла счастливые глаза на Диму:

— Наверно очень дорогие подарки?

— Ну да, недёшево, но запомни — мне для вас ничего не жалко.

— Спасибо, Димуля.

— Во, ты меня первый раз в жизни так назвала.

— Мама, я пойду на улицу, опробую телефон!

Алёнка выбежала во двор и принялась фотографировать элегантные пурпурно-розовые лилии, и вскоре добралась до скромных жёлтых цветков чистотела. А тут, как раз вовремя, попался Колючий колобок, его влажный носик и последовавшее бегство в лопухи навсегда запечатлелось в интернет-анналах современного человечества.

— Ура! У меня есть сматрфон! А ты, колючий недотрога, сегодня же окажешься на ютюбе! Посмотрим, сколько лайков ты соберёшь!

После они втроём пили чай с тортом, потом, едва уместившись втроём на сиденье мотоцикла, отправились купаться на лесное озеро. Ближе к вечеру, когда Дмитрий привёз их обратно в сторожку, Мила незаметно для дочери шепнула ему на ухо:

— Позволь мне подумать хотя бы месяц, сейчас я просто не готова вот так сразу принять какое-нибудь решение, хорошо?

— Ещё спрашиваешь, я подожду. Столько лет ждал, а месяц для меня — раз плюнуть.

Этим вечером гость уезжал поздно, над головами, рассекая воздух, уже носились неуловимые летучие мыши. И когда наконец-то за Димой сомкнулись берёзовые ветки, впервые за день на дом опустилось безмолвие. Солнце зашло за лес, но его лучи ещё долго пробивали тёмный полог. В конце огорода, в зарослях пахучей черёмухи засвистел страдающий бессонницей соловей. Птицы не умолкали, их не пугала куцая июньская ночь. Они торопились жить и берегли каждое мгновение, подаренное судьбой, для выращивания птенцов и поиска пищи.

Мама с дочкой сразу в дом не пошли, слишком много эмоций за день начерпала их семейная лодка. Они молча сидели во дворе, изредка отмахиваясь от комаров берёзовыми ветками. Под стрекотанье кузнечиков, редкие крики сыча слышалось, как ветер крутит верхушки деревьев и листва хлещет по бокам лесных красавиц, но около земли было необычайно тихо. Хотя лёгкий ветерок не помешал бы, глядишь, и отогнал назойливых комаров.

— Мама, ты уже согласилась с предложением дяди Димы? — всё же решилась спросить Алёна.

Словно, вернувшись из далёка, Мила ответила:

— Пока нет, взяла месяц на раздумье.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Не знаю.

— Ты дура?

— Не знаю.

— Издеваешься?

— Я и правда не знаю, и в ушах сегодня не звенело. Вроде он добрый и сильный, всегда нам помогает, как только ты его попросишь, он тут как тут, а ещё он верный. Подарил мне сматрфон и кучу подарков! А я скоро совсем вырасту и уеду учиться на юрфак. Жаль, конечно, поблизости нет моего папашки, хоты бы для видимости выбора.

— Вот дался тебе этот отец, его нет уже пятнадцать лет, тебе со мной плохо? Чего-то не хватает?

— Все хорошо. Слышишь, волк воет? Ему одиноко?

— Наверно, грустно, как и мне, вот и зовёт своих. Знаешь, если бы твой отец хотел, то нашёл бы нас. Я в отличие от него — место жительства не меняла. Приехал бы хоть разочек и посмотрел на свою кровиночку. Да ты вылитая он: глаза, нос и лоб, такая же упёртая. Никакую экспертизу проводить не надо, чтобы понять, чья ты дочь.

— А почему ты мне никогда не показывала его фотки?

— У меня их нет, я их все сожгла.

— Когда?

— Когда ты у меня родилась, а он мне уже давно перестал писать и звонить! Ну, попали мне под горячую руку снимки, я их собрала все в охапку и спалила в саду, под яблонями, где мы с ним так любили мечтать о нашем общем будущем.

— Какая ты оказывается решительная, на тебя совсем не похоже.

— Ты свою маму ещё плохо знаешь. Вот когда Дима привезёт свои фотографии, тогда и полюбуешься на своего папочку. Мы ведь все вместе учились в одном классе, и он с ним ещё и служил в армии. Потом, правда, их раскидали по разным частям, ну так Дима мне рассказывал, а кто знает, как было на самом деле? Но зачем тебе о нём думать, ворошить прошлое? Тебе плохо со мной?

— Конечно, нет. Просто любопытно, наверно, зов крови.

— Не говори глупостей, просто мне досадить хочешь. Тыкаешь постоянно мне в глаза своим отцом, мол, я последняя неудачница, злосчастная мать-одиночка.

Снова закричала сова, и следом принялся солировать неведомый волк, завыв в глубине леса, где-то в стороне Гнилого болота. Лена захныкала и как маленькая девочка уткнулась в плечо матери, пряча лицо. Совсем стемнело. Мила обняла дочь и, не мигая, смотрела на чёрный лес, у неё самой глаза оказались на мокром месте. Вскоре среди деревьев мелькнула жёлтая затасканная луна и спряталась за верхушки дубов, не мешая плакать людям. Лес притих и перестал стращать жителей домика, охватив плотным кольцом лесную сторожку и полянку с огородом и садом, не пропуская вовнутрь ничего.

Ночь распростёрлась над здешними лесами и болотами. Людмила и Алёна продрогли и, намёрзнувшись, воротились в дом, и скоро на плите частушками запел чайник.

— Может, попьём чай с тортом, там ещё осталось несколько кусочков?

— Давай, только я пойду надену толстовку.

Мила достала чашки и блюдца, в блеклом свете лампочки они казались загадочными, даже волшебными. Девочка вернулась на терраску с улыбкой, не выпуская из рук новенький смартфон. Потянуло из углов и подпола сыростью, старым домом и чайным духом.

— Алёна, а я выполнила твоё задание. Дима говорит, что не помнит, где он находился в тот чёрный день. Тебе не кажется, как-то очень странно? Все помнят, а он нет.

— Надо же. А может, и действительно запамятовал? Мне не хочется с телефоном расставаться, у него камера классная и память большая!

— Тебя перестало интересовать убийство бабушки и дедушки?

Алена стёрла улыбку и опустила глаза:

— Нет, не дождутся, просто сегодня у народного следователя Белкиной — выходной. И дай мне, пожалуйста, то самое колечко посмотреть!

— На, гляди, лесной прокурор! — Мила стянула с безымянного пальца подаренное украшение. — Какое счастье, что ты ещё совсем ребёнок!

В течение следующих пятнадцати минут Алёнка и так и сяк крутила и рассматривала кольцо, разве только не додумалась попробовать его на зуб.

— Смотри не потеряй, а я пошла спать. Помой посуду.

— На его, забери, я тоже пойду, только немного почитаю.

Вскоре на лесной опушке погас свет, и тонкие электрические лучи поглотили ненасытные черные тени, словно мгновенно ярко-жёлтые хризантемы угасли от октябрьских заморозков. Ночь овладела землёй до утренней звезды, натянув с головой самотканое одеяло на старую ель, дубы, две липы, три тополя за огородом и весь этот немалый лес, уцелевший каким-то чудом на границе со столичной областью. Недолги ещё ночи в начале июля.

Воскресенье выдалось радостным. Наконец-то расцвели усадебные липы, и утром в дом беспардонно проник сладковатый медовый аромат, а их густые кроны раскрасились зажжёнными бледно-жёлтыми огоньками. Лето свершило ещё один неумолимый шажок, всё шло своим чередом.

Вскоре приехал Женя и поведал, что поселковая полиция наконец-то отстала от него с предложениями написать заявление, дать подробное объяснение, представить справку из травмопункта. Но самое основное — ему с огромным трудом всё же удалось взять интервью у следователей. Но горячих новостей, к сожалению, не оказалось. Журналист поведал, как в ходе беседы Михаил Владимирович доставал из рукава не козыри, и даже краплёные тузы, а стандартные следственные версии, словно перелистывал учебник по криминалистике, но клятвенно пообещал к осени подкинуть новые версии. Но, несмотря на это, Женя оказался доволен встречей, ему для окончания летней журналистской практики два больших интервью оказалось вполне достаточны, да ещё причитался какой-никакой гонорар в газете.

— Но у нас появилась ещё одна зацепочка, — многозначительно сказала Алёна и посмотрела на маму.

— Да говори, чего уж там стесняться, — разрешила Мила.

— Не томите.

— Ваш неприятель, что устроил погром в редакции, не помнит, что он делал в день убийства. Видите ли, весь посёлок помнит, а он нет. Странно?

— Да, просто какая-то ерунда, у его, так сказать, обожаемой девушки погибли родители, а он не помнит, где находился в это время. Очень ненормально, кажется, его объяснения шиты белыми нитками.

— Вот и я о том же. Ты сможешь попробовать осторожненько узнать в автомастерских, чем он занимался в тот день.

— Попробую выведать, у меня там батя раньше вкалывал и ещё сосед. Я переговорю, прямо сегодня. А может, у него была другая девушка? И теперь он стесняется признаться, что проводил с ней своё личное время.

— Женя, завязывай со своими версиями. Как насчёт чашечки чая с липовым цветом?

— С удовольствием, сегодня вроде не жарко! А Людмила Александровна, будет с нами чаёвничать? — спросил Женя, не сводя влажных глаз с Милы.

— Ну, если только гость настаивает.

— Для меня поговорить с вами — радость.

Алёна уронила чайную ложку на пол и, когда звон утих, полезла под стол, задев локтем ногу журналиста.

В пятницу вечером рык железного чудовища известил лесных обитателей о приезде жениха. Мать и дочка пили чай, и как только рёв утих, а кузнечики застрекотали как прежде, они пригласили залётного молодца за стол.

— Привет! Уже иду. Только захвачу сладенького.

— Как дела? — спросила Мила входящего. — Почему от тебя на всю округу несёт краской? Может, воды нагреть, сполоснёшься?

— Да ацетоном оттирал руку. Потерпите, мне сейчас приходится много работать. У меня сейчас много работы.

— Ужинать будешь?

— Нет, я у своих перекусил.

— Дядя Дима, тогда садитесь пить чай!

Гость выложил на стол пакеты с конфетами, мармеладом и зефиром и ещё поставил серую картонную коробку.

— Это что? — спросила Мила.

— Фотки, помнишь, ты просила.

Внутри коробки оказался дембельский альбом с обложкой, обшитой шинельным сукном. Страницы и калька между ними были разрисованы доморощенными художниками — что-то среднее между комиксом и шаржами. Рисунки дурацкие, но порой наивно трогательные. Вначале нарисовался призывной пункт, а вот уже принятие присяги: автомат, знамя, стол напротив строя солдат, все в мешковатой форме. Различить лица трудно — всё бесцветное: свинцовое небо, серый плац и на всех защитная форма. Далее пошли изображения повеселее, вот наконец-то миновали долгожданные полгода службы, и на зрителей смотрел уверенный в себе юноша с хитринкой в темных глазах. На фотографиях Дмитрий предстал крепким парнем с накачанными руками и крепкими плечами. Он достаточно беззаботно поглядывал из-под фуражки на окружающий мир и кое-где даже белозубо улыбался.

Вскоре альбом долистали до дембеля — приказа об увольнении и панорамной фотографии далёкого северного посёлка, снятого сверху с парящего вертолёта или самолёта. Алёнке так хотелось подольше рассматривать этот снимок, изучая каждый дом и улицу. Ведь где-то там, на далёкой и неведомой планете под названием Север, жил, а может, и до сих пор ходит по прямым улицам, между домами на сваях, её родной отец.

— Алёна, ты не уснула? — мама толкнула затихшую дочь. — Всё нормально?

— Да, просто задумалась.

— Ну, я уже всё посмотрела, на смотри, — отрешённо сказала мама и передала дочери ворох фотографий, не вошедших в альбом. — А мы пока сходим на огород.

Яркая блузка мелькнула в окне, и голоса взрослых растаяли за домом. Девочка продолжила рассматривать фотографии в надежде найти в надписях какую-нибудь зацепку. Она откладывала в сторону групповые снимки и одиночные, с дядей Димой и без него, внимательно всматриваясь в незнакомые лица солдат. На одном снимке с надписью «Солдат помни — дембель неизбежен!» еле-еле приметная приписка «наш призыв». У девочки задрожали руки, её осенило предчувствие, что отец где-то на этом фото, ведь они с дядей Димой вместе ушли служить в армию. Она стала ещё внимательнее вглядываться в лица новобранцев.

Армия, особенно в первые месяцы службы, отфутболивает пацанов на несколько лет назад, откидывая в желторотую подростковую пору: тонкие шеи, испуганные глаза и длинные руки. Только потом, ближе к неизбежному дембелю, нескладные гусята, как в сказке Андерсена, оборачиваются в крепких парней. Матери и отцы подчас не могут признать преобразившегося дитятку, и только цокают языками:

— Вот и стал мужиком, настоящим мужиком!

Так вот, среди парней в одежде цвета хаки — её отец! Но где? Какое лицо из этих двух десятков родное? Как выискать? Не ясно… Вначале отыскала дядю Диму, слева от центра. Возможно, рядом отец? Ведь они же одноклассники! Но не похоже, вокруг него один рыжий и ещё три брюнета сурово смотрели на неё со снимка, словно стараясь поведать всем об ужасе армейской жизни. Нет, отец не может быть с ними. Он сильный! В кого тогда я? Либо в деда, либо в него. Не мог слабак и размазня с дрожащими губами влюбить в себя мою маму, избалованную первую красавицу школы, да и всего посёлка. Не мог!

В центре снимка офицер с дежурной улыбкой и с надписью на лице — ребята, поскорее отстаньте от меня со своими глупостями. Алёнка отвела взгляд вправо. Вот двое парней, ничего, оба симпатичные. Но как решить, где он, единственный, о котором думала тысячу ночей! Думай, Лена, думай! Вспоминай, что у меня как у отца… так — точно губы, мама говорит, «тонкие, отцовские», ещё нос и уши! Надо принести зеркало. Вот так, сравнила с солдатами, представила, выходит — вот он! Стоит справа от командира, уверенно смотрит в объектив добрыми глазами. Да, такого можно полюбить. Вот и погоны у него отличаются от других ребят, и на груди ещё какой-то значок, такого у солдатиков не видно.

Предположительно отец Алёнки оказался светловолосым парнем с прямыми неширокими плечами и узкой длинной кистью; от незнакомца веяло надёжностью. Алёнка достала смартфон и пересняла фото, а потом ещё раз внимательно пересмотрела солдатские лица и нашла ещё несколько фотографий с его изображением, и тоже перефоткала. Она даже поцеловала изображение неведомого человека, но ничего не почувствовала, кроме химического запаха от фотобумаги и ещё лёгкой затхлости — естественная расплата за многолетнее пребывание где-нибудь в шкафу у родителей дядя Димы.

Просмотрев ещё раз все фото, она обнаружила — в дембельском альбоме дяди Димы фотография её отца отсутствовала. Странно, подумала девочка, ведь два одноклассника пошли служить из одного посёлка, но он его не вклеил: не нашлось места? Глупо. Это как поехать на курорт с подругой и там ни разу ней не сфоткаться? Полный бред! Получается, Прозоров не хотел лишний раз видеть его перед глазами в своём альбоме, но при этом продолжал с ним фотографироваться и эти карточки складывал в отдельную коробку. Но если бы они поссорились, то совместных снимков просто не существовало бы, а они есть! Выходит, они не ругались, а наоборот, нормально общались всю службу! Ведь есть же даже общий снимок перед самым дембелем! Выходит, дядя Дима и отец прослужили вместе всё время! Но маме он говорил иначе…

Заскрипели ступеньки, и вскоре открылась дверь, на пороге стояли вернувшиеся с огорода мама и дядя Дима. Они улыбались и счастливыми глазами смотрели на девочку.

— Ну что, глянула на Крайний Север! — спросил Дмитрий, садясь на стул рядом с девочкой. — Страшно?

— Да, я поняла — это особенный мир. Но мне понравились вот эти большие бугры и река.

— Это не «бугры», а сопки, а река называется твоим именем — Лена!

— Правда? Этот город на реке Лене?

— На берегу моря Лаптевых, рядом с её устьем. А что ещё понравилось? Автомат мой видела?

— Видела!

— Молодец, внимательная.

Прозоров подошёл к окну, взглянуть на оставленный мотоцикл.

— Мам, а ещё, как я понимаю, я узрела своего биологического папашку!

— С чего ты взяла, глупенькая?

— Я ведь уже достаточно взрослая, мама, и знаю, о чём весь посёлок говорит, мол, мой отец — это твой одноклассник, который бросил тебя и переехал отсюда в другую область. Вот думаю, он где-то здесь.

Алена протянула молчавшей маме снимок с группой солдат.

— Покажи мне его, пожалуйста.

Дядя Дима делал вид, что собирает фотки в стопку. Мила, вздыхая, нехотя взяла фотографию из рук дочери, кинула взгляд и неожиданно посмотрела на жениха:

— Дима, а где его большая фотка, ну та, с надписью. Покажи Лене.

Дмитрий заёрзал и стал быстро перебирать фотки, но, видя, что мама и дочка наблюдают за ним, взял со стула борсетку и оттуда наконец-то извлёк снимок.

— Не хотел сыпать тебе соль на рану, — пояснил Дмитрий, передав фото Людмиле, а она, не глянув, передала дочери.

— Вот тот самый человек, который за пятнадцать лет не нашёл даже пяти минут, чтобы просто взглянуть на тебя.

У Алёнки в руках очутился стандартный снимок 9 на 13 сантиметров. Это был портрет того же солдата, с тонкими губами и внимательными серьёзными глазами, в котором она несколькими минутами раньше признала отца. Действительно, это был он, со значком и с двумя полосками на погонах. На обратной стороне ровным и красивым почерком была сделана надпись: «Другу Диме, на память о совместной службе в Арктике». Аленка пересняла на телефон и ровным голосом спросила:

— Дядя Дима, а где он сейчас?

— Алён, я не знаю, мы почти не общаемся после службы. Как видишь, я вернулся в посёлок, а он остался служить в армии, подписал контракт.

— Вижу, всё понятно. Возьмите.

