Эту книгу мы начнем с того, что пожелаем вам добра. Так заведено у каждого узбека: не пожелав добра, не начнет он речи. Да и в самом деле, к чему же вести разумную речь, если не к добру?

И еще говорят узбеки: только тот разбирается в жизни, кто испробовал и сладкое, и горькое. Вот и в этой книге будет сладкое, как шербет в ханском дворце, и горькое, как солончак в пустыне. Вы узнаете о будничных трудах и коварных чарах, об искусных умельцах и о прелестных колдуньях, о Чамбиле, городе справедливости, и о Городе Тьмы.

У всякого рассказа есть свое начало, но начало всякого рассказа есть конец другой повести, и какой гордец вправе утверждать, что он будто бы начал с самого, с самого начала?

Видимо, началось это дело с коня. Если подумать и вспомнить, то многие дела начинались в старину с коня. Конь соединяет жилище с жилищем, друга с другом, врага с врагом, конь выводит из жаркой битвы и приводит к студеному ключу. Короче: у птицы есть крылья, а у человека — преданный конь. Так, может быть, мы начнем все-таки с человека?

Звали этого человека Сакибульбуль. Жил он возле базара, в глиняном домике за кожевенным рядом.

Ай, хороши у нас базары, люблю их, прости меня аллах!

Найти базар легче всего. Все дороги в городе ведут к базару. А если вы чужеземец, то пройдите через городские ворота, прорубленные в толстых стенах, и вы непременно увидите издали ханскую крепость, а где крепость, там и базар.

Сперва бросится вам в глаза не то, что едят, а то, из чего едят: обожженная и кованая посуда, а рядом — скобяной товар, и медный, и железный: точила, скребницы, замки, лопаты, кетмени, ключи, бубны, барабаны, котлы, жаровни. В мучном ряду пшеничная мука вас ослепит сплошной белизной, в то время как любое зернышко риса живет отдельной жизнью, хоть и смешивается с другими, а не сливается. Вот и мясной ряд, с огузками, оковалками, жирными тушами, голенями, и бараньи головы глядят на вас мертвыми, но все еще прекрасными глазами. Глубоко вздыхая мехами, пышет пламенем кузнечный ряд, ржанием зазывает конный, молчалив и важен верблюжий, весел игрушечный — там продают и стулья для маленьких детей, все стулья с дырками, а для чего — догадайтесь сами.

Но венец базара, его украшение, его душа — плодовый ряд. Все краски мира пылают здесь. Разрезанные пополам гранаты как бы состоят из пурпура и золота, кожура дынь похожа на степное марево, арбузы полосаты, как халат чиновника, персики нежны, как щеки танцовщицы, густым румянцем стыдливой юности залиты яблоки, каждая груша томно просит: «Съешь меня», гроздья винограда, тяжелые, то темно-фиолетовые, то зеленые, таковы, что кажется, будто драгоценные камни, вобрав в себя солнечный жар, стали съедобными. А миндаль? А инжир? А курага? А изюм? Чего только нет в плодовом ряду! Денег — вот чего нет, вернее, деньги есть, но не у нас с вами.

Ну, а за плодовым рядом, около водоема, в котором плавают листы чинара, находится базар новостей — чайхана. По дороге к ней особенно шумно, здесь торгуют пловом, горячей лапшой, пирогами, свежими, пахучими лепешками, шипящими шашлыками, льдом и снегом в мешках из козьей шкуры, здесь повстречается вам и нищий монах, и плут, и ростовщик, и коновал, и юродивый, и слепец, и калека па костылях, и знахарь, и продавец мускуса, — только он один не кричит, ибо его благоуханный товар говорит сам за себя.

Зато другие кричат вдоволь, наслаждаясь криком своим, кто звонко и мерно, кто хрипло и без лада. Безмолвны вдалеке одни чурбаны, на которые навешаны халаты, малахаи, чалмы, тюбетейки, разукрашенные, как павлиньи перья, сверкающие, как петушиный глаз. Это — базар одежды, за которым начинается базар стремян, уздечек, ремней, а там уже в загородках мычат телята, медленно жуют коровы свою скучную пищу, с неясным испугом ждут чего-то овцы, а там, подальше, — глиняные домики, обиталище торгового и ремесленного люда.

Но лучше вернемся в чайхану, где теплом жизни веет от большого самовара, где прохладно у тихой воды, где люди на глиняном возвышении пьют зеленый чай, где неспешно, как время, текут слова, где бесплатно продается хороший товар — новости.

— Так ты говоришь, уважаемый Сакибульбуль, что ни один конь из конюшни нашего хана — будь благословенно его имя! — не сравнится с конем какого-то безвестного маслобоя?

Все в городе знали того, кому был задан этот вопрос. Сакибульбуля почтительпо называли знатоком лошадей. Хотя на земле ремесел меньше, чем живых существ, их все же предостаточно, и одним из них занимался Сакибульбуль. Без него в городе не обходилась ни одна покупка породистого коня и ходили слухи, что он, хотя и запинаясь, разговаривает с лошадьми на их языке. Он и с людьми разговаривал запинаясь, движения его были медленны, и только глаза вспыхивали быстро и, казалось, тем же серебряным блеском, что и белые нити в его смоляной бороде.

Настоящего имени его собеседника никто не знал. Все называли его Безбородым. Было ему много лет, может, сто, а скорее всего — двести, и давно умерли те, кто знал его настоящее имя. Брюхо у него было толстое и косое, голова — как тыква, а мясистые щеки — голые, как ступня. Один только длинный волос висел у него на подбородке, и па этот волос Безбородый нанизал несколько жемчужин. Узкие глаза, всегда прищуренные, выглядывали из-под густых бровей, как разбойничьи ножи из листвы ночного леса. Да, двести лет прожил Безбородый, двести никчемных и черных лет, и все эти двести лет шутил, хихикал, утирал рукавом нос.

Он тоже занимался одним из ремесел, существующих на земле: он был ханским соглядатаем. Деду хана Шахдара, отцу хана Шахдара, а теперь самому Шахдару он передавал все, что о хане говорили на базаре, хорошее и дурное. О хорошем он говорил хихикая, о дурном — с ядовитой злобой, поэтому его слова во всех случаях приносили людям беду.

Казалось бы, жители города должны были его опасаться, но люди к нему привыкли, как привыкает больной к болезни, а старик — к старости. Да и присловье древнее надо помнить: «Ложь нагла, а правда доверчива».

Вот и Сакибульбуль, хотя и знал, что беседует с предателем, ответил, уважая правду. Ведь говорят узбеки: «Если человек тебя о чем-нибудь спрашивает, — отвечай, пока ты сам еще человек, а не мертвец». И Сакибульбуль сказал:

— Хороши кони Шахдар-хана — да без него не будет владыки на земле! — но пройди всю Вселенную, от созвездия Рыбы до Луны, а не сыщешь такого скакуна, как у этого маслобоя Равшана!

— К чему мне странствовать от Рыбы до Луны, мне и здесь хорошо, возле мяса на земле, — сказал хихикая Безбородый. — Но смотри, знаток лошадей, если ты сказал неправду, если конь у маслобоя всего лишь захудалая кляча, то лучше было бы тебе сдохнуть в пеленках!

С этим Безбородый, кривляясь и неизвестно кому подмигивай, спрыгнул с возвышения (а не сошел, как надлежит степенным людям в его возрасте) и удалился, озираясь и непристойно почесываясь. Лицо и ужимки скомороха, а душа злодея — вот каким был Безбородый!

Тихо стало в чайхане, замолк базар новостей.

Хозяин, вытирая пестрым полотенцем пиалу, сказал:

— Беда нагрянет на маслобоя Равшана; ай, добрые люди, надо предупредить честного человека!

— Я сделаю это, — сказал Сакибульбуль, сказал, как всегда, запинаясь. — Ведь не кто иной, как я, своим языком, не знающим узды, навлек на Равшана беду. Коню без узды — воля, а языку без узды — горе. Я пойду к Равшану.

Маслобойня Равшана помещалась за молочным рядом, за теми загородками, где мычали телята, где коровы угрюмо жевали свою еду. Дом, окруженный со всех сторон стеной, стоял на отлогом холме, задняя часть желтой стены была пониже перед ней, а под передней был вход в подвал.

Войдя к маслобою, Сакибульбуль произнес благопожелание и сел рядом с хозяином на циновку, горестно вздыхая. Равшан был еще не стар, широк в плечах, высок ростом, он больше походил на воина, чем на мирного маслобоя. Он спросил:

— Что привело тебя в мой дом, нужда или приятная весть, горе или радость, скажи мне, знаток лошадей?

— Меня привела в твой дом вина веред тобой, — ответил Сакибульбуль, а потом поведал о том, что случилось в чайхане.

— Горе привело тебя в мой дом, — сказал, помолчав, Равшан. — А я-то сижу и жду радости. Жена моя, Биби Хилал, должна мне подарить дитя, приходит ее время. Скажи мне, однако, уважаемый знаток лошадей, как ты узнал, что мой конь лучше всех коней ханской конюшни? Да не конь он еще, а жеребенок, и, по правде сказать, держу я его в подвале, только раз в неделю выпускаю ночью на луг за озером, — как же ты его увидел?

— Весь мир шумит мне в уши конским ржанием, — сказал знаток лошадей. — Однажды я возвращался с дружеской пирушки, а дело было на другом конце города, шел я через луг, и внезапно что-то мне ударило в сердце: увидел я жеребенка, озаренного пятнадцатидневной луной, и понял: вот это конь, который быстрее сна, вот это копь, у которого за спиной крылья, вот это конь, ногам которого трепетно кланяется земля! Посмотрел я на человека, который был с ним, и узнал твоего мальчика-подмастерья. Если мое любопытство не противно тебе, то скажи, откуда у тебя такой необыкновенный конь?

— Вижу, — сказал Равшан, — что ты истинный знаток лошадей. Не только этот конь, которого я назвал Гыратом, по даже повесть о нем радует чистое сердце. Сейчас принесут чаи, и ты услышишь от меня эту повесть.

Но подмастерье не успел внести скатерть с угощением: раздался тяжелый стук в ворота. Так не стучит гость, не стучит сосед или путник — так стучат люди, которых не любят, но которые властвуют. В дом ворвались воины хана. Их сопровождал Безбородый. Хихикая и почесывая бритую голову, соглядатай сказал:

— Возьмите обоих: и Равшана, и знатока лошадей. Но сначала выведем хваленого коня.

Равшан сразу понял, что случилось недоброе и что с этим недобрым нет у него силы бороться. Он подошел к подвалу, снял засов, раскрыл двери, и во двор выбежал жеребенок. Он выбежал и остановился, зажмурив глаза, так как не привык к дневному свету. Неказист был он с виду, какой-то непонятной масти, можно сказать, совсем никудышным казался, только и было в нем проку, что длинная грива.

Безбородый захихикал:

— Видали, почтенные люди, необыкновенного коня? Ай, сокровище райского сада! Я считал шутником себя, но шутник, оказывается, ты, Сакибульбуль! Пойдем, пойдем, хан любит такие шутки! И это тебя-то, глупца, величают знатоком лошадей! Да эта кляча только мне, толстобрюхому старику, под стать! Сяду-ка я на нее!

Безбородый близко подошел к жеребейку, но тот схватил его зубами за кушак и так ударил, что упал ханский соглядатай и девять раз его голова, похожая на тыкву, перевернулась в пыли. А пока Безбородый кряхтел, поднимался, жеребенок расправил крылья — кляча-то оказалась крылатым конем! — взвился вверх и скрылся за облаками.

— Ну, теперь пропал твой сатана, и ты, маслобой проклятый, ответишь за него хану, — сказал Безбородый, стряхивая пыль с халата, и те, кто привык к его хихиканью, поняли, что он и со злобой говорить умеет.

— Нет, не пропал мой жеребенок, хотя, быть может, лучше было бы ему не возвращаться, — печально ответил маслобой, а йотом крикнул: — Гырат!

И жеребенок, как обратная стрела, пущенная из лука, с шумом опустился на то самое место, откуда взлетел. Облачная влага блестела на его длинной гриве.

Равшан накинул на него узду и повел к хану. Рядом с маслобоем был Сакибульбуль, со всех сторон — ханские воины, а позади поплелся Безбородый.

Хан Шахдар пребывал в это время в своей конюшне и любовался конями. Жители города благословляли это занятие, ибо остальное время хан делал зло. Но теперь зло совершилось в конюшие.

Число ханских коней составляло шестьдесят, то были разномастные скакуны, отобранные из несметных табунов Шахдара, сильноногие, быстрые, такие, что на бегу раздваивали траву своим дыханием, такие, что громом копыт потрясали доброе сердце земли. Хан был облачен в румийскую парчу, в руке он держал плеть с золотой рукоятью, и на золоте было вытиснено его имя.

Вошедшие, как велит обычай, распростерлись перед ханом па земле, у самых его ног улегся старый соглядатай, улегся так, что сверху видны были только две округлости, и та округлость, что была поменьше, оказалась бритой головой. Голова то поднималась, то опускалась. Безбородый говорил шепотом, но так, чтобы его слова достигали ханского слуха.

Шахдар посмотрел с удивлением на маслобоя и приказал:

— Встань и расскажи нам, откуда у тебя такой удивительный копь. Быть может, он из наших табунов, а, маслобой?

Равшан поднялся, поднялись и остальные, и маслобой начал так:

— Вот мои слова, и каждое из них — правда. Не из твоих табунов этот конь, это так же верно, как то, что не всегда я сбивал масло. Был я, и не очень давно, караванщиком, как и отец мой, и дед, и прадед, нанимался к богатым людям, водил караваны верблюдов. Нанялся я однажды к знаменитому златокузнецу. Звали его Хасаном, был он родом из Рума, и говорили, что богатству его нет пи числа, ни меры. Сказал мне Хасан-златокузнец:

«Поведешь моих верблюдов, груженных жемчугом и золотом, в сторону красных песков. Я не боюсь разбойников, а ты не бойся ни песков, ни меня. Дойдем до озера, в котором отражен смоляной дом, станем на отдых, а потом вернемся назад, и па этом — конец твоей службе».

Подивился я тому, что торговый караван отправляется в безлюдную пустыню, но знал я, что причуды богатых и родовитых необъяснимы и, если за эти причуды хорошо платят, надо повиноваться.

Вот и отправились мы в сторону красных песков. Долго шли, уже и колокольца верблюдов звонкость свою потеряли, столько пыли в них набилось, а мы все идем да идем. Много тягот пришлось нам перенести, не время сейчас о них рассказывать, но достигли мы наконец озера, которое синело посреди пустыни. Жажда измучила и нас, и четвероногих, ринулись мы к воде, а там, видим, чуть-чуть зыблется смоляной дом. Один Хасан стоял поодаль, его пересохшие, побелевшие губы что-то шептали, он ждал, поглядывая то на озеро, то на высокий, широкостволыный чинар, что рос недалеко от берега.

Вдруг вода зашумела, заколебалась, и смоляной дом как бы растаял в ней, и явилась из глубокого озера красавица пери. Лицо ее было такой красоты, что мы закрыли глаза, боясь ослепнуть, а когда мы открыли глаза, пери уже не было.

Хасан-златокузнец оглянулся, оглянулись и мы, и увидели, что из листвы чинара выходит красавица. Хасан подошел к ней, сложил руки на груди и сказал:

«Явью стал мой таинственный сон! Ровно год назад приснилась ты мне, месяцеликая, ослепляющая глаза смертных, ровно год назад, так же как и сейчас, появилась ты сначала из озерной глубины, а потом на мгновение исчезла и вдруг вышла, как некий дух, из листвы чинара. В сердце моем остались слова, которые ты проговорила голосом сладостным, как утренний ветерок в розовом саду: «Я — пери Кария, приди ко мне». Вот и пришел я к тебе, твой раб, пришел с дарами, как идолопоклонник к своему кумиру, и нет мне жизни без тебя. Уедем отсюда со мной в Рум, стань женой златокузнеца Хасана!»

Прекрасная пери улыбнулась мягкой и лукавой улыбкой и ответила:

«Почему же я должна стать твоей женой? Только потому, что я тебе приснилась? Вот если бы ты приснился мне — другое дело! И почему ты думаешь, что тебе приснилась именно я? Разве другие пери не выходят из глубины озера, разве другие не красивей меня? У меня уже есть дочь, и достигла она четырнадцати лет, — по вашему, людскому, счету, ибо мы, пери и дивы, лет своих по считаем, не зная старости, — и я в сравнении с ней — как огонек в стенной хижине в сравнении с яркой небесной звездой. Погоди, сейчас она появится сама, и ты убедишься в моей правоте».

И мы стали ждать, и не только златокузнец — потрясенный, счастливый, сомневающийся, — но и все его слуги, и даже лошади и верблюды застыли на месте, завороженные вечно юной прелестью пери Карин. И вдруг пери звонко, как девочка захохотала:

«Поглядите-ка, люди добрые, на этого верного влюбленного! Стоило ему услышать, что есть где-то девушка более красивая, чем та, которую он полюбил, как он мигом отказался от одной любви ради другой!»

Хозяин, златокузнец Хасан, покраснел от стыда, а мы, хотя были его слугами и он хорошо платил нам, тоже рассмеялись вместе с пери. Поверишь ли, о великий хан, показалось нам тогда, что даже кони и верблюды смеются над Хасаном. А красавица сказала:

«Все же ты, златокузнец, достойный человек, не всякий решится, как ты, проделать ради пустого сновидения такой долгий и трудный путь, надо тебя наградить. Знаю, что ты большой умелец, прославленный своим ремеслом. Работа у тебя тонкая, — вот и придуман мне тонкое сравнение с какой-нибудь влагой; ведь я вышла к тебе из влаги озера».

Хасан воскликнул с убеждением:

«Нельзя тебя сравнить с ослепительным солнцем, потому что солнце светит только днем, нельзя тебя сравнить со сверкающей луной, у которой одна обитель — ночь, а ты сияешь и днем, и ночью! Если же говорить о влаге, то сравню тебя с благоуханным, опьяняющим вином, которое дает не только сладость забвения, но и горечь похмелья, как это случилось с твоим покорным слугой!»

Красавица пери усмехнулась едва-едва, уголком рубиновых губ, и неожиданно обратилась ко мне, к простому караванщику:

«А ты, милый мой Равшан, ты-то с чем меня сравнишь, с какой влагой?»

Я опешил. Да и как мне было не растеряться? Откуда эта пери знает мое имя? О великий хан, прости меня за глупую мысль, но, быть может, все мы: и люди, и деревья, и пери, и дивы, и животные, и звезды — связаны могучей, невидимой связью и только нс догадываемся об этом? Так я думаю сейчас, когда стою перед тобой, а тогда, у озера в красных песках, я ни о чем думать не мог, и сам я не пойму, как сорвалось с моих губ:

«Если тебя сравнить с влагой, о госпожа, то прекрасна ты, как молоко, молоко матери, которое питает дитя!»

Тогда пери Кария приблизилась ко мне, внимательно и ласково взглянула мне в глаза, пальцами, нежными, как лепестки тюльпана, провела по моему запыленному лицу и сказала с важностью, обвораживающей душу:

«Хорошо твое сравнение, караванщик Равшан, ибо все может высохнуть на земле, а никогда не высохнет материнское молоко. Вот тебе награда за это сравнение».

Она ударила в ладоши, и влажный жеребенок взвился из озерной глубины, подошел ко мне и, ласкаясь, стал кусать неокрепшими зубами мою руку.

«Возьми его, — сказала пери Кария. — Ты назовешь его Гыратом. Этот жеребенок станет лучшим из коней вашего человеческого мира. Держи его в подвале, пока он не привыкнет к тебе, иначе он улетит, ибо этот конь крылат. Он вырастет, и ни одна птица нe догонит его. Ему не будут страшны ни пески пустыни, ни горные скалы. Возьми его, Равшан, выхаживай его в подвале, корми отборным ячменем и только раз в неделю, ночью, выпускай на луговую траву, и так до тех пор, пока не достигнет он возраста коня. Возьми его, но принадлежать он будет не тебе».

— Ага! — перебил Равшана хан Шахдар. — Пери назвала имя настоящего владельца? Назвала мое имя? Говори, говори правду, благочестивый подданный мой!

— Прости твоего раба, о победоносный хан, не назвала пери твоего имени. Она сказала:

«Вернись в свой город и женись на девушке Биби-Хилал. Она родит тебе сына, который станет посохом для пастуха, поводырем для слепца, домом для бесприютных, одеждой для нагих, здоровьем для недужных, светом для темных. Ему-то и будет принадлежать Гырат. А ты забудь караванные тропы, начни жить оседлой жизнью, займись ремеслом маслобоя, — недаром с молоком сравнил ты меня, друг мой Равшан!

Таково мое слово тебе. А тебе, златокузнец Хасан, скажу я другое слово. Долгий и трудный путь проделал ты ради меня, и не хочу я, чтобы ты ушел от меня ни с чем, чтобы пустым видением остался твой сои. Вот тебе награда: будешь ты волшебником в своем ремесле, ни один златокузнец не сравнится с тобой в умении!»

Но Хасан сказал, протягивая к ней руки:

«К чему мне мое искусство, если тебя не будет со мной? Только ты мне нужна!»

«А ты в своем сердце уверился в этом? Может быть, тебе нужна не я, а моя дочь?» — спросила Кария со звонким, заливистым смехом, и ее не стало, только ветви чинара зашелестели как бы от дыхания ветра…

Покинули мы красные пески, вернулся я в родной город, женился на дочери соседа моего Биби-Хилал, исполняя волю пери Карин, стал маслобоем, а в подвале моего дома поселился жеребенок Гырат. Теперь ты знаешь, победоносный хан, откуда у меня крылатый конь. Отпусти меня вместе с ним, ибо дома ждет меня жена, пришло ее время, должна она подарить мне дитя.

Глаза хана Шахдара налились кровью. Усы его стали торчком, как в лютый мороз. Он крикнул:

— Ступай, пес, в свою конуру, может быть, там уже лает твой щенок, а крылатый конь не для таких, как ты, Гырат — мой!

Равшан склонился с мольбой к ногам хана:

— Будь милостив, господин и владыка! Еще не успели мои глаза наглядеться па жеребенка, а ты его у меня отнимаешь. Дай же моим глазам насытиться видом Гырата!

Но недаром матери пугали детей именем хана Шахдара. Черная злоба стекала с его красного языка!

Хан Шахдар сказал:

— Не нагляделись, говоришь, твои глаза на жеребенка? Сейчас наглядятся. Эй, палачи, пусть насытятся глаза этого глупца видом крылатого коня!

Правду, видимо, говорят узбеки: «Добро сильнее зла, но зло быстрее». Не успел Сакибульбуль, знаток лошадей, вздохом вздохнуть, криком крикнуть, как схватили ханские палачи Равшана, один повалил его, заломил ему руки за спину, другой сел ему на ноги и раскаленным железом выжег его глаза.

— Теперь, слепой пес, ступай к своему щенку, — повторил прежние слова хан Шахдар.

Но Равшан уже никуда не мог идти. Сердце его разорвалось от боли — нет, не от боли, от обиды на жестокость мира: он был мертв.

Шахдар не раз говорил: «Плохо, если жалостлив хан, но еще хуже, если жалостливы слуги хана». И слуги хана, не потеряв человеческого облика, утратили человеческое сердце: звериные сердца бились в их груди. Они смотрели на мертвого Равшана, как пахарь на пашшо, ибо убийство было их повседневным занятием. Один только Сакибульбуль был объят ужасом, но и он молчал, подавив слезы, подавив желание склониться к телу Равшана.

И все же добро не только сильнее зла — оно бывает и быстрее зла, и нашлось в ханской конюшне существо, которое, не боясь ярости властелина, гнева убийцы, бросилось к его жертве с лаской и состраданием. Этим существом был Гырат. Он лизнул шершавым языком мертвый лоб хозяина, он почувствовал, что перестал быть жеребенком, что с этого мгновения он стал конем. Да, он стал боевым, конем, он взвился и пробил глиняную крышу ханской конюшни. Воины выбежали на улицу и увидели Гырата, парящего рядом с облаком. И облако, и грива копя пылали на солнце.

Пораженные воины вернулись к хану и сказали свои слова. А хан ответил:

— Не велика потеря, в наших табунах найдется скакун получше. А эту падаль, — он указал плетью на мертвого Равшана, — уберите и бросьте в яму. Пойдите и умертвите его жену и ее ублюдка, если он уже родился. Не должно быть так, чтобы исполнилось желание пери, существа нечистого, а должно быть так, чтобы исполнялось каждое мое желание, ибо я — тень бога на земле!

Потом хан посмотрел на Сакибульбуля и сказал:

— Оказывается, ты проницателен, оказывается, ты истинный знаток лошадей. Назначаю тебя своим главным конюшим. Будь достойным моей милости, служи мне верно, а пока ступай с воинами, проследи, чтобы они хорошо исполнили ханский приказ.

— Сто палочных ударов я заслужил, двести ударов плетыо — малое для меня наказание, — залопотал тогда Безбородый, — ибо я, пыль под твоими ногами, осмелился с тобой заговорить, о великий хан, над ханами хан, но не лучше ли мне пойти с воинами, не лучше ли мне проверить, как они исполнят твой милостивый приказ?

— Ты пойдешь на базар новостей, — сказал хан. — Ты пойдешь и узнаешь, что говорят люди о нашем мудром поступке. А лотом пойдешь в дом этого нечестивца, этого маслобоя, и станешь хозяином дома и всего, что в нем находится.

Воины и новый главный конюший хана отправились к той, которая не знала, кого она подарит мужу, сына пли дочь, не знала, что ее дитя, еще не рожденное, никогда не увидит отца.

Ханские слуги ворвались на женскую половину дома. Там, за пологом, собрались соседки, ибо приближалось время Биби-Хилал. Поднялись в доме сумятица, женский крик и громкий плач.

Начальник воинов вынул меч из ножен. Саккбульбуль сказал ему:

— Ты отважен, как барс, твоя храбрость заслуживает песни. Пристало ли твоему славному мечу покрыться кровью женщины, опозориться убийством ребенка, еще не рожденного на свет?

Начальнику, безвестному, жестокому рабу жестокого хана, поправилась похвала Сакибульбуля.

Однако он возразил:

— Э, новый ханский конюший, стало быть, ты начинаешь службу с того, что советуешь мне обмануть своего господина?

— Нет, мы исполним приказ господина. Он повелел уничтожить все живое в доме Равшана, и мы это сделаем. Мы заживо похороним роженицу в могиле, и женщина там умрет, прежде чем она разрешится от бремени. Поступи именно так, ибо ты мудр.

Начальник воинов, падкий па лесть, принял эти слова. По его приказу воины разогнали женщин, вырыли яму во дворе и поволокли к ней обезумевшую от горя Биби-Хилал. Если б даже звери взглянули па нее в этот миг, то зарыдали бы как люди, но никто не видел ее горя, ибо лицо женщины было закрыто покрывалом. Будущую мать бросили в яму, засыпали землей и затоптали. А на земле наступили сумерки.

Воины и Сакибульбуль направились к ханскому дворцу. Стон вырывался из горла Сакнбульбуля, слезы — из глаз, но он подавил слезы и стон — не ради того чтобы поддержать честь мужчины, а ради спасения живых существ.

Когда они достигли крепости, ханский конюший сказал воинам:

— Я поброжу по городу, быть может, найду Гырата для нашего хана — да вовеки не померкнет его имя!

— Ступай, — согласился начальник воинов, — сослужи хану эту службу, ибо ты знаток лошадей.

Сакибульбуль кружным путем возвратился к жилищу маслобоя. Темно и безмолвно было вокруг, луна завесилась чадрой облака, молчала земля, но в ней рождалась жизнь.

Во дворе маслобоя, над ямой, Сакибульбуль заметил нечто более темное, чем земля. Это был Гырат. Он разрывал могилу своими четырьмя сильными копытами. Сакибульбуль, чтобы помочь коню, взял в руки лопату. И земля заговорила голосом человека. Она разверзлась, и Сакибульбуль увидел, что в ее глубине Биби-Хилал разрешилась от бремени. Рядом с ней, завернутое в ее покрывало, лежало дитя. Значит, не помутился разум у заживо погребенной, если в могиле она позаботилась о новой жизни, давшей ей силу духа.

И тогда наконец Сакибульбуль разразился слезами. Оплакивал он громко новую жизнь, родившуюся в могиле, или же свою постыдную службу у хана-убийцы? И голосом, в котором смешались горе и позор, он спросил:

— Ты жива, Биби-Хилал?

В ответ ему тоже раздался плач, это плакала новая жизнь, это плакал ребенок. А Биби-Хилал сказала, и ее слова были словами жизни:

— Возьми сначала мое дитя, я знаю, это мальчик.

Сакибульбуль вытащил из могилы женщину и мальчика. Он поднял новорожденного высоко на руках и произнес:

— Даю тебе имя Гор-оглы, что означает «Сын Могилы», ибо в могиле ты родился. А иные будут тебя называть Кор-оглы, что означает «Сын слепца», ибо отец твой умер, ослепленный ханом.

Сакибульбуль не услышал, как заплакала Биби-Хилал, узнав, что ее муж убит, — она плакала беззвучно. Ей хватило силы, чтобы дать новую жизнь, но не хватило силы, чтобы рыдать о жизни погибшей. А Сакибульбуль продолжал:

— В могиле ты родился, мальчик Гор-оглы, но людей приведешь к жизни, накормишь голодных, напоишь жаждущих, приютишь бездомных. Так тебе предначертано высокой судьбой, о владелец быстробегущего Гырата!

Потом он отдал ребенка матери и сказал ей:

— Надо было бы тебе, несчастная женщина, услышать от меня слова утешения, по нет для этого времени. Мы подобны охотникам, для которых добыча — каждый миг. Войди к себе к дом, который завтра станет домом соглядатая, поешь наскоро, возьми припасы в дорогу, а я снаряжу в путь Гырата. Он спасет тебя и сына от ханской ненависти, а я буду ждать вести оттуда, где ты с помощью коня найдешь прибежище. Прости меня, больше ничего сделать для тебя не могу.

— Ты спас мое дитя. Это лучшее, что может сделать человек для матери. Спасибо тебе, знаток лошадей!

Так сказав, Биби-Хилал дала грудь мальчику, а затем пошла к себе в дом, который перестал быть ее домом, и, когда она вернулась с переметной сумой, Гырат был уже оседлан, ибо в подвале были для него готовы седло и поводья.

Сакибульбуль помог женщине сесть в седло, передал мальчика матери и сказал:

— Доброго тебе пути. Что бы обо мне ни говорили, — верь в меня и надейся.

Крылатый копь расправил крылья, взвился в беззвездное небо — только его и видели влажные глаза Сакибульбуля. Знаток лошадей засыпал яму землей, и холмик вырос над пустой могилой.

Когда ханский конюший покинул двор маслобоя, он увидел всадника, быстро скачущего ему навстречу. Оказалось, что это был Безбородый.

Соглядатай спешился, подошел к Сакибульбулю, узнал его и спросил, хихикая:

— Что ты делаешь здесь ночью около моего дома? Твое место в конюшне хана, знаток лошадей. А, не так ли?

— Я ищу Гырата, — сказал Сакибульбуль.

— Ищи, Сакибульбуль, ищи, береги ханское добро, а я поберегу свое: как бы дурные люди не растащили его ночью, не разграбили.

Они расстались, и Сакибульбуль пошел к себе домой, чтобы в одиночестве плакать, никого не боясь, ибо слезы тоже запретили в государстве жестокого владыки.

Далеко-далеко за Бухарой была пустыня, которая, как сказывали люди, никогда не знала влаги, которую миновал великий потоп, разбившийся об утесы чамбильских гор, окружавших эту пустыню. Ни одного живого существа, сказывали люди, не было в пустыне, ибо начало жизни — вода — не проникло в красные пески.

Так сказывали люди, но они ошибались. Они полагали, не владеющие знанием, что жизнь началась тогда, когда они родились. Но, если бы они заглянули в древние книги, они прочли бы, что не всегда пустыня была пустыней, что на ее земле были города и сады. Дни текут не как вода, дни текут как песок, и песок задушил воду. Он был мягким, этот песок, как мука, но мука кормит, а песок убивает. Там, где в стародавние, позабытые годы кипел труд, ныне простиралась мертвая земля. Только по краям ее, вдоль подножия чамбильских гор, проходили караванные тропы, и эти тропы были рубежом двух держав — державы жизни и державы смерти.

Случалось, что рабы, не выдержав тягот неволи, бежали через пустыню от своих господ, но пески проглатывали беглецов, и люди гибли в раскаленном чреве пустыни и сами становились песком. Случалось, что беглец был конным; он протыкал жилу своего коня и, вставив тонкий стебель камыша, высасывал теплую густую кровь, но в конце концов умирали и конь, и всадник. Случалось, что сильный вихрь взметал пески, и тогда на мгновение обнажалось перед обреченными путниками русло высохшей реки, поднимался необожженный кирпич развалин: здесь когда-то жили люди, но ушла вода — и ушла жизнь.

Вот над этой мертвой пустыней пролетал крылатый конь, и Биби-Хилал, крепко держась за поводья и прижимая к себе своего сына, с ужасом увидела, что Гырат опускается па самую середину безлюдной, безмолвной, бестравной земли.

Но оказалось, что пустыня мертва, а сердце ее продолжает биться. Это бил родничок, чудом не занесенный песками. У родничка мягко шелестело маленькое поле, желтела саманная лачуга и стояла старая лошадь, которая хриплым, каким-то жалобным ржанием приветствовала Гырата, чьи копыта вошли в песок.

Из лачуги вышла старуха, и лицо ее могло бы испугать человека. Была она стара, как сама пустыня, п сгорблена, как небесный свод. Белая отметина пересекала ее морщинистый лоб, два зуба торчали изо рта, как сошники, уши стояли торчком, седые космы висели, как сабли, а глаза искрились, как черные угли, но затухающим пламенем.

— Что ты делаешь ждешь, женщина? — прошамкала она. — Для чего твой конь жанешь тебя шюда?

— Не пойму тебя, матушка, — сказала Бибп-Хнлал.

— Как же не понять, яшно говойю: что делаешь ждешь, в пуштыне? Кто ты такая?

— Узбеки учат: «Сперва прими гостя, а потом спроси, кто он». Такой у нас порядок, матушка.

— «Пойядок, пойядок»! — прошамкала сердито старуха, однако ввела Биби-Хилал в свою жалкую лачугу.

Биби-Хилал содрогнулась — такая нищета предстала перед ней: ни куска ткани, ни сученой нитки, ни посуды, только черный, закопченный котел на очаге. Биби-Хилал поискала глазами, куда бы положить свое дитя, и ничего не нашла па земляном полу. Тогда она вышла, сняла с Гырата седло, и это седло стало первой колыбелью мальчика Гор-оглы.

Достала Биби-Хилал из переметной сумы лепешку и кусок вяленого мяса, и, когда мясо сварилось, когда старуха, открыв пустой рот, из которого торчало только два больших зуба, с жадностью набросилась па еду, Биби-Хилал увидела, что кончик ее языка неровно, с зазубринами, отрезан.

Поев, старуха сделалась добрей. Ее морщинистое, желтое лицо тускло зарозовело. Она склонилась над седлом, посмотрела на дитя и сказала:

— Ух, какой хойоший, какой тихий, какой умный! Выживешь ли ты в бежводной, жайкой пуштыне, бедненький мой!

— А ты, матушка, как оказалась в этой безводной, жаркой пустыне? — спросила Биби-Хилал. — Как ты нашла этот родник?

И старуха, подобревшая от вкуса мяса и городской лепешки, стала рассказывать. Сначала Биби-Хилал понимала ее с трудом, ибо многих звуков не выговаривал куцый язык, но потом привыкла, стала различать слова.

Имя старухи было Карапуз. Хотя она родилась в богатом доме, на ее голову так и сыпались несчастья. Начать с того, что любила она спать на дворе, а спала всегда с высунутым языком. И вот однажды ворона, залетевшая во двор, где росли плодовые деревья, приняла ее язык за вишенку и отклевала копчик языка. «Пйоклятая войопа!» — крикнула Каракуз, и с той поры, когда надо было сказать «р», она говорила «й». Даже когда она оплакивала свою судьбу, она мысленно говорила о себе: «Несчастная Кайакуз!» А зубы выбили ей потом, и перестала она выговаривать «з», и «с», и другие звуки.

Хотя был у нее маленький недостаток — куцый язык, этот недостаток покрывался большим достатком ее богатого дома. Поэтому взял ее в жены воин хана Шахдара. Она родила мужу двоих сыновей, Аса да и Шадмана, которые, так же как отец, стали ханскими воинами, меткими стрелками.

Муж косноязыкой Каракуз был убит в стычке, сыновья служили ханскую службу далеко, охраняя рубежи державы, и вдова жила одиноко в своем богатом доме.

Раз в году, ранней весной, приезжали к ней на краткий срок оба сына, рослые и широкоплечие, приезжали, чтобы вволю попить и поесть, похвастаться подвигами на ратном поле, меткостью своих кремневок, быстротой боевых коней, пощеголять пышным убранством. Каракуз, довольная своей безмятежной старостью, наслаждалась их видом, их рассказами; сыновья уезжали, и в доме наступали спокойные дни, полные сытости и тихого, радостного ожидания.

Но вот настала весна, а сыновья Каракуз не приехали. Беспокойство проникло в ее душу, оно росло и превратилось в смятение, когда сыновья не прибыли и в следующую весну.

Соседом вдовы Каракуз был ханский соглядатай, известный нам Безбородый. Он часто говорил ей, хихикая, почесывая бритую голову и утирая засаленным рукавом сопли:

«Хороший у тебя дом, душа моя Каракуз, и сад хороший, и сама ты хороша, одно только нехорошо — живешь одиноко, нет в доме хозяина. А разве я, не гожусь в хозяева, а, душа моя, черноглазая Каракуз?»

Так шли дли. Каракуз притворялась, что не понимает, куда клонит Безбородый, но однажды он так ей надоел, что она крикнула ему в сердцах:

— Пйиоваливай, мейзкий соглядатай, не быть тебе хозяином моего дома!

Безбородый был так создан, что вместе с возрастом росла его алчность. Когда, проходя по городу, он смотрел па богатый дом, все ему казалось нужным в этом доме: и ворота, украшенные буквенной вязью, и лазурный купол, и тенистый плодовый сад, и высокая стена, — ненужным ему казался только хозяин дома, и Безбородый, с помощью клеветы и навета, поступал так, чтобы хозяин дома был уничтожен, а дом переходил к нему, к Безбородому. На этот раз ему показалась нужной и сама хозяйка дома, соседка Каракуз, и он умилялся собственной доброте, предлагая ей соединить две одинокие жизни. В мыслях своих он уже видел себя хозяином этого дома и не понимал, почему Каракуз не благодарит его за неслыханное благодеяние, за то, что он не выгоняет ее на улицу.

Услышав сердитый, негодующий ответ вдовы, Безбороды и озлобился против нее, а еще больше — против своей доброты, ибо соглядатай считал себя добрым. Он пришел к хану Шахдару и сказал ему, что Асад и Шадман — а это доподлинно известно — изменники, что они перешли на сторону врага и служат теперь сопредельному владыке Рейхану.

Хан Шахдар сразу поверил Безбородому: хап был доверчив, когда речь шла о плохом. Он приказал выгнать вдову Каракуз из ее дома, дом отдать Безбородому, а золото, что найдется в доме, отобрать в казну державы.

Безбородый и ханские воины пришли к вдове и сказали:

— Ты мать изменников. Хан повелел: «Да не будет отныне у тебя ии имущества, ни пристанища. Убирайся прочь».

Когда в мирных, робких людях вспыхивает ярость, они становятся на мгновение подобными тиграм. Как тигрица, кинулась Каракуз на Безбородого, вырвала редкую его бороденку — три или четыре волоса, так, что с той поры только один волосок остался на его подбородке. Тогда старший из воинов полоснул ее по лбу саблей, а другой сильным и злым ударом выбил у нее почти все зубы. Опа упала, залитая, кровью. Старая лошадь, ровесница Каракуз, испуганно заржала.

— Разорит меня моя доброта, — сказал Безбородый, — раздаю бедным людям, сиротам и вдовам свой домашний скот, а с чем сам останусь?

Он помочил в арыке платок, приложил его к лицу женщины, остановил кровь, а потом отвязал старую лошадь, посадил на нее Каракуз и сказал:

— Видишь, глупая, как благочестивый человек, то есть я, воздает добром за зло. Дарю тебе лошадь, уезжай, найди себе жилье и впредь не зарься на чужой дом.

А старший из воинов со смехом приторочил к седлу закопченный котел, стоявший на холодном очаге, насыпал в котел несколько горстей ячменных зерен, закрыл котел деревянной крышкой и крикнул, подмигивая остальным:

— Да будет обильной твоя еда, госпожа Каракуз!

Но Каракуз впала в такое беспамятство, что уже не чувствовала пи боли, ни обиды. Она покинула свой дом, в котором родилась, в котором подарила мужу детей, этих славных воинов, пропавших без вести. Ее лошадь поплелась куда глаза глядят и так добралась до зарослей камыша, за которыми начиналась пустыня.

Наступила ночь, и лошадь, вместе со своей горемыкой всадницей, свалилась в изнеможении на темный холь£ поросший камышом и окутанный едким дымом.

Но то был не холм, то был спящий див, огромное, мохнатое, человекоподобное чудовище. Див распластался на земле, храпел, его дыхание поднималось едким дымом, верхушки камышей качались от его храпа, и с них осыпалась пыль, из полуоткрытого рта то и дело вылетал голубок и снова возвращался обратно, исчезая па мгновение во рту дива, как в пещере.

Звали этого дива Афсаром. Полгода он бодрствовал, полгода спал и засыпал там, где настигал его сон: хоть на вершине горы, хоть на дне расселины, хоть днем, хоть ночью, — только летом он никогда не спал.

На этот раз Афсар заснул на краю пустыни. Неизвестно, сколько недель или месяцев он проспал, но почувствовал див, что его кусает блоха. Исполинское мохнатое тело Афсара не выносило и малейшей боли. Сначала див подумал, что блоха ему приснилась, он еще не понимал, что давно проснулся, а блоха так его кусала, что диву стало невмоготу. Не мог же он, безмозглый, догадаться, что зто изголодавшаяся лошадь кусает его мохнатое тело!

Див пришел в ярость: какая-то блоха посмела нарушить его шестимесячный сон! Пылая злобой, див поднялся в воздух и полетел над пустыней. Чем сильнее кусала его блоха, тем быстрее летел он. Уже рассвело, когда Афсар добрался до середины пустыни и грохнулся наземь, разъяренный укусами блохи, грохнулся с такой силой, что из-под бестравной, сухой земли забил родник. Каракуз и лошадь скатились на песок, не понимая, что с ними стряслось.

— Оказывается, сразу две блохи меня кусали, одна — в виде человека, другая — в виде лошади! — крикнул див, и из его рта вылетел голубок.

Каракуз, не понимая, для чего это ей нужно, поймала голубка, который клюнулся ей в руку.

— Сейчас же отдай мою душу, человеческое отродье! — прохрипел див Афсар.

Каракуз вздрогнула от этого хриплого рыка и выпустила голубка. Тот быстро скрылся во рту дива: голубок был душой исполинского чудовища.

Как все дивы, Афсар был силен и страшен, но глуповат. Оттого, что Каракуз, по доброй воле, ничего пе требуя взамен, вернула диву его душу, он решил, что она совсем глупа, а многим глупцам по нраву те существа, которые, как им кажется, глупее их самих. И див сказал:

— За то, что ты вернула мне душу, ничего не требуя взамен, я больше не гневаюсь на тебя, глупенькая блошка!

Живи здесь, а если тебе будет плохо, если пески затопчут воду родника, — я приду па помощь, только позови меня в летнюю пору, когда я не сплю.

Но так как все дивы были не только сильны, не только глупы, но и коварны, то Лфсар прибавил:

— Я приду к тебе на помощь, если ты позовешь меня голосом годовалого ребенка.

Хоть не блистал умом див Афсар, а хорошо понимал, что не может здесь, на пустынной земле, у одинокой старухи появиться годовалый малыш.

И Карапуз стала жить в пустыне у родника. Соединившись, песок и вода стали ее глиняной лачугой. Каракуз посеяла зерна ячменя, и маленькое поле заколосилось посреди бестравной, сухой земли. Хоть впроголодь она жила, разговаривая только с бессловесной лошадью, скорбя о своих пропавших без вести сыновьях, уже теряя надежду на то, что она увидит их, увидит человека в этой пустыне, а все же она жила, ибо начало жизни — вода — проникло в пустыню. Не думала она, не гадала, что минет два года, и увидит она человека, увидит годовалого ребенка.

— А малыш-то здесь, он вырастет, год пройдет быстро, и тогда мы заставим дива Афсара прийти нам на помощь! — шамкая, не выговаривая многих букв, заключила свой рассказ старуха Каракуз.

А Биби-Хилал поведала ей, в свой черед, о тех горестях, которые она испытала, и, когда оказалось, что обе они претерпели от злобы и жадности Безбородого, они заплакали, их сердца затрепетали согласным трепетом, и решили женщины, что будут они жить вместе, обрабатывая маленькое ячменное поле около родника посреди пустыни.

Скудным было это поле, скудной была еда женщин, и лошади тосковали по ячменю, и лишь для мальчика Гор-оглы хватало еды, ибо он питался лучшим из того, что нам предлагает человеческий мир, — молоком матери.

Когда Гор-оглы исполнилось два месяца, он пошел но песку, сначала ползком, а потом твердо ступая па крепких, загорелых ножках. Когда ему исполнилось три месяца, он заговорил, и речь его была более ясной, чем речь старухи Каракуз. Мальчик ничего не видел, ничего не знал, кроме пустыни, и пустыня была его домом, его милым приютом. Когда он спал под солнцем пустыни, оно его не жгло, ибо небо было для Гор-оглы голубым покрывалом с золотыми кистями лучей. Вот мы смотрим на пески и видим только пески, а Гор-оглы зорким, как у кречета, взором различал каждую песчинку, и одна не казалась ему похожей на другую. Когда солнце появляется, мы говорим «восход», когда солнце заходит, мы говорим «закат», а Гор-оглы замечал каждое, едва заметное движение солнца, солнца пустыни, которое, казалось, отняло у земли всю ее яркость и пестроту. Каждый луч солнца жил для мальчика отдельной, богатой событиями жизнью, у каждого была своя краска, своя длина, свое дело, своя мягкая, зыбкая тень.

Быстро наливалось детской силой тело Гор-оглы, но так же быстро ослабевал родник: пустыня топтала его, как топчет траву копыто коня. Огонь пустыни сжигал воду, и вода гасла, как огонь. Уже не хватало еды для женщин, травы для лошадей. День пылал пламенем, как жаровня, на которой ничего не жарилось. Луна по ночам дразнила голодные глаза, как лепешка. Лошадь старухи Каракуз привыкла к пустыне, привыкла к голоду, а Гырат иетощал до того, что в груди его не осталось жира, а в костях — мозга. Крылатого коня не страшила пустыня, он мог через нее перелететь, но не мог в ней жить, да еще так долго — целый год.

Маленькое ячменное ноле глохло. Как песок безвольно струится между пальцами, струились бессильные пальцы женщин, уже не способных к труду.

Когда Гор-оглы исполнился год, обе женщины, трепеща и надеясь, посадили его на Гырата, ибо для одной это было не под силу. Так мальчик Гор-оглы впервые, без матери, сел на прославленного копя, на котором будущему богатырю суждено было совершить великие подвиги для блага людей, по сейчас трудно было бы поверить в это предначертание, ибо маленький всадник был сильнее богатырского коня.

Гор-оглы поскакал по пескам и стал кричать во все стороны света:

— Афшай! Афшай!

Он выговаривал имя дива так, как его научила Каракуз, и див, который, быть может, находился где-то вблизи, не откликался на свое искаженное имя. Гор-оглы, опечаленный, погнал Гырата назад к лачуге и сказал матери:

— Не слышит меня проклятый Афшай. Что делать, матушка?

Биби-Хилал, исхудавшая от голода, желтая и тоненькая, как осенняя травинка, приблизилась к годовалому всаднику, поцеловала его в загорелые ножки, свисающие с седла, и сказала:

— Мальчик мой, произнеси правильно имя дива: Афсар, а пе Афшай. Когда див появится, изо рта его вылетит голубок. Это душа дива. Постарайся поймать голубка и пе выпускай его до тех пор, пока див не исполнит все твои желания.

Гор-оглы снова погнал Гырата по пескам, снова стал выкликать:

— Афсар! Афсар!

Как жадный хан отбирает в свою казну имущество подданных, так небо пустыни отняло у земли пустыни все её богатства, и казалось небо цветущим голубым полем, на котором пылали цветы садов. Но внезапно сверкающее небо закрылось облаком, это облако росло, приближаясь к земле, но не долгожданным дождем оно разразилось, нет, оно оказалось дивом Афсаром. Див мягко опустился на сухую землю и захохотал таким хохотом, что поднялся вихрь, взметая пески пустыни. В этом вихре закружился голубок, вылетевший изо рта дива. Страх прокрался в душу мальчика, но душа его была душой богатыря, и Гор-оглы преодолел свой страх и подъехал к диву. Хотя мальчик сидел на коне, голова его находилась на уровне мохнатых ног Афсара. Гор-оглы одолел свой страх, но смех одолел дива, и он не сразу заговорил:

— Подойди ко мне, козявочка, коротыш, величиною с муху, погляжу на тебя, годовалого человечка. Откуда только ты появился у одинокой старухи, затерянной посреди пустыни?

Гор-оглы не стал отвечать на эти насмешливые слова глупого дива.

Он шепнул Гырагу:

— Собери свои силы, дорогой мой скакун, расправь ослабевшие крылья, взлети так, чтобы я оказался у самой пасти густоволосого великана.

Гырат сослужил всаднику свою первую службу. Див Афсар возвышался над пустыней, как мохнатоглавая гора, и рот его напоминал мрачную пещеру. Мальчик, взлетев на коне, оказался у самого рта дива, и див раскрыл рот, чтобы проглотить его вместе с конем, но в это время изо рта вылетел голубок, и Гор-оглы поймал его.

Стало Афсару не до смеха. Он воззвал хриплым, плачущим голосом:

— Отдай мне мою душу, человеческий детеныш!

А Гор-оглы, поглаживая голубка, крикнул ему снизу:

— Сперва послужи человеческому детенышу, потрудись, тогда я тебе отдам твою маленькую душу!

Афсар взмолился:

— Прилетел я сюда издалека, мне надо отдохнуть!

— Слыхал я поговорку от матери, — сказал Гор-оглы: — «Только там бывает отдых, где есть труд». Потрудись, а потом отдохнешь.

— Как же я потружусь, если ты отнял мою душу, а в ней мой разум? Можно ли трудиться без разума?

— Я буду твоим разумом, только не перечь моим словам. Вот первая твоя работа: сорок раз ты должен взлететь на небо и сорок раз, в разных местах, грохнуться со всей силой на землю, не жалея своих боков.

Пришлось диву подчиниться мальчику, приступил он к первой работе. Он взлетал на небо и падал на землю, и там, где он падал, разверзалась земля, и из ее глубины пробивался родник. Сорок родников забило в сухой пустыне, и новый шум в ней родился: то был не губительный шум вихря, не сухой шум песка, то был жизнетворный шум проточной воды!

Див Афсар тяжело дышал, каплями нота покрылось его густоволосое лицо, он припал потрескавшимся ртом к одному из родников и пил воду до тех пор, пока не обнажилось русло родника, а вся его вода не оказалась в чреве Афсара. Огромный див с виноватым видом посмотрел на годовалого всадника, в руке которого трепетал голубок, и спросил в смущении:

— Как быть мне теперь? Выпил я всю воду этого родника. Прости меня, виноват не я, а моя трудная работа и жара пустыни.