Девочка положила фотографию на стол и вышла во двор покормить ёжика, нельзя же бросать друга из-за плохого настроения, пусть он даже колючий и стеснительный. Налив молока в блюдечко и положив рядом кусочек сыра, Алёнка долго смотрела на догорающий закат. Иногда из зарослей лопухов появлялась рожица ёжика, дожидавшегося, когда уйдёт человек. Но девочка, несмотря на писк комаров, всё не уходила.

Когда стемнело, шум и свет фары возвестили об отъезде дяди Димы. Алёнка возвратилась в дом и, перекусив, отправилась в спальню.

— Лена, у тебя всё нормально? — спросила мама.

— Да, всё хорошо.

— Отдыхай.

Утром, за завтраком, размазывая овсянку по тарелке, Алёнка сказала:

— Дядя Дима пропал из посёлка за день до убийства и появился на работе только через два дня.

— Приезжал Женя?

— Да.

— Я же тебе говорила, он якобы ничего не помнит. Зато я хорошо помню, когда он первый раз позвонил. Я уже занималась отправкой бабушки и дедушки в Московский госпиталь.

— А он не говорил, где прятался от полицейских?

— Говорит, у «своих», каких «своих», не ясно.

— Странно как-то.

— Да уж, кругом одни тайны и секреты. Живешь-живешь, вроде всё понятно, но как только начинаешь вникать в суть, так сразу всплывают потаённые дела, и становится вообще ничего не ясно. Ладно, пойдём убираться, нас ещё ждёт огород, сорняков после дождей полно, хоть косою коси.

— Косить я согласна.

В воскресенье в обед появился Женя. Он был без скутера, объяснил:

— Спрятал, на случай если появится Дмитрий… Ну чтобы Людмилу Александровну не ставить в неловкое положение. Пойдёмте в огород, я кое-что расскажу.

— Женя, не пугайте нас, что случилось?

— Сейчас всё объясню. Лена, закрой калитку на крючок и пошли быстрее в огород, нет, лучше вот сюда, под ёлку.

Они встали под раскидистыми лапами старой ели, и в нос ударил пахучий запах хвои.

— Вчера с утра Дмитрий был на работе, я тоже покружился около мастерской, и по месту нахождения мотоцикла без труда можно понять, где он. После обеда он переоделся и поехал в сторону Незнани, я решил отправиться за ним, ну, насколько у меня получится. Поездка оказалось тяжёлой, я еле поспевал за ним на скутере, но удержался у него на хвосте. Вскоре он повернул на просёлок, прямо в лес, через пару минут заглушил мотор. Я спрятал в кусты своего конька-горбунка и стал пробираться на звук. Оружия у меня не было, ни даже баллончика с перцем, и, зная его отношение ко мне, надеюсь, вы понимаете, насколько я рисковал своей рыжей головой. Но в моём сердце, как у Тиля, стучал пепел Клааса! Поэтому я упрямо пробирался вглубь леса. Вскоре я вышел на полузаброшенное садовое товарищество «Труженик» и приметил у одного участка знакомый мотоцикл. Вышел за околицу и стал ждать. Людей практически не было, мимо меня прошли двое пенсионеров, и где-то на участках смеялись дети. Представляете, вокруг густой лес и больше ни души. Убей, спрячь и никто никогда не найдёт. Я хотел было уйти, но тут появился наш общий знакомый и, сев на железного коня, умчался в сторону дороги. Тут у меня созрел план. Я подождал с полчаса, вижу — он не возвращается, и обошёл садовые участки. Без труда я проник на участок Дмитрия со стороны леса. Конечно, предварительно проверив, что соседей не видно. Домик оказался закрыт, и мне ничего не оставалось, как походить по заросшей усадьбе. И вот что я там обнаружил. Смотрите!

Женя умолк и полез в карман, вскоре он достал горсть обугленных гильз от охотничьего ружья.

— Видите, выбито «12 калибр». Ваши родственники были застрелены из такого же оружия!

— Женька, ты гений! — крикнула Алёнка и с опаской огляделась по сторонам.

Но парень бесцеремонно закрыл ей рот и вполголоса продолжил:

— Тише! Я их подобрал в костре. По всей видимости, несколько дней назад он пытался их сжечь, но что-то помешало ему.

— Евгений, какой ты молодец!

— Постойте, это только начало, Людмила Александровна! На меня что-то нашло, я ощутил себя следопытом или даже следователем и принялся дальше осматривать участок. У сарая приметил лопату, на ней оказалась прилипшая свежая земля. Я стал искать, что же он копал за тот час, что находился здесь. Вы будете удивлены, особенно одна заносчивая девчонка, но среди зарослей малины я наткнулся на это место, где-то метр на метр. Тогда мне ничего не оставалось, как раскопать землю.

Женя умолк и посмотрел на Людмилу и Алёну.

— Не томи, Шерлок Холмс, что дальше?

— Повозившись с полчаса, на дне ямы я обнаружил металлический ящик. Кое-как открыл дверцу. Вот посмотрите на мои руки, под ногтями до сих пор земля!

— Женя, я сделаю тебе маникюр на руках и ногах! — пообещала Алёнка. — Не тяни резину! Что в ящике? Ружье?

— Да, двустволка 12 калибра. И патроны, вот я взял пару.

— А ствол ты взял?

— Нет, я же не следователь. Что я скажу, что похитили чужое ружьё, а может, из него стреляли по вашей бабушке и дедушке? А он будет всё отрицать, и скажет что это не его оружие.

— Ты не оставил отпечатков?

— Нет, я не дотрагивался до оружия, только глянул и давай быстрее закапывать, и сегодня прямо к вам.

— А что-нибудь странное ещё было на участке? — спросила девочка.

— Да нет, заброшенный участок, ничего не посажено, у забора бурьян выше меня. Но домик закрыт, на окнах ставни, есть колодец, в общем, жить можно. Единственное, что как-то непонятно, свежеокрашенная собачья будка, но следов собаки не видно, и пустая бутылка от ацетона валяется на земле.

— В среду красил, после работы, а потом приехал к нам? Зачем? Для чего спрятал в малиннике ружье? — сказала Мила и посмотрела на дочь.

— Выясним! Ружьё перепрятал, кто в кустах будет искать? А? Надо сообщить следователю.

— Непременно, — согласилась Мила. — Женя молодец, что не стал забирать оружие, пусть лежит, а то остановили бы гаишники и что бы ты им сказал?

— Да мне и положить его было некуда, с собой ни сумки, ни рюкзака. Потом я хотел посоветоваться с вами. Вы же не просто люди, вы потерпевшие! Хоть кто-то по делу, а я? Даже не свидетель.

— Ну теперь точно станешь свидетелем, допрыгался, — улыбаясь, пообещала Алёнка. — Но главное, чтобы не потерпевшим!

— Езжайте в понедельник к следователю, всё ему расскажите, а пока больше никому ни слова! — скомандовала Мила, и ребята закивали в знак согласия. — Пойдёмте в дом, хватит прятаться.

— Спасибо, но я поеду домой, вечером ещё поработаю, ну вы меня понимаете?

— Понимаем, — хором ответили мама и дочь.

— Женя, заезжай за мной в понедельник! А я позвоню Михаилу Владимировичу.

— Заеду.

— У тебя есть второй шлем, для Алёнки?

— Да.

— Не забудь взять, и не гони, торопиться вам некуда.

Журналист вскоре пропал в подлеске.

— Мам, неужели мы подобрались к разгадке? — спросила девочка, когда они остались наедине.

— Не знаю, — ответила Мила, затеребив кольцо на безымянном пальце. — Рано говорить. У кого из местных нет ружей? Отец рассказывал, что в шестидесятые годы они продавались в сельпо, бери любой, кто хочет. Ну, а когда ввели обязательную регистрацию, многим в облом стало возиться, до сих пор прячут свои ружья от полиции по чердакам и подвалам.

— Ты переживаешь за дядю Диму?

— Разумеется, я знаю его с детства, и мне просто жалко его. Но я его не оправдываю, ни в коем разе! Ты когда вырастешь, тоже будешь переживать за одноклассников или за соседа Пашку?

— Мне кажется, мы разлетимся после школы и редко будем видеться. Может, даже позабудем друг друга.

— Я тоже так думала, когда училась в школе, и ещё мечтала о прекрасном принце, который увезёт меня в красивый замок на Рублёвке, но как видишь — принца нет, и я по-прежнему живу в посёлке и общаюсь с одноклассниками.

— Ну, а мой отец, кем он был для тебя?

— Да всем, а главное будущим. Мы хотели вместе, рука об руку, построить свою жизнь, но получилось то, что получилось.

— А если он найдётся и постучит в дверь, ты откроешь?

— Дверь да, но впущу ли в сердце, не уверена. Скорее всего, не прощу, хватит, отрыдала, отболела. Зачем ворошить прошлое?

Хорошо летом, проснувшись к обеду, поваляться в кровати. Поудобнее подложив подушку, смотреть в окно на ветки или редкие облака. Зная, что впереди тебя ждёт завтрак: только надо разогреть сырники, достать сметану из холодильника и отправить чайник на плиту. Но самое приятное — впереди у тебя ещё полтора месяца каникул. Мысли Алёнки перекинулись на её расследование. Выходило, что она права. Основными фигурантами оставались: охотник Аникин, мамин жених Дмитрий и хозяин строящегося комбината. В причастность отца она не верила и эту версию подбросила следствию только для того, чтобы разыскать его и по возможности увидеть.

Да, в её смартфоне хранилось несколько фотографий папы Игоря, но все двенадцатилетней давности, и было бы верхом наивности полагать, что он остался таким же спортивным и подтянутым. Основным подозреваемым виделся Аникин — охотник, имеющий оружие и запросто стреляющий по дичи. Дядя Дима всё же казался неспособным на стрельбу по родителям обожаемой женщины. Вот от владельца комбината, от олигарха, можно ожидать всё, что угодно — отвалил «котлету» баксов киллеру, и принимайте работу, пожалуйста.

Но как ей и Жене действовать? Распутывать версии по очереди или заниматься одновременно всем? Последнее выходило много раз сложнее — она ведь живёт в глухомани, вдали от цивилизации. Вот со дня на день состоится обыск у дяди Димы, и тогда станет ясным: он или нет. Аникин пропадает в лесу, дома почти не бывает, почему? Браконьерничает или прячет следы старого преступления. Но стрельбы из ружья в лесу не слышно… Да, охотник оставался самым крепким орешком из этой троицы.

Но пора идти завтракать, время-то обеденное. Сырники оказались вкусными и без сметаны, и даже разогревания. Чайник отправился на плиту. На улице зажужжал скутер. Женя приехал вовремя. Когда в дверь постучали, девочка спросила:

— Тебе чаю?

— Конечно, я привёз любимый бежевый зефир.

— Это «крем-брюле». Заходи, дверь открыта. Кстати, остался сырник, будешь?

Дверь распахнулась, на пороге стояла звезда журналистики в красных джинсах и розовой футболке. Алёна перестала жевать и молча рассматривала парня.

— Сырник, говоришь? А почему бы и нет, я уже повкалывал в редакции, сдал статью и ещё заметку о работе поликлиники.

Придя в себя, девочка спросила:

— Самоубийца, ты не боишься в таком виде ходить по посёлку, и ещё при этом ездить на жёлтом скутере?

— В посёлке нет явных гомофобов, можно даже гей-парад проводить на улице Ворошилова с концертом и плясками на площади Ленина. Кстати, я написал об этом проблемную статью на целую полосу. А мой вызывающий прикид и есть попытка выявить местных жлобов. А что такого, джинсы купил за тысячу, на распродаже, а футболка валялась с прошлого года?

— Тебе надо после университета оставаться в Москве, здесь тебе тесно, и темы наш народ интересуют явно не твои. Вот что, пиши лучше про рыбалку, тогда процентов пятьдесят мужиков будут тебя на руках носить, или про грибы и ягоды. Ещё актуален лунный календарь посадок!

— Ладно, советчица, я не за этим. Звонил следователь, тебе не дозвонился, ты же маешься в ссылке. Завтра он приедет в посёлок и будет заниматься Дмитрием. Ну а на обратном пути непременно заскочит к малолетнему свидетелю.

— Классная новость. Завтра многое прояснится. Скорее бы, а то лето кончается, а толку пока никакого. Топчемся на месте.

— Не торопись! Ещё только июль! Ты по школе соскучилась или по одноклассникам?

— Да не соскучилась, так, немного. Одичала я здесь, скоро как Маугли буду спать на ветках.

— Кстати, Аникин всё время пропадает в лесу, как настоящий браконьер, просто как Уильям Шекспир в молодости. Я тут случайно наткнулся в магазине на его соседа, ну и спросил между делом, мол, московские знакомые интересуются, никто у нас в посёлке не продаёт дичь, ну мясо лося или кабана. Он говорит, надо ждать осени, а сейчас ничего нет, даже у Аникина.

— Ладно, дождёмся завтрашнего результата, а там посмотрим.

— Тьфу, совсем забыл! — Женя хлопнул себя по лбу ладонью и рассмеялся. — Забыл сказать, завтра приезжает владелец нашего комбината, и я беру у него интервью, ближе к вечеру. И за эту ответственную творческую работу я зашибу приличную премию и ещё гонорар. Так что я твой должник и хочу с тобой поделиться, ведь это ты меня вывела на него, да и интервью в следственном комитете тоже твоих рук дело.

— Супер! Женя, ты молодец, ты сам придумал про интервью. Ну, а если честно, я от доли не откажусь, надоело стрелять деньги у матери. А у кого ещё? У ребят бабушки и дедушки, суют им сотки и пятисотки, а на день рождения отваливают подарки, да такие что закачаешься. А у меня — «иди я поцелую тебя в лобик», кстати что глупая за привычка? Потом открытка с пожеланиями расти большой и умной и белая блузка с балетками для школы.

— Когда что-нибудь узнаешь, позвони, я попробую рассказать олигарху про то убийство!

— Посмотри на его реакцию и не забудь сказать, что мы хотим встретиться с ним и поблагодарить за участие в деле. Спроси, может, его знакомые депутаты сделают депутатские запросы в полицию, и всё в таком роде, он лучше знает…

— Будем надеяться, что, может, завтра найдётся убийца.

У Алёнки в глубине уха тихонько звякнул колокольчик, словно пасущаяся на лугу корова слегка дёрнула шеей, на которой он болтался. Девочка перестала улыбаться. Если бы она была мушкетёром, то непременно вызвала бы парня на дуэль, а если бы героиней готического романа — в чай добавила бы яд, а в ужастике схватилась бы за красную бензопилу. Но она всего лишь четырнадцатилетняя девчонка, приходиться действовать заурядными методами:

— Женя, я понимаю, ты боишься конфликта с олигархом. Ну, там папашу выпрут с работы и так далее. Скажи ему, что спрашиваешь будто бы по просьбе знакомых и даже поясни — ты здесь ни при чём!

— Ты считаешь, что у меня поджилки трясутся?

— У меня зазвонил колокольчик. Я тебя предупреждала — никогда не ври мне.

Женя отвернулся и, глядя в занавеску, сказал:

— Да у меня на этой проклятой стройке батя работает, а моя учёба в универе зависит от его заработной платы. Скажи, на что мне жить целый год в Москве, если отца выкинут за мои выходки? Сама знаешь: в посёлке работы нет. Думаешь, Людмиле Александровне нравится ездить в город мыть полы?

— Слушай, я такая же беднота, как и ты, даже ещё хлеще. Но ты ведь знаешь, русские своих не сдают, и я тебя не продам. Олигарх ни за что не узнает, что ты вместе со мной ведёшь расследование.

— Поеду, мне пора.

— Езжай. До завтра. Будем на связи.

Женя отодвинул полную чашку и вышел из дома, не закрыв за собой дверь. Девочка подошла к порогу и не мигая смотрела, как он стянул скутер с подножки, завёл мотор и, не обернувшись ни разу в её сторону, уехал.

Закрыв дверь, она вернулась в свою комнату и достала любимый томик «Графа Монте Кристо», надо было срочно успокоиться и отвлечься от надоедливых мыслей. Вскоре земля, на которую опирался Дантес, подалась под ним, но он успел благополучно отпрянуть, когда груда земли и камней посыпалась в яму… Алёна вскрикнула, но продолжала читать дальше. Вскоре из тёмного отверстия показалась голова, плечи, а затем уже весь человек в лохмотьях выбрался из пролома…

Во всевозможных версиях убийства родных Алёнка чувствовала себя как рыба в воде. Как-то, ещё в первый год после гибели бабушки и дедушки, накануне майских праздников, она взяла в библиотеке уголовный кодекс, и все выходные, спрятавшись от мамы в лесу, скрупулёзно вычитывала главу за главой, статью за статьёй, мало понимая в хитросплетении юридических терминов и понятий. Добравшись до 105-й статьи, она почувствовала облегчение, словно напала на клад, но, прочитав до конца, даже с комментариями, набранными мелким шрифтом, разрыдалась, ведь там ничего не написано о преступлении, касающемся её близких. Нравились только сухие строчки санкций «… от восьми до пятнадцати лет лишения свободы». Но прошедшие годы не потрачены впустую, перекопав горы литературы, она разобралась в отличиях убийства от убийства по неосторожности или кражи от угона.

На сегодня удалось отбросить версию, связанную с дядей Димой Прозоровым, заодно, правда, расстроить его брак с мамой и вплотную подойти к новой, ещё более трудной задаче, имя которой: олигарх. Она помнила его по праздничному открытию начала строительства комбината. Сухой, небольшого роста, в блестящем костюме, наверно, очень дорогом, блестящем на солнце, как одежда инопланетянина, с крупными часами из жёлтого металла на запястье. Среди цветов и флагов он и сам выглядел декоративным убранством, не принадлежащим к миру обыкновенных людей. В ожидании приезда губернатора он вышагивал в лакированных ботинках по импровизированному подиуму из свежеструганных досок, иногда слегка приплясывая, то ли от осеннего ветерка, то ли просто от хорошего настроения и уверенности в своей удаче.

Первая идея Алёнки, как попасть на приём, провалилась, и девочка не винила Женю, в душе она обвиняла олигарха в чёрствости и зазнайстве. А как растолковать ему, успешному и богатому, что они тоже хотят жить, пусть скромно и тихо, но дышать этим смолистым лесным воздухом, обнимать бабушку и дедушку. Нельзя существовать на Земле с чувством допустимости безнаказанного убийства… ни-зя!