Гор-оглы сказал:

— Не унывай, ибо я стал твоим разумом. Взлети и упади на землю в сорок первый раз.

И див Афсар, взлетев высоко над пустыней, низринулся па землю, с такой яростной силой ударился о высохшее русло, что снова в этом месте раскрылась земля, из ее мягкой, черной глубины снова хлынула вода, и песок отступил от нее, как ханская стража отступает от мятежной толпы.

— Проголодался я, сил у меня больше нет для второй работы, — сказал Афсар.

— Полети к чамбильским горам, — разрешил мальчик. — Там, слыхал я от матери, полно дичи. Поешь и приступи ко второй работе.

Тогда подошла к мальчику Биби-Хила л и сказала:

— Прикажи ему и нам принести немного дичи, не то мы умрем с голоду, сынок.

— Принесешь нам немного дичи, Афсар, — приказал Гор-оглы, — по не это твоя вторая работа. Будет она полегче первой, поработаешь не боками, а руками. Доставишь ты сюда с гор камни, валуны, чтобы огородить все сорок родников от песков пустыни.

Див Афсар поднялся ввысь и полетел к чамбильским горам. Впервые он почувствовал, что счастлив голубок, вылетевший из его груди. Впервые шевельнулась в его сердце ясная, добрая мысль.

Он летел и кричал:

— Вода в пустыне! Вода в пустыне! Сорок родников шумят в пустыне! Это сделали мои бока и разум человеческого детеныша!

Крик его услыхали птицы, и, прежде чем Афсар вернулся (видимо, долго насыщал он свою утробу горной дичью!), появились над прохладными родниками пернатые существа. Они летели треугольниками, и Гор-оглы, который, если не считать голубка, никогда не видел птиц, спросил у них:

— Кто вы, такие же крылатые, как мой скакун Гырат, и такие маленькие, что, хотя вы побольше песчинки, вы поменьше человеческого детеныша?

И послышалось мальчику, будто птицы закурлыкали:

— Мы журавли! Мы журавли!

Тогда Гор-оглы поднял счастливое лицо к кружащимся над водой птицам и сказал:

— О журавли, летящие в небе треугольниками! О журавли, смотрящие вправо и влево! Ваши крылья черпают воздух жизни, ваши глаза сверкают, как вода родников! Полетите и передайте вашим родичам — птицам, что посреди пустыни есть вода, что я, Гор-оглы, жду их! Полетите и передайте животным, дальним и близким родичам коня моего Гырата, что посреди пустыни есть вода, что я жду их! Полетите и передайте моим родичам, а мои родичи — все люди, что в пустыне есть вода, что я жду их!

Треугольники журавлей рассыпались, птицы, плавно кружась, опустились на прохладную воду, попробовали ее и снова поднялись в небо, и Гор-оглы почудилось, что они закурлыкали: «Вода в пустыне! Вода в пустыне!»

Как только журавли скрылись из виду, появился див Афсар. В руках у него были две горные скалы. Оп медленно опустился на землю, поставил скалы у одного из родников и сказал, тяжело дыша, но с весельем в голосе:

— Теперь отдохну. Ты прав, малыш: только там бывает отдых, где есть труд.

Семь дней и семь ночей работал Афсар, и воздвиглась вокруг сорока родников, разбежавшихся на широком пространстве, неприступная стена из горных скал: отныне проточной воде не были страшны пески.

На восьмое утро див спросил:

— Какова будет третья моя работа? Ума не приложу, ибо мой ум, моя душа, мой голубок, у тебя в плену, малыш.

— Почему же ты не принес нам немного дичи, как я тебе приказывал?

Афсар, смущаясь, как человек, потупил огромную голову и сказал:

— У вас, у людей, свои поговорки, а у нас, у дивов, свои. Мы говорим: «Живое живет за счет живого». И я так устроен, что, увидев живое, хочу его съесть. Добыл я для вас дичи, но съел ее по пути. Прости меня, малыш.

— Прощаю тебя, но если не принесешь нам дичи, то мы съедим голубка, твою душу, и подтвердятся слова дивов, что живое живет за счет живого.

— Миленький ты мой, не надо есть мою душу, разве она вас насытит? А я принесу вам дичи.

Гор-оглы сказал:

— Принесешь дичи, исполнишь третью работу, и я верну тебе твою душу. Вот третья твоя работа: сооруди из горных камней для нас жилище.

Див полетел к чамбильским горам и вскоре вернулся, держа в руках камни крепкой горной породы. Он трудился до вечерней зари, а когда прилетел в последний раз, оказалось, что в его руках — два зеленых холма, а на холмах — дрожащие от страха горные бараны.

Их сразу же заметила Каракуз. Она ударила в ладоши и воскликнула, шамкая:

— Горные бараны! Горные бараны! Теперь насытимся вдоволь, справим новоселье!

Гор-оглы обратился к диву:

— Почтенный Афсар, ты пролетал над горами и равнинами мира, ты познал его низины и высоты, ты видел, как строятся людские жилища. Сооруди нам хороший дом.

Афсар, польщенный этими словами, ответил:

— Э, малыш, дом строить не стену возводить, здесь разум нужен, а нет у меня разума, он в моей душе, в моем голубке.

Тогда вернул Гор-оглы Афсару его душу. Голубок взлетел и быстро скрылся в широко разъятой пасти Афсара. Огромный див гак громко расхохотался, что загудели горные скалы вокруг родников.

Он сказал:

— Опрометчиво ты поступил, малыш, слишком ты доверчив. Теперь я покину тебя, и вы, люди, останетесь без дома.

— А я думал, что мы друзья, — проговорил сокрушенно Гор-оглы. — Я думал, что будешь ты теперь нас навещать, будешь отдыхать не среди пустынного зноя, а в прохладе у проточном воды. Но мне не надо вероломных друзей, уходи, дом построим и без твоей помощи.

— Я пошутил, малыш, — сказал див Афсар. — Теперь, когда ко мне вернулся разум, я понял, что хорошее дело ты задумал. Я хочу быть твоим другом, хочу отдыхать в твоем городе. Если бы нс ты, никогда бы я не догадался, что во мне есть та сила, которая может добыть воду из пустынной земли. Не будем ссориться, малыш, назови мне свое имя, чтобы я знал, как зовут моего друга.

Гор-оглы назвал свое имя, и див Афсар, наклонившись, осторожно пожал огромной, волосатой рукой маленькую руку сына слепца. А затем приступил див к постройке дома. Славный вырос дом, в два яруса, с террасой у родника, и даже огородил Афсар мелкими камнями место для будущего сада.

Афсар, налюбовавшись делом своих рук, сказал:

— Ну, теперь я посплю. Раньше я спал но полгода, живя за счет живых. Посмотрим, как я буду спать с той поры, как я стал трудиться для живых. Посплю, отдохну и покину вас, а когда возвращусь к дивам, не поверят они мне, что я работал на людей, вместо того чтобы их есть.

Див распластался на земле, распластался так, что голова его, как мохнатый холм, выросла у родника, а покрытые шерстью ноги уперлись в каменную ограду.

Он тотчас же захрапел, и от его храпа, как от ветра, забурлила вода.

Биби-Хилал и Каракуз перенесли в новый дом очаг и котел. Они освежевали горного барана, сварили его, позвали мальчика нистали есть. Они были голодны, они падали от голода, но ели медленно и важно, как едят все бедные люди на земле. А Гырат и старая лошадь косноязыкой Каракуз пили воду из родника и, кося глазами, смотрели на людей, и дыхание новой жизни чудилось им в пустыне.

Прошло два года. Благодаря воде появились посреди пустыни, внутри широкой ограды из горных скал, новые существа, бессловесные, но милые людям. Дикие гуси, пролетая над пустыней, увидели, что есть для них прохладная стоянка, и плескались они в сорока родниках. Семена, доставленные ветром, созрели в материнском чреве земли, и уже несколько тоненьких деревьев зеленело у воды. Сытная пища земли поднималась от корней по тонким стеблям трав, по их горлышкам, и травы росли. Перелетные птицы узнали, видимо, от журавлей о новом пристанище, и весной гомонил их базар, базар птичьих новостей, и, хотя двум женщинам и мальчику был непонятен язык пернатых, им казалось, что обширный человеческий мир присылает им своих посланцев в виде птиц. Но нет, люди еще не получили вести о воде в пустыне, и по-прежнему крохотным оставалось маленькое ячменное поле, обрабатываемое шестью руками.

Если бы мы в ту пору взглянули на трехлетнего Гор-оглы, он показался бы нам высоким, стройным и сильным юношей. Небо над пустыней пылало, как сельская кузня, и солнце, могучий кузнец, закалило железное тело Гор-оглы, а труд земледельца дал силу его рукам. Если бы самые меткие стрелки Вселенной увидели, как он стреляет из лука весом в четырнадцать батманов, они бы воскликнули: «Нет на земле стрелка, который сравнился бы с ним зоркой меткостью, нет на земле богатыря, который поднял бы этот лук весом в четырнадцать батманов — весом в семь верблюдов!»

От кого же получил богатырский лук мальчик, выросший в безлюдной пустыне? От дива Афсара. Вот как это случилось.

Див и Гор-оглы стали друзьями. На спине дива мальчик пролетал над пустыней, он узнал вершины чамбильских гор. В первый раз он их увидел зимой. Они были покрыты чем-то белым. Под этим белым спали хребты. Все вокруг — и долины, и подножия гор, и вершины их — было одето в мягкую белую одежду; куда ни глянь, все было вокруг бело и недвижно. Солнечный свет, отраженный снежной белизной, невыносимо резал глаза. И еще было то, чего не знала знойная пустыня: было холодно. И белизны не знала богатая красками пустыня.

Дрожа от холода, Гор-оглы спросил:

— Что это такое, покрывшее землю, — мягкое и белое, ослепительное и холодное?

— Это снег, — сказал Афсар. — Придет весна, и снег станет водой.

— Почему же снега так много здесь, где он не нужен, и нет его у нас в пустыне, где бесконечная земля потрескалась от жажды и только маленькая часть ее пьет воду из сорока родников?

— Так устроен мир, — ответил Афсар. — В одном месте — вечный снег, в другом — вечный зной. В одном доме — сытое богатство, в другом — голодная нищета.

Тогда Гор-оглы, подумав, сказал:

— Оказывается, человеческий мир устроен неправилыю. А как устроен ваш мир, мир дивов и пери?

— Об этом тебе рано знать, малыш. Да и не расскажу как следует, разума для этого мне не хватает, человеческого разума.

Так было зимой. А в следующий раз Гор-оглы, верхом на диве, примчался па чамбильские горы весной. Он увидел, что головы гор совсем седые, а сами горы, сбросив белую одежду, облачились в зеленую, а кое-где в пеструю: это цвели тюльпаны, дикие яблони и черешни. Великое изобилие животных было здесь: горные козлы и бараны, зайцы, сурки, лисицы, косули, прекрасноокие, гладкобедрые газели, лошади, не знавшие никогда всадников, — родичи Гырата, волки, серые, как земля, и сильные, как воины, а также страшные существа в полосатых халатах — тигры. Увидел Гор-оглы, как на противоположной горе с молодым, беспечным ржанием скакал дикий жеребенок, то нюхая высокую траву, то поедая пестрые цветы. Внезапно из лесной чащи выскочил тигр, схватил жеребенка кинжалоиодобными зубами и унес его.

Гор-оглы был потрясен. Он спросил:

— Что сделает полосатый зверь с диким жеребенком?

— Он его съест, — сказал Афсар. — Жеребенок ест живую весеннюю траву, а тигр — живого жеребенка. А я, если бы мы не были друзьями, съел бы тебя. Живое живет за счет живого.

— Могу ли я съесть тигра? — спросил Гор-оглы.

— Не знаю. Тигр не трава, не ячменное зерно, тигра надо убить. Это тебе пока не под силу, ты еще не достиг возраста мужчины. Если хочешь, я попробую, попытаюсь убить тигра.

— Ты-то сам давно ли достиг возраста мужчины?

— Не знаю. Кажется мне, что у дивов нет возраста. Голова у меня болит от твоих расспросов, человеческий детеныш. Хватит болтовни, садись на меня!

Гор-оглы взобрался па Афсара, и тот полетел на противоположную гору. Он опустился в ущелье, у входа в пещеру, заваленную камнем. Див отодвинул камень свойм мохнатым плечом, вошел вместе с мальчиком в пещеру и сказал:

— Здесь находится то, что убивает.

Афсар разворошил прошлогоднюю сухую траву, и, как бронзовый полумесяц, засверкал в пещере исполинский лук. Рядом лежал колчан со стрелами, длинными, как копья.

— Этот бронзовый лук, — сказал Афсар, — эти двуострые стрелы принадлежали Белому Диву, царю всех дивов. Когда-нибудь я тебе расскажу, как досталось мне оружие Белого Дива.

Воинственная душа мальчика запылала при виде бронзового лука. Гор-оглы воскликнул:

— Позволь мне выпустить хотя бы одну стрелу, добрый Афсар!

Див так расхохотался, что от хохота его чуть было не обвалилась пещера.

— Да не поднимешь ты бронзовый лук, букашка ты моя! В нем весу четырнадцать батманов, он тяжел, как семь верблюдов! Попробуй, сам убедись.

Но Гор-оглы, к изумлению дива, поднял четырнадцатибатманный лук. Умело, как будто лучником он был всю свою жизнь, мальчик вставил стрелу. Он вышел из пещеры, за ним — Афсар, который, еще не веря своим глазам, радостно бил руками но бокам, поросшим шерстью. Гор-оглы натянул тетиву и пустил стрелу вверх, и стрела сбила макушку чамбильских гор. Снежная лавипа обрушилась на землю, и тигр в ужасе выбежал из своей засады. Гор-оглы снова натянул тетиву, стрела прянула, вонзилась в сердце тигра, и тигр упал, пораженный стрелой, как молнией. А Гор-оглы сказал:

— Живое живет не за счет живого, а ради живого. Тигр рождал смерть, поэтому я его убил.

С того дня Гор-оглы стал владельцем богатырского лука. Биби-Хилал заплакала слезами счастья и гордости, когда увидела этот лук в руках своего сына.

— Ты стал воином, трехгодовалое мое дитятко, — сказала она, обнимая мальчика и едва доставая до богатырской его груди. — Вижу, что исполнится предначертание судьбы: станешь ты посохом для слабых, приютом для бездомных, отцом для сирот, сиротинка ты моя!

А Каракуз, шамкая, запричитала:

— Твой-то сын стал воином, а где мои сыновья, мои воины, где, на какой далекой земле, гниют их дорогие косточки? Семь лет прошло, а их нет как нет!

— Душа моей души, — сказал Гор-оглы своей матери, — пришло мое время, пора мне приняться за дело, предначертанное судьбой, пора мне воздвигнуть город для бессильных и бездомных, чтобы он стал городом счастливых и свободных. Здесь вырастут жилища и сады, заколосятся поля, зазеленеют деревья, засверкают цветы. Это сделают люди, которые придут сюда на мой зов. И пусть первыми из этих людей будут сыновья нашей Каракуз. Сердце мне говорит, что они живы. Я освобожу их. Только скажи мне, тетушка Каракуз: с кем они воевали, в какой земле они томятся в плену?

— Да будет удача твоему доброму делу! — воскликнула Каракуз. Давно уже косноязыкая старуха не слышала таких радостных слов. — Но откуда мне знать, бедной женщине, где мои дети горюют в плену, против какого хана они воевали?

— Это знает Безбородый, ханский соглядатай, — сказала Биби-Хилал. — Но рано тебе, мое дитятко, тягаться с сильными и коварными сего мира. Подожди, когда ты достигнешь возраста мужчины.

Тогда вмешался в беседу Афсар, к дикому виду которого женщины давно привыкли:

— Если Гор-оглы поднял бронзовый лук Белого Дива весом в четырнадцать батманов, если он сбил стрелой снежную макушку чамбильских гор, то это означает, что ни один мужчина из числа человеческих существ с ним не сравнится. Полетел бы я над пустыней, доставил бы Гор-оглы в город хана Шахдара, да не могу: мы, дивы, не любим городов.

— Я поеду на Гырате, — твердо сказал Гор-оглы. — Пришло и его время, время стать богатырским конем, время подвигов. К тому же Гырат знает дорогу в тот город, во глубине земли которого я родился. А тебя, Афсар, попрошу об одном: останься с женщинами до моего возвращения, поспи месяц или два, если хочешь.

Афсар ответил:

— Ты-то разумей, ты-то знаешь, когда пришло время твоих подвигов, а я, глупый див, не знаю, когда приходит время моей спячки. Засну — хорошо, а нет — буду помогать женщинам, благо нет поблизости моих собратьев-дивов, которые бы смеялись надо мной.

Гор-оглы накинул на Гырата седло, то самое седло, которое служило ему колыбелью в лачуге посреди пустыни. Было оно люлькой ребенка, а теперь будет постелью воина под покрывалом неба. А Гырат увидел себя под седлом в зеркале родника, увидел, что oн впрямь стал богатырским конем. Еда пустыни и вода пустыни вернули ему прежнюю силу. Вот он стоит, готовый к дальней, трудной дороге. Ноздри его то пышут, как пламя, то закрываются, как закрывается крышкой котел. Бедра его подобны бедрам серны. Вот он ест нещедрую траву и ячменные зерна, и зубы его мелют зерна и издают шум, напоминающий шум мельничного жернова. Хребет его похож на спину зайца, хвост, извивающийся, как змея, гладок, шелковист. Высокая, стройная шея такова, что ею гордился бы павлин. Все в нем соразмерно и совершенно: и голова, и ноги, а тело его поворотливо и упруго. Он поводит глазами, как орел, а когда он ступает, то ступает тревожно, как алчущий лев, а когда летит, он летит, как вихрь пустыни!

Гор-оглы подошел к нему и сказал, обняв его павлинью шею:

— Душа моя, око мое, скакун мой Гырат, расправь крылья, доставь меня в город, на чьей земле был убит мой отец и в чьей земле я родился!

Биби-Хилал произнесла благословение сыну:

— Мальчик мой, да будет твой первый подвиг на благо людям. Ты никогда не видел городов, ты вырос в пустыне, не полагайся па свой незрелый ум. Найди Сакибульбуля, главного ханского конюшего. Он помог тебе, когда ты родился, он дал тебе имя, поможет и на этот раз, даст тебе добрый совет.

Гор-оглы вскочил в седло. Гырат расправил крылья и взвился над пустыней. Афсар воскликнул ему вдогонку:

— За таким конем и дивам не угнаться!

…Лети, лети, Гырат, над пустыней, скачи, скачи, богатырский конь, по неприступным скалам чамбильских гор, спеши, спеши, крылатый скакун сына слепца, к городу хана Шахдара, а мы посмотрим, что творится в этом городе, пора посмотреть, ибо мы его не видели три года.

За эти годы соглядатай вошел в еще большую силу при хане. Да иначе и быть не могло. Когда растут поборы, когда растет число казней, когда растет число узников, тогда растет и недовольство людей, а когда растет недовольство людей, растет сила ханского соглядатая.

Двести домов было теперь у Безбородого, двести домов, некогда принадлежавших казненным, изгнанным, закованным в кандалы, двести богатых домов, окруженных плодовыми садами. Но по-прежнему Безбородый ходил в грязном халате, утирал засаленным рукавом сопли, не гнушался беседой с простолюдинами в чайхане, ибо эта беседа приносила им горе, а ему прибыль. По-прежнему прикрывал он голову выцветшей тюбетейкой; только заметили люди, что прибавилось число жемчужин, нанизанных на единственный волосок на его подбородке. И еще заметили люди, что не так часто хихикал теперь Безбородый, что, несмотря на свое богатство и силу при ханском дворе, тревожился о чем-то соглядатай.

Двести домов было у него, а тревог — две.

Однажды, когда хан Шахдар пребывал в конюшне, любуясь и гордясь разномастными скакунами, залетела в его дворцовый сад, не спросив разрешения у стражи, не пугаясь поднятых копий, необычайная, маленькая птица. Видимо, прилетела она издалека, пот блестел на ее крылышках, а между ними белела бумага величиной с ладонь.

— Хан Шахдар, хан Шахдар, — прокартавила птица, — прочти письмо!

А в саду, дожидаясь хана, сидел Безбородый. Он сидел, как бы отдыхая душой в благодатном саду, но душа его была похожа на суму, полную наветов и клеветы. Двести никчемных лет прожил Безбородый на земле, видел многое — и сразу признал в этой говорящей птице индийского скворца. Решил он похвастаться, если пе перед людьми, так перед птицей, и сказал:

— Здравствуй, скворушка, я — хан Шахдар.

Скворец бесстрашно и доверчиво сел к нему па колени, и Безбородый, погладив его, снял с его шеи бумагу. А скворец взмахнул уставшими, запотевшими крылышками и поднялся ввысь.

— Постой, скворушка, куда ты? — спросил Безбородый: жадному скряге захотелось завладеть говорящей птицей.

— Тороплюсь обратно, тороплюсь обратно, — прокартавил скворец и улетел.

А Безбородый развернул бумагу, стал читать. «Уж не от куриц ли это письмо? — подумал он. — Буквы-то нацарапаны кое-как!» С трудом: он разобрал слова, написанные коряво, а звучащие ладно:

«Великий хан Шахдар, для народа божий дар, с благодатью на челе, тень бога па земле, победоносный владыка престола и печати, венца и рати! Пишут тебе твои рабы Асад и Шадман, которым неведом обман. Выполняли мы твою волю, скакали по чистому полю, твои лазутчики, ветра попутчики. А рубежи твоей державы таковы, что не поймешь, где твоя страна, где Рейхана, где твоя, где его охрана, — речки извилисты, горы увалисты. Вот и захватили нас всадники хана Рейхана, связали нас, привели к своему властелину, и познали мы горькую кручину. Приказал Рейхан бросить нас в подземелье, возвел на нас напраслину: мол, убили мы его сына Махмуда… Откуда такая напасть, откуда? А вины на нас нет, который год мы томимся в подземелье, пьем тоски ядовитое зелье, кувшин воды и ячменная лепешка на двоих — наша дневная еда, пропали наши молодые года! Вызволи нас, милостивый хан, чтобы твои рабы Асад и Шадман вернулись на родину, к старухе матери, сыновьями оставленной, горем раздавленной!»

Давно знал Безбородый, что Асад и Шадман не изменники, что сохнут они в подземелье у хана Рейхана, чей сын, отрок Махмуд, неожиданно исчез, а может быть, погиб. И вот прилетел индийский скворец, редкостная говорящая птица, которая пребывает только в домах родовитых и богатых, прилетела эта птица с письмом от сыновей Каракуз, его прежней соседки, чей дом он присвоил себе. Почему скворец помогает Асаду и Шадману? Куда он улетел? А вдруг хаи Шахдар услышит его картавую речь? Конечно, беда не так велика. Узнав о письме, хан, быть может, громко рассмеется, скажет: «Ну и хитер же ты, Безбородый, ну и пройдоха!» Рассмеется, легко, благосклонно ударит и простит его, своего старого соглядатая. Но может случиться и так, что хан разгневается, а гнев хана кончается виселицей. Так думал Безбородый, и эта дума была его первой тревогой.

Второй его тревогой был Сакибульбуль. Вес больше и больше хап Шахдар доверял главному конюшему, разговаривал с ним не только о делах конюшни, но и о делах державы, ибо Сакибульбуль был умен и честен, а даже самому жестокому, самому коварному владыке иногда может понадобиться слуга честный. И потому еще доверял хан Шахдар Сакибульбулю, что никто в городе не любил главного конюшего. Все помнили, что началом возвышения знатока лошадей была казнь почтенного маслобоя Равшана, ужасная смерть Биби-Хилал, заживо погребенной в могиле, а разве Сакибульбуль не был причастен к этому? Зло, совершенное ханом и его слугами, может забыть один человек, могут забыть десять человек, но его не забывает народ, ибо народ всегда памятлив.

Не забыл это зло и Сакнбульбуль. Он служил хану-убийце, и все это знали. Но служил он кривде ради торжества правды, и об этом знал он один. Он пал так низко, что служил хану наравне с презренным Безбородым, но надеялся Сакнбульбуль, что поднимется когда-нибудь высоко, до самой вершины добра. Он верил, что сбудутся слова, которые некогда сказала пери Кария, что колесо судьбы изменит свое вращение, что заблистают доброе дело и славное имя Гор-оглы.

Сакнбульбуль верил в это и сомневался, ибо где вера, там и сомнение. И не легче человеку оттого, что вера постоянна, а сомнение кратковременно.

Три года не было вестей от Биби-Хилал, и, хотя колесо времени движется поспешно, — хоть одну соринку могло бы оно сбросить со своего обода, хоть одну весточку доставить о сыне слепца и о крылатом коне.

Иногда, по вечерам, когда во дворце Шахдара гремело веселье, когда хан хмелел от вина и звона лютни, от своей жестокости и людской тупой покорности, Сакибульбуль, незаметно для пирующих, покидал дворец и верхом двигался по темному, уснувшему городу. Одна цель была у него — дом Равшана, принадлежавший теперь Безбородому. Соглядатай, владелец многих домов, не жил в этом доме, за домом присматривал его слуга. Сакибульбуль, приблизившись к дому, чего-то ждал, но безмолвно было за высокой желтой стеной, не подавала о себе вести Биби-Хилал, и порос травой тот холм, где, как все в городе думали, была могила заживо погребенной.

Настал один из таких вечеров, полный запаха молодых растений, и кизячного дыма, и нестройного шума, в котором все же различались рев осла, неторопливый бег воды в арыках, чей-то прерывистый крик, сонное бормотание тополей и далекий, замирающий звон лютни.

Сакибульбуль, приближаясь к дому, неожиданно услышал удары конских копыт и визгливую брань. Ворота были открыты, мелькало и прыгало пламя, и зто тоже было неожиданпо: во всех домах Безбородого ворота отпирались редко.