Мила, вернувшись домой, занялась приготовлением ужина. Алёна начистила картошки, оставалось только поставить кастрюлю на плиту и порезать салатик. Девочка что-то ответила на её вопросы и убежала на улицу, это обычный дежурный разговор. С ёжиком, что ли, она возится? Настоящая Маугли. Какое уже лето одна-одинёшенька в глухом лесу.

Нарезая помельче укроп, петрушку, Мила думала о Диме, о том, что надо бы возвратить кольцо, хотя в глубине души по-человечески жалела парня: столько лет ухаживал за ней и в конце концов оказался ни с чем, а ведь она уже уговаривала себя составить ему партию. Конечно, теперь всё рухнуло и разбилось, как тот сказочный великан, свалившийся на землю с горохового стебля, она никогда в жизни не выйдет замуж за запойного мужчину! Об этом не могло быть и речи. В случае чего за неё ведь некому заступиться, и кому тогда жаловаться или плакать в жилетку?

Алена вернулась на террасу, плюхнулась на стул.

— Иди мой руки, скоро будем ужинать, и достань ветчины, я порежу.

Девочка молча направилась к умывальнику.

— Почему ты молчишь, что-то случилось?

Алёна ответила не сразу, и Мила даже рассердилась на упрямство дочери.

— Утром приезжал Женя. Он не смог устроить нам встречу с олигархом.

— А ты всё ещё надеялась, наивная, и так ведь ясно как белый день, кто мы и кто он.

— Мама, но нам надо проверить эту версию до конца, а для этого мне надо его послушать, чтобы понять, врёт он или нет.

— И что мы сделаем? Я даже ничего придумать не могу.

Девочка молча принялась ходить туда-сюда за спиной матери.

— Не раздражай меня, садись за стол.

— Я, кажется, придумала.

— Надеюсь, ты не хочешь захватить его в заложники или напасть на его офис?

— Вообще это идея, и что я раньше не додумалась? Да смеюсь я, смеюсь, не переживай. В общем, я хочу объявить ему бойкот.

— Что? Какой бойкот? То есть ты не будешь с ним разговаривать, или покупать их продукцию… Смешно, ха-ха хи-хи.

— Извини, я что-то не так назвала, не бойкот, а, как его там, ну… пикет.

— Пикет? И что ты напишешь на плакате?

— Ну, я ещё точно не придумала, но что-то типа того: «Мои дедушка и бабушка выступали против строительства комбината — их зверски убили! Может, виновен комбинат!?» Как тебе…

Мила взяла паузу, ей вдруг захотелось, накричать на дочь, запретить даже думать об этом, и она уже набрала в лёгкие побольше воздуха… Но, сама не зная почему, она не стала этого делать, только одна мысль не давала ей покоя, стуча набатом в висках — неужели в этом мире для неё и её девочки совсем нет места? Отчего они должны прятаться в этом лесу от людей, опасаясь каждого грибника или прохожего. Почему какой-то олигарх вырубил берёзовую рощу под свой комбинат, отказавшись от земли в нескольких километрах от посёлка! Только ради того, чтобы сэкономить деньги на доставке рабочих, лишив безответных жителей любимого места отдыха и прогулок! Возможно, руководство стройки приложило руку к гибели её ни в чём не повинных родителей!

Алёна испугалась маминого молчания. Оно предвещало только одно — отказ. В эти минуты она просто подбирает аргументы, чтобы объяснить любимой доченьке, как сильно она за неё переживает, и, мол, не надо так делать, ой не надо. Но Мила, глядя в глаза дочери, сказала:

— Ладно, завтра я привезу гуашь и бумагу, а ты подумай над текстом, может, не надо так жёстко?

— Мамуля, ты гений! Я тебя люблю!

— Не болтай лишнего. Ты должна понять, что это не простой поступок. Мы можем стать врагами всему посёлку, вон как народ радуется вновь появившейся работе, за столько-то лет намотались: кто в город, кто в Москву, а тут теперь под боком свой огромный комбинат! Я же тоже хотела там найти работу, и Светка обещала посодействовать, да, видно, не судьба.

— Мама, давай ужинать! А бумагу завтра привезёт Женька.

— Какой он тебе Женька, называй его хоть Евгений, что ли.

— Ладно, зато олигарх позвал Евгения на работу в его пресс-службу. Он даже нацепил галстук для солидности.

— Да, он далеко пойдёт, молодец парень — знает, чего хочет.

— Это плохо мама, когда человек вот так старается, много работает?

— Кто тебе сказал? Плохо, когда человек идёт по головам, не обращая внимания на людей, перешагнул и забыл, вцепился за новых бедолаг, и так всё выше и выше. А те нижние, с кем пуд соли съел, стали ему не интересны, ведь они уже никак не помогут с дальнейшей карьерой!

— А Женька, ой, извини, Евгений такой?

— Нет, он нам помогает. Мы ему помогли, и он нас не забыл. Взял бы интервью и бегом в кассу за премией, а он стал задавать ненужные вопросы олигарху. А где у нашего журналиста отец работает? Правильно, на стройке и, заметь, если он вылетит оттуда, учёба у парня в Москве накроется медным тазом. Мне кажется, он отличный парень, правда я его хорошо не знаю. А ты что, влюбилась?

Алёнка покраснела до кончиков ушей и вскочила, с грохотом отодвинув стул.

— Мама, ты сошла с ума?

— А что такого, ты взрослеешь, вон какая вымахала, так и меня догонишь и скоро перегонишь!

— Я об этом даже не думала.

— А покраснела почему?

Алёнка, хмыкнула и вернулась на место.

— Между прочим, он ездит не ко мне.

— А к кому, к нашей ёлке?

— Да к тебе, ты, что, не замечаешь?

— Нет, даже не думала.

— А ты подумай, хорошенько подумай.

— Об этом не может быть и речи, он ещё ребёнок. Я никогда не опущусь до такого, лучше весь век одной тебя растить. Чем вот так, стать посмешищем в посёлке!

— Да ему уже двадцать! Он учится и работает. А через два года закончит университет. А потом, тётя Лиля и тётя Люба так не думают.

— Лена, замолчи немедленно! Я больше не хочу об этом говорить и пообещай мне, что ты более не произнесёшь на эту тему ни слова. Обещаешь?

— Торжественно клянусь.

Они молча поели и разошлись кто куда. Ленка уткнулась в книгу, а Мила вышла в огород.

— Я уезжаю на работу, — тряся за плечо сонную дочь, говорила Мила. — Сделай всё как договорились: приберись в доме, не забудь погладить футболку и сними с верёвки постиранные джинсы. Потом отдыхай, у тебя завтра тяжёлый день! До вечера!

— Приезжай поскорее, мама, я буду скучать, — не отрываясь от подушки, сказала дочь.

— Постараюсь отпроситься у Константина Викторовича…

Вскоре входная дверь захлопнулась, и пришлось вставать, чтобы закрыть её на крючок. Быть одной в лесу — не подарок. Пусть в небе кудрявятся барашки-облака, но не до них — хочется спать. Вернулась, накрылась с головой тонким одеялом и проспала почти до обеда. Открыв глаза, услышала, как птицы сладостно звенят вокруг дома. Взяла с тумбочки томик Дюма. Так, где там любимый Дантес? Вскоре она узнала, что бедняга Эдмон никогда не думал о побеге. Но увидев старика, который цеплялся за жизнь из последних сил, поражённый отчаянной решимостью аббата Фариа, моряк наконец-то стал размышлять о свободе, и мужество его не оставило. И вот вскоре они спустились в подземный ход…

День прошёл наполненный солнечной теплотой, так часто бывает во второй половине июля в средней полосе России. Комара становится меньше, после дождей появляются грибы, но кое-где ещё можно набрать земляники, поспевает ежевика, и кто не опасается поцарапать руки о её колючки, забавляется фиолетовым языком.

К вечеру солнце печёт. Утомлённая дневными хлопотами, Алёна ожидала маму. Шорты и футболка, приготовленная на завтра — наглажены, кроссовки вымыты, а со шнурков безжалостно удалён ужасный репейник, и ещё в сторожке прибрано.

Со стороны дороги показалась Мила. Заметив дочь, взмахнула рукой:

— Лена, я приехала пораньше!

— Отлично! Видишь, я тебя жду!

Девочка подбежала к калитке и впустила маму.

— Я привезла мороженое, надеюсь, не растаяло.

— Давай я сама посмотрю.

Алёна взяла у мамы сумку и, сев на лавочку, достала «лакомку».

— Не растаяло, не растаяло. Надо ёжика угостить. А ты сама-то попробовала?

— Попробовала, угощайся, а я пойду приготовлю ужин пораньше, чтобы выспаться.

— Постой, просто посиди рядом со мной пять минуток. Вот и ёжик носиком трётся о мою ногу. Вся лесная семейка в сборе.

— Ты переживаешь?

— Да нет, но выйти на площадь: всё-таки страшновато.

— Может, а ну его, этот пикет, плакат, комбинат, а?

Алёна молчала, она перестала улыбаться и теперь облизывала пальцы с каплями от таявшего мороженого.

— Всё будет путём! Ещё утром я сомневалась, но сейчас чувствую, мой час пришёл и я покажу этим господам, что я настоящая внучка моего деда и погибшего на войне прадеда.

— Я тебя люблю, мы с тобой, как на фронте, а сегодня у нас передышка, но завтра снова бой.

— Так и есть.

— Утром поедешь со мной, а потом на автобусе до посёлка. Там на конечной остановке тебя встретит дядя Эдик, помнишь его, с усами. Он будет рядом, пока ты будешь возле стройки. Кстати, я положила тебе ещё денег на телефон.

— Спасибо, ты лучшая мама на земле. И я не сдамся. Иди, пожалуйста, а я ещё немного посижу.

Мила ушла, а девочка ещё долго тёрла щеки липкими руками, глядя то на подорожник, то на старую ель. Ёжик пропал, и ничто не отвлекало Алёну от грустных мыслей: взрослеть оказалось гораздо тяжелее, чем ей казалось ещё пару месяцев назад.

— Пусть будет так, как будет!

Алёнка прокричала в темнеющую чащу и направилась, сжав узкие губы, к бочке с водой для полива огорода. Умывшись нагретой солнцем за день водой, она вошла в дом.

Поужинав, девочка завела будильник и легла спать. Сквозь дремоту она слышала, как ходит мама, звенит посуда, скрипят половицы, пахло чайным ароматом и сыростью. Но вставать не хотелось, и Алёна наконец-то с головой погрузилась в сон.

Мама разбудила девочку рано утром, за окном светало. В комнате было прохладно, умываться совсем не хотелось. Кто придумал эту воду? Вот бы придумать сухое умывание…

— Торопись, завтрак уже готов. Через полчаса выходить.

— Угу.

Говорить не хотелось, все, что так волновало их в последние годы, о чем спорили и ещё больше размышляли, требовало выхода наружу в настоящих деяниях. Спрятаться некуда, все слова сказаны, а песни спеты. Глаза девочки блестели, как перед контрольной работой за четверть.

Утренний ветер зашумел в деревьях, и ветви старой ели забарабанили с гулом по крыше, словно напоминая, что Мила и Алёна живут в лесу. Мама уложила в рюкзак дочери контейнер с несколькими бутербродами, термос с чаем, бутылку воды и ещё салфетки и зонтик.

— Если начнётся дождь, не мокни, садись в машину к дяде Эдику и езжайте домой.

— Хорошо, мама.

— Устанешь, тоже уходи.

— Хорошо, мама.

— Ну что ты забубнила — это своё: «хорошо, мама», а? Перестань.

— Хорошо мама.

— Ладно, доедай сырник и пошли.

Вскоре путницы шагали среди берёз и тополей. Первой шла Мила, привычно обходя ямы. Алёнка вначале отставала, но вскоре втянулась, жизнь на природе, с ежедневными походами на огород, за ягодами и грибами давала о себе знать. Рюкзак привычно болтался на спине, а в руках, с максимальной предосторожностью, она держала плакат, что они написали с Женей.

На остановке автобус увёз маму в город, но вскоре и Алёна отправилась в посёлок. В полупустом салоне знакомых не оказалось, в основном люди ехали из города на работу. Строящемуся комбинату требовалось много мускулов и сил, и он, словно гигантский улей, вытягивал из городов, посёлков и деревень пчёл, способных ежедневно потеть, собирая нектар с утра до вечера.

На конечной остановке девочку уже поджидал дядя Эдик в серебристой иномарке.

— Здравствуйте. Я Алена.

— Привет! — сказал водитель и оживился. — О, как ты вымахала, скоро станешь, как твоя мама, настоящая красавица. Ну, садись, поехали.

Девочка села на заднее сиденье и по дороге глядела на знакомые с детства дома. Тонированное стекло оборотило посёлок в загадочный сумрачный мир, удлинив тени. Казалось, перед глазами того гляди промелькнёт Иванушка на Сером волке или из-за липовых крон вылетит летающая тарелка в поисках открытых ворот в космический портал.

— Приехали, — сказал водитель, и Алёнка вернулась на землю из родившегося за пять минут дороги мира. — Будь осторожна. Не знаю, что вы с мамой придумали.

— Я встану напротив их офиса.

— Давай, я развернусь и буду рядом. Оставляй рюкзак в салоне.

— Спасибо, ну лучше пусть будет со мной, там у меня телефон.

— У тебя вместо телефона планшет?

— Да вы что, у меня старинная «Нокиа», ещё моего дедушки.

— Забей в память мой телефон, на всякий случай, и набери меня. Я тоже буду знать твой.

Вскоре девочка чуть приоткрыла дверь, и первый шаг сделала не сразу, но все же, совладав с собой, шагнула на пустую и пыльную площадь перед административным зданием комбината. Пройдя полсотни шагов, остановилась прямо напротив окон конторы и развернула плакат. Бумага не слушалась и сворачивалась, но Алёна приспособилась и наконец-то расправила ватман.

На крыше третьего этажа здания стояли электронные часы, Алёна не сводила с них глаз, сменилась минута, затем вторая и третья… Ноги затекали, приходилось переступать с ноги на ногу. Мимо проезжали машины, редкие пешеходы проходили мимо девочки, чаще всего не замечая, словно не видя призрака. Девочка немного освоилась и стала рассматривать окрестности. Кроме трёхэтажного здания администрации комбината площадь окружали деревья и заброшенное с перестроечных времён здание весовой — собственно для стоянки грузовиков с прицепами, гружёнными дарами здешних полей, в семидесятые годы забетонировали огромную площадь. Только над головой на голубом куполе неба редкие перистые облака спешили куда-то вдаль. Какое им дело до людей с их проблемами и заботами? У вечного небосвода вечные дела.

А перед зданием новые хозяева посёлка разбили клумбу с яркими красными цветами, а справа на высоких флагштоках развевались флаги. А редкие туи, посаженные вдоль здания, словно часовые, охраняли покой олигарха. Вскоре ей надоело смотреть перед собой и она позвонила Жене:

— Привет, это я.

— О, привет, ты где? Уже на площади?

— Да, пугаю голубей и воробьёв. Здесь всё как вымерло! К нам не завозили птичьего гриппа или зомби-вируса?

— Подожди, сейчас буду, я в редакции.

Прошло не менее получаса, когда стало заметно, что в окнах конторы началась какая-то суета. Пару раз из дверей выходил перекурить мужчина в синей рубахе и черных брюках, при этом не сводил глаз с девочки. Вскоре со стороны стройки приехали две легковушки, лихо, со скрипом тормозов остановившись у входа. Из них вышли четыре человека и скрылись в здании. На двери машин она рассмотрела рисунок головы зубра, и надпись «Алый зубр».

«Испугались меня, дрожат, не знают, что делать», — подумала Алена и улыбнулась со страха. Руки похолодели, но утреннее тепло привело её в чувство.

Вскоре приехал Женя. Припарковав скутер в стороне, он принялся фотографировать девочку.

— Улыбнись, Лена. К вечеру ты станешь звездой интернета и всех социальных сетей.

— Может, не надо, а, Жень, что-то мне не хочется.

— Ты что, мать, симпатии всей общественности нашей бескрайней страны — вот твой ключ к успеху. Эти, в конторе, уже, наверно, охрипли, споря, докладывать олигарху о тебе или нет. А как только информация распространится в рунете, запрятать пикет будет невозможно! Сейчас ещё позвоню однокурсникам, вот будет шума, на всю Москву, да что там столицу, на весь мир.

Нащёлкав с полсотни фоток, журналист умчался на скутере в сторону редакции, клятвенно пообещав вернуться через час. Алёна устала стоять, она стала прохаживаться, демонстрируя прохожим свой плакатик. Мужчины улыбались, говорили «молодец», женщины как-то боязливо оглядывались и торопились уйти подальше от сумасшедшей девчонки. Только одна пожилая бабушка с голубыми волосами, спросила — «А мать-то в курсе, что ты здесь стоишь?» «В курсе»— ответила девочка. «Совсем сошли с ума!»— сказала женщина и направилась в сторону садовых участков.

Из здания комбината опять вышел охранник и направился к девочке. Только теперь он был в галстуке и солнцезащитных очках. Подойдя поближе, он прочитал надпись на плакате и спросил:

— Девочка, а ты что здесь делаешь?

— У меня одиночный пикет! Я не нарушаю законодательство и прошу отойти от меня, ведётся скрытая видеосъёмка.

Охранник, услышав о видеозаписи, отпрянул в сторону.

— Как все у тебя серьёзно, — попробовал пошутить.

— Да, мне нужна встреча с хозяином строящегося комбината. Буду стоять до тех пор, пока он меня и маму не примет.

— О, как интересно. Подожди, я скоро вернусь.

Охранник повернулся на носках и поспешил через дорогу в офис.

— Фу-у-у-у, — выдохнула девочка. — Ха-ха-ха! Обманули дурака на четыре пятака, нет никакой камеры, ха-ха-ха!

Но не прошло и пяти минут, как вновь появился охранник и направился к девочке.

— Мы связались с Сергеем Геннадьевичем, он готов рассмотреть ваше обращение, можете написать ему письмо, передать мне или скинуть по электронной почте в адрес нашей пресс-службы.

— Нашли лохушку! Нет, только личная встреча! Мой дед выступал против строительства комбината и его с бабушкой три года назад убили. Олигарх ваш не помогает нам в расследовании, а просто прячется. Поэтому мне надо с ним поговорить лично. Никакой пресс-службы! Вечером весь интернет будет забит моими фотками, а завтра здесь будут журналисты из области и даже из Москвы! Передайте вашему ненаглядному олигарху, что я пропиарю его бизнес-проект на всю страну. Все от него шарахаться будут.