Сакибульбуль въехал во двор и остро почувствовал, как что-то ударило его в самое сердце. Он увидел Гырата: знаток лошадей сразу узнал крылатого копя! На коне высился молодой всадник, одетый беднее самого последнего раба, но и в лохмотьях он казался стройным и сильным. Холм, где когда-то заживо похоронили Биби-Хилал, был разрыт копытами коня. Слуга Безбородого, держа в руках светильник, бегал вокруг всадника, спокойно и величаво восседавшего на коне, и кричал, задирая вверх голову:

— Разбойник! Вор! Как смеешь ты бесчинствовать в доме высокородного Безбородого, приближенного хана Шахдара! Сын собаки, четвертовать тебя мало, колесовать тебя мало!

Молодой всадник как бы не слушал этих оскорблений, они, казалось, были для него не громче комариного писка.

Слуга, увидев Сакибульбуля, упал к ногам его копя и сказал:

— Почтенный господин, сам господь прислал тебя к нам! Уведи в тюрьму этого злодея, ворвавшегося в дом моего достойного хозяина: через стену перепрыгнул его разбойный конь! Открыл я ворота, гоню его, а он и не слушает меня. Накажи преступника, о главный ханский кошоший, знаток лошадей!

Всадник, который, как за чарованный, смотрел на дом, на разрытый холм, внезапно вздрогнул, пристально и радостно взглянул па Сакибульбуля и произнес:

— Отец мой, если вы тот, кого именуют Сакибульбулем, кого величают знатоком лошадей, то я пойду за вамп, куда вам будет угодно!

— Покинем этот дом, джигит: нельзя вступать в чужое жилье ночью, без спросу хозяина, — сказал Сакибульбуль, запинаясь еще более, чем обычно. И еще сказал, когда они выехали на улицу: — Я узнал твоего коня, джигит: это Гырат, крылатый конь мальчика Гор-оглы. Скажи мне, как ты завладел таким конем?

— Я Гор-оглы, — ответил всадник. — Не в чужой, а в свой дом я вступил, и вступил как хозяин.

— Значит, не только Гырата, но и имя отнял ты у трехлетнего мальчика, — сказал Сакибульбуль с горечью, волнением и с какой-то неясной надеждой, ибо не хитрость и жадность, а смелость и простодушие были написаны на молодом лице незнакомого джигита. А в глазах джигита было само детство.

И сердце знатока лошадей забилось, когда он услышал слова:

— Я Гор-оглы, который живет три года на земле, живет благодаря вам, отец. У вас есть примета, вы говорите запинаясь, — об этом мне сказала моя мать Биби-Хилал. А у меня нет никаких примет, чтобы доказать вам, что я — зто я, и единственное мое доказательство — мой правдивый рассказ.

— Будь гостем моего дома, — промолвил изумленный Сакибульбуль, — я выслушаю твой рассказ, джигит Гор-оглы!

Когда, за скатертью с угощением, узнал Сакпбульбуль о жизни мальчика и Биби-Хилал в пустыне, когда он обнял и крепко поцеловал долгожданного, милого гостя, показалось главному конюшему, что радость жизни, что ее правда и ее молодость снова вернулись к нему. Он сказал:

— Вижу я, сыпок, что сбывается предначертание, записанное в книге судьбы. Ты воздвигнешь город в пустыне, город для бесправных, бездомных и безродных, и ты назовешь его Чамбилем в честь чамбильских гор, ты сделаешь зто, ибо чудо жизни, давшее пустыне воду, дало тебе, трехлетнему ребенку, силу и стать юноши. Да, ты воздвигнешь город свободы, и я поселюсь в нем, я покину постыдную службу у хана-убийцы, я буду служить не хану, а людям, не высокородным, а равным. А если говорить о тебе, мой мальчик, то ты прав: ты должен освободить двух воинов, сыновей женщины, приютившей твою мать и тебя в пустыне. Один только Безбородый знает, где сейчас находятся зти воины, и мы сделаем так, что вынудим Безбородого тебе помочь. Пойдем со мной.

Главный конюший произносил слова медленно, запинаясь, поэтому каждое слово обретало вес камня.

Гор-оглы поднялся, встал с места и Сакибульбуль, но, прежде чем покинуть свой дом, знаток лошадей достал из ларца кошель, туго набитый золотыми монетами. Гор-оглы, который никогда не видел денег — к чему они в пустыне? — спросил:

— Что это такое, напоминающее тень от мелких листьев на земле, залитой солнцем? Или то отвердели и стали круглыми кусочки барсовой шкуры?

— Это деньги, золотые деньги, — сказал Сакибульбуль. — На них можно купить все, что есть в этом мире: можно купить одежду и оружие, дом и рабов, еду и жену — все можно купить, кроме чести! Но деньги, мой мальчик, есть только у богатых и родовитых.

— Стало быть, у них нет чести? — спросил Гор-оглы.

— Чести нет у того, кому ее приходится покупать, — ответил Сакибульбуль.

Всадники прискакали к ханскому дворцу. Приказав Гор-оглы ждать его у крепостных ворот, Сакибульбуль отправился в ханскую конюшню. Оп открыл ключом тяжелый замок, вошел внутрь и, не зажигая светильника, выбрал двух коней из числа самых лучших, седла и поводья из числа самых ценных, запасся арканом из числа самых крепких. Он вернулся с копями и снаряжением к Гор-оглы и сказал ему:

— Я привел коней для Асада и Шадмапа. Хотя нет у четвероногих крыльев, как у Гырата, кони эти хороши. Оседлай их, приготовь к дороге, а я пойду за Безбородым. Этот аркан для пего.

Еще не кончился ночной пир у хана Шахдара. Запахи плова и шашлыка убивали благоухание цветов. В саду, возле водоемов, валялись пьяные сановники и латники. На глиняном возвышении, покрытом хорасанским ковром и освещенном светильниками, сидели полукругом, поджав ноги, седобородые дворцовые слуги. Их шелковые халаты были залиты бараньим жиром и красным вином. Среди старцев был и ханский соглядатай. Безбородый прислушивался к разговорам, притворяясь еще более пьяным, чем его собеседники, тому поддакивал, с тем хихикал, а с третьим на краткое время вступал в спор, чтобы тут же согласиться с доводами спорщика. Здесь было для него не веселье, а работа: он собирал жатву, чтобы потом накормить своего хозяина-хана едой, приготовленной из клеветы и наветов. Он обрадовался, увидев Сакибульбуля:

— Присаживайся к нам, трезвая ты душа, вкуси ханского вина, удостой нас беседы, главный конюший!

— Тебя спрашивает всадник — видимо, чужеземец. В поводу у пего два коня арабской породы. Он приехал, чтобы вернуть тебе долг своего отца, два кошеля с золотыми монетами, и вот один из них.

Безбородый затрясся всем своим тучным телом, задрожали его толстые, алчные пальцы, он вырвал кошель из рук Сакибульбуля.

Собутыльники расхохотались:

— Ох, и жаден же ты, ох, и скряга ты, ох, и любишь, Безбородый, давать деньги в рост!

Безбородый пришел в себя, успокоился, захихикал:

— Посмотри, главный конюший, как смеются над человеком, помогающим своим ближним. Прошу тебя, пойдем со мной, ты убедишься в том, что ко мне прибыл сын моего друга, которого я когда-то вызволил из нужды.

Хотя кошель был туго набит золотом, а другой кошель был еще приманчивей, не хотелось Безбородому встретиться иочыо один на один с неведомым всадником, потому-то он и позвал с собой Сакибульбуля. Когда же он увидел за крепостной стеной бедно одетого (а бедняка он распознавал и в ночной темноте) чужеземца, ощутил он в мелкой душе испуг и недоверие. Забыв об учтивости, не поздоровавшись, Безбородый спросил:

— Кто ты, джигит, какого отца ты сын? Откуда родом?

Гор-оглы сказал с гневом:

— Я сын хорошего отца, я сын маслобоя Равшана, я родом из могилы!

Каждое из этих слов, произнесенных среди ночного молчания, падало на тыквоподобную голову, как камень, и ханский соглядатай приник, дрожа дрожью страха, к земле. Он хотел встать — и не мог, хотел крикнуть: «На помощь, правоверные!» — но никак не отрывался язык от гортани. Гор-оглы связал соглядатая крепким арканом и положил поперек седла.

— Да будет удача венцом твоего дела, мой мальчик! Я приду к тебе в Чамбиль, приду с людьми, жаждущими хлеба, крова и воли.

Гор-оглы и Сакибульбуль обнялись троекратным объятием, а потом сын слепца, прижав руки к груди, почтительно отодвинулся от главного конюшего — лицом к нему, спиной к скакуну. Сакибульбуль тоже приложил руки к сердцу, затем погладил ими свою черно-серебряную бороду.

Юный всадник вскочил в седло и сказал:

— Да будет долгой ваша жизнь, отец! Я хочу построить Чамбиль вместе с вами, вместе со всеми людьми этого мира.

Он ускакал, держа в поводу двух коней и опираясь локтем на старое, тучное тело связанного Безбородого.

Когда город остался далеко позади и в степи забелело утро, Гор-оглы спешился возле промоины ключа, развязал Безбородого и медленно промолвил:

— Будет у меня большая беседа с тобой, Безбородый, большая беседа, а теперь поведем малую беседу. Где сыновья Карапуз, где Асад и Шадман?

Безбородый припал к скупой, мутной воде, долго и жадно пил ее, посмотрел на Гор-оглы так, как заяц смотрит на волка, и снова, как в минувшую ночь, затрясся всеми своими округлостями в засаленном халате.

— Отвечай, Безбородый, не съем же я тебя, хотя заслужил ты смерти, — успокаивал его Гор-оглы.

И Безбородый заговорил:

— Если верно то, что я, вчера еще пировавший в ханском дворце, стал теперь ничтожным вьюком твоего коня, если верно то, что Гор-оглы, родившийся всего лишь три года назад, оказался таким джигитом, как ты, если верно то, что моя жизнь на острие твоей стрелы, то я тебе отвечу. Асад и Шадмаи — узники хана Рейхана. Если верно то, что они живы, то мы найдем их недалеко отсюда, в маленьком пограничном городке. Этот городок прилепился к горе. У подножия горы — яма глубиной в шестьдесят аршин, и на дно ее бросил Рейхан обоих узников. Вход в яму завален камнем такой величины, такой тяжести, что тысяча воинов но сдвинет его с места. Он так знаменит, этот камень, что ему дали имя, как живому существу, его назвали Акваном. Когда Рейхан разгневался на наших стрелков, он приказал всему своему войску притащить камень Акван, и войско выбилось из сил, пока тащило его. Никакой стражи нет у подземелья, да она и не нужна: не станет же хан Шах дар посылать целое войско ради освобождения двух безвестных слуг! Узников стережет камень Акван, и это так же верно, как верно то, что я, вчерашний сотрапезник хана, владелец домов и денег, сегодня, как безжизненный вьюк, качаюсь на седле твоего коня!

— Был ты моим вьюком, попробуй стать моим спутником, садись на одного из коней, мы поедем в город Рейхана, — приказал Гор-оглы.

— А ты не боишься, что я убегу на коне назад, к хану Шахдару?

— Я уничтожу и тебя, и твоего хана. Посмотри мне в глаза: разве ты не видишь, что я — твоя судьба?

Хотел Безбородый посмотреть в глаза Гор-оглы — и не мог, хотел захихикать, но губы его задрожали, и весь он затрясся, и с той поры уже никогда не избавился от своего страха, если не считать того дня, когда Безбородый умер.

Так доехали они до пограничного города. Солнце, пылая, заходило за гору, и казалось, что из белого лба горы струится кровь. Наступило время третьей стражи.

Начальник стражи, стоявший у ворот, спросил:

— Кто вы, так поздно возвращающиеся в город?

Гор-оглы хотел было проехать, не отвечая, но Безбородый, искусный во лжи, произнес вкрадчивым голосом:

— Господин, посмотри на нас, мы слуги богатого купца, его караван прибудет утром, чтобы порадовать ваших горожан заморскими товарами, а нас он послал вперед, приказал нам вручить правителю города двух коней арабской породы.

Начальник стражи увидел, что кони взаправду хороши, и пропустил всадников. А пока они едут по городу, приближаясь к горе, мы узнаем, что стало с Асадом и Шадманом.

Семь лет назад отправились они на разведку в страну хана Рейхана… Вспомним, что говорят узбеки: «Прежде чем выбрать место для постройки дома, выбери себе соседа».

Каждый из ханов, Рейхан и Шахдар, выбрали себе по плохому соседу, и эти соседи воевали и мирились, воевали и мирились, и опять воевали.

Когда разведчики пересекли рубеж, проходивший через нагорный лес, перед ними возникла широкая поляна, окруженная густыми деревьями. За этими деревьями вынуждены были притаиться Асад и Шадман, ибо на поляне появились паланкины из сандалового дерева, крытые шелком и парчой. Их несли богато наряженные слуги. Внезапно из лесной чащи выбежала газель. Увидев людей, она испуганно заметалась. Тогда, с луком в руке, сошел с паланкина мальчик. Он пустил в газель стрелу, и стрела вонзилась ей в ногу. Раненая газель пробежала мимо притаившихся лазутчиков так близко, что брызги крови, как капли красного дождя, упали на панцири воинов. Газель вместе со стрелой скрылась в лесу. Юный стрелок из лука пустился ей вдогонку, а слуги последовали за господином. Увидели Асад и Шадман, что стрелок бежит прямо к ним, и ринулись в глубину леса, спрыгнули в лощину. Не успели они отдышаться, как услышали нежный голос, подобный звону лютни.

— Махмуд! — звал этот голос. — Махмуд! — И показалось, что ветерок пробегает по струнам.

Лазутчики подняли глаза и увидели, что над лощиной парит девушка, прекрасная, как волшебное сновидение. Глаза ее сияли так, что почудилось, будто само небо смотрит двумя блестящими звездами на землю, смотрит, удивляясь и обольщая. Вскоре на тропинке, вьющейся у самого края лощины, появился разгоряченный стрелок. Он оглянулся, ища газель, — и увидел красавицу. Потрясенный, он выронил свой лук. А красавица плавно опустилась на землю, подняла лук и подала его двенадцатилетиему стрелку.

— Госпожа моя, кто ты, восхитительная, как пери? — спросил он ломающимся мальчишеским голосом.

— Я и есть пери. Меня зовут Юнус, — сказала красавица. — Здравствуй, ханский сын Махмуд! Все мои подруги пери славословят твою красоту. Хочешь отправиться к нам, в государство пери, играть с нами, веселиться с нами?

— Я пойду за тобой хоть на край света! — воскликнул Махмуд. — Я уже не помню, вправду ли я сын хана Рейхана, я уже не помню, зачем я оказался здесь, в глубине леса, я ничего не помню, я ничего не вижу, я ничего не люблю, — я вижу только тебя, я люблю только тебя, я помню себя только с того мгновения, как твоя красота засверкала перед моими глазами!

Пери, улыбаясь улыбкой, подобной утренней заре, протянула Махмуду руки, нежные, как цветы лотоса, и поднялась вместе с ним. Паря, как чудесная птица, над густыми деревьями, она исчезла, растаяла в голубизне спокойного небосвода.

— Махмуд! Царевич Махмуд! — раздались мужские голоса.

Слуги рыскали по лесу. Они заметили в лощине Асада и Шадмана.

— Эй вы, в лощине, царевича Махмуда не видели? Пропал сын великого хана Рейхана! — крикнули они сверху.

— Да, пропал ваш Махмуд, не ищите — напрасный труд, унесли его руки девичьи, забудьте о царевиче! — ответил им снизу Асад.

Такое было обыкновение у него и у Шадмана — говорить в рифму, писать письма в рифму, даже плакать и причитать в рифму! У толстого отца бывают худые дети, у косноязыкой матери — сыновья-краснобаи. Но этого не знали слуги хана Рейхана, они решили, что глупцы издеваются над их горем. Спрыгнули они в лощину, и один из них увидел кровь на панцирях воинов и сказал:

— Вы — убийцы нашего царевича!

Три дня и три ночи стонал хан Рей хан, узнав об исчезновении единственного сына, три дня и три ночи били ханские палачи Асада и Шадмана. Окровавленные пленники кричали под палками, что царевича унесла прекрасная пери, но им не верили.

Рейхан приказал:

— Бросьте их в подземелье. Приведите войско, чтобы оно завалило вход камнем Акваном. Держите этих собак в яме до тех пор, пока нe вернется ко мне мой сын, мой наследник, свет моих глаз!

И стали Асад и Шадман узниками чужой земли. Семь лет они томились в подземелье, семь лет не видели дневного света. Каждое утро (и только поэтому они знали, что на земле утро) ханский слуга спускал им на веревке, через узкое отверстие, кувшин с водой и ячменную лепешку, а иногда вместо лепешки сырое тесто. Дошло до того, что уже мечтали узники о смерти, ибо жизнь их была хуже смерти.

Однажды через узкое отверстие к ним проникла картавая речь:

— Здравствуйте, страдальцы, живы ли вы, здоровы ли вы?

— Кто бы ты ни был, добрый человек, таджик или узбек, спасибо тебе за то, что нас о здоровье спросил. А мы выбились из последних сил. Остались на нас кожа да кости, смерть мы зовем к себе в гости, — послышался из подземелья слабый голос.

— Я не человек, я индийский скворец, я прилетел, чтобы вам помочь.

— Не вызволит нас и могучий боец, как же нам поможет маленький скворец?

А скворец прокартавил:

— Прислала меня к вам пери Юнус, узнала она о вашей беде. Сброшу я вам перо и бумагу, а вы напишите вашему хану Шахдару просьбу-письмо.

Кое-как, в темноте подземелья, слабыми руками написали Асад и Шадман письмо, привязали его к веревке, которая всегда висела у них над головой.

Скворец схватил клювиком веревку, стал ее тащить, долго вытаскивал, и наконец показалась бумага. Спрятал ее скворец между крылышками и улетел, оставив узникам надежду, и не знали они, что надежда тщетная, что письмо попало к Безбородому.

А теперь Безбородый вместе с Гор-оглы стоял у подземелья. Сумерки сгустились над городом, края неба были чернее, чем его середина, а черный исполин, камень Акван, был чернее, чем сумерки. Умные кони молча и грустно смотрели на Гор-оглы. И вот пролетела мимо Гор-оглы маленькая горлинка и тотчас же скрылась в темном небе. Или в пери она превратилась, прежде чем исчезнуть? На краткий миг показалось Гор-оглы, что у горлинки человеческие глаза, что она взглянула на него, удивляясь и обольщая. И сразу же Гор-оглы о ней забыл.

— Этот камень не сдвинет с места целое войско, — сказал Безбородый. — Как быть, Гор-оглы?

Гор-оглы, не удостоив Безбородого ответом, подошел к камню, прислонился к нему могучей спиной, и сила пустыни, вскормившая Гор-оглы, оказалась сильней исполинского камня, сила человека сдвинула камень. Безбородый вздрогнул, — да что Безбородый; сама земля вздрогнула гулко, потрясенная и раздавленная этим неслыханным подвигом.

Гор-оглы закинул в подземелье аркан и стал его тянуть вверх. Он крикнул:

— Эй, братья, чего вы медлите? Или на свет выходить вам неохота?

Аркан был так легок, что Гор-оглы подумал, будто веревка поднимается без узников. Но вот появились они на земле, встали, глубоко вбирая в себя свежий ночной воздух, посмотрели на Гор-оглы глазами, лишенными смысла, и тут же упали без чувств, ибо от истощения стали они легче ночного воздуха.

Гор-оглы крепко привязал всадников к седлам ханских коней, посадил в свое седло Безбородого, сел на Гырата и, держа в поводу двух коней с потерявшими сознание всадниками, поскакал к городским воротам. Ворота были заперты, стража дремала.

— Горе, горе! — крикнул Безбородый. — Земля сотрясается под камнем Акваеом! Люди гибнут, мы еле спаслись!

Стража, поспешно стряхнув с себя дремоту, сели па коней, и, не заподозрив беглецов в обмане, помчались к подножию горы, к камню Аквану, надеясь еще помочь своим близким. А три коня перелетели через высокие ворота и помчались по направлению к чамбильским горам.

Семь суток продолжалась езда. Конечно, Гырат покрыл бы этот путь за одни сутки, но должен был он приноравливаться к двум коням хана Шахдара, хотя и сильноногим, но не крылатым. Всадники семь раз останавливались на отдых в караван-сараях, и Гор-оглы впервые увидел, как за ночлег и еду платят деньгами, а деньги доставал Безбородый из кошеля, полученного от Сакибульбуля. Была куплена и одежда для Асада и Шадмана, ибо рваные лохмотья едва прикрывали их наготу. А Гор-оглы от одежды отказался. Он сказал:

— Базар одежды не для меня. Придет время, и оденет меня Чамбиль.

Асад и Шадман, которые стали в подземелье тоньше собственной тени, постепенно возвращались к жизни. Они благословляли Гор-оглы, своего избавителя, и гордились тем, что стали друзьями человека, равного которому нет на земле: он один сделал то, с чем с трудом справлялось целое войско, — он сдвинул с места камень Акван!

Они узнали от Гор-оглы, что скоро встретятся со своей старой матерью, и радовались, как малые дети, ибо они чувствовали, что для матери они оставались детьми. Радовались они всему на дороге: и солнцу, и ручейкам, и людям в селеньях, и отдыху на постоялых дворах, и быстрому бегу коней в степи, ибо все это говорило с ними на языке свободы.

Сначала, увидев ханского соглядатая, они обрадовались и ему, сказали:

— Оказывается, не напрасно мы ждали свободы: к нам на помощь от хана пришел Безбородый!

Но потом, когда Гор-оглы рассказал им о черных делах соглядатая, Асад и Шадман пришли в ярость:

— Не понимаем, почему ты его не прикончишь разом? Или мы в заточении утратили разум? Или не он, Безбородый, на погибель послал нашу Каракуз, твою Биби-Хилал?

Безбородый, сидевший в седле Гор-оглы, заплакал. Всю жизнь он притворно хихикал, а теперь непритворно заплакал: хотя длилась его жизнь двести лет, он хотел жить еще.

Гор-оглы сказал:

— Его будут судить две матери: Каракуз и Биби-Хилал. Как они скажут, так и будет.

Асад и Шадман согласились со своим избавителем, согласились, потому что подчинялись ему во всем, да еще потому, что их нынешняя радость, радость свободы, была сильней их минувшего горя. Так, говорят узбеки, устроен мир: рыбе, чтобы жить, нужна вода, птице, чтобы жить, нужно небо, а человеку, чтобы жить, нужна свобода.

У подножия чамбильских гор, лицом к пустыне, стоял человек, одетый, как странствующий монах. От бритоголовых правоверных его отличали седые, мягкие кудри, доходящие до плеч. На голове — островерхая шапка, на боку — сума, в руке — зеленый посох.

Услышав топот, он оглянулся и увидел четырех всадников на трех сильных конях. Одного из всадников он знал в лицо. Когда люди спешились, старик сказал:

— Оказывается, Безбородый, город хана Шахдара сделался мал для твоей мерзости, ты собираешься теперь злодействовать в дикой глуши. Берегитесь предателя, храбрые джигиты!

— Я не знаю тебя, добрый человек, вижу тебя впервые, напрасно ты меня обижаешь, — дрожа, ответил Безбородый.

— Зато я тебя хорошо знаю, — сказал старик. — Я попросил у тебя однажды подаяния, а ты меня прогнал.

— Отец, что значит — просить подаяния? — спросил Гор-оглы.

Старик внимательно посмотрел на всадника. Нет, не прочел он насмешки в его ясных и умных глазах. Только молодые спутнки всадника рассмеялись, а Безбородый отвернулся.

— Немало испытал я на земле, немало книг изучил, я сам — одно из чудес этого мира, — проговорил старик, — а такое чудо вижу в первый раз. Неужели ты, одетый в лохмотья нищего, не знаешь, что такое подаяние?

— Я многого не знаю, отец, — с грустью отвечал Гор-ог-лы. — Вот вы произнесли слово «книга», а я и этого слова не знаю. Я вырос в пустыне. Отец, скажите мне, кто вы, чья седина подобна снегу чамбильских вершин?

— Люди зовут меня так: Царь-Нищий.

— Экий пустомеля, — не выдержав, рассердился Безбородый. — Царь не может быть нищим, а нищий — царем!

— Ты иначе и не мог сказать, Безбородый, — возразил старик. — Для тебя богатство — в деньгах, в золоте, в парче, в стадах. А я богат другим богатством. Я нищий, потому что брожу по земле, из края в край, и прошу у добрых людей подаяния. Но я богат, потому что владею знанием и мудростью. Я царь, потому что никому не подчиняюсь, потому что я отказался и от разочарований мира, и от его надежд.

— Как же можно отказаться от надежды? — удивился Гор-оглы. — Жить — это значит надеяться. Так, по крайнем мере, думаю я, Гор-оглы, выросший в безводной пустыне. А теперь в пустыне есть вода, и я построю город для всех бездомных и нищих, для таких, как ты, я построю город справедливости, город без ханов, город без денег, город без насилия и зла!

Пронзительные, огненные глаза Царя-Нищего слова посмотрели внимательно на Гор-оглы. Видно было, что старик растерялся. Он, отказавшийся от разочарований и надежд, увидел на краю мира, в лохмотьях бедняка, человека с великой надеждой, и подумал старик, что не он, Царь-Нищий, а этот джигит — одно из чудес мира. Старик погрузился в раздумье, из которого его вывели возгласы Асада и Шадмана. Странно было слышать их слова, в которых мера и лад соединялись с испугом:

— Беда! Беда! Мы сюда прибыли ради быстрой погибели! Смотрите, облако рукой обхватив, сюда летит огромный див! Убежим из этих мест, а не то нас чудовище съест!

И сыновья Каракуз побежали, чтобы спрятаться за ближайшей скалой. За ними, задыхаясь, едва-едва поспевая, устремился в страхе Безбородый. Только Царь-Нищий оставался спокойным и равнодушным: его нельзя было удивить дивами.