— Не много ли на себя берёшь, малолетка? — вдруг грубо спросил охранник и зло посмотрел Алёнке в глаза.

Адреналин закипел в крови девчонки, в эту минуту она не отвечала за свои поступки:

— Вали отсюда, дядя, а то я быстро напишу заяву в следственный комитет, что ты педофил и пристаёшь ко мне с развратными предложениями.

Охранник стоял столбом, кусая губы, не зная, что делать и говорить. Следом за выбросом адреналина поспешил страх, и девочка пошла ва-банк:

— Люди, люди, помогите, — закричала она, размахивая руками, — Мне угрожает расправой охранник с комбината! Вначале убили моих бабушку и дедушку, а теперь и мне угрожают! Помогите! Вызовите полицию!

Несколько прохожих остановились и как минимум двое мужчин и женщина устремились к девочке. При виде подмоги охранник дрогнул и огляделся по сторонам.

— Какой ужас, дитятко, я позвоню «ноль два», — откликнулась какая-то женщина, доставая из сумки телефон. — Мало им, срубили нашу рощу, теперь посреди белого дня угрожают ребёнку.

— Да не угрожал я, вы что, — стал оправдываться охранник. — Нашли кого слушать, девку.

— Ну, козел, вали отсюда, пока жив, — сказал подошедший дядя в тельняшке. — Вооще, в натуре, комбинатовские оборзели. Пусть стоит здесь, сколько хочет, ещё раз пискни, и мы с мужиками вам рога-то враз пообломаем.

Охранник стремглав бросился в офис, чуть не попав под проезжающую машину.

— А ты, дочка, забей мой номер, если чего, позвонишь, я с ребятами приду, и мы их на уши поставим, — уже мирно произнёс обладатель тельняшки. — Я с твоей матерью в школе учился, а бабушка у меня вела русский язык. Родиной не торгую и не продаюсь.

— Спасибо, дядя, спасибо, я перепугалась — шептала девочка, и волна перенапряжения спадала, но стоять на ватных ногах было тяжело.

Охранники больше не появлялись, люди разошлись по своим делам. Приехал Евгений и отчитался о проделанной работе:

— Ребятам позвонил, скинул фотки и информацию, всё выставил в социальных сетях. Даже зашёл на сайт губернатора и туда нажаловался.

— Молодец, а меня тут по головке не гладили. Выходил охранник. Наезжал.

Алена все рассказала, и тот, поразмыслив, сфотографировал на всякий случай машины частного охранного предприятия «Алый зубр».

— Я остаюсь.

— Тогда давай попьём чая и съедим по бутерброду.

Не успели ребята перекусить, как подъехала полицейская машина. Остановилась напротив. Из неё вышел участковый Макеев.

— О молодежь, привет! Белкина, что опять случилось? Женёк, это ты к девочке пристаёшь? Ты вроде не из этих?

— Да это не он, это охранник с комбината, — пояснила Алёна.

— Я не такой! — вставил своё слово покрасневший журналист.

— Да, я знаю. Чем угрожал, поясни.

— Говорил, что будет «хуже», если я не уйду и ещё спрашивал, не много ли я на себя беру, смотрел так, будто хотел вот-вот ударить.

— Да, заёрзали московские барбосы! Ладно, пойду разберусь. Не дрейфь, молодёжь, органы с вами!

Поправив спадающий ремень с кобурой, он вразвалочку направился в контору комбината. Машина, включив сирену и мигалки, подъехала следом за ним, перекрыв вход в здание.

Он вышел минут через двадцать и подошёл к ребятам.

— Всё, я переговорил с главным инженером, чтобы не наезжали, если чего, звони прямо мне, на, держи визитку. Но и вы не собирайте здесь толпу, у вас пикет, а не митинг.

— Спасибо, Олег Севастьянович.

Участковый уже шёл к машине, но вдруг повернулся и спросил:

— Сколько стоять будешь?

— Не знаю, но пока не добьюсь встречи с олигархом. Нам нужна помощь депутатов Государственной думы в расследовании убийств.

— Во куда замахнулись! Хотя всё правильно, ладно, поеду бумаги приводить в порядок по вашему делу. Женя, оставайся здесь за старшего.

— Конечно, командир.

Макеев ушёл. У Алёнки зазвонил телефон.

— У тебя всё нормально, почему не звонишь?

— Мам, да всё нормально.

— Из конторы кто-нибудь приходил?

— Да, я сказала наши требования. Женька здесь, приезжал участковый. В общем, всё хорошо, вечером расскажу.

— Поешьте там, давай до вечера.

— Мамуля, — Алёнка пояснила Жене.

— Да, понятно.

Вскоре позвонил следователь:

— Алёна, детка, привет!

— Ой, здравствуйте, Михаил Владимирович!

— Расскажи, что творишь-то, а то мне уже из приёмной губернатора звонят — ребёнок стоит в пикете из-за убийства дедушки и бабушки.

— Хочу встретиться с олигархом.

— Зачем?

— Поговорить, причастен он или нет. Я же вам говорила про эту мою версию.

— Каждый день отзванивайся мне. А я сейчас вызову его на допрос, на пятницу. В общем, прессуем его вместе, да?

— Замётано. Вечером отзвонюсь.

— Женя, смотри, следователь со мной, он его тоже вызовет на допрос. Отлично, предчувствую, что мы на правильном пути.

— Неплохо, давай-ка я схожу в магазин за газировкой.

— Чеши, мне торопиться некуда.

Ближе к вечеру Алёна отпустила дядю Эдика и поехала с Женькой в родной лес. Так прошёл первый день пикета, первого не только в жизни девочки, но и за всю историю существования посёлка. В тот вечер все разговоры за столом, на лавочках или около телевизора были о Белкиных. Начинали с осуждения акции: «Чё придумали-то, сумасшедшие! Саня-то тоже всё боролся, пока самого в лесу не нашли с дыркой в боку!», до восхищения смелостью двух женщин: «Молодцы! Так и надо всего добиваться, а не ждать у моря погоды!»

Второй день подряд вставать рано гораздо легче, чем в первое утро, тем более Алёнка умудрилась лечь спать пораньше. Умывшись, она собрала рюкзачок и вскоре они с мамой уже спешили по привычной дороге в сторону остановки. За спиной осталась старая ель, добрый и привычный лес, а впереди их поджидали незнакомые люди со своими вопросами и претензиями.

Автобус привёз девочку в посёлок, только в этот раз Алёнке показалось, что на неё косилось несколько пассажиров. Ощущение оказалось не очень, что у них в голове? Вот тот дядя в джинсовой рубашке и с наколкой в виде орла на левой руке? А, может, он опасается, что лишится работы из-за паршивой девчонки, поэтому возьмёт и выкинет её из автобуса прямо на полном ходу? Да нет, такого не может быть. Люди не позволят! Фу-у, «звёздам» с экрана не позавидуешь.

Дядя Эдик поджидал её на конечной остановке. Машина завелась и послушно тронулась привычной дорогой к комбинату. Всё было по-прежнему, только у конторы оказалось полно автомашин, но больших и черных, на которых олигарх носился по посёлку, не видно. «Будут! Вы у меня ещё поплачете!»— сама себе шепнула Алёнка, выходя из машины.

Лёгкий ветер гнал по площади первую тополиную листву, что пожелтела до прихода осени. Песок скрипел на губах, и, казалось, сама природа выметает девочку с открытого пространства площади. Но Алёна развернула плакат и стала наблюдать за окнами кабинетов. Поначалу была заметна какая-то суета, но вскоре всё стихло — занавески и жалюзи замерли, и обычный рабочий день накрыл с головой офис…

Прошел час, второй… Тишина. Иногда редкие прохожие останавливались, читали надпись на плакате, кивали головой, расспрашивали девочку. Кто-то возмущался бездеятельностью правоохранительных органов, а кто-то проходил мимо как ни в чём ни бывало. Порой напротив неё останавливались машины, и девочку щёлкали на телефоны и камеры. Кто-то показывал на неё пальцем или приветливо махал рукой.

Близился обед. Приехал Женя, и ребята попили чай из синего термоса с бутербродами.

— Скучно, Жень, — пожаловалась девочка.

— Подожди, шоу ещё не начиналось.

— Из матушки-столицы едут мои однокурсники. Вот Егор добирается на электричке, будет часа через два, а это, между прочим, послезавтра первая полоса в «Московском комсомольце»! Потом, едет с телевидения целая бригада, вечером или завтра покажут на всю страну, их везёт Аринка. Кстати, они уже в городе, заехали в наш следственный отдел. Теперь понимаешь?

— А мне что-то придётся им говорить?

— Конечно!

— А ты мне текст не сделал? Что я им скажу?

— Не надо никаких бумажек, всё своими словами, как на душу ляжет, хочешь, плачь. Люди обожают искренность и вдобавок боятся телекамер, поэтому будут тебя жалеть.

— Посмотри, я выгляжу ничего? А то я даже зеркальце не взяла с собой.

— Я тебя предупреждал, что могут приехать журналисты.

— Да мне как-то не верилось, что к девчонке взрослые примчатся из самой Москвы.

Убрав термос и перейдя в тенёк от липы, Женя приметил машину городской газеты.

— Смотри, вот едут из города. Я отойду, чтобы не мешать.

— Жень, я боюсь, одно дело ты, а совсем другое — чужие. Будь, пожалуйста, рядом.

— Я встану около рекламы. Не бойся, никто тебя не укусит!

Из подъехавшей автомашины с логотипом районной газеты на дверях и капоте вышла женщина в белом и, бесцеремонно поправив юбку, уверенным шагом направилась к девочке. Из ярко накрашенного рта пахло сигаретами и ещё чем-то неприятным, словно серой.

— Здравствуй, девочка. Я журналист, Элеонора Свиридова.

— Здравствуйте. Я ученица школы, Белкина Алёна.

— Значит, ты здесь бунтуешь против самого олигарха?

— Ну да.

— Я заметку так и озаглавлю: «Правнучка Стеньки Разина ищет правду!», не против?

— Да нет. Хотя я про Разина в школе проходила, и он мне, если сказать честно, не понравился, какой-то, как говорят наши пацаны, «беспредельщик». Утопил принцессу в Волге… да и не родня он мне.

— Оказывается, какая ты разговорчивая девочка, наверно, далеко пойдёшь, если вовремя не остановят, — сделала вывод журналист и, повернувшись к машине, крикнула — Давай скорее, наказание ты моё! А то ветер мне всю причёску растреплет, пока ты, скотина, похмеляешься! Не обращай внимания, девочка, это я фотографа вызываю.

Алёна молчала, с опаской поглядывая на тётю, машину и Женю.

— Ну, пока эта бестолочь выходит, чтобы не терять времени, скажи, что вывело замечательного ребёнка на площадь? Говори прямо в диктофон.

Девочка, вспомнив наставления Жени, принялась рассказывать своими словами историю убийства дедушки и бабушки. И поведав обо всём, спросила:

— Напечатаете всё как есть?

— Деточка, успокойтесь, не обещаю, у хозяина и олигарха между собой какие-то тёрки, поэтому не гарантирую, пропустит он материал или нет. Может, вообще задаром припёрлись в эту глушь, запретит писать о тебе, а жалко.

— А у вас на машине написано: «Газета без цензуры», получается, это враньё?

— Маленькая ты ещё! Ничего не понимаешь.

Корреспондент не стала объяснять, что именно девочка не смыслит в современной журналистике. В это время хлопнула дверь автомашины и из неё вылез худой парень в голубых джинсах и майке-алкоголичке, ему не хватало только хвоста. Сделав несколько шагов, он принялся фотографировать Алёну и журналиста.

— Эля, еппонский городовой, отойди. Мне нужна одна девочка! — заикаясь сказал парень. — Малышка, расправь-ка пла-кат, чтобы не отс-ве-чи-вал!

Ещё пару минут, и светила бесцензурной журналистики уехали, Алёна смогла отдохнуть от пристального внимания прессы. Я вился Женя.

— Ну как?

— Ужас! Главное неизвестно, что напишут. Вот тебе и свобода слова!

— Теперь ты понимаешь, что такое работать журналистом!

— Примерно! Но я не разрешу тебе так работать!

У Жени зазвонил телефон, и он стал в трубку объяснять, как проехать к площади.

— Едет съёмочная группа. Они вначале заскочили в район, сняли картинку и хотели взять интервью у главы, да он куда-то быстренько слинял. Видно, точно у него вась-вась с олигархом. Поэтому остаётся надежда только на центральные СМИ, им плевать на олигархов, их там, в Москве, столько, что всем не угодишь.

Вдали показался расписной микроавтобус.

— Едут, Лена, едут! Ура! У нас получилось. После репортажа по центральному каналу любой олигарх поднимет руки вверх.

— Женя, я боюсь.

— Не дрейфь, я с тобою.

— Ты настоящий друг.

— Опять друг…

Тем временем автомашина подъехала к ним вплотную. Сдвижная дверь отъехала в сторону, и на пыльную обочину вышла молодая девчонка в бледно-салатовом костюме и замшевых туфлях на высокой шпильке.

— Добро пожаловать в глубинку, — крикнул Женя и картинно поклонился съёмочной бригаде.

— Привет, замкадыш! Мы вас еле-еле нашли в здешних лесах. А девочка, случаем, не правнучка Ивана Сусанина? Ладно, расслабьтесь. Я шучу.

— Здравствуйте!

— Арина, познакомься с Алёной, я тебе про неё писал. Перед тобой та самая девочка, что подняла бунт против системы.

— А взять интервью у революционерки можно?

— Конечно, только я стесняюсь, — согласилась Алёнка.

— Расслабься, первый раз всегда больно и страшно. Но надо постараться.

Журналиста развернулась и крикнула двум парням в бейсболках:

— Почему спим? Работаем, не вижу камеру, где свет.

Вокруг девушек началась суета: прикрепили микрофоны, выставили свет, и началось интервью.

Алена говорила второй раз за день практически об одном и том же, и ей даже показалось, что её речь плавно текла и получилась складной. В конце она даже растрогалась и чуть не разрыдалась, и по щеке скатились две огромные прозрачные слезинки. Оператор заулыбался, поймав удачный ракурс, и снял лицо девочки крупным планом.

— А теперь последний вопрос Алёне Белкиной, хрупкой девочке, что ищет правду в нашем сумасшедшем мире, — картинно произнесла Арина и хмыкнула в камеру. — А чем вам здешний олигарх помешал?

— Мы с мамой хотим, чтобы он встретился со мной и объяснил своё отношение к преступлению, потому что мой дедушка выступал против строительства комбината в нашем посёлке.

— Вы подозреваете экс-депутата Государственной думы Сергея Геннадьевича Бугрина в организации зверского убийства ваших родных?

— Я не следователь и не прокурор. Просто хочу понять его позицию и посмотреть ему в глаза.

— Правильно, молодец, дочка! — закричали несколько человек, собравшиеся вокруг съемочной группы. — Никто нас не спрашивал, когда вырубили нашу рощу под комбинат, а Белкин не давал!

— Так и хочется закончить наш репортаж известной поговоркой — «устами младенца глаголет истина!»

Арина умолкла и повернулась к оператору:

— Думаю, снятого материала хватит для вечерней хроники.

— Поехали, надо торопиться, чтобы смонтировать и успеть попасть в вечерний эфир.

— Женя, Алёна, спасибо, но мы поехали. Перед выходом материал надо сверстать. Если что, звоните, мы будем отслеживать вашу судьбу.

— Спасибо, что приехали! — крикнула девочка и обрадовалась, что можно расслабиться.

— До сентября, в универе увидимся!

Народ расходился, микроавтобус, подняв клубы пыли, помчался на выезд из посёлка. Уставшая девочка отложила в сторону плакат и села на бордюр, запачкав носы кроссовок.

— Устала я. Может, домой поедем. Я щей хочу.

— Давай только я схожу за мороженым, а потом мы поедем хлебать мамины щи.

Женя ушёл на соседнюю улицу, в магазин. Девочка закрыла глаза и сидела так, пока её за плечо не тронул вернувшийся парень.

— Алёна, всё нормально?

— Да, давай твоё мороженое и поехали. Только скажи дяде Эдику, пусть не ждёт и уезжает.

— Хорошо. Я пошёл.

Вскоре около девочки остановилось такси, из него вышел парень с серебристым ноутбуком под мышкой.

— Привет! Ты Алена?

— Приветик. Да, я она самая. А вы кто?

— Я Егор, стажёр из «Московского комсомольца». А где Женька?

— Идёт твой Женька.

— Егор, привет! Я скоро!

— Лена, расскажи, что тут у вас происходит. Женя мне писал, но если честно, я ничего не понял. Чувствую — что-то происходит необычное, потому и припёрся в такую даль от Москвы.

Жара. Душно. Ветер стих. Дневное напряжение у девочки спало и стало как-то не по себе — голова закружилась.

— Егор, мне что-то неважно. Кажется, сегодня у меня самый тяжёлый день в жизни. Вот сейчас подойдёт Женя и всё тебе сам расскажет, а я немного отдохну.

— Егорыч, привет! — крикнул приближающийся журналист.

— Здорово! Где ты ходишь? Тут на жаре гибнет наш пикетчик.

— Бегу. Алена, что с тобой?

— Да нормально, Жень, что-то в глазах потемнело и видно плохо. Я немного посижу, и всё пройдёт.

— Может вызвать «скорую помощь»?

— Нет, расскажи всё Егору, а я отдохну.

Девочка опустила голову на руки и выбросила недоеденное мороженное. Парни отошли, и пока девочка приходила в себя, материал для репортажа был собран. Оставалось щёлкнуть несколько фотографий, да уточнить пару вопросов.

— Ты как? Сможешь попозировать для снимков?

— Попробую.

Девочка с трудом поднялась… После фотосессии, ответив на несколько вопросов, ребята попрощались с Егором, торопившимся в Москву.

— Алёна Александровна, ваш верный пресс-секретарь задание выполнил. Я провожу Егора.

— Пока, Егор, извини, что так получилось, до встречи.

Через десять минут пикет закончился, Женя проводил однокурсника до такси. После чего жёлтый скутер увёз еле живую революционерку поселкового масштаба в родную глушь. Встречный ветер обдал упругой прохладой, а тополиная листва разлеталась в стороны, и впереди маячил ещё по-летнему зелёный лес. До завтра он готовился укрыть ребёнка от жестокого мира.

На опустевшей площади, в здании напротив, опустилась занавеска. Охранник выключил видеокамеру и отошёл от окна, сказав напарнику:

— Звони в Москву, доложи Первому о приезде телевидения. Да, девка заварила кашу, аж с самой Москвы журналюги припёрлись.

— Иди пока включи чайник, а я уже набираю, — ответил второй и потянулся к серому аппарату.

Минут через пять в комнату вернулся охранник, держа в руках два непромытых бокала с крепким чаем.

— Ну что, дозвонился?

— Ага, завтра сам приезжает. Велел объявить сбор к восьми тридцати.

— Давай попьём чая и начнём всех обзванивать.

Утро принесло из мрачных низин и овражков свежесть, да такую по-осеннему прохладную, что пришлось прикрыть окно. Обильная роса не выпускала из дома на улицу, да ведь уже суббота, и можно беззаботно перевести дух и полениться в кресле с чашечкой чая.

Даже на терраске оказалось прохладно, и, завернувшись в пледы, Мила и Лена оставались в комнате после завтрака. Говорить не хотелось, события вчерашнего дня опустошили обоих, эмоции и чувства перегорели в огне переживаний и страха и теперь требовалось время, чтобы восстановить душевные силы, растраченные намедни. Но в то утро мужчины слетались, как луговые мотыльки на красный фонарь.

Первым на улице застрекотал скутер Евгения.

— Иди, встречай, я пойду одеваться.

Алёнка, как была нечёсаная, вышла на приступки:

— Привет! Мы только поднялись.

— Простите, что рано, не смог удержаться, чтобы не приехать.

— Да ты весь промок!

— Такая роса, пока добирался по разнотравью, чуть не смыло волной!

— Тоже мне Ихтиандр. Заходи. Чай будешь?

— Буду, я же весь мокрый и продрог!

Женя заулыбался и в мокрых носках пошлепал по полу. Алёна ответила ему и отправилась ставить чайник, при этом рассказывала о вчерашней встрече с олигархом.

— Молодец, молодец, — время от времени поддакивал рассказчице парень. — Жесть, прямо жесть.

— Всё обошлось, но, главное, оказалось, что к убийству он никакого отношения не имеет. Теперь остался только охотник! Молчун, крепкий орешек, не поймёшь, что у него в голове, не напугаешь и шумихой в прессе.

— Да, надо что-то придумать. У меня пока нет никаких мыслей, кроме одной: он давным-давно ухаживал за твоей бабушкой. А она выбрала Александра Сергеевича. Как тебе такая версия?

— Ужас! Только не сегодня разбирать твои фантазии.

— Согласен! Мои маленькие серые клеточки требуют отдыха. Кстати, я наконец-то получил гонорары и премию за интервью с олигархом и хочу тебя отблагодарить.

— Ты хочешь сказать, что я заработала кучу денег?

— Но не совсем кучу, в прямом смысле слова, но три хабаровских купюры приходятся как раз на твою долю.

— То не гроша, то вдруг алтын!

— Ты — кладезь поговорок.

— А что ты хочешь, у ребёнка бабушка филолог. Я с томиком Даля ходила в детский сад.

— Здорово. Может, после школы тебе податься в журналистику?

— Вчера, когда люди в чёрном везли меня на машине, я дала себе слово, что если выживу, то всю свою жизнь посвящу борьбе с темными силами.

— То есть с орками и гоблинами?

— Перестань, я не шучу, как впрочем, и Толкиен.

Женька заёрзал на стуле.

— Извини, помню, ты хотела новый телефон, может, быстренько смотаемся в город, а?

— Шоппинг?

— А почему бы и нет.

— Я не такая, я жду трамвая.

Алена усмехнулась, показала язык, а после покосилась на дверь, что вела в дом.

— Так спроси у Людмилы Александровны, может, отпустит.

— Пойду поговорю. А ты пока пей чай, согревайся.

— Спасибо, я выйду на солнышко, поскорее обсохну.

— Купюры мои не потеряй…

Взгляды их встретились, они рассмеялись и разошлись. Девочка вошла в дом, мамы не было видно. Милу она нашла в ванной. Мама сидела, поставив локти на раковину, и плакала.

— Ма, ты чего? Что стряслось?

— Всё хорошо. Просто после вчерашнего никак не могу нервы успокоить.

— Ну, тогда тебя не о чем спрашивать.

— А что ты хотела?

— Ну, ты помнишь, Женёк, обещал со мной поделиться деньжищами, что он получил за интервью. Вот, привёз аж пятнадцать тысяч! Я хочу купить себе смартфон, а то хожу как лохушка с древней нокией! Можно, мы с ним быстренько смотаемся в город?

— Да, можно. Только чтобы ты обязательно в шлеме и чтобы он не гнал, а то я знаю… Погоди, я сама его проинструктирую.

Мила вытерла полотенцем мокрое лицо и вышла из ванной. Какие у неё изящные руки, подумала дочка, а интересно, у меня будут такие же или мои щупальца как у родного отца-убийцы? Плохо, когда ты не очень похожа на маму.

Алёнка собиралась не спеша, ожидая, пока оранжевый шар поднимется над вершинами тополей и высушит росу, и тогда будет можно мчаться по лесной дороге, не опасаясь промокнуть. Когда она наконец-то вышла на террасу, Мила протирала пыль, а Женя на улице нежился в тёплых лучах солнца.

— Алена, а когда приедет, олигарх? Я не хочу оставаться с ним наедине.

— Ой, я совсем про него забыла! Ну ладно, мы быстро. А потом, может, он и не приедет, возможно, он хотел меня успокоить, вот и наобещал, а сам всё давно выбросил из головы. Кстати, он вечером гостил у губернатора и теперь отсыпается.

— Ну, езжай. Мне тоже не верится, что олигарх вот так запросто объявится в нашей глуши.

— Может, что-то купить домой?

— Смотри сама.

Вскоре скутер увёз Женю и Лену в город. Мила потихоньку убиралась в доме, и ещё её дожидался огород. А за окном стоял чудесный июльский день. Лето было в разгаре, после тёплых дождей ожидались грибы. В лесу стояла тишина зрелого лета, птицы уже не так активны, как в мае — июне, запахи зрелых трав и хвои разносятся в прогретом плотном воздухе.

Швабра и тряпка были на улице, и, накинув голубой халатик с перламутровыми пуговицам, Мила вышла во двор.

Тем временем Сергей Геннадьевич ехал по таинственной лесной дороге, иногда с опаской поглядывая на навигатор, но больше надеясь на внутреннего поводыря. Раздумывал: а может, не стоило отпускать охрану и он просто погорячился? Но на душе было как-то безмятежно, и оттого он улыбался и упрямо вёл машину вперёд между деревьями. Господи, когда последний раз я был в диком лесу? Не в том окультуренном и вычищенном бору, где изредка ночевал, приехав в район? Даже не помнил. В первые годы, когда он ещё только устраивался в Москве, хватая любые подряды, чтобы заработать лишнюю тысячу зелёных — было совсем не до отдыха. Изредка, в лучшем случае пару раз за лето, он выбирался на шашлык… но это было так давно. Потом наработались нужные связи с серьёзными людьми, и дела пошли в гору, а вместе с ними на него обрушилось богатство и, как тень, неподъёмная ответственность, давившая на плечи и спину, не отступавшая даже когда ложишься спать. Стало совсем не до отдыха на природе.

По днищу машины шелестела трава, а ветки хлестали по стёклам. Нежданно деревья расступились, и машина выехала на небольшую полянку. У кромки леса приютился одинокий дом. Сергей Геннадьевич остановил машину около калитки. Вышел и огляделся. Справа от него стояла старенькая деревянная сторожка с небольшим крыльцом и крышей, засыпанной хвоей и листвой, так что местами на ней уже зеленел мох и росла трава. Старая, с черными подпалинами, ель прикрывала часть дома и двора, аромат хвои приятно щекотал ноздри, как когда-то давным-давно, у родного дома.

За штакетником кто-то ходил в полинялом халате. Сергей Геннадьевич понял, что его не ждут либо он приехал не вовремя. Но он привык идти к цели, поэтому подошел к калитке и поздоровался:

— Здравствуйте! Вы, наверно, мама или старшая сестра Алёны? Мне бы хотелось с нею и с вами поговорить. Я Сергей Геннадьевич Бугрин, предприниматель, со мною вчера встречалась ваша Алёна.

Незнакомка от неожиданности вскрикнула и, на ходу застёгивая халат и бросив мельком на него быстрый взгляд голубых глаз, направилась к дому.

— Здравствуйте. Я поняла, но извините, я совсем не одета. Подождите минуту.

— Можно зайти?

— Да, там открыто. Мы не закрываемся, от кого закрываться-то — кругом лес, если надо и с замком убьют, — из-за двери Мила поддержала разговор. — Только не наступите на ёжика! Он тут всё утро шныряет по траве, дочь его, наверно, забыла покормить!

— У вас ёжик живёт, как здорово. А у нас их нет, но зато полным-полно бурундуков.

— У нас — это где? Вы сами откуда?

— Я родом из Красноярского края.

— Стало быть, сибиряк.

— Да, потомственный.

Через несколько минут за спиной олигарха хлопнула дверь, и, повернувшись, он узрел хозяйку дома. На этот раз она оказалась в бледно-голубом платье со скромным вырезом на груди. Оно шло Миле, и она знала об этом, поэтому действовала наверняка, другого выстрела могло не быть. Смотря немного сверху вниз на гостя, она произнесла:

— Извините за не очень радушный приём, я даже не представилась: Людмила Белкина, мама Алёнки.

— Очень приятно, а может, всё-таки старшая сестра, мне кажется, это вам больше подходит?

— Большое спасибо за комплимент, но я достаточно рано обзавелась дочерью.

— Теперь я хорошо понимаю главную проблему мужского населения вашего района.

— Не пойму, какую?

— Да как же, милая Мила, кстати, разрешите вас так называть?

— Пожалуйста.

— Проблема-то кроется в вашей красоте.

— Вы что, шутите?

— Нисколько. Может, присядем?

— Да, конечно, проходите на террасу, могу угостить вас чаем или кофе.

— С удовольствием выпью кофе. Кстати, я приехал не с пустыми руками. Знаете, дарить веселье — моё призвание. Я в детстве мечтал стать клоуном.

— Не может быть.

— Подождите минуту.

Олигарх вернулся в машину и прихватил с заднего сиденья дюжину пакетов. Войдя на террасу, он передал их в руки растерявшейся хозяйки.

— Кофе по-восточному вас устроит? У нас нет кофе-машины, поэтому я пользуюсь бронзовой туркой.

— Конечно, да что мы выкаем друг другу, а? Пора уже перейти на демократичное «ты», как считаете?

— Давайте попробуем.

На плите зашумел убежавший из турки кофе, и Мила, положив на диванчик гостинцы, бросилась на кухню. Сергей Геннадьевич присел на диван и по-хозяйски обложился подушками, словно собирался сидеть как минимум до второго пришествия. Ему нравился этот старый, но ещё крепкий дом, накрахмаленные занавески на окнах, чисто вымытые доски пола. Всё это напомнило его теперь такое далёкое детство, родительскую обитель, полноводный Енисей и необъятную тайгу с вершинами сопок ясным сентябрьским утром. Он вспомнил, что со своими вечными хлопотами в этом месяце позабыл перевести денег на содержание отцовского дома, и стал забивать в телефон напоминание на понедельник.

Вскоре вернулась хозяйка с двумя чашками:

— С сахаром?

— Без, я уже съел весь свой сахар.

— Следите за своим здоровьем?

— Да, у меня четыре дочери, от двух жён. Мне надо их поставить на ноги, как впрочем, и жён.

— У вас гарем?

— Нет. Было два брака, от первого дочери Александра и Евгения, они уже большие, им за двадцать. Они с матерью давно живут в Лондоне.

— Ой, как интересно, я первый раз вижу человека, у которого родные постоянно проживают в Лондоне, а чем они там занимаются? Я никогда не была заграницей, и мне, как маленькой девочке, до сих пор кажется, что нам там жить невозможно.

— Дочери учатся в университетах, а бывшая просто тратит мои деньги и по расписанию два раза в неделю мотается вечерами к своему тренеру по фитнесу. Вот такие лондонские дела.

— А нынешняя семья?

— Жена с дочерьми живёт в Ницце, раз-два в месяц они прилетают ко мне в Москву, на свидание. Прямо, как в зону. А девочки мои, Лиза и Настя, погодки, учатся в колледже. Делают успехи в языках и в английской литературе.

— Здорово, Ницца, — сказала Мила, откинулась на спинку стула и мечтательно закрыла глаза. — Это где-то во Франции? Просто как в сказке.

— Да, Лазурный Берег, Средиземноморье. Рукой подать до Италии. На Английской набережной Залива Ангелов полно уютных кафешек и роскошных отелей с видом на море. Да хватит всё обо мне да, обо мне, поведайте, что-нибудь о себе. Кстати, кофе удался.

— Спасибо. О себе что рассказывать? У меня затрапезная жизнь. Сразу после школы поступила в юридический институт, но забеременела и родила Алёнку, учёбу пришлось бросить. Отец ребёнка не помогал и вообще куда-то пропал, вроде остался служить на Севере, но в чём причина, не знаю до сих пор. Когда дочка подросла, я устроилась на работу в наш следственный изолятор.

— Куда? В тюрьму?

— Да, а куда меня мог ещё пристроить отец-фээсбэшник? Где были связи, туда и взяли. А что, совсем неплохо, отстояла смену на вышке — и домой. Я даже восстановилась на юридическом и отучилась четыре курса. Но тут погибли мои родители, мы остались почти без средств к существованию, ну а дальше вы сами всё знаете.

— Может, не скромно, но спрошу: а почему не вышла замуж, если не секрет? Хотя я, наверно, лезу в не своё дело, очень личное?

— Мы здесь народ простой, живём друг у друга на виду, что тут скроешь: да как-то не сложилось. Многие ухаживали, оказывали различные знаки внимания, но что-то не срослось, в отличие, как я вижу, от вас.

— Ты опять перешла на «вы»?

— Случайно.

— Вы меня разговорили, прямо как на исповеди, что-то я расслабился, наверно ваши чары подействовали.

— Скорее здешний воздух, он тут какой-то шальной.

— Внешне у меня всё благополучно и достойно, — сказал Сергей Геннадьевич, поправив джинсы. — А внутри, на самом деле — вакуум, ну, понимаешь: пустота. Знаешь, ещё родители говорили мне, да, наверно, и тебе, — за деньги не купишь участие, заботу или искренние переживания. Любовь приобретёшь, а вот всё остальное, наверно, невозможно.

— Как это «купить любовь»?

— Мила, ты взрослая женщина! Деньги и власть — вот две ноги, на которых в настоящее время держатся женские чувства.

— Не знаю, а я полюбила одноклассника. Вот дура!

— Не кори себя, первая любовь она такая — неземная! Исключение только подтверждает правило. Но не это меня волнует, романы случались у меня постоянно, особенно когда я разбогател. Плохо то, что своих детей почти не вижу, растут далеко, как чужие. Зачем отпустил от себя, не знаю? Когда видимся, начинаю им что-то говорить или даже учить, а они смотрят на матерей, мол, как им реагировать на этого дядю. Вот и получается, что имеется переводчик с отцовского на детский, без серьёзного образования, совсем не знающий жизнь, а определяющий её по богемным сплетням и гламурным журналам.

— Безрадостная картина у вас получилось. Может, ещё кофе?

— А давай, почему бы и нет. Кстати, а где Алёнка?

— Уехала в город со знакомым журналистом покупать новый телефон. Старый у неё весьма древний, весь класс над ней смеялся.

— А может, вам с ней съездить отдохнуть? Не желаете в Грецию, на Мальдивы или поближе, в Турцию?

— Пока нам не до отдыха, мы решили с Алёнкой на следующий год отправиться к морю-океану.

— Деньги — не вопрос. Фирма оплатит, мы должны помогать людям.

— Спасибо, но даже не знаю, что сказать.

— Вот попёрла знаменитая Белкинская гордость. А где вы сейчас работаете?

Мила загремела чашками и ответила не сразу.

— Знаете, в нашем районном ФСБ, слежу за порядком.

— За порядком в районе или в ФСБ? Наверно, там и там?

— Тьфу, неправильно, слежу за чистотой в отделе.

— Офигеть!

— Зарплата небольшая, зато безопасно, кому скажешь, где служишь, сразу успокаиваются и дальше ведут себя без всяких глупостей.

— Так может ко мне, в отделе кадров комбината полно работы, туда как раз ищем специалиста?

— Ну, я кадровиком никогда не трудилась. Вот на вышке с автоматом стояла и порядок наводила.

— Ну, вышек у меня пока нет, извини. Послушай, ну ты же устраивалась на работу, заполняла разные бумажки?

— Конечно.

— Значит, навык есть, и давай срочно восстанавливайся в институте, нам нужны толковые юристы. Учёбу мы тебе оплатим, конечно, заключим с тобой договор, отразим, что тебе надо отработать после диплома три года и так далее. Согласна?

— Да, а почему нет. Надо только с Алёнкой поговорить.

— Да, я уже понял, она девушка серьёзная.

— Да просто атас. Как мне с ней тяжело. Поставила перед собой цель и идёт к ней, не сворачивая, как баран на новые ворота. Я пыталась её отговорить от расследования этого убийства, мол, дочка следствие обойдётся без нас. А она ни в какую, говорит мне «не буду», а сама исподтишка занимается этим делом. И я решила присоединиться к ней, чтобы хоть как-то контролировать и влиять на её замыслы. Вот так она и очутилась на площади перед вашим офисом.

— М-да, Алёнка подняла шум на всю Россию, даже вчера вечером губернатор выяснял, уладил ли я конфликт с бедным ребёнком или нет?

— Мы, наверно, вам сильно навредили?

— Да нет. Даже как-то радостно, что вернулись времена на Русь-матушку, даже одиночка, если стоит за правое дело, может горы свернуть. При советах-то отправили бы в психушку, и все дела, а там бы вашу девочку и вас превратили в овощ и всё.

— Не пугайте меня! Может, перекусим, а то что я вас пою пустым кофе? Скажете потом, вот хороша хозяйка, ушёл от неё голодным.