— Здравствуй, Гор-оглы, человеческий детеныш, — сказал Афсар, ступая волосатыми ногами на землю. Показалось, что вырос в предгорьях полый мохнатый утес. — Твоя мать беспокоится о тебе, волнуется и старуха с коротким языком, вот и посылают они меня каждый день к чамбильским горам, чтобы я тебя встретил. Совершил ли ты свой первый подвиг, малыш? Где же сыновья Каракуз? Уж не этот ли старик — один из них?

Царя-Нищего нельзя было удивить дивами, но удивился он дружбе дива с человеком. А Гор-оглы приблизился к Афсару, пожал его длинную, покрытую шерстью руку и сказал:

— Здравствуй и ты, Афсар. Я радуюсь тому, что снова вижу тебя. А сыновья Каракуз — вот за той скалой, они убежали, увидев тебя, испугались.

— А чего меня бояться? Я теперь не ем людей, я теперь работник земли, я теперь ем то, что растет из земли.

Голос Афсара гремел в горах, ему откликались утесы и скалы. Асад и Шадман высунули свои головы из-за каменного прибежища. Между ними показалась и похожая на тыкву голова Безбородого.

Шадман, который был похрабрее брата, озираясь все время назад, подошел к Гор-оглы и сказал:

— Эй, Гор-оглы, мы должны быть всегда правдивыми. Если бы ты нас предупредил, что связался с дивами, не пошли бы мы за тобой на мучение, лучше погибли бы в заточении.

— Не бойся, Шадман, — успокоил его Гор-оглы. — Див Афсар — мой друг. Он перенесет вас обоих через пустыню на своей спине, да еще Царя-Нищего прихватит, если почтенный старец пожелает отправиться с нами.

— Я отправлюсь с вами, — сказал Царь-Нищий. — Я посмотрю иа то место, где люди не отказались от надежды. Только не пристало мне сидеть верхом на диве. Я пойду пешком.

Гор-оглы, хотя и почитал старших, не удержался от улыбки:

— Отец, да знаете ли вы, что пешеход и за шесть месяцев не доберется до того места, что вы погибнете в безводной пустыне! Видно, постигли вы все тайны мира, кроме тайны сухой земли. Без дива Афсара, без крылатого коня Гырата и я бы туда не добрался!

Пришла очередь улыбнуться Царю-Нищему:

— Твоя опора — крылатый конь, а моя опора — посох нищего.

Закрыв глаза от страха, сели Асад и Шадман вместе с конями верхом на дива, вскочил и Гор-оглы на крылатого скакуна, взяв к себе в седло Безбородого, и двинулись они в глубь красных песков. А Царь-Нищий побрел пешком. Быстрее вихря мчались Гырат и Афсар, а никак не могли догнать седовласого пешехода. Только в мареве, в пыли видно было, как мелькал его зеленый посох и развевались белые кудри. А пустыня горела и, как в пустыне, сухо стало у Асада п Шадмана во рту. Задело Афсара за живое, что он, парящий над пустыней, оказался слабей безлошадного путника, утешал он себя только тем, что ноша его чересчур велика. Шерсть его стала мокрой. Посмотрел он на Гырата, — крылья копя тоже были в поту. Посмотрел вниз, на пешего старца, и крикнул:

— Гор-оглы, остановился Царь-Нищий, спустимся и мы па землю, передохнем!

Афсар с облегчением вздохнул, сбросив на песок с волосатых плеч обоих всадников л коней. Спешился и Гор-оглы.

Царь-Нищий, не глядя на них, ударил посохом но земле, испепеленной зноем, и произнес слова, похожие па заклинание:

— Открой, земля, потрескавшиеся губы! Поднимись, вода, из чрева земли!

И вот из земли забила несмелая, мутно-красная струя. Потом превратилась она в серо-зеленую, а потом стала прозрачной и широкой. Ее брызги падали на раскаленный песок, как на жаровню, и тут же высыхали. Кони, отталкивая друг друга, подбежали к воде, стали пить. Ожесточившееся сердце пустыни внезапно почуяло в себе доброту. Казалось, тонкие нити прохлады затрепетали на тяжелом пологе душного, вечного зноя.

Афсар, потрясенный и пристыженный, спросил:

— Могучий Царь-Нищий, твоя сила — в волшебном посохе, не так ли?

— Нет, — сказал Царь-Нищий, — моя сила — в знании. Я знал, что в этом месте была когда-то вода, задушенная красными песками. Пусть вода, возвращенная мной к жизни, напоит тех, кто придет сюда вслед за нами.

И путники снова пустились в дорогу: Афсар — по небу, а Царь-Нищий — по земле. На рассвете они достигли скал, окружавших сорок родников.

Рассказать ли, как старая Каракуз плакала и смеялась, обретя, после семилетней разлуки, обоих сыновей? Как она то бранила себя за то, что не испекла вовремя лепешек, то восхваляла силу и красоту Асада и Шадмана? Как Асад и Шадман кивали при этом головой, как повели они разговор о своих злоключениях, и, хотя благодарили они Гор-оглы, получалось все же так, что без них Гор-оглы пропал бы? Как Афсар, слушая их, сердился, а Гор-оглы посмеивался? Как Биби-Хилал гордилась подвигом сына, сдвинувшего с места камень Акван, гордилась молча, а лицо ее сияло? Как Царь-Нищий, по-хозяйски, опираясь на посох, шел по земле, где горсточка людей, две женщины и мальчик, не отказались от надежды, и указывал посохом: вот здесь, мол, посеете пшеницу, вот здесь — рис, вот здесь будут арбузы и дыни, а вот это место хорошо для цветников? Рассказать ли, как две женщины судили Безбородого? Как Биби-Хилал произнесла такой приговор:

— Если бы Гор-оглы убил Безбородого там, в большом мире за чамбильскими горами, где живут беда и неправда, то это было бы справедливой карой, святым возмездием. Но здесь, на земле, где вырастет город равных, не должно проливать человеческой крови. В этом городе не будет ни хозяев, ни слуг, один только Безбородый пусть останется до скончания дней своих слугой двух женщин, которым он причинил столько зла.

Рассказать ли о том, как Безбородый, уже не хихикая, а обливаясь слезами, припав к ногам Биби-Хилал, многословно благодарил ее? Как Гор-оглы приказал ему, для начала, накормить коней и сварить пищу для людей и для дива? Как Асад и Шадмнй сперва возроптали: «Мы воины, мы работники стрелы и коня, так пристало ли нам быть работниками сохи и кетменя?» А Царь-Нищий сказал им: «Тогда лишь благословен воин, когда он воюет за землю, которую пашет».

Рассказывать об этом долго, а время бежит впереди нас и, чтобы догнать время, поведем повесть о Сакибульбуле.

Рано утром знаток лошадей раскрыл ворота ханской конюшни перед своим господином, перед Шахдаром. Хан был милостив, соизволил пошутить:

— Запах конюшни подобен благовонию, которое излечивает голову от хмельного чада, а, не так ли, мой Сакибульбуль? Но почему ты угрюм, когда весел я, почему ты не радуешься словам из наших уст?

— Я не достоин внимать твоим словам, о великий хан, — ответил Сакибульбуль. — Я не уберег двух коней из ханской конюшни, двух коней из числа самых породистых.

Усы у Шахдара стали торчком, как в мороз. Он крикнул:

— Ты украл их, сын собаки!

— Вор убегает, а я стою перед тобой, — спокойно возразил Сакибульбуль.

И хан, почувствовав силу этого спокойствия, спросил:

— Кого же из моих слуг ты считаешь конокрадом?

— Того, кто убежал, — твердо проговорил Сакибульбуль.

Тогда хан приказал придворным:

— Позовите Безбородого, пусть он отыщет вора.

Безбородого искали до полудня, но ни в одном из двухсот его домов не оказалось ханского соглядатая. Начальник дворцовой стражи узнал следы коней. Вдавленные в землю, эти следы вели от ханской конюшни к рубежам страны Рейхана. Выслушав начальника стражи, Шахдар пришел в ярость. Хотя по его приказу льстивые вельможи именовали Шахдара великим и могучим, ханство его было, в сущности, невелико, и он знал об этом, Нo хотел, чтоб об этом знал только он один, а Рейхан, как ему передавали, отзывался о нем свысока, и все, что было связано с Рейханом, возбуждало в душе Шахдара злобу и зависть. Объятый нетерпеливой жаждой мести, Шахдар повелел ударить в барабан, собрать на площади войско. Подняв знамена, оглашая город трубным ревом, прибыли копейщики, лучники, меченосцы, стрелки с кремневыми ружьями.

Перед тем как выйти на площадь, Шахдар сказал вельможам, законникам, старейшинам и придворным:

— Безбородый переметнулся на сторону моего врага. Иного нельзя было ожидать от грязного наушника, подлого скряги. Я пойду с местью, я истреблю хана Рейхана и весь род его, я сровняю дворец Рейхана с землей, а его сады с пылью, я прикажу отрубить Безбородому его тыквоподобную бесчестную голову. А вами, до моего победоносного возвращения, и всей страной, и всеми людьми, знатными и чернорожденными, пусть управляет честный Сакибульбуль. Повинуйтесь ему, как мне.

Шахдар стремительно вышел из дворца, сел на коня к повел войско на битву с Рейха ном.

Когда замолкли конский топот и трубный рев, когда опустела площадь и улеглась на ней пыль, Сакибульбуль позвал глашатаев и приказал им пройти по улицам города с такой речью:

— Все люди черной кости, все подневольные и рабы, все, кто трудится в поте лица, все вдовы и сироты, все бездомные и безлошадные, все, на чьем теле лохмотья, а на плечах тяготы жизни, — пусть придут на дворцовую площадь: почтенный Сакибульбуль, главный конюший, скажет им свои слова!

На зов глашатаев потекли людские толпы. Одни шли нехотя, другие — с любопытством, третьи — с горькой усмешкой: мол, нечего нам ожидать от ханского прислужника, четвертые — с враждой, пятые — с надеждой. Были здесь и узбеки в тюбетейках, и киргизы в белых шапках с отворотами, и каракалпаки в черных шапках, и туркмены в высоких папахах, и таджики в халатах из домотканой карбосовой ткани, и рабы, чьи худые, сожженные безжалостным солнцем тела были видны сквозь дыры лохмотьев, и калеки, и матери с грудными младенцами, и люди сельского труда с тяжелыми кетменями. Ремесленники пришли с орудиями своего ремесла: столяр держал в руках рубанок с еще не опавшей стружкой, от передника кузнеца веяло еще не остывшим жаром, еще пенилось мыло на кисточке цирюльника, еще не высохла глина на пальцах гончара, еще блестело сало на широком ноже мясника. Мясник был румян, молод. Он поспешно пробирался сквозь толпу вперед, видно было, что в городе его знали и любили, потому что слышались возгласы: «Проходи, Аваз, проходи, да смотри никого не задень своим ножом!»

Оказавшись наконец в первом ряду, Аваз-мясник крикнул звонким голосом джигита:

— Что ты скажешь нам, главный конюший? Высоко взлетел ты при ханском дворе, а вниз, на землю, взглянуть не хочешь. Там, в земле, лежит Биби-Хилал, заживо погребенная тобой и твоими друзьями!

— Биби-Хилал жива, и жив ее мальчик, рожденный в могиле, — сказал Сакибульбуль.

Он говорил медленно и, как всегда, запинаясь, но слова его быстро пролетели по толпе, как по горному ущелью, и долго еще гудел их отзвук на дворцовой площади. А Сакибулъбуль продолжал:

— Не ради почестей, а ради высокой заботы о Гор-оглы, о сыне Равшана и Биби-Хилал, служил я низкую службу при ханском дворе, при хане-кровопийце. Три года живет на земле Гор-оглы, рожденный в могиле и спасенный мной, но сила его такова, что с ней не сравнится сила ни одного из богатырей, когда-либо существовавших на свете. Он живет для того, чтобы стать посохом для слабых, домом для бесприютных, глазами для слепцов. Среди красных песков пустыни, за чамбильскими горами, он добыл воду и зовет всех вас к себе. Он зовет вас, чтобы вы воздвигли город Чамбиль, город без ханов, город без денег, город равных, город справедливости! Я иду в Чамбиль, и пусть все, кто не боится трудного пути, кто жаждет правды, пойдут со мной, пусть все будут моими желанными спутниками!

Сакибульбуля слушали не только простолюдины, но и знать. Один из вельмож, хранитель казны, встал рядом с главным конюшим и, показывая на него золотым ключом, с которым и во сне не расставался, пронзительно закричал:

— Правоверные, пусть слова этого безбожника пролетят мимо ваших ушей, он сошел с ума, не верьте ему!

— Вот теперь-то я ему и поверил! — воскликнул Аваз. — Мы покинем этот город лжи и насилия, мы пойдем в пустыню, к Гор-оглы, в город справедливости. Здесь есть вода, но мы гибнем от жажды, мы жаждем свободы!

И все люди поверили Сакибульбулю, ибо они хотели ему поверить, и двинулись по направлению к пустыне. У кого были две овцы, повел овец, у кого была одна корова, повел корову, у кого была одна лошадь, сел на лошадь, у кого были костыли, пошел на костылях, у кого ничего не было, пошел с надеждой. Но даже у самого нищего была ноша: мешок из козьей шкуры. Велел Сакибулъбуль ничего не брать из ханской казны, только лошадей и верблюдов увел главный кошоший и нагрузил их пустыми бурдюками, пищей в переметных сумах, а также всевозможными семенами. А на семи самых крупных верблюдах был навьючен самый ценный груз — не золото, не серебро, не драгоценные камни, а знание, заключенное в древних книгах.

Дворцовая стража и знать с бессильным гневом смотрели на уходящий народ. Людей возглавил Сакибульбуль, а помощниками его стали Аваз-мясник, Заман-водонос в туркменской папахе, гончар Тулак, родом таджик, охотник Хидирали, родом каракалпак, табунщик Баталбай, родом киргиз. И путь их впереди, и речь о них впереди.

Дойдя до чамбильских гор, наполнили они бурдюки и мешки из козьей шкуры холодной родниковой водой и вступили в жаркую пустыню.

Вначале шли весело, шли целый месяц. В бурдюках была вода, и шатры можно было разбивать в тени камыша, и земля разговаривала с ними то на языке коленчатого ковыля, то редкими кустиками таволжника, то запахом полыни, то упрямыми корешками лебеды. Кое-где, как стеклянные осколки, поблескивали на солнце соленые озерца, иногда быстро пробегали пестрые ящерицы, и они тоже были милы людям, ибо это жизнь торжествовала над смертью.

А потом исчезли и заросли камыша, и растения, эти неприхотливые пустынники, и воды осталось мало в бурдюках, и земля перестала разговаривать с людьми. Уже ничто не могло жить па земле, кроме красных песков, и пески, подобные скоморохам, только изображали все, что дает жизнь: то они бежали мягкими волнами, подражая воде в реке, то шумели, как трава иод ветром, то щедро наполняли собой ямы, как пшепич-ная мука наполняет мешки. И тогда-то люди увидели город: многобашенный, с розовыми строениями и лазоревыми куполами, он занимал полнеба и блестящими окраинами опускался к земле, постепенно в ней растворяясь.

— Чамбиль! Чамбиль! — пронеслось по толпе, от ряда к ряду.

Аваз-мясник вопросительно посмотрел на Сакибульбуля, и тот сказал:

— Друзья мои, Чамбиль мы сотворим сами, а то, что расстилается вдали, не город, а марево, обман пустыни, не жизнь, а видимость жизни, не творение, а призрак творения, как волны песка являются призраками речных волн. А наш путь — не к призракам, наш путь — к жизни, он долог и труден.

И люде и животные пошли дальше, но уже казалось нм, что не сами они идут, а пустыня их кружит, что ноги не отрываются от земли, а земля вместе с ними не то кружится, не то стоит па месте. Силы иссякали, зной одурманивал, потрескавшиеся губы горели, вода едва-едва прикрывала дно бурдюков, и ее по капелькам давали только малым детям. Утренняя прохлада, столь приятная всем людям, уже не радовала их, так как была предвестницей душного, тяжкого зноя. Настало, однако, такое утро, которое обрадовало людей: что-то заблестело посреди пустыни влажным и зыбким блеском.

— Вода! — опять пронеслось по толпе, и опять джигит Аваз, чей молодой румянец покрылся густой пылью, вопросительно и недоверчиво посмотрел на Сакибульбуля, но на этот раз Сакибульбуль не промолвил ни слова, а припал к влаге. И люди, и животные, и старики, и дети, и мужчины, и женщины, молча, не глядя друг на друга, стали пить воду родника. Это был тот самый родник, который пробился из-под посоха Царя-Нище го.

Заман-водонос, родом туркмен, привыкший к сухой пустыне, первым утолил жажду, поднял голову вверх и воскликнул:

— Опять марево обманывает нас, оно движется всадником на крылатом коне и старцем с посохом!

Но то было не марево, то Гор-оглы и Царь-Нищий двинулись навстречу людям. Гор-оглы ждал их, ибо понимал, что Сакибульбуль придет к нему не один. Хотел было Гор-оглы взять с собой дива Афсара, чтобы тот, падая с высоты, пробивал своими боками землю, из которой поднималась бы вода, нужная людям. Но, вспомнив, как испугались дива Асад и Шадман, подумал, что, если так испугались воины, закаленные в битвах, то что же станет с женщинами, с детьми, когда они увидят огромного мохнатотелого великана? И тогда сделал он своим спутником Царя-Нищего, богатого мудростью и знанием.

Крепко обнялись Гор-оглы и Сакибульбуль, и все люди стали обнимать и ласкать юного богатыря и его крылатого коня, и раздались возгласы: «Так вот он каков, наш Гор-оглы, посох для слабых, приют для бездомных, лекарство для недужных, отрада для горемык, влага для жаждущих!»

Опять наполнились бурдюки водой, опять люди двинулись в путь, ноги их укрепились силой, а сердце — надеждой. Гор-оглы полетел иа Гырате, а Царь-Нищий, опережая всадника, устремился с посохом по земле. Царь-Нищий узнал из древних книг, что когда-то в пустыне была вода, и он пробивал зеленым посохом землю в тех местах, что были названы в книгах, и вода поднималась из глубины безлюдной земли, чтобы напоить людей.

Так минуло еще пять месяцев, и люди пришли к сорока родникам, огражденным валунами. Показалось им, что какая-то скала с очертаниями человека, покрытая мохом, взлетела ввысь: это див Афсар испугался людей и удалился в пустыню.

А люди начали строить город Чамбиль, город равных, и наставником их и советчиком был Сакибульбуль. О том, как они строили свой город, город без ханов, — а строили они его семь лет, — рассказано в песне. Поет эту песню и старик в чайхане, и земледелец на хлопковом поле, и ткачиха за ткацким станком, и гончар за гончарным кругом, и чабан на пастбище, — поет о том, как расцвели в Чамбиле сады, заколосились поля, поднялись дома, как люди зажили в довольстве, не делясь на господ и слуг, на богатых и бедных. Пожилые радостно старились, молодые мужали, дети росли, и весело было людям считать годы, ибо начался новый, счастливый век, век Гор-оглы, век свободы.

Из песни ни одного слова не выкинешь, но прибавить к ней слово можно. Например, слово о Безбородом. Он был единственным слугой в благословенном Чамбиле, слугой двух женщин, которым причинил столько горя, и этим он отличался от всех жителей Чамбиля. Отличался он еще и тем, что волосок на его подбородке по-прежнему был украшен жемчужинами, а чамбильцы не носили ни колец, ни запястий, ни дорогих камней, ибо красивым не нужны украшения.

Казалось, и Безбородый преобразился в городе справедливости. Стал он тихим, трудолюбивым, подолгу беседовал с Каракуз и Биби-Хилал, рассказывал им о своей прошлой нечистой жизни, осуждал ее, клеймил бессовестных и продажных, хвалил честных и совестливых. Он теперь не хихикал, не утирал рукавом сопли, чтобы казаться человеком простоватым, с придурью; ведь отныне ему не надо было ни обманывать, ни клеветать.

Однажды, когда в дом Гор-оглы пришел Царь-Нищий, Безбородый спросил его:

— Ты, которого считают сведущим и мудрым, ты, чьим советам внимают все чамбильцы, знаешь ли ты притчу о шахе, о его вельможе и о том, как этот вельможа сначала разрушил селение, а потом восстановил его?

— Я знаю эту притчу, — сказал Царь-Нищий. — Я знаю и то, куда ты клонишь. Видимо, не по душе тебе, соглядатаю, город Чамбиль, город равных.

— Что это за притча, Безбородый? — спросил Гор-оглы… — Расскажи нам, ибо мы не знаем ее.

И Безбородый начал так:

— «Некий могущественный шах, возвращаясь со свитой с охоты, заехал по пути в одно богатое селение. Но жители, вместо того чтобы приветствовать шаха песнями и пожеланиями счастья, вместо того чтобы встретить его с яствами и вином, даже не вышли к шаху. Шах рассердился и приказал своему главному вельможе разрушить селение, наказать неотесанных и неучтивых жителей, а сам поехал со свитой дальше.

Вельможа явился к жителям того селения и сказал им:

— Отныне живите, никому не подчияясь. Пусть незрелый отрок будет равен многоопытному старцу, слуга — господину, женщина — мужчине, каждый крестьянин — старшине. Отныне все вы будете господами: таков приказ шаха.

Вельможа уехал, а жители сказали: «Теперь все мы господа, все равны друг другу». Исчезли повиновение и послушание, настали вольница и беспорядок. Никто не хотел трудиться. Жители стали резать баранов, пить витто, безобразничать. Безусый джигит смеялся над мудростью богатого старца, слуга стал пренебрегать хозяином, ибо считал самого себя господином. Старшину с позором прогнали, и не было кому распоряжаться посевами и распределением воды. Люди богобоязненные, благонадежные, увидев, что нет порядка в селении, покинули его, разбрелись кто куда. Селение опустело больше чем на три четверти, заглохли сады и поля, дома превратились в развалины.

Случилось шаху снова проезжать со свитой мимо этого места, недавно столь благоустроенного, и опечалился шах, обнаружив развалины и запустение. Приказал он главному вельможе!

— Слово, которое я произнес, было неправильным, ибо я сказал его в гневе. Ты напрасно поспешил его исполнить. Теперь потрудись, восстанови разрушенное, собери рассыпанное.

Вельможа поспешил в селение и нашел там жалких, нищих людей, одичавших и голодных. Среди них жил один старик, чье лицо было приятным и важным. Вельможа сказал ему:

— Отец, ты стар, ты умудрен годами, возьми в свои руки поводья власти, будь старшим над людьми, и пусть они повинуются тебе. Таково повеление шаха.

Старик оказался мудрым и властным, приказы его были разумны, а старые руки достаточно сильны для того, чтобы крепко держать власть. Люди, перестав себя считать господами, подчинились ему, и селение вновь расцвело, ибо где власть, там и расцвет». И на этом кончается притча.

Царь-Нищий с усмешкой взглянул на Безбородого и сказал:

— Нет сомнения в том, что эту притчу выдумал тот самый старшина, которого с позором прогнали жители селения. Я долго скитался по миру, я видел его зло, и я разочаровался в нем. Я прочел в древних книгах, что когда-нибудь люди возведут город равных, город справедливости. Я жил, надеясь, что увижу этот город, но годы шли, вместе со мной старилось время, и надежда моя угасала. Теперь, когда мы в пустыне воздвигли Чамбиль, я отказался от разочарования, но не отказался от надежды. Смотри, Безбородый, вот мы живем без господ, без их власти, а Чамбиль цветет, и люди радостны. К чему же твоя лживая притча?

— Но долго ли будет цвести Чамбиль? Ты, Царь-Нищий, умен книжным умом, не спорю, а я умен опытом своих двухсот с лишним лет. Не придут ли ханы со своими войсками, не разрушат ли, не уничтожат ли город равных?

Гор-оглы задумался, услышав эти слова Безбородого, а потом сказал так:

— Я не знаю, что написано в древних книгах, но я знаю, что мы защитим Чамбиль от всех господ и ханов с их войсками. Живое живет не за счет живого, а ради живого. Мы превратили пустыню в город, а ханы превращают города в пустыни. Велика сила ханов, но это сила смерти, а у нас — сила жизни. Но вижу я, что есть у нас богатырская сила, а нет знаний. Царь-Нищий, вы старец с разумной душой. Научите меня и всех, кто живет в Чамбиле, чтению и письму, поделитесь с нами светом знания.

С того дня стал Царь-Нищий учителем Чамбиля, учителем Гор-оглы. Узнал Гор-оглы, что слова могут рождаться не только на языке, но и на бумаге, и что это слова мудрости и опыта. Узнал он о движении звезд на небе, о странах и племенах на земле, о том, что было и будет. Сердце Гор-оглы забилось новым биением, тесно стало сердцу в богатырской груди, ибо оно как бы сравнялось теперь со всем мирозданием.

Часто бродил по ночам Гор-оглы но городу, где деревья разрослись, как лес, он бродил и думал о прочитанном, он думал о мире, о людях, о себе. Однажды ему показалось, что сквозь листву зажглись, как звезды, чьи-то глаза, глубокие и зовущие. Они глядели, эти глаза, удивляясь и обольщая. Гор-оглы вспомнил, что уже видел однажды эти глаза, — но тогда ли, когда он сдвинул с места плечом камень Акван? Когда горлинка пролетела мимо него? Когда на миг ему показалось, что пери парит над камнем Ливаном? Гор-оглы пошел па путеводный свет этих прекрасных глаз, как путник в степи идет на свет одинокой хижины, но глаза внезапно погасли, исчезли в листве, и только горлинка пролетела над листьями и скрылась в звездном небе.

Весь день Гор-оглы не находил себе покоя, он думал об этих глазах, просиявших ему в ночной листве, а когда мгла окутала землю, он снова пошел к тем деревьям, где был в прошлую ночь, н снова ему показалось, что он видит — уже не в листве, а над листвой — чьи-то глаза, только не те, вчерашние, удивленные и обольщающие, а другие — дикие, печальные и знакомые. Гор-оглы стал к ним приближаться, но глаза удалялись от него, пока Гор-оглы не очутился за скалами, отгораживающими Чамбиль от пустыни, и тогда Гор-оглы понял, что перед ним, возвышаясь, как мохнатый утес, стоит Афсар.