— Да можно пару бутербродов. Посмотрите в пакетах, там все есть. И почему-то в вашем лесу подозрительно молчит телефон?

— У нас нет приёма, приходится Алёнке залезать на ёлку. Но вам не советую, ещё сорвётесь, костей не соберёте.

— Может это и хорошо, что сотовые умолкли — отдохну без звонков.

Мила и Сергей Геннадьевич принялись за приготовление бутербродов с грудинкой и бужениной и даже не услышали, как на террасу зашли Алёна и Женя.

— Какие люди в Голливуде, здравствуйте, Сергей Геннадьевич, — поздоровалась девочка. — А я прикупила себе новый телефончик, точнее смартфончик. Интернет, молодёжный дизайн, два номера и всё такое.

— Здравствуйте, молодёжь, поздравляю с покупкой! Я тоже не с пустыми руками, видите, мы тут бутербродами балуемся. Будете?

— Конечно! Но лучше бы плюшками… кстати моя мама печёт суперпироги.

— Здравствуйте, Сергей Геннадьевич! Вы меня помните?

— Здравствуй, тебя, кажется, Женя, зовут?

— Да, я брал у вас интервью. Вы ещё мою метафору похвалили.

— Помню-помню, я там что-то ещё осветил своим прожектором, подобно крейсеру «Аврора», в октябре семнадцатого года.

— А может, хватит перебиваться сухомяткой, давайте лучше обедать, есть целая кастрюля зелёных щей? — посмотрев на гостей, спросила Мила и, получив согласие, вышла на кухню.

— Ура! Я иду помогать маме. Женя, доставай тарелки, у нас толпа гостей. Аж, целых два.

Сразу после обеда Сергей Геннадьевич уехал, оставив после себя кучу подарков и главное — хорошее настроение. Алёнка уткнулась в новый телефон, и окружающий мир перестал для неё существовать. Женя, подобно рыжему коту, потёрся рядом ней, а потом помог помыть посуду Людмиле Александровне и, видя, что на него никто не обращает внимания, засобирался восвояси:

— Я поехал! До связи!

— Женька, досвидос! Респект за телефон!

— До свидания, Евгений! — крикнула на прощанье Мила. — Приезжай, непременно приезжай!

Воскресенье и понедельник прошли тихо и дали возможность Белкиным прийти в себя. В первый рабочий день недели Мила отпросилась на работе, чтобы съездить во вторник в отдел кадров стройки и выяснить условия новой работы.

Алёнка позвонила следователю, как договаривались, и оказалось, папика полицейские доставят в город только в среду. Оставалось ждать.

Во вторник Мила отправилась в посёлок к девяти часам. У неё сложилось ощущение, что весь отдел ожидал только её. Начальник любезно принял будущую подчинённую, огласил размер заработной платы, она на порядок больше прежней. Сотрудники с нескрываемым любопытством разглядывали новенькую, кто-то доброжелательно улыбался, а кто-то напротив, шептал с укором: «Что он в ней нашел?» Белкина с трудом прятала счастливую улыбку и радостные глаза — ей так хотелось сказать докучающей бедности последнее прости-прощай.

В среду Мила отправилась в город увольняться. А Алёнка ближе к обеду вскарабкалась на ель и набрала номер телефона следователя:

— Алло, Михаил Владимирович, это я, Лена Белкина.

— Привет! Подожди, я выйду, — в телефоне раздались шорохи и даже, как показалось девочке, грохот от падающего на пол стула.

— Алло, а он приехал?

— Да, доставила полиция твоего единокровного. Вот битый час сидим разговариваем. Но пока мне трудно понять врёт — не врёт. Ты ко мне сейчас сможешь приехать?

— Если только на метле, да и ту мама забрала.

— Будь дома, собирайся, я пошлю за тобой машину.

— Я не готова с ним встречаться, вот так неожиданно!

— Лена, то ты умоляешь меня найти твоего папу, а теперь не желаешь с ним встречаться. Ты определись, наконец! Послушай его хотя бы из-за двери, обманывает он или нет. У меня-то нет колокольчика в ухе. А надо решать вопрос с его задержанием, понимаешь? У человека решается судьба: отправляться к зекам в камеру или идти домой.

— Ладно, собираюсь, но заходить в кабинет не буду.

— Считай, что машина за тобой уже вышла.

Алёнка спустилась на землю, ноги не шли, и она уселась под зелёным сводом старой ели. На далёких небесных часах миновала минута, затем вдогонку ещё одна. Сердце продолжало испуганно колотиться, словно она пронеслась по школьному стадиону десяток кругов. Даже через полчаса она всё ещё ощущала, что никак не может отдышаться.

Ей не давали покоя два обстоятельства: первое, это грядущая встреча с отцом, которого она ни разу в жизни не видела, и, второе, причастен ли он к убийству Белкиных. Хотя последнее девочку особенно не беспокоило, ведь она сама «высосала из пальца» эту версию, только для того, чтобы найти среди белого безмолвия Игоря Жукова. Да и внутри неё сидела нерушимая уверенность — папа не причастен, и этому знанию, взявшемуся непонятно откуда, она слепо верила.

И вот отец рядом, в городе, в двадцати километрах от неё, в кабинете знакомого следователя, и даже в какой-то мере судьба его зависит от поведения сумасбродной девчонки, которую он когда-то бросил, даже ни разу не взглянув на неё. И первое, что сейчас являлось на ум, — месть. Пусть глупая, но такая естественная и объяснимая. Почему она, невинная девочка, оказалась брошенной, чем она, собственно, виновата перед ним, его родными и близкими? Почему они не любят её, и их не было рядом, когда она болела, и в самые тяжёлые времена, когда нечеловеческие испытания барабанили в дверь? Жестоко изранили бабушку и дедушку, и их надо было спасать, а потом хоронить, целый посёлок собирал по крохам деньги для Белкиных. Да, она может упросить, встать на колени перед Михаилом Владимировичем с просьбой арестовать её горе-отца, или просто обмануть, сказав, что колокольчик всё-таки прозвонил по Жукову. Пусть и он хлебнёт горя в этой жизни, почувствует, что не бывает случайностей в жизни и за всё надо платить, даже за юношеские утехи.

Алёна стояла у калитки, всматриваясь сквозь зелень, едет или нет посланная за ней машина, и понимала, что никогда она не сделает плохо никому ни-ког-да. Науке прощать её обучили безвинно пострадавшие родные и добрые книги, и теперь, вместо бездонной злости и подлого раздражения, она ощутила как где-то внутри неё зародилась неведомая сила, подымающая до мерцающих звёзд, могучая до дрожи в руках.

Вскоре пришёл полицейский уазик, и они помчались в город. Водитель молчал, был не доволен, что вместо положенного обеда его сослали в глухомань за какой-то девчонкой. Алёна по дороге позвонила Жене и упросила его приехать за ней в город.

Вот и знакомое здание, щиты на ограде. Её провели в соседний кабинет. Вскоре в дверь ворвался Михаил Владимирович.

— Привет! Как дела?

— Нормально, готова на всё, но встречаться с ним не собираюсь. Лучше расскажите, если можно, какие он дал показания.

— Всё как обычно: когда учился, когда крестился. После моих вопросов рассказал, что ещё в школе у него приключилась первая любовь к твоей матери, ну, значит к Людмиле Александровне. После его призвали в ряды российской армии, где он узнал, что она ему изменила, забеременела от какого-то городского парня. Жуков сразу перестал ей писать и даже порвал все фотографии. А знаешь, кто ему рассказал, о неверности твоей мамы?

— Нет, но догадываюсь.

— Говори, если ты всезнайка, а не ребёнок.

— По моим данным… Дима Прозоров, друг и одноклассник.

— Верняк! Тебе надо ехать на «Поле Чудес», глядишь, нахаляву денег заработаешь. Так вот, после этих событий господин Жуков принял решение не возвращаться домой и остался служить по контракту, потом поступил учиться заочно в институт и стал офицером. А сейчас, дамы и господа, леди и джентльмены, в соседнем кабинете нас ожидает капитан Жуков!

— То есть получается, он совсем-совсем не верит, что я его дочь, так?

— Да, я даже в протокол допроса занёс: «Алёну Белкину своей дочерью не признаю и не считаю». А ещё «…согласен добровольно пройти исследование на полиграфе, так как не причастен к убийству Белкиных».

— Во как! Но он хоть чуть-чуть похож на меня, тьфу, то есть я на него?

— Да, не переживай, похожа. Генетическая экспертиза вам не нужна!

— А зачем он тогда приезжал в посёлок, если меня не признает и с моей мамой не общается?

— Говорит, хотел посмотреть на Людмилу Александровну и на тебя, чтобы ещё раз убедиться, что ты не его ребёнок.

— Какой ужас! Оценивал меня, как собаку, Жуковской породы я или нет, или так, простая дворняжка. Похоже, я его породе не подхожу.

— Ладно, не голоси, времени в обрез. Я приоткрою дверь и ещё разок задам вопрос о его причастности к убийству, а твоя задача послушать ответ. Хорошо?

— Дайте мне хоть пять минут, дядя Миша, я успокоюсь. Думаете легко в первый раз увидеть и услышать родного отца! Все поджилки трясутся.

— Лена, прошу тебя, соберись. Вот на, попей водички, она хорошая, минеральная.

Зубы девочки стучали о край стакана, но через пару минут она собралась с духом и кивнула дядя Мише, что готова.

— Всё, я пошёл, будь через минуту за дверью моего кабинета. И прошу без глупостей. Не забывай для чего мы здесь собрались.

Прижавшись к стене, девочка стояла у чуть приоткрытой двери и вслушивалась в то, что происходит в кабинете. Она ничего не видела, вся превратившись в одно большое ухо.

— Ну, мы практически закончили наш допрос, и мне осталось задать вам ещё пару вопросов и занести их вместе с ответами в протокол. Так вот, вы каким-либо образом причастны к убийству семьи Белкиных, произошедшему три года назад? Когда вы видели Белкиных в последний раз?

Пауза была недолгой. Достаточно спокойный голос за дверью ответил:

— Я уже вам говорил, Михаил Владимирович, зачем ещё раз?

— Отвечайте, так положено по методике расследования умышленных убийств. Вы же офицер и, я надеюсь, понимаете, о чем я говорю.

— Хорошо. Надо так надо. Я не причастен к убийству Белкиных, родителей моей одноклассницы Милы. Да, действительно, три года назад я приезжал тайно в посёлок, чтобы посмотреть на неё и её ребёнка. Дома их не оказалось, соседи сказали, что они в лесной сторожке вместе с родителями. Я поехал туда и незаметно спрятался под елью. Видел несколько раз Наталью Николаевну, она стирала на улице и вешала белье, поливала огород. Рядом бегала девочка в розовых шортах, наверно, Лена, дочь Милы. Я просидел там до вечера под деревом, мельком видел Милу и её отца, не помню его имени-отчества. Когда стемнело, я вернулся в город, переночевал в гостинице «Дворянская» и утром уехал к родителям, в Велегожск. Об убийстве узнал через несколько дней из выпусков теленовостей и газет.

— Хорошо.

Алена стояла и плакала, и молодой следователь, что всё время был рядом, опасаясь громких всхлипываний, осторожно прикрыл ей рот ладонью. От неё пахло табаком и чужим человеком. Девочку начало подташнивать, к счастью, допрос закончился, и она рванулась в кабинет, где разрыдалась, укрывшись за пыльную штору.

А в кабинете Игорь Жуков прочитал протокол и начал подписывать листы. Михаил Владимирович напоследок спросил:

— Собираетесь к Людмиле Александровне или сразу в Велегожск?

— Зачем к ней? — в недоумении ответил капитан, и после, посмотрев в глаза следователя, почему-то добавил — Пока не знаю.

— Странный вы какой-то человек, Жуков, вроде выросли в соседнем посёлке, а я с вами будто живу на разных планетах, и у нас нет ничего общего. Я на Земле, а вы на холодной Луне, с лунным зайцем.

— Почему я странный?

— У вас есть дочь или точнее сказать — у вас есть ребёнок, которого вы не считаете своим, но который считает вас родным отцом, как, впрочем, и весь посёлок, а вы даже не собираетесь с ним увидеться и поговорить. Я не понимаю, почему? Как вас не подозревать?

— Это не ваше дело, но я не буду хамить и возмущаться, утверждать, что вы лезете в мою жизнь, вы следователь и можете меня запросто арестовать или как там это у вас называется, засадить или поместить в камеру! Ну, а потом всё выясните и, конечно, отпустите, даже извинитесь передо мною, но моя жизнь уже будет сломана, поэтому я вам отвечу — мать этого ребёнка мне изменила, то есть предала меня. Вы можете это понять? Поэтому у меня нет уверенности, что Алёна моя дочь. Я же говорил, что мой друг одноклассник мне об этом рассказал. А ему сообщили друзья из посёлка. Всё просто и понятно! Никаких тайн и сказок!

— О, знакомый господин Дмитрий Прозоров! И вас не удивляет, почему он мне хорошо известен?

— Возможно, за годы моего отсутствия, он превратился в преступника или хулигана? Я не знаю, я ничего не понимаю, что здесь происходит. Поймите, я с ним общаюсь очень редко, ну пару раз в год созвонимся и всё, — Жуков поднял глаза и внимательно посмотрел на следователя. — Вы что ли его тоже подозреваете в убийстве, но почему, какое он имеет отношение к Миле и её родителям?

— Да все эти годы он упорно добивался руки и сердца Людмилы Александровны! Обивал пороги, использовал все возможности! Но её родители возражали против брака. Оттого мы тоже его отработали на причастность к зверскому убийству.

— Подождите… так он говорил, что она бледная мымра, зазнайка и ботаничка, а получается сам, того… любил её.

— Того-того, господин капитан. Он с ума сходит до сих пор, совсем недавно предлагал ей руку и сердце. Не знаю, что я сейчас делаю и для чего, но молчать я не собираюсь: вам бы хоть поговорить с Людмилой Александровной. Да и девочка ищет отца, ну не верите, что она ваша дочка, тогда проведите генетическую экспертизу, она не стоит великих денег, а где, я вам подскажу.

— Я подумаю, обещаю, что подумаю. А знаете, Михаил Владимирович, сейчас с моих глаз как пелена спала. Просто я не могу так сразу принять решение. Мы на Северах никуда не спешим, как-никак все малость замороженные.

— Главное, чтобы не отмороженные на всю голову.

— Разрешите идти?

— Идите, но имейте в виду, что можете нам ещё понадобиться. До свидания.

— Прощайте. Хотя я готов, как это там говорится, — оказывать помощь следствию.

Жуков встал и направился поскорее из душного кабинета. Он прошёл по коридору мимо кабинета с приоткрытой дверью и с нескрываемым облегчением оставил здание. Дверь за спиной закрылась, и он словно возвратился в настоящий мир из таинственной пучины, таящей опасность на каждом шагу.

Алёнка в щель незакрытой двери видела, как крепкий мужчина в новых джинсах и голубой футболке с дурацкой надписью «Я не пью и не курю! Я на Севере живу!» вышел из кабинета Михаила Владимировича. Через несколько секунд хлопнула входная дверь. Что-то неуловимо знакомое промелькнуло в его лице и фигуре…

Женя появился на следующий день после обеда. Стояла полуденная жара, тихо, не ветерка. Алёнка возилась в огороде с клубникой. Передышка пришлась кстати, тем более, парень привёз мороженое.

На лавочке пекло солнце, и они уселись на траву рядом со старой елью, опустив ноги в котлован, который вся семья усердно копала несколько лет назад для устройства погреба. Но фамильная стройка застопорилась после гибели Александра Сергеевича и Натальи Николаевны.

— Я с утра проехался по знакомым, напомнил об Анике-воине. Пока информация такая — пропадает в лесу, приходит поздно, весь в грязи, ходит в резиновых сапогах, и это в такую сушь. Дождя, наверно, целую неделю не было. Да, вот ещё, — добавил Женя, слизывая сладкие потёки с пальцев, — иногда ночует прямо в лесу! Жена и соседи не знают, что с ним творится.

— Вот так дела. Самый непонятный и последний из известных нам подозреваемых. Будем думать и рассуждать.

— Послушай, а может, у него есть любовница или вообще вторая семья? У многих такое бывает!

— Женя! Какая любовница может быть у пенсионера — пенсионерка? Вторая семья, ха-ха, тогда ему работать надо в два раза больше, а с не с ружьём гоняться по лесам.

— Ну, может, я что-то и не так сказал.

— Думай. Вот если он носит резиновые сапоги, значит, где-то есть вода или грязь, так?

— Да, точно.

— А где сейчас в нашем лесу водоёмы или грязь, а?

— Не знаю. Дождей почти нет, сухота. Как бы лесные пожары не вспыхнули. Кстати, надо об этом написать заметку в следующий номер.

— В лесном озере кто-то постоянно купается или ловит там рыбу. Если бы Аникин там зависал, все бы знали. Есть ещё несколько ручьёв, текут по лесным оврагам, но что около них делать? Я не знаю, рыбы там точно нет. Грибы? Но тогда зачем ему сапоги, они в воде не растут?

— Я вообще не понимаю вашу лесную жизнь, я человек сугубо городской, кстати, через месяц мне уже уезжать в Москву.

— Да, а мне в школу. А мы ещё ничего не сделали! Точнее я.

— Почему только ты, а я, что уже не участвую в расследовании? Ты меня исключила?

— Участвуешь, конечно. Пожалуйста, залезь на ёлку, поймаешь связь — забей в поисковике слово «лес», посмотрим, что написано в «Википедии».

— Дай мне только доесть мороженое, или прямо с ним лезть, господин начальник?

— Уже второе, Женя, для тебя это много, горло простудишь.

— Пара минут ничего не изменит.

Парень проглотил оставшийся кусочек и тщательно облизал пальцы. Сходил к бочке, фыркая и плескаясь, умылся и только после всех положенных процедур полез на ёлку. Но едва поднявшись над землёй, спросил:

— Алёна, может, купаться поедем?

— Поедем, но ты лезь, а я пока переоденусь. Заодно на озере расспросим знакомых про Аникина.

Жени не было минут двадцать. Алёнка ополоснулась и, переодевшись, ждала на лавочке. Наконец он спустился, молча подал девочке телефон и вновь направился к бочке с водой.