— Здравствуй, Афсар, — обрадованно проговорил Гор-оглы. — Почему ты убежал из Чамбиля? Или я тебя обидел? Скажи мне, как другу, чего ты хочешь?

— Я хочу быть человеком, — сказал Афсар, и голос его, гулко загремевший в ночи пустыни, поразил Гор-оглы. Впервые в этом голосе была слышна печаль. — Пока на земле не было города равных, я смеялся над вами, человечками, я считал, что я лучше и счастливее вас, чей возраст краток, а сила ничтожна, я и не думал о том, что плохо быть дивом, а теперь я стыжусь своей породы, я хочу быть человеком.

— Не знаю, как тебе помочь, Афсар, — промолвил, сокрушаясь, Гор-оглы. — Пойдем к Царю-Нищему, попросим у него совета.

У Царя-Нищего были теперь и дом с башенкой, и сад, поле. Он все время трудился: и землю возделывал, и черпал мудрость из книг, и делился мудростью с детьми и взрослыми города равных. А по вечерам он сидел в башенке и изучал движение звезд, он искал в этом движении связь с человеческими быстротекущими жизнями. Он спустился с башенки, когда к нему пришли Гор-оглы и Афсар, и, выслушав их, произнес:

— В твоем голосе, Афсар, печаль, хотя ты сыт и здоров, а это значит, что ты уже перестал быть дивом, ибо дивы и животные печалятся лишь в час беды, и только люди постоянно печалятся о том, что не становятся они лучше и мудрее. Не тем отличается человек от зверя, что стан человека выпрямлен, — и зверь порою выпрямляет свой стан, и не тем, что человек обладает даром речи, — говорят же попугаи или индийский скворец. Из всех существ только человек бывает недоволен собой, и твое недовольство собой, Афсар, признак твоей человечности. Побудь у меня до утра, я узнаю от звезд, какая у тебя судьба, судьба дива или судьба человека.

— Я проведу эту ночь возле вас, отец, — сказал Гор-оглы.

А див Афсар растянулся в темном саду Царя-Нищего. Но не спалось ему, любящему поспать, его мохнатое тело ворочалось, и могло показаться, что трясется земля, что огромный холм волнуется в саду перед домом.

Царь-Нищий и Гор-оглы поднялись на башенку. Всю ночь исследовал старик, богатый мудростью, звездные таблицы, а Гор-оглы помогал ему, как прилежный ученик. Наконец с помощью угломера и трубы с увеличительным стеклом — их-то и хранил Царь-Нищий в своей суме — отыскал звездочет среди неисчислимых звезд звезду Афсара.

— Он станет человеком! — воскликнул Царь-Нищий, задыхаясь как будто после тяжкой полевой работы. — Только человеческие судьбы записаны в светоносной книге звезд! Спустимся вниз, разбудим этого счастливца, уже утро встает на земле.

Но дива не пришлось будить: он, который имел обыкновение спать шесть месяцев в году, не мог в эту ночь заснуть, он ждал звездного приговора, решения судьбы, и голубок, душа его, метался в смятении, то вылетая из широко открытого рта, то вновь пропадая в нем, как в пещере. Ветерка не было, но листва деревьев трепетала: это вздохи Афсара заставляли ее дрожать.

— Теперь мы можем понять, — сказал Царь-Нищий, — почему душа Афсара вылетает из его рта в виде голубка. Это душа человека, и ей противно быть в теле дива.

И Царь-Нищий приказал Афсару:

— Встань и повернись лицом к утренней звезде и произнеси такие слова: «Ум не в возрасте, сила не в росте!»

Афсар повернулся поросшим звериной шерстью лицом к утренней звезде и голосом сомнения и надежды повторил вещие слова. И тело его стало уменьшаться, а голубок, радостно взмахнув крыльями, навсегда скрылся во рту дива, и в глазах Афсара появился добрый свет человеческого разумения.

Гор-огды был потрясен, он воскликнул:

— Смотри, Афсар, теперь, когда я сяду па Гырата, я достану рукой до твоей головы. Ты уже не див, ты просто великан!

Царь-Нищий бросил на Гор-оглы взор укоризны — мол, ее торопись, не мешай, — и продолжал:

— Афсар, подойди к сараю, возьми в свои руки кетмень, трижды ударь но земле и трижды произнеси: «Сердце матери — в сыне, а сердце сына — в полевом труде, в злаках и плодах!»

Трижды повторил Афсар, ударяя землю кетменем, эти вещие слова, и тогда его тело избавилось от звериной шерсти и стало сильным человеческим телом. Афсар захохотал, но его счастливый смех был теперь смехом человека: он гремел, но уже не потрясал, как раньше, деревья и пустынные дали. И не от смеха Афсара проснулся город, а потому что настало утро.

Сосед Царя-Нищего, табунщик Бадалбай, вышел в свой сад с кетменем и крикнул:

— Эй, Гор-оглы, эй, Царь-Нищий, опора Чамбиля и учитель Чамбиля, что же вы не пристыдите своего гостя: такой огромный, а стоит среди бела дня в чем мать родила!

Афсар, впервые устыдясь своей наготы, побежал в дом Царя-Нищего, а Гор-оглы промолвил голосом счастья:

— Его не мать родила, он рожден городом равных! Это див Афсар, который стал человеком!

Бадалбай, родом киргиз, привык, когда ои еще нас чужие табуны в глухих горах, сочинять песню обо всем, что видел и слышал. И он запел песню о том, как див Афсар преобразился в городе равных и стал человеком.

Люди обрадовались этому событию и этой песне, сказали:

— Вот каков, оказывается, Чамбиль, город справедливости: здесь не только рабы, но даже дивы становятся людьми!

В честь второго рождения Афсара был устроен пир. Пришли па пир все чамбильцы, от мала до велика. Биби-Хилал соткала для Афсара одежду, и сказывают, что на один только халат пошло столько домотканого полотна, что можно было одеть сорок воинов. На пиру Афсар съел триста блюд с лапшой, тридцать вертелов очистил от мяса, проглотил три котла плова. Попробовал он и вина, сделанного из чамбильских виноградных лоз, осушил разом целый куши пи, поднялся во весь исполинский рост и заорал:

— Хочу драться. Кто вступит со мной в единоборство?

— Подожди, Афсар, — стали его успокаивать чамбильцы. — Не пей больше, а не то утратишь человеческий облик, станешь опять мохнатым, безмозглым дивом.

Афсар послушался их, сразу отрезвел и отодвинул от себя вино подальше. Гор-оглы попросил, чтобы Афсар рассказал людям о государстве дивов, но тот, обведя пирующих растерянным взором, сказал после долгого молчания:

— Не могу ничего припомнить. С тех пор, как я стал человеком, клянусь вам, братья-люди, утратил я память о том, как я был дивом. Помню только, что нет в государстве дивов ни солнца, ни луны, что правит этим государством Белый Див.

Помню еще и то, что Белый Див рассердился на меня за то, что засыпал я где попало и сон мой длился шесть месяцев, и прогнал меня. А чтобы я не погиб от голода, за прежние мои заслуги наградил меня Белый Див бронзовым луком: стреляй, мол, добычу, — тем самым луком, которым ныне владеет Гор-оглы.

Подивились люди этому происшествию и разошлись но домам. А когда настало утро, див Афсар проснулся со свежей головой и начал строить жилище. Мысли его теперь были в злаках, в плодах, в полевом труде, и, кроме огромного роста ничем уже не отличался он от прочих чамбильцев. И люди ему перестали удивляться, вернулись к своим каждодневным работам, а Гор-оглы вернулся к работам еженощным: он искал те глаза, что блеснули ему, как звезды, в ночной листве.

И вот настала та ночь, которую уже никогда не забывал Гор-оглы. Он стоял, прислонясь к стволу чинара, охваченный неясным желанием, неведомым томлением, непонятной тревогой. Тогда-то над его головой пролетела горлинка, та самая, что и в первый раз, — это сразу понял Гор-оглы. Она уронила со своих крылышек блестящее кольцо, и оно скатилось к ногам Гор-оглы. Сын слепца поднял его с бьющимся сердцем. Видимо, кольцо это было волшебным, ибо на ном, таком маленьком, Гор-оглы увидел при свете звезд и дворец, и сад, и девушку неописуемой красоты. Он узнал ее глаза, те глаза, что глядели на мир, удивляясь и обольщая. И еще письмена были на кольце, и Гор-оглы прочел: «Иди в Ширван и найди царевну Зульхумар».

Гор-оглы не мог оторвать глаз от красавицы, во весь рост изображенной па маленьком кольце. Подобно тому как Афсар родился заново, превратясь из дива в человека, родился заново и Гор-оглы. Как волновалась его душа, когда ему открывалась, благодаря знаниям Царя-Нищего, еще одна тайна Вселенной, когда перед ним проходили, начертанные в книгах, события прошлого, когда приподнималась завеса над событиями грядущего! Но то, что волновало его душу сейчас, было не похоже па прежнее волнение, когда он проникал в глубину знания. То волнение было светлым, а в этом волнении были и свет, и смута. Не знал Гор-оглы, что имя этому новому волнению — любовь.

У чамбильцев свои занятия: они возделывают землю и питаются ее плодами. У людей за чамбильскими горами свои занятия: они трудятся на господ, воюют за господ и умирают за господ. У ханов, у Шахдара и Рейхана, свои занятия: то они ведут друг с другом войну, заливая землю потоками крови, то мирятся ненадолго, и о них еще будут слова. А мы, как всадник — хорошего коня, отправим в дорогу рассказ о занятиях дивов и пери.

Если скакать от Чамбиля не в сторону гор, а в противоположную сторону, в глубину красных песков, то, по человеческому счету, понадобится сто восемьдесят лет, чтобы достичь Горы Весны. Среди сухой безлюдной пустыни поднялась эта гора, от подножия до самой вершины увитая пестрыми цветами, украшенная плодовыми деревьями, шумевшая проточной водой и вечнозелеными травами, дышавшая благоуханными ветерками и живительной прохладой. Но эта чудесная, ласкавшая взоры гора с цветущими ущельями и лесистыми хребтами была не горой, а видением. С помощью колдовских заклятий она была воздвигнута из бесплодных, призрачных камней и растений коварными дивами у ворот Города Тьмы. Кто из людей, пешком или на коне, мог бы покрыть пустынный, безводный, сжигаемый зноем путь, длившийся сто восемьдесят лет? Но если бы даже и случилось чудо, если бы даже достиг человек Горы Весны, то неминуемая гибель ожидала бы его: гора, колдовское видение, была на самом деле бездной, и человек, едва вступив ногой на ее обманное подножие, провалился бы в бездну, чтобы погибнуть.

Непомерно глубокой и, казалось, бездонной была пропасть, чародейным наваждением поднимавшаяся призрачной Горой Весны, по/за этой пропастью, в подземной глубине, обитали живые существа, обитали в государстве дивов и пери, в Городе Тьмы. В этом городе не было и и солнца, ни луны, и все же на улицах его было всегда светло, как днем. В кромешной тьме родилось подобие света. Из несметного количества жемчужин было водружено над городом подземного мрака сияющее небо, на небе лучилось яркое солнце, сделанное из чистого золота, по ночам зажигалась круглая луна, сделанная из алмазов и бриллиантов, на рукотворном своде небес горели звездные огни — то сверкали рубины, сапфиры, яхонты, хризолиты и прочие драгоценные камни, ибо земля хранила в своей темной глубине сокровищницы несказанных богатств.

Подземные воды, холодные и прозрачные, били родниками, струились ключами, блестели прудами, трепетали водометами, а вокруг них росли деревья диковинных пород, пламенели огромные розы, мерным, серебряным жужжанием жужжали сердоликовые пчелы, жительницы жемчужных сотов, щелкали, роняя звучные строки, обезумевшие от любви к розам агатовые соловьи. Но деревья были искусственными, с листвой, тонко вырезанной камнерезами из подземных изумрудов, и розы с их рубиновыми лепестками были изделием ювелиров, и пчелы вырабатывались в мастерской ремесленника, и соловьи, сотворенные умельцами, пели искусственные песни, сходя с ума от искусственной любви к искусственным розам. Все было ложью в государстве дивов и пери, и, подобно тому как лживое слово всегда мертвое, мертвой была и красота Города Тьмы.

Правил этим городом Белый Див, царь всех дивов. Он был их царем не благодаря своим годам, а благодаря своему уму и удивительной способности обретать человеческий облик. Хотя дивы пожирали людей и, казалось, себя считали выше их, они все же старались походить на людей, смутно чувствуя, что человек — вершина и венец всего живого. Не все дивы, безмозглые и коварные, обладали редкостной способностью обретать человеческий облик, и таким дивам было запрещено селиться в Городе Тьмы, вкушать наслаждения вблизи царя и знати.

Где бы ни жили дивы — горные и пустынные, лесные и степные, — они подчинялись своему царю, Белому Диву, исполняя каждое его желание. Они обязаны были доставлять в Город Тьмы живую подать: баранов и овец для пищи и людей для искусного и непосильного труда. Нет, не были дикими, как их простоватые собратья, эти дивы из Города Тьмы, не ели они людей, ибо сами старались быть подобием рода человеческого, и считалось даже зазорным упоминать, что дивы едят людей, и поощрялась ложь о том, что люди едят дивов.

Белый Див до того походил на человека, что даже шерсти не было на его огромном теле. Если бы кто-нибудь, не зная его, взглянул на царя дивов, восседающего на престоле из слоновой кости, то и не помыслил бы, что этот благообразный, степенный старец с доходящими до плеч седыми кудрями и длинной седой бородой — чудовище, враг добра и притеснитель правды.

Во всем он был подобием, и только в жестокости и коварстве был образцом. У него, как и у царей из людского рода, были дворец, и свита, и придворные, и законники, и начальники дружин, и стражи, и звездочеты, и лекари, и краснобаи. Он часто гулял по дворцовому саду, рассуждая о науках, которые не знал, милостиво улыбаясь, но и улыбка его была подобием улыбки, как и сад, сотворенный умельцами.

Эти умельцы не были дивами, ибо дивы, опытные в уничтожении, были беспомощны в созидании. Умельцами были разноплеменные люди, похищенные из разных стран дивами для царя Города Тьмы, и люди эти жили впроголодь, кормясь объедками в жалких хижинах подземного колдовского царства. В правом ухе у каждого была серьга, признак рабства. Их сон и отдых были краткими, как жизнь мотылька, а беспрестанный подневольный труд был долог, как жизнь ворона. Каждый день умирали люди под тяжестью непосильной работы, под ударами бичей дивов-надсмотрщиков, но всё новых и новых умельцев доставляли Белому Диву его чудовища-воины, говоря о людях: «Мы привезли подземную пыль». И люди, объятые беспредельным отчаянием, безнадежностью и покорным бессилием, уже и сами называли себя подземной пылью, — те самые люди с высоким даром, что воздвигли небо над Городом Тьмы, и его дворцы, и сады, и цветники, что с таким искусством создали из драгоценных камней солнце, луну и звезды.

Только умельцев, только искусников уносили дивы в Город Тьмы, ибо этот город был не настоящим, искусственным. Главный судья Города Тьмы, дряхлый див, по имени Касым-шах, отрубал обвиняемым в нерадивости руки и ноги, выкалывал глаза, выжигал на груди каленым железом их имена.

Касым-шах был богаче годами и опытом, чем Белый Див, но не мог стать царем, ибо у него была одна слабость: он любил тайком пожирать людей, что считалось непристойным среди дивов Города Тьмы.

Помимо дивов, помимо рабов из числа людей, обитали в Городе Тьмы прелестные, обольстительные, вечно юные пери. Они не причиняли зла, их занятием были забавы, игры, увеселения. Если они порою и делали зло, то делали его без умысла, забавляясь. Среди обманной красоты искусственных соловьев и роз, дворцов и садов только они, месяцеликие пери, были истинно прекрасны. Они презирали прожорливых дивов, безмозглых чудовищ, презирали и людей, постоянно воюющих между собой, жадных к золоту, которое для пери было гораздо менее ценным, чем узорная живая тень от листвы на песке, но дивов они сторонились, а к людям их влекло, ибо и люди, в отличие от дивов, всей душой, как и пери, любили забавы, игры, увеселения.

Некоторые пери появились на свет от людей, не от простых людей — от волшебников, властных над дивами и пери. Супругом пери Карии, той самой, что некогда, выйдя из глубипы озера, вручила маслобою Равшану жеребенка Гырата, был волшебник Джамасп. Он был великим звездочетом и составил книгу о судьбах человеческих. Прожив семь столетий, Джамасп исчез. Тщетно искала его пери Карин на дорогах Вселенной. Говорили ей подруги-пери, что некий странник похож на ее пропавшего бесследно мужа, но и странника этого не могла найти Кария. Остались у пери от мужа только дочь, пери Юнус, и книга Джамасп-намэ, книга о судьбах человеческих, и Кария хранила пророческую книгу втайне ото всех. Из этой книги и узнала Кария о судьбе Равшана и его сына Гор-оглы, узнала, что простой караванщик златокузнеца Хасаиа станет отцом великого богатыря, будущей опоры и надежды всех бездомных, всех подневольных, униженных и нищих.

Кария и верила в чудесную силу Джамасп-намэ, в ее вещие страницы, и сомневалась в правоте книги, как сомневалась во всем, что было создано людьми. Может быть, и жеребенка опа вручила маслобою только для того, чтобы сказать самой себе: «Так случилось не по предсказанию книги судеб, а по моему желанию». Было в этой книге и то, что заставляло Карию с горечью думать о будущем дочери, пери Юнус, и мать никогда не говорила дочери о книге провидца, о Джамасп-намэ.

Как и дивы, не все пери были удостоены звания жительниц Города Тьмы. Многие пери жили поблизости от обиталища пустынных и лесных дивов, в богатых дворцах, окруженных садами и цветниками. Среди таких пери были даже царевны, но, обольстительные и прекрасные, они не обладали, как пери из Города Тьмы, даром перевоплощения, не умели они превращаться в дочерей рода человеческого, в горлинок или в других птиц, и поэтому жили они в своих дворцах, никогда не появляясь среди людей, скучая и томясь от безделья. А пери-волшебницы, хотя среди них были и царевны и простые служанки, вынырнув из озера, что синело в глубине красных песков, прилетали в различных обликах к людским жилищам. Им нравилось, этим колдуньям-пери, смеяться над людьми, обманывать, обольщать их и увлекать в свою державу, не задумываясь над тем, что обрекают несчастных на смерть или вечное рабство.

Любила такие забавы и молодая пери Юнус. Это она заманила в царство дивов красивого отрока, царевича Махмуда, сына Рейхана, и мы еще узнаем о том, что с ним стало.

Ее смешили люди, бессмысленно подчиняющиеся равным себе, воюющие из-за золота и драгоценных камней, которые валялись в Городе Тьмы, как сор, — слабые люди, влюбчивые и жалкие, ковыряющие всю жизнь кетменем землю, чтобы потом навеки заснуть в этой самой земле… Но сама не заметила пери Юнус, как постепенно зародилась в ее душе любовь к людям.

Зародилась эта любовь, быть может, в тот день, когда пери Юнус, пролетая над горами, опустилась около хижины чабана. Сам чабан был па пастбище со стадом, а в хижине горел в бреду его больной мальчик. Притаившись за тремя растущими рядом дикими яблонями, увидела пери Юнус, как в хижину вошел знахарь. Он приказал жене чабана, маленькой женщине с постаревшим до срока, изможденным лицом, раздеть больного ребенка догола, и потом стал этот глупый старик, невежественный во врачевании, бормотать над мальчиком свои глупые заклинания. А мать взяла одежду сына и начала нюхать ее, и гладить, и целовать. И, глядя на нее из-за диких яблонь, почувствовала Юнус в сердце непонятную тоску. Больно ей стало оттого, что никогда она не болела, что никогда не страдала из-за нее мать, ибо пери не знают страдания, никогда, как эта худенькая жена чабана, не гладила и не нюхала пери Кария ее одежду. Поняла Юнус, что у смертных, у бедных людей есть то, чего нет у беззаботных, вечно юных, обольстительных пери. И хотя еще не знала она, что то, что есть у людей и чего пет у пери, называется добротой, ей показалось в тот миг, что потускневшая от горя и забот жена чабана красивей ее матери, месяцеликой пери Карии.

В другой раз увидела она войну. Два войска убивали друг друга. Взвивались ядовитые стрелы, гремели кремневые ружья, красные, желтые и зеленые дымы вставали над истоптанной землей. Вокруг поля брани чернели пустые походные шатры. Под одни из них, озорства ради, вступила пери Юнус. Некий всадник, преследуемый врагом, обратился в бегство. Он проскакал мимо пери Юнус и, пронзенный ядовитой стрелой, свалился с коня. Тут его нагнал воин враждебной рати. «Брат, — услышала Юнус, — нс будь жестокосерд, помоги мне», — сказал раненый, теряя сознание. Тогда его преследователь спешился, подошел к раненому, склонился над ним — ои, который только что хотел его убить, — разорвал свою рубаху и перевязал врагу рану. А стрелы полетели, нс разбирая, кто на чьей стороне воюет, они вонзились и в раненого, и в его спасителя, и те полегли рядом, навсегда закрыв свои глаза.

То, что люди убивают друг друга, было понятно пери Юнус: ведь живое живет за счет живого, ведь и дивы нередко воевали друг с другом, по только человек способен был погибнуть, перевязывая рану противника. И подумала Юнус, что человек сильнее дива и сила его — в добре. И тогда она почему-то вспомнила о двух воинах, которых — она видела с высоты неба — погнали в подземелье за то, что они будто бы погубили царевича Махмуда, а ведь увела-то царевича опа, пери Юнус. Раздобыла поспешно Юнус индийского скворца, говорящую птицу, которая стала ей милее птиц Города Тьмы, сотворенных из дорогих камней. Пери полетела в страну хаиа Рейхана, отправила индийского скворца, с пером и бумагой, на помощь двум узникам и сказала самой себе:

— Я совершила странный поступок. Видимо, это поступок человеческий.

С того дня опротивели ей дивы, наскучили подруги-пери, все чаще она, обратившись в горлинку, прилетала к людским обиталищам. Она почувствовала, что людское зло временно, а добро его вечно. Волшебная горлинка с ветки чинара пела свою песню земледельцу, а между тем вела счет тому, сколько пригибается к земле, чтобы сорвать коробочку хлопка и положить ее в закатанный подол халата, и сосчитала, что от полудня до вечера наклоняется он шестьсот раз, и ей самой захотелось трудиться, собирать хлопок.

Видела она и ученого в келье, озаренной слабым светильником, склоненного, как пахарь на поле с кетменем, над летописью с пером в руке, и ей захотелось самой добывать знания о прошлом и грядущем человеческого мира.

Но если говорить всю правду, то больше всего ей хотелось нянчить свое дитя, качать его в люльке, баюкая, как это делают все женщины, болеть, когда дитя болеет, смеяться, когда дитя весело, а если оно наступит па колючку и уколется, почувствовать укол в собственном сердце.

Приснился ей сон. На крылатом коне прискакал к пей всадник, юный и статный, прекрасный лицом и сильный телом. Он спешился, подошел к ней, взял ее за руки и сказал:

— Будь моей женой, моим солнцем, о девушка с глазами, как два солнца!

Юнус проснулась, потрясенная сном, и долго еще не покидал ее тот трепет, который охватил ее, когда неведомый юпый всадник взял ее руки в свои, сильные и ласковые. Ничего не сказав матери, она решила отправиться на поиски приснившегося ей юттоши. Она еще не знала, почему она хочет его увидеть, по ужо знала, что без пего ей пет жизни, хотя пери бессмертны.

В долгих поисках случилось ей пролететь над одним из городов хана Рейхана, и пришло ей на ум, что здесь, по ее вине, томятся в подземелье два воина. Пожелала пери Юнус узнать, помог ли несчастным узникам присланный ею индийский скворец, и, обернувшись горлинкой, устремилась она к подземелью.

Недаром говорят узбеки: «То, что ты ищешь далеко, находится близко, ибо дорога от сердца к сердцу всегда найдется». Вот и горлинка неожиданно для себя увидела Гор-оглы, юношу, который ей приснился, не там, где она его искала. Пери Юнус давно знала, что в ее взгляде заключена колдовская сила, что человек, завороженный этим взглядом, тотчас же забудет свой дом, родных, близких, всё, ради чего он жил, и пойдет за волшебницей хоть на край света. Уверенная в себе, горлинка сделалась обольстительной пери и пролетела мимо самых глаз Гор-оглы, заглянула в них тем глубоким, чародейным взглядом, что был сильнее железных оков. Но юноша, остановившись на краткий миг и на еще более краткий миг задумавшись, принялся за свою работу.

Пери Юнус рассердилась. «Этот самонадеянный юнец, — в сердцах подумала она, — хочет сдвинуть с места камень Акван, что не по силам и целому человеческому войску. Лучше бы на меня посмотрел он, скудный умом!»

Но, когда Гор-оглы сдвинул плечом с места камень Акван и освободил узников, удивилась горлинка-пери, парившая в вечернем небе, и с тех пор в ее обольщающих глазах навсегда поселилось удивление. Захотелось ей предстать перед Гор-оглы в облике девушки-красавицы, чтобы поразить его ум и сердце, но любовь сделала ее слабой. Пока она не любила, велика была колдовская мощь ее обольщающих глаз, но любовь такова, что и колдовство перед ней бессильно. Любовь превращает отрока в мужчину, а зрелого мужчину — в беспомощного отрока, любовь делает робкую девушку волшебницей, а волшебницу превращает в робкую девушку. И оробела пери Юнус, побоялась она осрамиться во второй раз, оскорбленная равнодушием всадника, приснившегося ей во сне — во сне одновременно и сладостном, и горестном.

С печалью, которая свойственна только людской душе, вернулась она в Город Тьмы. В зто время, сидя в паланкине, окруженный слугами-дивами, совершал прогулку по городу Белый Див. Он сказал ей, улыбаясь подобием человеческой улыбки:

— Солнцеликая пери Юнус, ты прекрасней всех пери Вселенной. Пожелал я тебе подарить нечто, что тебя обрадует. Почтенный див Баймак, наш подданный, доставил мне баранов и овец, но по ошибке прихватил вместе с ними и свирепого льва. Сначала лев бросился на меня с рычанием, видимо думая, что перед ним один из жалких человечков. Но, заглянув мне в глаза, в глаза царя благородных дивов, отпрянул в испуге и теперь стал смирнее ягненка. Будет у тебя отныне, о завораживающая душу, новая забава. Играй со львом и вспоминай обо мне!

Юнус поблагодарила Белого Дива, поблагодарила из учтивости, ибо ни к чему ей были теперь подарки, и отправилась к себе во дворец. Служанки-пери весело выбежали навстречу госпоже, повели в покои. Царевна поднялась на крышу дворца и там увидела подарок Белого Дива. Свирепый лев, гроза лесов и пустынь, внушавший страх зверям и людям, теперь лежал па ковре, смиренный, напуганный непонятными для него существами, огромными дивами и прелестными, насмешливыми пери, и казалось ненужной царственная грива на теле покорного льва с рабской душой.

Юнус подошла к нему, спокойно погладила его по гриве, заглянула ему в глаза и увидела, что в них, утративших величие духа, еще пламенела львиная сила. Вспомнила она тогда другие глаза, в которых были и львиная сила, и величие духа, и высокий разум, и живая доброта вольнолюбия, — глаза Гор-оглы. Пришли ей па память и другие человеческие глаза, в которых, как и в глазах этого прирученного льва, тускло светились и рабское смирение, и постоянный страх, — глаза умельцев, делающих подневольную работу в Городе Тьмы. Обычно пери не приближались к людским хижинам в кварталах рабов, только изредка издалека видела Юнус камнерезов или златокузнецов, когда случалось кому-нибудь из них принести изделия своего искусства к порогу дворца.

Решила Юнус посетить жилища рабов. Нашелся у нее и хороший предлог — заказать златокузнецу золотой ошейник для прирученного льва. Но, быть может, она хотела близко увидеть ничтожество и смирение людской породы, чтобы изгнать из сердца любовь к человеку, к юноше, который ей приснился?

В сопровождении сорока служанок Юнус отправилась к людским жилищам. Впереди помчались дивы, предупреждая грозными голосами:

— Эй, человечки, эй, подземная пыль, рассейтесь по домам, царевна-пери пройдет по этой дороге. Если остановитесь у нее на пути, будете преданы смерти!

На окраине Города Тьмы, в лощине, ютились полуразвалившиеся кибитки, похожие на глиняных старцев, больных желтухой. Грязные, узкие улицы были пусты и безмолвны, лишь в домах раздавались удары молотков по серебру или золоту, скрипучие голоса напильников. Здесь не было ни садов, ни цветников из драгоценных камней, только маленькие огороды росли вокруг глиняных кибиток: улучали время серебряных и золотых дел мастера и, не ради пропитания, а ради памяти о солнечной земле, не для дивов, а для себя, сработали, похожие на живые огурцы из изумрудов, редьку из жемчужин, морковь из рубинов.

Один из дивов-надсмотрщиков привел пери и ее служанок к хижине златокузнеца Джавхара. Перед хижиной, в котле над очагом, плавилось золото. Джавхар с рабской, но, как заметила Юнус, притворной покорностью поклонился царевне до земли. Голова его была седа, но в глазах колюче сверкала непримиримость молодости. Имя «Джавхар» было выжжено каленым железом на его спине: видно, строптивым оказался раб! Он трудился над золотым кольцом величиной с колесо арбы.

— Старик, — полюбопытствовала пери Юнус, — к чему такое огромное кольцо? Не бессмысленна ли, не бесцельна ли твоя работа?

Джавхар ответил нехотя, угрюмо:

— Всякая подневольная работа бессмысленна, хотя и можно найти цель для нее: я кую золотое кольцо на мизинец Белого Дива. Царь Города Тьмы полагает, что его руки, украшенные кольцами, еще больше будут походить на человеческие.

— А разве это не так?

— Нет. Только трудом украшаются человеческие руки. Но ты этого не поймешь, беззаботная, прекрасная пери, да и не нужно тебе понимать.

— Я хочу понять. Я хочу тебе помочь. Откуда ты родом, старик?

Так ласково задавала эти вопросы пери, что стало у Джавхара теплей на душе. Он сказал:

— Ты ошиблась, я не старик. Мне двадцать пять лет. И не думай, что меня состарило до срока одно только рабство. Меня состарила невозможность отомстить ненавистным дивам и вырваться из Города Тьмы.

Джавхар подошел к котлу, в котором плавилось золото, подбросил хворосту в очаг и продолжал:

— Я родом из Рума, я один из помощников и учеников знаменитого златокузнеца Хасана. Обезумел мой учитель Хасан, влюбился он в некую пери и начал, в поисках красавицы, странствовать по дорогам Вселенной. А дивы, наслышанные о моем умении, похитили меня в роще, через которую я проходил, держа рукоять меча, изготовленную мной для одного землевладельца. Было это семь лет назад, с тех пор и томлюсь я в подземном городе, и бессильна ненависть в моей груди.

— Я не знаю, как тебе помочь, но я хочу тебе помочь, я буду об этом думать, — участливо проговорила пери, а в душе ее возникла прежняя мысль: «Я опять совершаю странный, человеческий поступок…» — Может быть, известно тебе имя той пери, которую полюбил Хасан?

— Разумеется, известно, — с горькой усмешкой сказал Джавхар, — мой учитель бредил этим именем. «Кария, пери Кария!» — призывал он во сне и наяву.

Тогда, к удивлению Джавхара, царевна рассмеялась:

— Мне знакома эта пери. Поверь мне, Джавхар, я буду искать все способы для твоего избавлепия. А пока сделай золотой ошейник для моего льва. Чтобы работа у тебя пошла веселее, прикажу я тебе доставить сорок овец и ягнят.

— Спасибо тебе, прекрасная нерп, ты добра, как человеческое дитя! — с жаром проговорил злато кузнец. — Теперь не только я, по и все паше людское селение отведает сытную пищу. А если говорить о золотом ошейнике, то я изготовлю его к завтрашнему вечеру и доставлю тебе.

— Я сама приду завтра за ним. Прощай.

С этими словами пери удалилась. Приказав сорока служанкам позаботиться об овцах и ягнятах для златокузнеца, Юнус отправилась к своей матеры, пери Карни.

Мссяцеликая Кария, мать пери Юнус, была так же прелестна, как и в тот день, семь лет назад, когда она впервые появилась перед златокузнецом Хасаном и людьми из его каравана, как и в тот день, когда она, семьсот лет назад, стала женой волшебника Джамаспа, создателя таинственной, пророческой книги Джамасп-намэ. Она обрадовалась приходу дочери, велела служанкам принести фисташки, орехи, миндаль, плоды и сласти, доставленные с поверхности земли. Юнус отказалась от угощения. Мать внимательно взглянула на нее и сказала:

— У тебя сегодня странное лицо. Такие лица бывают у жен человеческих, когда они опечалены. Иногда таким мне казалось лицо твоего отца. Не надо грустить, Юнус, помни, что пери есть пери, даже если ее отец был человеком.

— Скажи мне, Карин, — задумчиво проговорила Юнус, — знакомо ли тебе имя златокузнеца Хасана?

— А как же, — рассмеялась Кария, но в ее смехе, заливистом, как у всех пери, Юнус почувствовала смущение, — я, видишь ли, приснилась ему, и этот глупец до сих пор скитается по земле, ищет меня.

— Ты мне говоришь не всю правду, — сказала Юнус. — Пери может присниться человеку только но собственному желанию. Для чего же ты пожелала этого?

Тогда заметила царевна-пери, что Кария еще больше смутилась. И снова, чтобы скрыть смущение, заливисто рассмеявшись, Кария спросила у дочери:

— Ты хочешь заманить Хасана в Город Тьмы? Повеселись, позабавься, я тебе не препятствую. Но к чему тебе этот человек? В людях, если они не волшебники, нет никакого прока.

— Ты ошибаешься, в людях есть прок, — возразила Юнус. И помолчав, добавила: — Я полюбила человека. И он, мне кажется, не волшебник.

Разве девушка не постеснялась бы так прямо заявить матери о своей любви? Разве это пристало скромнице? Но простим солнцеликой Юнус: она ведь была пери, а не стыдливой дочерью нашей узбекской земли.

Кария не только смутилась, она пришла в сильное волнение, услыхав признание дочери, и сказала с материнской строгостью:

— Расскажи мнe о человеке, которого ты полюбила.

И Юнус без утайки поведала матери о том, как ей приснился юноша, сильный и статный, как она его увидела наяву в тот день, когда он широким, богатырским плечом сдвинул с места огромный камень Акван.

Потрясенная этим рассказом, Кария прошептала как бы самой себе:

— Видимо, правдивы все слова книги, составленной моим супругом Джамаспом. Видимо, то, что начертано в книге судьбы, нельзя ни перечеркнуть, не стереть. Видимо, полюбила Юнус не кого иного, как юношу Гор-оглы.

Дала Кария трем служанкам ключ от своего заветного ларца и приказала принести хранившуюся в нем книгу Джамасп-намэ. Служанки явились, держа с трудом эту большую, тяжелую книгу в переплете из кожи онагра, книгу, чьи страницы, расписанные киноварью и золотом, благоухали старым и стойким запахом амбры и мускуса.

— Послушай, — сказала Кария, — прочту я тебе то, что написал твои отец Джамасп, могучий волшебник и ясноокий провидец. Пора тебе узнать эти слова.

Кария, перелистав плотные страницы из китайской бумаги, раскрыла пророческую книгу па середине и начала читать:

— «В такой-то год, в такой-то день, в таком-то городе родится у маслобоя Равшана, который прежде занимался ремеслом караванщика, сын Гор-оглы. Будет он владельцем крылатого коня Гырата, будет он богатырем, каких дотоле не видывала земля, будет он опорой для слабых, посохом для калек, лекарством для недужных, надеждой для униженных, радостью для несчастных, свободой для рабов. В сухой пустыне возведет он город Чамбиль, город равных. Он станет избавлением для людей, для умельцев, томящихся в плену у дивов, а помогут ему некто, по имени Царь-Нищий, искуснейший из златокузнецов, по имени Хасан, и моя, рожденная от пери, дочь Юнус, которая полюбит юношу Гор-оглы».

— Что же ты замолкла, — воскликнула Юнус, пылая и надеясь, — разве не сказано в книге, что и Гор-оглы полюбит меня?

— Нет, пе сказано, — промолвила Кария с лаской. — Но ты не печалься: разве может человек, увидев пери, пе влюбиться в нее? Забудь человеческую печаль, ты, видимо, ее унаследовала от отца, и помни, что ты пери, а занятия пери — забавы и веселье. Вот и я, забавляясь, явилась Хасану во сне, предстала перед его караванщиком Равшаном и вручила ему крылатого коня. Я забавлялась, а между том исполнилось первое предсказание пророческой книги. Люди гордятся тем, что трудятся в поте лица, но не важнее ли их скучного труда веселые забавы беззаботных пери? Разве и людской труд и наши забавы не предначертаны в книге судеб? Позабавься и ты, заставь Гор-оглы мучиться и страдать, ибо таково свойство людей, — и он полюбит тебя. Уже стал Гор-оглы опорой бедняков, уже возведен город равных среди красных песков пустыни, город человеческой справедливости Чамбиль. Полети туда, изучи исподволь нрав Гор-оглы, явись перед ним, обольщая вечно юной прелестью, и он пойдет за тобой хоть на край света — не так ли испокон веков поступали все люди, у которых любовь отнимает рассудок и волю?

— Гор-оглы не таков, — тихо сказала царевна. — Боюсь, что я уже поняла его нрав. Боюсь, что не полюбит он пери. Если жизнь его ради рода людского, а не ради себя, то и жена ему нужна из рода людского.

— Тогда превратись в земную девушку, — смеясь и гладя черные косы Юнус, посоветовала Кария. — Хороша будет новая забава! Вчера я была в ширванской стране. У тамошнего шаха скончалась юная дочь, царевна Зульхумар. Бедный отец еще не знает о своем горе, он охотится в горах. Мы полетим в Ширван вместе. Я унесу и спрячу труп царевны, а ты превратишься в дочь шаха, в Зульхумар. Попробуй испытай разум и волю Гор-оглы, заставь его ради тебя покинуть город Чамбиль!

В сердце Юнус поселилась надежда. На другой день, когда умельцы убрали с жемчужного, рукотворного свода небес золотое солнце и зажглись рубпповые огпи — подобия вечерних звезд, пери Юнус пришла к златокузнецу Джавхару и сказала:

— Не тоскуй, Джавхар, поверь мне, что близится час вашего избавления, вернутся люди из подземного города па поверхность зеленой земли. Помогая мне, ты помогаешь людям. Сделай для меня золотое колечко. Изобрази на этом колечке дворец, изобрази и меня во весь рост и выведи надпись: «Иди в Ширван и найди царевну Зульхумар».

Помните ли вы, что хан Шахдар пошел войной на ханство Рейхаиа? Битва длилась три дня и три ночи, но от пыли, поднятой конями, в которой затонула земля, день был темен, как ночь, а ночь, от блеска оперенных стрел и пламени, вылетавшего из дула кремневых ружей, была светла, как день. Клубы праха, смешанные с разноцветными столбами дыма, вздымались к перепуганному небу. На земле, красной от крови, валялись мертвые тела. Сыновья лишились отцов, а отцы, не находя времени, чтобы оплакивать убитых сыновей, продолжали битву со слепой яростью. Эта битва принесла победу Шахдару. Он овладел тем пограничным городком Рейхаиа, где недавно в подземелье, заваленном огромным камнем Акваном, томились два его стрелка. Стражи доложили новому своему повелителю, что камень этот сдвинул с места некий воин, видимо, богатырской силы, обманом проникший в город в сопровождении тучного старца с безбородым лицом.

«Наверное, этот старик — мой соглядатай, подлый изменник», — подумал Шахдар и повернул победное войско обратно. Со злобным весельем, гордясь тем, что нанес поражение Рейхану, высокомерному соседу, вступил Шахдар в свою столицу. Он отправил вперед гонца с вестью о победе, он предвкушал ликующие клики подданных, но оказалось, что город пуст и молчалив. Вместо радостных толп парода навстречу Шахдару вышли только родовитые и богатые, правящие делами страны: хранитель печати, хранитель казны, хранитель плети, хранитель топора, хранитель виселицы и хранитель закона.

Так узнал хан Шахдар, что все люди черной кости, все бедняки, все рабы ушли, возглавляемые ханским конюшим Сакибульбулем, в пустыню, в неведомый, таинственный город Чамбиль. Как безумный, вопил Шахдар в своем дворце: «Предатель Безбородый! Продажный раб Сакибульбуль! Горе мне!» Но если ты обречен, помогут ли тебе вопли и стенания?

Настало опустение в царстве Шахдара. Ушли работники земли, и земля отказалась кормить высокородных. Увяли сады, высохли поля, загрязнились арыки, замолкли, обезлюдели базары. Чтобы прокормить войско, Шахдар закупал еду по соседству, и казна его, накопленная предками, быстро таяла. Чтобы па полях и в мастерских умельцев закипела работа, Шахдар покупал рабов, но рабы убегали в Чамбиль.

Прошло время, прошло в смятении, и однажды прискакал к Шахдару гонец от Рейхана с письмом, скрепленным печатью.

— Прочти это послание, — приказал Шахдар главе придворные, а сам подумал: «Наверное, проведал Рейхан о моих тяготах, требуя с меня дани и покорства».

Но вот что писал Рейхан:

«Хан Шахдар, сын, внук и правнук хана, живи долго! Подобно мне, ты владелец престола и печати. И ты велик, и я велик. И ты — тень бога на земле, и я — тень бога на земле. Но разве тень враждует с тенью? К чему же нам распри и битвы? У тебя беда, и у меня беда. Предлагаю тебе союз и дружбу. Рабы и бедняки, вся черная кость, люди земли и люди ремесла, бегут в Чамбиль, который они, сошедшие с ума, называют городом равных. Соединим свои войска, оденем сердца в железо и месть, навьючим верблюды бурдюками с водой, пойдем в пустыню и сметем Чамбилъ с лица земли, чтобы настал на ней порядок!»

Нетрудно догадаться, что это послание вернуло Шахдару радость жизни, ибо оно говорило о смерти людей. Он приказал ударить в барабан, собрать войско, состоявшее из храбрецов, опытных в ремесле убийства. Рейхану, своему недавнему врагу, он послал весть, украшенную благопожеланиями. «Могущественный сосед и брат, — писал он ему, — я иду, я опоясался для мести и кровопролития, я жду тебя и твою славную рать у подножия чамбильских гор».

А Чамбилъ, не ведая о надвигающейся опасности, благоденствовал, вкушая свободу, и только Гор-оглы был печален. Ему не давало покоя золотое колечко, властно и нежно призывающее его идти в Ширван и найти ту, чьи глаза, удивляясь и обольщая, запали ему в душу. Он только и мечтал о том, чтобы пойти в Ширван, но стыдно было ему признаться матери и всем чамбильцам, по какой причине он хочет отправиться в путь.

Сердце находит дорогу к сердцу, а печаль — к печали, и заметил Гор-оглы, что и Афсар бродит по городу в унынии. Спросил его Гор-оглы:

— Что с тобой стало, Афсар, почему тень легла па твое лицо? Или жалеешь ты о том, что перестал быть дивом, что обрел человеческий облик? Или пищи тебе не хватает в Чамбиле?

— Пищи-то мне хватает, — с грустью ответил Афсар. — Утром съел я три котла плова, а вдобавок поднесли мне в чайхане триста вертелов шашлыка. Поел я без всякого удовольствия одну-две сотни, а от остального отказался, пропала у меня охота к еде.

— С чего бы это? — удивился Гор-оглы. — Уж не приглянулась ли тебе одна из чамбильских красавиц?

— Пустое это дело, мне не до красавиц, — сказал Афсар. — Если тебе сказать не всю правду, то тоска моя оттого, что единственный я из чамбилъцев, у которого нет коня, ибо ни один скакун не может выдержать моей тяжести.

— Мне понятна твоя тоска, — медленно произнес Гор-оглы. — Каково было бы мне без Гырата? Конь — крылья человека, и ты, значит, оказался бескрылым. А теперь скажи мне всю свою правду.

— Бот она, моя правда, — открылся Афсар. — Навестил меня мой младший брат, див Гилам-Гуш. Он и сейчас лежит, греется па песке за городом, ждет меня и моего ответа.

— Гилам-Гуш? Ковёр-Ухо? Что за диковинное имя? — спросил Гор-оглы.

— Обыкновенное имя, — сказал Афсар. — Левое ухо у него величиной с ковер, он прикрывается этим ухом, когда спит. Пришел он ко мне с грозным словом от Макатиля, начальника тех трех тысяч дивов с горы Аскар, к которым раньше принадлежал и я. Разгневался Макатиль на то, что перестал я быть дивом, заниматься делами дивов, служить под его началом, и требует, чтобы я вернулся к нему по доброй воле, не то налетит он со своей колдовской дружиной на Чамбиль, похитит меня и предаст смерти.

Тогда хорошая мысль пришла в голову Гор-оглы. Он спросил:

— Кого из вас дивы считают умнее, тебя или Гилам-Гуша?

Афсар расхохотался с такой силой, как будто он снова стал дивом:

— Уж на что дивы безмозглы, а Гилам-Гуш слыл среди нас таким глупцом, каких свет не видывал!

— Тогда пойдем к нему и увидишь, как я избавлю тебя от великой и малой тоски.

Гилам-Гуш лежал и спал па песке за скалой, защищаясь от душного зноя пустыни широким покрывалом из мохнатой шерсти: то было его левое ухо. Афсар потянул его за ухо, и див поднялся, зевая, и сердце замерло бы у нас при виде его пасти. Оказалось, что Афсар едва-едва достигал его поясницы, хотя раньше, когда он был дивом, младший брат был ниже его на десять голов.

— Поздоровайся с Гор-оглы, опорой Чамбиля, — приказал ему старший брат.

— А ты не боишься, что я раздавлю этого человечка? — сонным голосом проговорил Гилам-Гуш.

Тогда Гор-оглы схватил поросшую звериной шерстью исполинскую руку дива и так зажал ее в своей железной руке, что сон мгновенно соскочил с Гилам-Гуша. Див заорал, и вихрь поднялся в пустыне от его крика.

— Теперь ты видишь, что ты слабее меня. Но, может быть, ты умнее меня? — спросил Гор-оглы.

— Разумеется, насколько мое тело больше твоего, человечек, настолько и превосхожу я тебя умом, — с уверенностью сказал Гилам-Гуш.

— Посмотрим. Задам я тебе трудный вопрос, и если ты ответишь на него, то я признаю, что ты умен.

— Задавай, задавай свой вопрос, человечек, — хорохорился Гилам-Гуш, а у самого глаза в испуге заметались.

— Ответь мне, если ты умен: кто кого должен почитать — старший брат младшего или младший — старшего?.

Гилам-Гуш стал напряженно думать.

— Старший — младшего, младший — старшего, — бормотал он.

Пот выступил на его мохнатоволосом лице. Наконец он произнес:

— По-моему, младший брат — это тот, кто родился позднее старшего, неправда ли?

Увидев, что Гор-оглы кивнул головой, Гилам-Гуш обрадовался и добавил:

— Значит, младший брат должен почитать старшего.

— Воистину выходит, что ты не глуп, — сказал Гор-оглы. — Вижу, что не понял я, каков ты, задал слишком легкий вопрос.

— Задавай потруднее, человечек! Гилам-Гуш таков, что ему никакие вопросы не страшны!

— Вот мой второй вопрос: что должен сделать младший брат, если у старшего брата нет того, что есть у каждого, и все поэтому смеются над ним?

Гилам-Гуш наморщил складки низкого лба, долго думал и сказал, обливаясь потом:

— Запутать хочешь ты меня, человечек. Это нечестно. Повтори свой вопрос.

Гор-оглы повторил вопрос. Гилам-Гуш беспомощно взглянул па Афсара, но тот развел руками. После целого часа глубокого раздумья Гилам-Гуш несмело проговорил:

— Видимо, в таком случае должен младший брат помочь старшему.

— Оказывается, ты умен, — удивился Гор-оглы, а див рассмеялся счастливым, довольным смехом. — Но если так, то знай, мудрый Гилам-Гуш, что у каждого чамбильца имеется конь, только у твоего старшего брата Афсара нет коня, ибо ни одно из четвероногих не выдерживает его тяжести. Значит, ты должен сослужить Афсару лошадиную службу, стать его конем, и ты превзойдешь тогда всех чамбильских коней, кроме Гырата, ибо ты не умеешь летать но воздуху.

— Припер ты меня к стенке, Гор-оглы, — вздохнул див. — Стал я жертвой собственного ума. Что ж, это не раз со мной бывало. Так и быть, сделаюсь я конем для братца Афсара, превзойду всех ваших коней!

Согнул Гилам-Гуш свой непомерный стан, закинул слева направо свое ухо так, что оно стало походить на конскую гриву, а Афсар вскочил на дива и погнал его в город. Непривычно было ему спервоначалу сидеть верхом, да еще на родном брате, но разве братом был ему Гилам-Гуш, ему, человеку?

Чамбильцы обрадовались, узнав, что и Афсар, которого все любили, стал всадником, как и прочие люди, и теперь не было такого чамбильца, чья бы душа пе веселилась, и только Гор-оглы оставался печальным.

Не зная, как избавиться от смуты и тоски, решил Гор-оглы открыть свою тайну Сакибульбулю и показал он ему золотое колечко с такой ясной и одновременно загадочной надписью.

Сакибульбуль, наставник чамбильцев в их полевом труде, долго вглядывался в изображение красавицы и сказал:

— Слыхал я о царевне Зульхумар, дочери шаха ширванской страны. Бывали в нашем городе тамошние купцы, сказывали, что снедает царевну тяжкая, неизлечимая болезнь. А на твоем колечке изображена цветущая красавица. Не удивляюсь я тому, что такого, как ты, полюбила царевна, не могу только попять, как она узнала о тебе, как доставила в Чамбиль это кольцо. Узлы тайны распутывает слово, но, чем услышать слово говорящего, лучше увидеть его лицо. Ты должен увидеть царевну, иначе ты не распутаешь этот узел. Отправляйся в Ширван. А если случится горе, если Чамбилю будет нужда в тебе, то мы пошлем за тобой Афсара, он мигом прилетит в Ширван верхом на Гилам-Гуше.

Поблагодарив Сакибульбуля за хороший, радостный для сердца совет, оседлав Гырата, провожаемый добрыми пожеланиями чамбильцев и напутственными слезами матери, ибо плакала Биби-Хилал, горюя и от разлуки с сыном, и оттого, что невеста может оказаться плохой, — кто их знает, ширванских царевен! — Гор-оглы отправился на поиски Зульхумар.

Исполнилось слово Гор-оглы: одел его город равных. Теперь пе лохмотья были на нем, а халат из лучшей ткани — изделия чамбильских женщин, ибо город равных стал городом богатых.

Простой, но крепкий кушак стягивал его тонкий стан, в руке — плеть, на боку — меч, выкованный в Чамбиле, а за широким плечом — бронзовый лук. Гырат, снаряженный Сакибульбулем так, как снаряжают богатырских копей, полетел, оставляя позади себя пустынный вихрь, опережая мысль.

Всадник миновал высокие горы, засушливые степи, кишащие людьми города, и открылась перед его глазами цветущая страна, чьи дворцы походили на тот, который был изображен па золотом кольце.

«Видимо, прибыл я в Ширван, — подумал Гор-оглы. — Что же, так сразу и попаду я во дворец ширванской царевны? Кто я такой, чтобы почтительные слуги взяли моего копя за поводья, помогли сойти с седла, отвели для меня в шахском дворце роскошные покои? Поскачу я лучше на базар. Где базар, там и слухи, где слухи, там и выход из трудного положения.