— Спасибо, ты настоящий друг. Так вот, слушай и думай: «Лес — это не просто совокупность деревьев и кустарников, лес является экосистемой — сложным сообществом из тесно связанных между собой элементов, сюда входят как живые организмы (биота), так и неживая, абиотическая составляющая — воздух, почва и вода. Лесная биота включает в себя растительность, животных и микроорганизмы, причём лесная растительность — это не только древесная растительность, — это также травы, мхи, грибы, водоросли и лишайники». Ну, вот теперь хоть что-то стало понятно. Как я сразу не догадалась, лохушка, у меня же твёрдая пятёрка по биологии.

— До чего ты додумалась, я из твоей галиматьи ничего не понял. Хотя у меня в аттестате тоже пятёрка по биологии.

— Пятёрки, как и люди, бывают разные. Тебя вся школа готовила в университет, вот и ставили «отлично», а я, считай, каждое лето живу в лесу, мне поэтому без точных наук никак нельзя. Я здесь то проводку чиню, то в огороде хозяйничаю, а то вот между делом убийство раскрываю.

— Не тяни, говори, супердевочка.

— Надо искать болото, лесное болото. Как раз около Гнилого болота погибли бабушка и дедушка, как я сразу не догадалась. Получается, он туда шастает, а зачем?

Алёна помолчала и, прищурившись, добавила:

— Узнаем зачем, раскроем это таинственное убийство.

— Поехали на озеро, окунёмся и после прокатимся по лесной дороге в сторону, как его там, Гнилого болота.

— Поехали, и никому ни слова о нашей догадке.

— Да без базара, зуб даю.

Вскоре они подкатили к лесному озеру. На пологом пляже собралось несколько компашек малышни из посёлка, уехавших на свободу, подальше от взрослых. На других берегах маячили неподвижные фигуры нескольких рыбаков, и даже стояла одна синяя палатка.

— Ты пока купайся, а я пойду с ребятами переговорю о нашем дорогом охотнике.

— Давай.

Алёнка ушла и вернулась через полчаса. Женя уже накупался и теперь грелся на солнце.

— Ну как водичка?

— Терпимо. На карьере лучше.

— Понятно, здесь же кругом лес. Вода плохо прогревается — зато чистая.

Девчонка разделась и пошла по скрипучему песку к воде. Вода лизнула ноги, и весь дневной жар, накопленный девичьим телом с утра, исчез. Алена сделала несколько шагов и нырнула в серые воды. Солнце повернуло на запад, и по верхушкам деревьев заскользил лёгкий ветерок.

— Маугли, долго не плавай, — крикнул Женя и рассмеялся.

Ребятня на берегу затихла и с любопытством уставилась на них. Алёнка обернулась и поплыла обратно. Выйдя на берег, сказала:

— Женя, не зови меня при всех «Маугли», тем более при наших поселковых ребятах. Хочешь, чтобы вся школа меня так окрестила, а? Лучше зови Белкой. Например — Белочка, приди ко мне! И тогда всем будет ясно, что с тобою происходит.

Ребята из посёлка, услышав последние слова, засмеялись и опять повернулись к ним, ожидая продолжения.

— Извини.

— Да, ладно, я тоже не святая. Как ты думаешь, мы сможем проехать на скутере до места убийства?

— Я ездил в тот район пару раз со своими родичами, мы там собирали грибы. Но мы далеко от дороги не отходили.

— А может, махнём?

— Почему-то мне кажется, мы вышли на финишную прямую.

— А что тебе ребята сказали?

— Да ничего особенного. Встречали его иногда на нашей дороге, с пустым рюкзаком и с косой, вроде делает заготовки сена на зиму, ремонтирует кормушки для зверья. Пару раз натыкались на него на Глебовской дороге, она идёт параллельно нашей, где-то в двух километрах.

Вытершись насухо, Алёнка отправилась в кусты переодеваться. Вскоре она вернулась, убрала влажные вещи в сумку и посмотрела на Женьку, всё ещё мечтательно глядящего на серую воду. В последнее время, из-за необъяснимой летней метаморфозы, журналист вновь обернулся в подростка, романтика и мечтателя Женьку Хрюнова из девятого класса.

Видя, как парень пребывает в нирване, девчонка нагнулась и выпалила ему на ухо:

— Ты чё, братан, очнись!

— Не ори, что стряслось?

— Попробую по-другому: какая кручина гложет тебя, добрый молодец? Отчего весь день не весел и нос повесил?

— Разве ты дашь спокойно посидеть, помечтать?

— Женя, вперёд. Нас ждут великие дела!

Вставая, парень улыбнулся и, идя к скутеру, проговорил словно самому себе:

— Сегодня на этом озере ты просто вернула мне детство. Оказывается, как хорошо и спокойно бывает в нашем лесу.

— Это изумрудное море, детка. Иногда, глядя на безбрежную зелень, я ощущаю себя кустом сирени или черёмухой. Даже сойкой или сорокой. Вот когда ты его полюбишь, он прорастёт корнями вовнутрь тебя, зацепит и больше никогда не отпустит, так и будет вечно пахучим ельником в твоём городском сердце. Я ведь тоже робела перед этой сказочной пущей, особенно когда первое лето мы жили в сторожке, оставшись без бабушки и дедушки. А сейчас я иногда как подумаю, мол, вырасту и надо будет надолго уезжать отсюда, мне даже от подобных мыслей реветь хочется. Ну, ладно, хватит расслабляться, поехали, а то будем рыдать здесь оба.

— Постой ещё минутку… хотя поехали. Ты всё равно не дашь спокойно посидеть. Ты, наверно в отца, тот умчался на край света, так и тебя куда-то постоянно несёт.

— А что моя мама не такая?

— Она другая. Мне кажется, Людмила Александровна не очень уверена в себе и сама не знает, чего хочет.

— Ладно, доморощенный философ, поехали.

Скутер вывез их обратно на дорогу и повёз прямо к сердцу реликтового леса, подальше от следов цивилизации. Ребята ехали по лесной дороге. Много лет назад здешний просёлок отсыпали щебёнкой, по нему ходили большие машины с полуприцепами, вывозили лес. Но вырубки давно прекратились, дорогу размыло весенними ручьями и разорвало в зимние оттепели. Колеи затянулись не только спорышем, но гравилатом и иван-чаем. Путь к Гнилому болоту оказался совсем заросшим, и друзья осторожно пробирались вперёд.

Проехав не менее трёх-четырёх километров от дома Белкиных, Женя остановился и заглушил мотор. Дорога под колёсами оказалась размыта ручьём, текущим со стороны Гнилого болота в обширную елань, поросшую чёрной ольхой.

— Приехали, — виновато улыбаясь, сказал парень и соскочил со скутера, — Дальше придётся идти пешком, на джип или квадроцикл я ещё не заработал.

— Место знакомое, хорошо помню, отсюда мы с мамой шли пешком до самого болота, там следователи осматривали место преступления.

— Далеко идти?

— Не знаю, не мерили, километра три-четыре. Но сегодня уже поздно, надо возвращаться. Ладно, в следующий раз попробуем, правда, Женя?

Журналист крутил головой во все стороны:

— Да, да. Но вообще здесь как-то…

— Ты тоже чувствуешь, будто кто-то из укрытия за нами наблюдает?

— Да, с каждой минутой напрягает всё больше и больше. Вот занесла нас нелёгкая, нет бы купаться в озере.

— Страшно?

— Я бы сказал, как-то неприятно и пахнет чем-то прелым, грибным.

Ребята стали смотреть во все стороны: кругом всё заросло, справа всё завалено валежником, покрытым мхом. А слева мрачный ольшаник, черные стволы деревьев торчали прямо из воды, как рога древних единорогов, покоившихся в здешних местах под тихими водами лесного ручья. Среди кочек зеленели заросли осоки, и тянуло багульником, оттого, наверно, комаров и мошек было немного.

— Оглянись. У меня ощущение, что на нас кто-то смотрит, — тихо сказала Алена, продолжая улыбаться.

— Правда?

— Тихо, говорю тебе — улыбайся как ни в чём не бывало. Типа мы ничего не понимаем и не замечаем. Просто два идиота случайно заблудились в лесу.

— Да, погнали скорее отсюда, — прошептал Женя, холодок пробежал у него по спине.

— Едем обратно. Всё равно грибов не заметно, — громко сказала Лена и стала крутить головой во все стороны. — Надо же, так далеко забрались и всё задаром. Надо ребят предупредить, что нечего здесь ловить. Ты подожди здесь, а я одну минуточку похожу, посмотрю.

Девчонка перепрыгнула через заросший кювет и углубилась в лес. Грибов, естественно, не было, но она присмотрела местечко под упавшей сосной, заросшей подлеском, в случае необходимости здесь можно было укрыть скутер от посторонних глаз.

— Поедем, а то скоро ребята сюда приедут! — скомандовала, вернувшись, Алёнка.

Ехать обратно получилось быстрее, путь знакомый и только проторён. Всю дорогу Алёнка вертела головой, желая приметить что-нибудь подозрительное, но глазам было не за что зацепиться. Вскоре они оказались подле сторожки.

— Да, местечко неприятное! Хорошо, мы быстро вернулись, — слезая со скутера, сказал парень. — Про каких ребят ты несла?

— Женя, кто-то нас пас, говорю тебе стопудово. А про ребят я специально провещала на весь лес, создавала видимость, что кто-то едет за нами следом, ну типа, мы не одни, я об этом где-то читала, в книжке. Видишь, пригодилось.

— Послушай, я никак не пойму, а как в такой глухомани оказались твои-то тогда, три года назад?

— Да обычное дело — выпало сухое лето, и дед нам наобещал, что кровь из носа, но грибов он наберёт. Вот и уговорил пойти с ним к Гнилому болоту и бедную бабушку, там, мол, сыро и белые с подберёзовиками стоят ровными рядами, только собирай, не ленись. Она как чувствовала, не хотела идти с ним. Вот там всё и случилось.

— Да, странное место. Какое-то нехорошее у меня там было чувство.

— Ты завтра приедешь, может, съездим туда, а? Я присмотрела местечко, где можно спрятать твой скутер, пока мы походим по лесу.

— Я постараюсь, — ответит парень и, немного подумав, добавил — Но мне ещё надо заскочить в редакцию.

— Хорошо, до завтра.

— Пока.

Женя уехал. Летний день катился к вечеру. Всё-таки на дворе было первое августа. И где-то под бездонными небесами перевернули песочные часы, и сверкающий поток метеоров устремился к земле, страша засидевшихся в гостях пешеходов. Оставался месяц до школы.

Заляпанный торфом уазик, в просторечье «буханка», натужно преодолевал лесное бездорожье. За три дня без дождя, дорога стала более-менее сносной, конечно, по здешним меркам. Третий год, с июня по август, этот путь в сторону Гнилого болота и обратно до соседней деревни или в посёлок, становился привычным.

Машина старательно объезжала все просёлки с гравийкой, способные вывести к людям, а искала пути поглуше, в объезд, несмотря на повсеместно разбитое дорожное полотно с глубокой колеёй от лесовозов. Подальше положишь, поближе возьмёшь, вот истина людей, которым не надобны лишние глаза и уши.

Вылазки за продуктами давались непросто, терялся целый день, да ещё надо было подгадать, чтобы хотя бы пару дней не было дождя. С собой везли все: еду, сигареты, спиртное, бензин, новые лопаты, батарейки, средства от комаров. Пакеты прыгали в салоне, на кочках и колдобинах, словно живые. На подъёмах скатываясь к задней двери, а на спусках и при резком торможении бились о перегородку, отделявшую грузовой салон от кабины.

Водитель и пассажир за всю дорогу не произнесли ни слова. О чем им говорить, если всё давным-давно сказано за бесконечные дни совместной работы и вечерние передышки? Лучше просто молчать и думать о своём, глядя в окно, о том, как осенью вернёшься в столицу и тогда уж пошикуешь на широкою ногу. Позовёшь друзей в кабак, накроешь поляну, всласть выпьешь и, захмелев, ткнёшь кулаком в отрыжку Гарику или Сёме, и, нагнувшись к испуганному лицу, обдашь перегаром трезвеющего от панического страха друга и заорёшь прямо ему в харю:

— Ну, что, уроды, всё лето опять пробухали, а я в лесу, как проклятый, третий год ишачу, чтоб всех вас изжога до пяток достала, козлы!

Работники поужинали. Теперь у входа в палатки стояли две пустые банки из-под голубцов, и ещё две из-под говяжьей тушёнки с остатками желтоватого жира по краям и прилипшим к дну и стенкам лавровым листом. Тут же раскрытая упаковка нарезанного хлеба и почти пустая бутылка из-под водки.

— Баран, поставь чайник! — донёсся мужской голос из зелёной палатки.

В синей палатке, стоящей чуть в стороне, под берёзкой, зашуршал полог, и вскоре из неё вылез крепкий парень в тельняшке с длинными рукавами. Он огляделся и стал натягивать грязные высокие ботинки.

— Утюг, я тебе сколько раз говорил, не называй меня «Бараном», что, трудно забить себе в память? Меня зовут Борис, Борян, но никак не Баран.

В зелёной палатке послышался смешок.

— Да ладно, братан, без обид! Чёрт меня дёрнул.

— И уже не первый раз он тебя дёргает!

Борис, который совсем не Баран, наконец-то расправился с берцами и подошёл к газовой конфорке. Чайник обнаружился среди полупустых скомканных пакетов, привезённых из магазина и мусора от продуктов. Пошарив по шуршащим пакетам, он извлёк банку сгущёнки и, пробив ножом два отверстия, стал высасывать из металлического нутра желтоватую, приторно сладкую жидкость. Липкие капли изредка цеплялись за небритый подбородок и горло, прокладывая дорожки сверху вниз. Убрав ото рта пустую банку, он крякнул и крикнул:

— Домой хочу! Больше не могу!

— Терпи, послезавтра приедут Принц и Шрам, передадим им всё, пересчитаем денежки и сразу по домам.

— Что-то мне не терпится, даже спокойно полежать не могу!

— А ты ещё дёрни грамм двести, там, в чёрном пакете, непочатая бутылка шнапса. Тока мне оставь, хоть на пару буль-булей.

— Не хочу водку, может, сойдёт?

— Убирайся, а мне и так кайфово.

— Ладно, я приберусь, а ты завтра полезешь в туннель укреплять стены.

— Идёт, завари мне чайковского, тока покрепче, братан.

Поставив на стол чёрные от заварки стальные кружки, Борис пошёл убираться, а из двух закопчённых пароходных труб поднимался дымок от кипятка. Оставалось всего два дня, к приезду заказчиков всё должно быть окей.

Собрать мусор не составило большого труда, шесть пакетов он уложил около машины, чтобы после вывезти в мусорный контейнер. Но самым проблемным из следов их трёхлетней жизнедеятельности на острове оставался грунт, вытащенный из тоннеля. Парень прикинул, земли оставалось в куче не менее пятидесяти тачек и за завтрашний день её следовало перевезти и скинуть в гадкое болото, и тогда всё просто супер — подземное хранилище за три года поисков найдено, проход к ёмкостям, наполненным непонятно каким газом, открыт. Оставалось самое приятное — получить пачку упругих купюр и свалить отсюда навсегда куда подальше.

— Утюг, давай вместе махнём на Гоа!

— Не, я по бабам соскучился, полечу на месяцок в Таиланд, отведу душу, а там посмотрим, может, и к тебе ломанусь.

Рано утром «гелендваген» оставил за собой Москву и с первыми лучами солнца уже мчался по просыпающемуся шоссе, подальше от многоэтажной столицы.

— Жалко, опять уделаем машину в этом грёбаном лесу, — зевая, сказал водитель.

— Нашёл, что жалеть, на любой мойке тебе её вылижут за тысячу рублей. Смотри лучше не усни за рулём. Вечером, небось, бухал с тёлками?

— Старею, перед серьёзным делом больше не квашу.

— Молодчина, остепенился.

— Я взял сапоги, камуфляж. Даже накомарники.

— А ствол не забыл?

— Обижаешь, всё на месте. Смазан и заряжен. Только я чё думаю: кризис на дворе, может, сэкономим? Ствол не станем светить, возможно, я и так обойдусь, одними руками?

— Смотри, тебе виднее. Не слишком ли жадничаем? Наших пацанов в расход пускаем всего-то из-за двух лимонов, да ты ещё и пистолет жалеешь. Политики за эту отраву нам заплатили сполна. А Утюг парень крепкий, всё лето на свежем воздухе и на тушёнке. Второй-то по-хлипче, но тоже, глядишь, начнёт зубами за жизнь цепляться. Как бы мы с тобой из-за копеечной экономии дело не загубили? Ты же знаешь, кто за этим всем стоит, а в сентябре уже выборы…

— Не дрейфь. Я взял пистолет-автомат Стечкина, он тяжёлый. Тюкну пистолетной рукояткой по репе Утюгу, а пока он будет в отключке, ножичком порешу второго, и труп в болото.

— Тоже мне, Рэмбо. Давай Боре скажем, что Утюг нас достал, все причитающиеся деньги отдадим ему, пусть поможет связать этого урода. Ну а после Утюга и со вторым покончишь.

— Хитро, голова ты, Принц, не зря к тебе такая погоняла прилипла.

— Да ладно. Дай мне лучше навигатор, я пока введу координаты Гнилого болота.

— Не дрейфь, не проскочим. А гаджет в бардачке. Нам с тобой главное объект сдать заказчикам, а тогда и я, глядишь, стану принцем, переберусь на Гоа или в Таиланд. А может, лучше махнуть на Сейшелы? Правда, там тоскливо.

— Главное, чтобы эти два урода не надышались и ёмкость не попортили. Без газа она не стоит, ни копейки!

— Как три года назад?

— Конечно, хорошо тогда Утюг был один, а представь, два отморозка ворвались бы в посёлок и устроили бы там резню? Навели бы шороху похлеще, чем зомби.

— Да, а вспомни, сколько бабла выкинули на ветер, чтобы замять эту бойню и отмазать этого придурка!

— Не говори. Давай остановимся, хлебнём кофейку, что-то сердце с вечера щемит.

— Да когда сердце… того… нельзя кофеин. Я где-то читал.

— Шрам, не умничай, мне станет полегче, сто раз проверено.

— Хозяин барин. Так и быть приторможу. Вот только оторвусь от «паджерика», висит у нас на хвосте уже полчаса.

— Думаешь, слежка?

— Да ладно, не дрейфь. Дачник или коммерс газует по делам в провинцию.

Чёрный джип мчался на юго-запад от столицы, рассекая гранёными рёбрами плотный утренний воздух. Равнодушные километровые столбики кивали вдоль обочины и щурились от бешеной скорости, не давая пассажиру рассмотреть цифры.

— Я согласен, не пристало русскому офицеру труса праздновать.

— Давай, иди к берёзе, только, чур, не прячься. А я стану у сосны. Как раз между нами метров десять-двенадцать. Идёт?

— Изволь. Только пусть твой напарник станет рядом с тобою, ну хоть за сосну. Я не хочу, чтобы мне в спину стреляли.

— Да ты чё, командир, мы правильные пацаны, не кинем.

Игорь подошёл к берёзе и огляделся. Тонкий белый ствол с развевающимися на ветру клочками коры не давал ни малейшей надежды укрыться. Рассчитывать оставалось только на себя. Справа от него росла старая ель с сухими нижними ветвями. А среди колючих ветвей даже показалось, промелькнули оранжевые глаза филина.

— Ну что, давай на «раз-два-три»?

— А кто считать будет?

— Да Борян, у него по математике было «три», а у меня «два»!

— Заметно.

Утюг надрывно рассмеялся. Игорь с трудом улыбнулся, он старался потянуть время, Алёнушка должна была уйти как можно дальше.

— Согласен, Борян, так Борян. Только у меня такой уговор.

— Какой?

— У меня выстрел один, у тебя два, так?

— Точняк.

— Надо чтобы всё было честно — вытащи один патрон из ствола. Чтобы всё на равных.

— Ну, ты, волк позорный! Берёшь меня в ежовые рукавицы?

— Сам предложил всё по-честному. Я с тобою согласился, вот теперь стою у берёзки, а ты у столетней сосны, так давай и ты иди мне навстречу.

— Слышь, Борян, этот фраер берёт меня на понт! По рукам.

— Отлично.

— Ты куришь?

— Нет.

— А жаль, хоть курнул-бы перед смертью. А в Бога веруешь?

— Верую.

— Тогда ты молись, а я покуда покурю.

Игорь прислонился к берёзе и, не выпуская поджогу из рук, стал молиться, прося у Спасителя только одного — чтобы дочь успела уйти как можно дальше и спастись. Служба на Севере, ежедневные, особенно зимой, опасности приучили к мыслям о смерти. Самая рядовая поездка по тундре могла стать трагической: сломайся машина или гусеничный транспортёр.

— Ну, хорош, прохлаждаться, выходи, — крикнул Утюг, появился из-за сосны и, видя, что Игорь выходит, резко рявкнул — считай, Борян!

— И раз, и два…

«Три» офицер так и не услышал — на полянке грянул оглушительный выстрел. Утюг рассчитал всё правильно и точно: выстрелил первым, ещё до конца счета. В доли секунды Игорь заметил как в последний момент к обрезу со стороны старой ели метнулась стальная молния, и хлопок кнута слился с канонадой. И его с головы до ног окатила волна тёплого воздуха, листва и сучья падали сверху. Жуков пошатнулся, но не упал. Навалившись на берёзку, он нагнулся и поднял поджогу, но левую руку со спичечным коробком поднести не смог, она его не слушалась. На рукаве проявились красные разводы, как ягоды клюквы на прошлогоднем снегу…

— Ну что, лошина позорная! Обвёл я тебя вокруг пальца. Накось, ещё получи горячего свинца, чтоб не мучился. Ненавижу вас, офицерьё, и ещё ментов с прокурорами.

Утюг вразвалочку прошёл чуть вперёд и демонстративно встал за молодой сосной. В его руке блестел обрез, он безразлично посмотрел на Игоря каким-то нечеловечьим стальным взглядом.

— Слышь! Не падай, не хочу добивать лежачего, так интереснее, — крикнул копатель и стал целить в грудь. — Устроим бродилку, как в игре.

Игорь поднял глаза и посмотрел в небо, вернее туда, где оно должно было быть, но он не видел его, взгляд застрял на колючей ветке ели. «Как глупо всё получилось, — мелькнуло в голову у Жукова, — даже небесам нет дела до того, что творится на земле».

Грохнул выстрел.

Офицер закрыл глаза и подумал — «оказывается, как безбольно приходит смерть».

— Падла, кто стрелял? — заорал Утюг.

Игорь раскрыл глаза и увидел, как рухнувший на колени копатель испуганно смотрит по сторонам, крутя головой. Из-за ели вышел пожилой мужчина в застиранной защитной куртке, с двустволкой в руках, направленной на Утюга.

— Я.

— Ты кто? Что за хрень тут происходит!

— Я ищу пропавшую девочку. Сюда идут спасатели и полицейские. Бросай обрез, нехристь.

— Не дождётесь! Борян, дай-ка ещё патроны, — Утюг по-собачьи оскалил зубы и заревел, в эти мгновения он более походил на загнанного волка, чем на человека.

— Утюг, ты сам тут разбирайся, а я пошёл. Мне в тюрьму нельзя.

— Вот тоже козел! А-а-а-а-а-а-а-а! — из тёмного рта вырвался наружу отвратительный хохочущий звук, переходящий в вой.

— Бросай, говорю, оружие, — ещё раз сказал незнакомец, глядя в упор на Утюга, но главным аргументом в споре оставались воронёные стволы, направленные прямо на него.

— Хрен вам, а не Утюг! Не дождётесь!

Раненый копатель поднял с земли обрез, весь в прилипшей сухой траве и иголках, и резко приставил сталь к своей груди, синие купола на ладони дрогнули, и с ревущим криком «а-а-а-а-а!», он надавил на спусковой крючок. Тело чёрного копателя отбросило от земли, и он, хрипя, завалился на бок и, вытянув ноги, испачканные землёй вперемешку с темной кровью, рухнул навзничь. Тяжёлая челюсть раскрылась, словно он продолжал чертыхаться на весь белый свет.

Охотник ногой отбросил обрез в сторону и подошёл к Игорю, доставая из рюкзака нож.

— Так, тихо, давай не шуми.

— Ну вот, из огня в полымя. А вы собственно кто?

— Свой я, Петр Петрович Аникин, ищу внучку Александра Сергеевича.

— Она вроде убежала. А я хотел их задержать.

— Да я видел… как там её, тьфу… дуэль вашу. Вот только не успел чуть-чуть, так получилось. Ну ладно, до свадьбы заживёт.

Он распорол Игорю рукав и умело забинтовал два входных отверстия от картечи, из которых продолжала сочиться кровь.

— Пошевели пальцами. Вроде кость не задета, но дело дрянь, потеря крови. Надо поднять руку и затянуть повыше раны.

Перевязав раненого, как надо, охотник отошёл и с ног до головы оглядел Игоря:

— А что у нас с ногой? Сейчас гляну. Ого-го — на правой брючине-то дырка. Как левая нога?

— Да вроде не болит, но что-то течёт в сапог.

— Понятно. Будем резать.

Он распорол брючину, но к счастью рана на бедре оказалось несильная, её удалось затянуть бинтами, и кровь остановилась. Затем Аникин подошёл к Утюгу и, убедившись, что тот мертв, спросил Игоря:

— Идти сможешь?

— Смогу. Надо взять обрез.

— Зачем? Этот отстрелялся.

— Один убежал, и ещё они кому-то звонили и просили помощи.

— Ну, тогда другое дело.

Охотник поднял обрез и передал в руки Игорю.

— Проверь патроны, а я посмотрю телефон.

Он пошарил по траве, и среди корней ели нашёл чёрный телефон с антенной.

— Вот этот?

— Да, надо взять с собой, может, пригодится.

— На, держи, — он сунул его в руки Игорю, — я всё равно ничего в нём не понимаю. Пошли.

Первым шёл Аникин, он ступал твёрдым уверенным шагом и даже не смотрел по сторонам. Казалось, всё плохое и опасное позади. Раненому идти было труднее, потеря крови, усталость и нервное перенапряжение давали о себе знать: сердце бешено колотилось, крупные капли холодного пота стекали по спине и груди. Но Игорь не выпускал из рук обрез, стараясь прислушиваться к лесу. Они шли напролом, через чащу, и посторонних звуков не замечали.

Пройдя около часа, Аникин остановился и подозвал Игоря.

— Выходим на гравийку. Ты будь здесь и не высовывайся, а я пойду взгляну, что там, вдруг и вправду засада.

— Может, не стоит, подождём спасателей, не нападут же они на целую толпу.

— Отдохни, а я гляну, если никого нет, пойдём нашим навстречу.

Серые выцветшие глаза на обветренном лице улыбнулись, он поправил бинты на руке и, привычно сняв ружьё с плеча, скрылся в подлеске, примыкающем к дороге. Игорь прилёг, огляделся по сторонам и достал спутниковый телефон.

Аникин выбрал роскошный куст лещины и как можно осторожнее стал пробираться к дороге. От неё отделяло ещё несколько молодых крушин. Было тихо, августовский лес молчал, словно погрузился целиком в послеобеденную дрёму. Каждый шаг охотник делал неторопливо, смотря под ноги. Только шум мог выдать его приближение и привести прямо к опасности. И вот кусты остались позади, впереди заросшая барвинком и пижмой обочина…

Лесную тишину разорвал гул, неслыханный с времён великой войны. Слева от охотника безжалостная стальная машина досылала в ствол патрон за патроном, и вот свинцовый заряд прошил и отбросил в кювет охотника. Обожгло грудь, но впопыхах, в горячке, он всё же отполз за куст лещины, и, опираясь на пук тонких стволов, положил двустволку перед собой, сдаваться он был не намерен.

Выстрелы застали Игоря, когда он набрал телефон следователя. Сразу стало ясно, что произошло самое ужасное: охотник напоролся на засаду, по всей видимости, выйдя на линию стрелков. Связь сработала, и он быстро поведал Михаилу Владимировичу о происшествиях у Гнилого болота за несколько последних часов, назвав свои координаты. Отложив телефон, Игорь рванул вперёд и через минуту наткнулся раненого в грудь Аникина.

— На дороге, видишь. Слева, стреляли слева от меня. Не знаю, как я их проглядел.

— Держись, Аникин, погоди, не умирай, я уже позвонил нашим.

— Нашим?

— Точно нашим.

Машина «скорой помощи» следовала последней в ряду машин со спецназом, полицейскими, следователями и спасателями. Жукова и Аникина перевязали и повезли в больницу. Бориса врачи привели в себя и в окружении конвоя забрали в город.

Алёнка только проводила глазами машину «скорой помощи», ей ужасно хотелось поехать с отцом, но надо показать следователям и полицейским место дуэли и остров, а сделать это кроме неё, конечно, некому. Ей тоже обработали раны и ушибы, дали успокоительного и перевязали ноги, а ещё накормили пирожками и бутербродами и напоили сладкой газировкой. Спецназовцы из своего резерва выделили для неё самые маленькие высокие ботинки, и теперь она с трудом передвигалась в них по лесу.

Лесная гравийка никогда не ведала такого количества машин и людей, они выходили и заходили обратно, хлопали дверями, что-то делали, суетились, снимали на видео, фотографировали. Михаил Владимирович с понятыми осматривал место происшествия. Несколько следственно-оперативных групп направились в лес и на Курганный остров осматривать подземное хранилище, брошенную машину копателей, искать посреди леса труп Утюга.

— Алёна, — оторвавшись от протокола осмотра места происшествия, сказал следователь, — никуда не уходи, сейчас приедет мама.

— Хорошо.

Вдали показался чёрный микроавтобус. Алена присела на край обочины и смотрела как машина осторожно пробирается по разбитой дороге. Авто бесшумно остановилось в нескольких метрах от нее, сдвижная дверь открылась, из машины выпорхнула мама:

— Лена, я здесь!

— Привет!

Мила подбежала к дочери и, плача, начала целовать её в макушку, ощупывая руками всю девочку.

— Ты цела?

— Да, всё хорошо, только царапины. А вот папа ранен, и дядя Аникин ранен, их увезли в больницу.

— Нам встретилась «скорая», не переживай, всё будет хорошо. Я тебя люблю.

— Да, мама, всё будет хорошо. Но я никогда уже не стану прежней. Понимаешь?

— Да. Ты у меня стала совсем взрослая. Я глаз не сомкнула с той минуты, как увидела твою записку на столе.

— Прости, мама, я не думала, что так получится. Я уже всё выяснила об убийстве, возвращалась и провалилась в яму на кургане, там просидела всю ночь, а утром папа спас меня. А когда мы шли с острова, они на нас напали. Знаешь, было очень страшно.

— Не вспоминай, потом поговорим. Лучше посмотри, кто со мной приехал, но только не пугайся.

— Кто?

— Повернись.

Девочка обернулась и увидела, как от машины к ней шёл пожилой мужчина, ужасно напоминавший поседевшего дедушку, улыбаясь и помахивая ей рукой.

— Не бойся, это твой дедушка.

— Постой, он же мёртв? Деньги на памятник…

— Он сам тебе все объяснит.

— А что с бабушкой?

— Она в машине.

— А почему не выходит?

— Она в инвалидном кресле и ждёт тебя.

Алёнка бросилась к деду. Они обнялись и так молча стояли несколько минут. Никто не мешал им.

— Пойдём к бабушке, — шепнула внучка деду.

— Пошли, она давно ждёт, уж все глаза выплакала! Как ты вымахала, прямо настоящая невеста!

Они вернулись к машине, и, заскочив в салон, Алёнка обняла бабушку, вытирающую тыльной стороной ладоней, слезы, шепчущую:

— Милая моя, наконец-то.

Следом в машину сели дедушка и мама. Так они и сидели вчетвером, взявшись за руки, словно обмениваясь душевным теплом, накопленным за три года страшной разлуки. Когда все немного пришли в себя и накатившиеся подобно цунами эмоции отпустили их, Александр Сергеевич поведал:

— В 1941–1943 годах, в оккупированных районах СССР, прилегающих к Москве, Киеву, Минску, Грозному, Вильнюсу, Риге и Таллину, фашисты спрятали в лесах сотни ёмкостей с секретным пси-газом, они разработали его ещё в тридцатые годы. Несколько лет испытывали на немецких антифашистах, потом на жителях покорённых стран и на узниках концлагерей. Так вот: пси-газ воздействует на сознание людей и стимулирует немотивированную агрессию друг к другу, отца к сыну, матери к дочери. Люди хватаются за оружие по любому поводу. Во время отступления часть пси-газа оккупанты обильно распыляли на Украине и в Прибалтике. Но частью тайников, как этим на Курганном острове, они не успели воспользоваться из-за наступления Красной Армии весной 1943 года. Много десятилетий забытая фашистская отрава лежала мёртвым грузом в наших лесах. Кое-где ёмкости прохудились, и газ уходил в атмосферу. Но в восьмидесятые годы прошлого века в лесах появились необычные люди, действовавшие под личиной «чёрных копателей». В руках у них были подробные карты времён Великой Отечественной войны. И нашёлся кто-то, кто щедро оплачивал эти раскопки. Так вот, они находили схроны и приводили ёмкости в рабочее состояние. И главное, время от времени продавали газ нечистым на руку политикам, точнее, преступникам. К нашему Гнилому болоту они долго присматривались, но никак не могли попасть на остров, точно не зная, где гать проложена через топь. Но один «добросердечный» охотник несколько лет назад случайно поведал московским охотникам про дорогу на Курганный остров. Так они оказались в сердце Гнилого болота.

— Кто этот охотник, дедушка?

— Не будем называть его имя, он уже и так расплатился своей кровью. Служа в ФСБ, я много лет работал с неонацистами. Так вот, когда их активность в нашем лесу возросла и стала понятно, что они ищут ёмкость с газом, я якобы ушёл на пенсию и внедрился — то есть стал здешним лесником. Так было удобно, без всяких подозрений постоянно находиться в лесу и контролировать «чёрных копателей». Ну, а дальше вы всё знаете. Мы собирали грибы, я, нарушив инструкции, шуткой спросил ранее судимого Юрия Железнова, по кличке Утюг, что он делает в лесу. Железнов открыл пальбу, нас с твоей бабушкой тяжело ранили, после мы попали в районную больницу. На следующий день нас отвезли в Москву, в центральный госпиталь. Возвращаться после лечения домой мы не могли, ибо спугнули бы копателей и испортили всю многолетнею операцию, так и не выйдя на организаторов и, самое главное, на заказчиков. Тогда мы, с тяжёлым сердцем, согласились на инсценировку нашей смерти, но оперативная комбинация затянулся на долгих три года. А потом, Мила, ты всегда нас попрекала, что мы не даём тебе жить самостоятельно, вот и представилась такая возможность.

— Папа, как можно!

— Извини, за глупую шутку.

— А для чего нужен этот газ? Ведь война давно прошла?

— С его помощью кое-кто в нашей стране хотел вызвать беспорядки и погромы. Чтобы все боролись против всех, зажечь с помощью крови настоящую гражданскую войну.

— Как жутко…

Девочка умолкла, глядя то на дедушку, то на бабушку, словно припоминая что-то очень важное, о чём размышляла несколько лет и теперь ей во что бы то ни стало надо дать ответ, от которого зависит судьба всего человечества на планете Земля, висящая на волоске.

— Послушайте, получается, все люди и вся наша семья до сих пор находится на той великой войне, — вдруг произнесла Алёна. — Вот дедушка и бабушка чуть не погибли от рук неонацистов, я с мамой и Женей и тоже боролись, как могли. Раненые отец и дядя Аникин лежат в больнице. Оказывается, в мирное время — война совсем близко от нас, только не ленись, просто приглядись и, протянув руку, сорвёшь с неё чёрную вуаль. Выходит, мне, родившейся в двадцать первом веке, надо быть постоянно готовой сражаться за такой привычный мир, за родных и соседей, за эти деревья и ёжиков. И в нашей школе, когда мы с учителями организовывали встречи с ветеранами, то делали это не только для тех, кто воевал на той далёкой войне, но и для себя, чтобы мы знали, а главное, помнили о ней, и в любой момент каждый из нас мог выступить на защиту нашего мира.

— Алёнушка, я рад, что ты сама поняла, на какие жертвы мы пошли с бабушкой ради родины.

— Ура! Так вот почему всё лето мне вспоминалась твоя любимая сказка про князя Всеслава и Верную Охоту!