Погнал Гор-оглы своего копя в город. Сложил Гырат крылья, стал обычным конем, поскакал ни скоро, ни медленно. Дорога ровная, утоптанная, с обеих сторон, в три ряда на каждой стороне растут чинары, образуя над дорогой густой навес, а за степами — не глиняными, а мраморными — сады, и высоко шумят листвой тополя, шелестят яблони, зреет инжир. Не сдержал любопытства Гор-оглы, заглянул, сидя на коне, через стену самого высокого и обширного сада, а там, в саду, степенно прогуливаются нарядные, как свадебные гости, павлины, соловьи в розовых кустах сочиняют четверостишия, и если на мгновение замолкают, то лишь для того, чтобы подыскать созвучие; попугаи и скворцы, перебивая и не слушая друг друга, рассказывают, захлебываясь, городские сплетни; лебеди, мечтательные, как курильщики опиума, грезят о чем-то в сонных синих водоемах, а цветы, белые и красные, пряно благоухают, не потому, что хотят доставить людям радость, а потому, что цветы не могут жить не благоухая.

«Не сад ли эго ширванского шаха? Не здесь ли пребывает Зульхумар?» — подумал Гор-оглы и крикнул через стену:

— Ученейшие скворцы, образованнейшие попугаи, сделайте милость, скажите мне, как я могу проникнуть к ширванской царевне?

— Через колпачный базар! Через колпачный базар! — прокартавили скворцы и попугаи с неудовольствием, ибо Гор-оглы прервал их сплетни.

«Выходит, что я был прав, — подумал Гор-оглы. — Даже пернатые существа советуют мне отправиться на базар».

Поскакал Гор-оглы дальше, и тени чинаровых листьев замелькали на дороге под копытами Гырата. Из-за поворота появился всадник, молодой джигит, одетый, как сын знатного дома. Он пел веселую песню, глаза его сияли светом удачи.

— Почтенный джигит, — обратился к нему Гор-оглы, — не укажешь ли ты мне дорогу на колпачный базар?

— Ага, и ты хочешь купить колпак, шитый шелком, шитый руками солнцеликой Зульхумар? — Джигит рассмеялся. — Смотрю я на тебя, ты не богат. Хотя и горит бронзой богатырский лук у тебя за спиной, с виду ты один из тех безвестных воинов, что служат шаху за малую плату. Так неужели и ты возжаждал приобрести колпак, неужели не жаль тебе пятисот золотых монет?

— Мне мало знакома цена вещей, но кто слыхал, чтобы даже шелком шитый колпак стоил пятьсот золотых монет? Да и может ли быть, чтобы царевна Зульхумар, как бедная швея, занималась продажей колпаков, изготовленных ее руками? — усомнился Гор-оглы.

— Это может быть только в Ширване, в наилучшей из стран! — сказал знатный джигит и спесиво поглядел на Гор-оглы. — Я не привык дрожать, как иные скряги, над каждой монеткой, и приобрел я колпак, сшитый самой царевной. Возьми его в руки, окинь глазом, подумай, разве изделие прекрасных рук прекраснейшей из дочерей Ширвана недостойно высокой цены?

Джигит вынул из-за пазухи колпак и дал его в руки Гор-оглы. Затрепетал Гор-оглы — не потому, что его поразило тонкое шитье, а потому, что к этому колпаку прикасались руки той, ради которой он покинул Чамбиль, и почудилось ему, что он почувствовал касание этих рук. Скрывая волнение, стыдясь его, Гор-оглы спросил:

— Кто же продает эти колпаки?

— В том-то и дело, — воскликнул джигит, — что сама царевна продает их на колпачном базаре! Так вот и восседает на возвышении посреди базара, окруженная служанками, закрытая покрывалом из парчи, и торгует своим товаром.

— Если так неправдоподобно высока цена ее колпаков, то сколько же надо заплатить за то, чтобы, откинув покрывало, взглянутъ на лицо Зульхумар?

Тут впервые джигит вздохнул:

— Никто из нас, высокородных юношей, влюбленных в царевну, не в состоянии раздобыть эту плату. Надо тебе сказать, ибо я вижу, что ты прибыл издалека, всю правду. Никогда прежде царевна Зульхумар не славилась красотой. Если о ней и говорили, то лишь о том, что се терзает неизлечимая болезнь, что со дня на день ждут ее смерти. Но в некое утро затараторили ее служанки, что к их госпоже вернулось здоровье, что она расцвела и стала прекрасна, как пери, что ни один из смертных, взглянув на нее хотя бы раз, уже не захочет смотреть на самых прославленных красавиц Вселенной. Шах Ширвана, сам изумленный новой, необъяснимой красотой дочери, только однажды показал ее своим приближенным, и те обезумели от любви к ней, перестали заниматься делами государства, хотя их бороды белы, а стан согнут под бременем годов. Ни одному из высокородных джигитов — о простолюдинах я уже не говорю — не открывает царевна своего лица, требуя за один взгляд па него неслыханную плату: показать ей маленькое золотое колечко, па котором поместилось бы изображение ее дворца, да и чтобы она сама при этом была па колечке изображена во весь рост. Приезжали в Ширван и сыновья шахов, и вожатые войск, и правители держав, но ушли ни с чем: нет у них такого колечка! А между тем богатые юноши разоряются, покупая колпаки, покупая только для того, чтобы сказать: я, мол, ношу колпак, сшитый царевной Ширвана!

Богатырь из Чамбиля поблагодарил джигита за рассказ и поскакал на базар. Народу па базаре что песку в пустыне. Шумят, бьют по рукам, клянутся, обманывают, бранятся, воруют, уговаривают, набивают цену, толкаются, плачут, хохочут, зазывают. На глазах у всех портные шьют халаты, цирюльники бреют седые и черные головы, гончары обжигают посуду, святоши молятся, кони ржут, скоморохи лицедействуют, овцы блеют, калеки причитают, игроки в кости плутуют, гадальщики предсказывают, стражи бесчинствуют, плясуны бегают по канату, как будто им зазорно пройти по земле.

Увидел Гор-оглы, что один только человек пребывает спокойным и смотрит как бы невидящими глазами на это столпотворение.

— Добрый человек, не скажешь ли мне, где колпачный базар? — вежливо спросил Гор-оглы, но тот ничего не ответил, даже не повернулся в сторону всадника. «Спит он, что ли, с открытыми глазами?» — подумал Гор-оглы и легонько ударил его рукояткой плети.

А человек этот был курильщиком опиума. Наглотавшись дурмана, он забылся в больном, но сладком сне. Почувствовав удар, курильщик сразу протрезвился, поднял тяжелую, одурманенную голову. Гор-оглы громко повторил свой вопрос.

— Чего ты орешь? — рассердился курильщик. — Ты испортил мне послеобеденный отдых. Не впервые же ты па базаре! Видишь пыль? То пылит мучной базар, за ним раскинулся шерстяной базар, дальше — базар платков и халатов, еще дальше — базар поясов и ремней, а от него рукой подать до колпачного базара. Проезжай, проезжай, не будь помехой моему покою!

С трудом пробираясь на Гырате сквозь многоголовую, пеструю толпу, между мучным, кожевенным и прочими рядами, Гор-оглы добрался до колпачного базара. Уже издалека оп увидел то, от чего сердце его забилось, как птица в клетке. На возвышении, устланном хорасанским ковром, восседала царевна, одетая с головы до ног покрывалом. На сорока ступеньках, ведущих к возвышению, украшенных китайской парчой, с открытыми лицами расположились молодые служанки и старые мамки и няньки. Они торговали колпаками. На земле, у подножия, стояли, как зачарованные, старцы и юноши, простолюдины и высокородные. У кого было пятьсот золотых монет, вручал их одной из мамок, брал с поклоном колпак, а царевна с возвышения говорила: «Носи на здоровье!» — и голос ее казался голосом лютни, чьи струны звонко и сладко трепещут под легким дуновением ветерка.

Гор-оглы подъехал к возвышению и крикнул, привстав на стременах над зачарованной толпой:

— Здравствуй, Зульхумар, открой лицо, я привез тебе золотое колечко с твоим изображением!

Увидели люди, что царевна, как внезапно пробужденная ото сна, вздрогнула под покрывалом. Служанки, няньки, мамки, все влюбленные, все любопытные зашумели, заволновались. Гор-оглы сошел с коня и, держа в руке золотое колечко, быстрее мысли взлетел по сорока ступенькам. Он приблизился к Зульхумар, и царевна поднялась и открыла лицо. Так была она прекрасна, что смятение обуяло колпачный базар. Глаза — два солнца, брови — чернее соболя, щеки — лепестки тюльпана, косы разделены — люди тут же подсчитали — на сто девяносто тоненьких косичек, по девяносто пять с каждой стороны. Красота ее обжигала сердце, как огонь, и сверкала, словно крепкий снег в морозный солнечный день.

Гор-оглы, взглянув на нее, едва не потерял сознание. Он и не помнил, как одна из мамок взяла у него золотое колечко, он и не видел, как оно переходило из рук в руки, пока не вернулось к нему, он и не слышал, как восхищались люди, пораженные изображением дворца и царевны Зульхумар на маленьком перстеньке.

Весь мир исчез для него, и в мире остались только эти глаза, удивленные и обольщающие, те самые, что призывно просияли ему в ночной чамбильской листве.

Зазвенела, дрожа и замирая, лютня — то Зульхумар спросила прерывающимся от волнения голосом:

— Кто ты, всадник с бронзовым луком? Чей ты сын? Откуда ты родом?

Гор-оглы, сильный и статный, топкостанный и широкоплечий, подошел к царевне, взял ее за руки и сказал:

— Я — Гор-оглы, сын маслобоя Равшана, я прибыл к тебе из Чамбиля, из города равных, потому что полюбил тебя.

Зульхумар не нашла в себе силы, чтобы ответить, ибо и для нее весь мир, колдовской и человеческий, земной и подземный, его свет и его тьма заключались теперь в одном Гор-оглы. Так и стояли они перед всем базаром, никого не видя, на возвышении, взявшись за руки, читая в глазах друг у друга свою жизнь. А толпа гремела.

— Не бывать тому, чтобы сын жалкого маслобоя стал мужем ширванской царевны! — кричали одни.

— Этот сын маслобоя сильнее и, видимо, достойнее всех вас, высокородных! — кричали другие.

— Прогони его, госпожа! — шипели старые мамки.

А молоденькие служанки, закрасневшиеся, как мак, пораженные видом Гор-оглы, шептали царевне:

— Он прекрасен, он красивее вас!

Кто знает, как бы поступила тогда настоящая царевна, наделенная девичьей робостью и стыдливостью, но Зульхумар была не дочерью шаха, а дочерью пери, и пери Юнус произнесла то, что хотела произнести:

— Я люблю тебя, Гор-оглы. Я ждала тебя, опора Чамбиля. Мы отправимся с тобой во дворец к моему отцу, ширванскому шаху Карахану, и ты попросишь у него, чтобы я стала твоей женой.

С этим Зульхумар закрыла лицо покрывалом, Гор-оглы взял ее на руки, спустился с желанной, легкой ношей по сорока ступенькам, усадил Зульхумар в седло, вскочил и сам на Гырата и поскакал во дворец ширванского шаха. Тут не только знатные, но и простолюдины пришли в негодование: где, мол, видано, чтобы джигит, никому нс известный, еще и не жених даже, так запросто, на виду у всех, обращался с девушкой? И несколько юношей и пожилых людей и стариков из числа самых знатных поспешили к шаху, чтобы рассказать ему о позоре, о беде, которые неожиданно на него обрушились.

Если говорить о Карахане, о шахе Ширвана, то надо говорить о сердце пустом, холодном и тщеславном. Всему на свете он предпочитал вино и охотничьи забавы. Только и было в нем хорошего, что не любил он войн, и ложе неги посреди цветов ему было милее походного шатра. Он преследовал дичь в горах, когда пришла к нему горькая весть о том, что при смерти его единственная дочь Зульхумар, давно уже страдавшая тяжким, смертельным недугом. Не знал еще Карахан, что Зульхумар скончалась, что пери Карин унесла ее ночью и похоронила в дальнем лесу. Карахан примчался во дворец, но увидел, что весть оказалась ложной, что дочь его жива и здорова, что небывалой красотой заблистала она: это пери Юнус проникла вместе с матерью в шахский дворец и, обратившись в Зульхумар, легла на постель покойницы. Сперва Карахан, потрясенный до глубины души, глазам своим не поверил, но потом подумал: «Так и должно быть. Ведь Зульхумар вся в меня».

Шах обрадовался, вознесся головой превыше небес, его тщеславие раздулось, но дела Ширвана пришли в расстройство. Вельможи, мужи совета, околдованные царевной, влюбленные в пери, думали не о государстве, а только о Зульхумар. Они перестали следить за тем, чтобы налоги, подати, поборы, откупа в назначенный срок поступали в казну. Ремесленники и земледельцы вздохнули с облегчением, ибо реже их навещали мздоимные чиновники, а Карахан забеспокоился. Не любил он вникать в дела государства, а пришлось. Шах поделился своей тревогой с дочерью, ибо видел, что она разумна, а все придворные обезумели.

Тогда Зульхумар сказала:

— Шах-отец, прикажите доставить в мои покои шелк и нитки, я развею вашу тревогу.

Так стала царевна торговать колпаками. Опа продавала их, с помощью служанок, по сто в день, и каждый день приносил ей по пятьдесят тысяч золотых монет. Никогда еще столько золота не текло в шахскую казну!

Карахан развеселился, ибо одних шахов веселит бранное поле, а других — богатая казна. Вино показалось ему еще слаще, еще заманчивей — охотничьи забавы, он зажил, наслаждаясь непрестанным, шумным бездельем, и длилось оно, безмятежное, до того дня, когда в Ширван прибыл Гор-оглы.

Шах восседал в саду на ковре: Карахан был тучен, и тесным казался ему стоявший рядом престол из слоновой кости. Молодой виночерпий наливал из кувшина в шахскую чашу густое красное вино. Топот коней разбудил задремавшие дорожки сада. Прискакали знатные всадники, спешились, пали ниц перед владыкой и доложили ему, охваченные завистью и обидой, о том, что случилось на колпачном базаре.

Карахан осушил чашу, подставил ее виночерпию, чтобы тот налил еще, осушил и вторую чашу, вытер толстые губы шелковым платком и спокойно проговорил:

— Этот юнец вместе с царевной направляется к нам, не так ли? Чего же, глупые, волнуетесь вы без причины? Разве убежал безвестный чужак с шахской дочерью? Поглядим на него, позабавимся, а там видно будет, ибо он в нашей власти. А пока, на всякий случай, позовите сюда сто палачей и тысячу воинов.

Явились, покрытые железом, десять сотен верховых меченосцев, в руках у них плети, окружили сад со всех сторон. Пришли пешими сто палачей с топорами, выстроились у престола. Прискакал и Гор-оглы с царевной в седле. Он спешился у ворот дворца. Держа в правой руке повод Гырата, в левой руке — руку Зульхумар, он предстал перед шахом Ширвана. Богатырь из Чамбиля и пери из Города Тьмы склонились до земли. Начала речь Зульхумар:

— Шах-отец, перед вами тот, кого я полюбила, перед вами тот, кто предназначен мне судьбой, ибо он принес, единственный из людей, золотое колечко с моим изображением. Благословите нас, чтобы я и Гор-оглы, богатырь из Чамбиля, стали неразлучными, как душа и тело.

Карахан посмотрел па юношу, увидел его стать и силу, прочел в его глазах отвагу и простодушие, подумал: «А жених-то, кажется, неплох!» — и спросил:

— Кто ты, джигит? Каково твое ханство, город Чамбиль? Сам ли ты хан, или сын хана, или родич хана, или слуга хана?

— Нет у нас в Чамбиле ни ханов, ни шахов, ни хозяев, ни слуг, — сказал Гор-оглы. — Наш Чамбиль — город равных, город справедливости. И родство с тобой хочу я вступить не потому, что ты шах, а потому, что ты отец Зульхумар, которую полюбил я больше жизни. Если говорить о моем отце, о Равшане, то был он маслобоем, если же говорить обо мне, то я защитник той земли, которую возделываю своими руками.

Глаза шаха налились кровыо, и крови возжаждали топоры палачей, приблизившихся к Гор-оглы. Но шах не торопился: ведь юноша был в его власти, а новая забава — была не хуже, чем облава на дичь. Карахан спросил снова:

— Как же так, джигит, разве люди могут быть равными? Посмотри на землю: разве горы не похожи на седоголовых вельмож, мужей совета? Разве не склоняются покорно, как пахари, к подножию гор поля и сады? Разве темные лощины, как рабы, не пребывают внизу? Ничтожные слова ты сказал, Гор-оглы. Нет равенства в мире. Подумай, скажи нам другие слова.

— На земле — ты прав, Карахан, — есть высоты и низины. Человек может быть хозяином высот и низин, но человек не должен быть хозяином человека. Вот мои настоящие слова, других я не знаю.

Гор-оглы говорил, глядя шаху в глаза, и в глазах шаха зажглась ненависть. Он приказал палачам:

— Разрубите на куски этого богохульника, этого еретика!

Засверкали топоры, но сразу померкли, ибо ярче, сверканием истины, засверкал обнаженный меч в руке Гор-оглы. Палачей было сто, а не стало ни одного: кому суждено было пасть от меча, погиб, а кого берегла судьба для иной гибели, убежал. Тогда, не дожидаясь повеления шаха, со всех сторон ринулись верховые воины. Они избивали Гор-оглы плетьми — по плечам, но голове, по лицу. Зульхумар, чтобы защитить Гор-оглы от ударов, обвила его шею ласковыми руками, но досталось и ей, плети обожгли ее лицо, которое только стало еще краше, ибо что для бессмертных, вечно юных пери удары плети или меча?

А Карахан кричал, как бесноватый:

— Прочь, бесстыжая, прочь с моих глаз, отныне я тебе не отец!

Тысяча меченосцев спешились, заарканили Гор-оглы, связали его окровавленные руки и плечи, погнали в подземелье. Сорок воинов, пыхтя и надрываясь, подняли его бронзовый лук, пять воинов, проклиная свой жребий, подняли его чамбильский меч, положили их у престола из слоновой кости.

Семьдесят воинов поймали Гырата и заперли его в шахской конюшне. Прочие воины поволокли связанного Гор-оглы. На улицах столпились ремесленные и торговые люди, многие повисли на крышах, на заборах, на деревьях, жалели несчастного, говоря:

— Он обезумел, вообразив, что пришел из города равных, но хвала его безумству и позор шаху!

Зульхумар побежала вслед за узником. Пери Юнус, превратившись в земную девушку, плакала навзрыд земными, человеческими слезами. Она преобразилась благодаря колдовским чарам, но стала человеком благодаря страданию. Люди жалели ее, но иные говорили:

— Так ей и надо, негодной, из-за нее погибает славный юноша. Не могла, что ли, подождать, пока отец не выберет ей мужа?

Другие возражали:

— Может быть, девушки в Чамбиле сами себе выбирают мужа? Может быть, полюбив чамбильца, Зульхумар приняла его обычаи?

Гор-оглы бросили в подземелье па краю города. Рядом уже вбивали столбы для виселицы: казнь была назначена шахом на следующее утро. Зульхумар припала лицом к отверстию подземелья, ее горячие слезы, не остывая, медленно падали па грудь связанного Гор-оглы.

Так было, пока ночь не сошла на землю. Кругом опустело.

Зульхумар крикнула узнику:

— Слышишь ли ты меня, возлюбленный мой?

— Я слышу тебя, — поднялись из подземелья слова. — Я слышу тебя всем своим сердцем с тех пор, как увидел твои глаза сквозь листву Чамбиля, твое изображение на золотом кольце!

— Если ты меня слышишь, то знай, что я освобожу тебя. Я ухожу, но скоро вернусь.

И Зульхумар снова превратилась в пери Юнус и полетела во дворец. Она прикоснулась волшебной рукой к замку на дверях шахской конюшни, и замок раскрылся без ключа. Пери вывела Гырата. Коню хотелось заржать от радости, но он был умен, он сдержал свою радость. В дворцовом саду было темно и тихо, никто не видел и не слышал, как пери приблизилась к престолу, легко подняла бронзовый лук, весом равный весу семи верблюдов, подняла и чамбильский меч и сказала Гырату;

— Расправь крылья, полетим.

И вот взвились в небо Ширвана юная пери и крылатый конь, а недреманные ночные стражи, находясь внизу, подумали: «Большая птица и хвостатая звезда мчатся по небу. Это не к добру».

Конь и пери опустились у подземелья. Пери бросила меч на дно подземной тюрьмы, обернулась горлинкой и полетела через отверстие вслед за мечом. Узнал ее Гор-оглы, узнал горлинку, узнал ее глаза, удивленные и обольщающие. А горлинка на дне подземелья опять стала юной пери, чьи глаза, как два солнца, озарили тюремный мрак.

— Кто ты, Зульхумар? — лежа на спине, спросил Гор-ог-лы. Тело его было связано путами, раны еще не запеклись, а душа трепетала, как птица. — Не одно ли ты из чудес мира, столь богатого чудесами? Таких, как ты, я не видел наяву, о таких, как ты, я не читал в древних книгах!

Но пери молчала, разрезая мечом крепкие путы. Она поцеловала окровавленные плечи и руки Гор-оглы, и раны мгновенно зажили. Гор-оглы привстал, он хотел обнять свою подругу, по подруга исчезла, и только горлинка взлетела к отверстию. Воистину была она владычицей быстрых превращений! На земле она снова стала пери, провела рукой по хвосту Гырата, и хвост удлинился на сорок локтей. Гырат уперся четырьмя сильными копытами в землю и опустил хвост в отверстие. Гор-оглы ухватился за хвост верного коня и выбрался из подземелья. Теперь наконец он обнял свою возлюбленную. Весь мир для них исчез, во всем мире остались только она и он. Гырат, может быть, ржал, ветер, может быть, шумел, небо, может быть, рухнуло на землю, но ничего не слышали они, пока не обдало их горячим дыханием, пока не загремел над ними голос:

— Так вот каким делом занимаешься ты, Гор-оглы, когда Чамбиль в опасности!

Богатырь и пери отшатнулись друг от друга, и Гор-оглы увидел Асфара верхом на Гилам-Гуше.

— Здравствуй, пери, не место тебе здесь, — прохрипел под могучим всадником Ковер-Ухо. — Братец мой Афсар стал человеком, я, умнейший из дивов, чего скрывать, служу ему, как лошадь, а прекрасная пери, как простая девчонка, обнимается с человеком. Видно, мир вывернулся наизнанку!

— Помолчи-ка, дух переведи, нам не до тебя, — приказал диву Афсар. — Беда стряслась, Гор-оглы! Два хана, Шахдар и Рейхан, пришли с войсками, окружили Чамбиль. Садись на Гырата, пришло для нас время войны. Я ищу тебя по всему Ширвану, а ты-то на краю города забавляешься с пери. Хорошо я их знаю, поверь мне, пустой, никчемный народец эти пери.

— Зульхумар, — обратился Гор-оглы к возлюбленной, взяв ее за руки, — отправимся вместе в Чамбиль, ты увидишь, как мы, чамбильцы, уничтожим ханское войско. Прошу тебя, будь всегда со мной, ибо нет мне жизни без тебя, солнцеликая!

— И мне без тебя нет жизни, — сказала пери, и ее руки затрепетали, как шелк на ветру, в железных руках Гор-оглы. — Я не Зульхумар, я пери Юнус, я пришла из Города Тьмы. И там есть дело для тебя, и там настало для тебя время войны, и там, в плену у дивов, томятся люди, твои братья. Они ждут, чтобы ты их освободил, ждут, еще не зная тебя. Полетим со мной в Город Тьмы, ибо мне кажется, что я, бессмертная, могу умереть от самом краткой разлуки с тобой!

Сказывают: с тех пор, как существует мир, еще ни разу не было, чтобы человек, увидев пери, не пошел за ней хоть на край света, забыв свой дом, свое дело, родных, близких, забыв самого себя. Может быть, и Гор-оглы поступил бы как прочие, забыл бы самого себя, но не забыл он о городе равных. Он сказал:

— Пусть случится так, что я освобожу людей из Города Тьмы, но куда я поведу их, если не будет Чамбиля? Я сперва уничтожу врагов, я спасу Чамбиль от беды, и тогда я приду к тебе в Город Тьмы, ибо я — Гор-оглы. Я нашел тебя, когда имя твое было Зульхумар, оно звенело, это имя, в моей душе. А теперь звенит в ней имя Юнус, и я найду тебя в далеком подземном царстве. Сейчас мы должны расстаться. Но пусть будет так, чтобы горькое питье разлуки мы пили в последний раз!

И вот они взлетели па небо: Афсар — на Гилам-Гуше, Гор-оглы — на Гырате, а рядом с богатырем — пери Юнус. Может быть, расставаясь в небе, все-таки поцеловались Гор-оглы и Юнус? Может быть, спрятались они от глаз Афсара за облаком? Не время нам думать о таких пустяках, время нам устремиться в осажденный Чамбиль.

Славный охотник Хидирали, родом каракалпак, пришел в Чамбиль не один, а вместе со своей женой Батакуз, рослой и широкоплечей. Она тоже была охотницей и не уступала мужу ни в силе, ни в меткости. Когда Царь-Нищий заставил своим посохом вырваться наружу воду из глубины пустынной земли, стали слетаться в пустыню дикие утки. На них любили охотиться, отдыхая от полевых трудов, Хидирали и Батакуз. Однажды во время охоты они увидели, что дикие утки рассыпались в страхе, гонимые красными тучами песчаной пыли. Хидирали пустил стрелу, пыль на мгновение развеялась, и вдали показалось огромное войско. Ширина рядов равнялась ширине пустыни, задние ряды терялись там, где небо сходится с землей. Охотники, муж и жена, поспешно поскакали в город и доложили Сакибульбулю о надвигающейся беде.

Велел Сакибульбуль раздать оружие, сделанное в Чамбиле, всем: и мужчинам, и женщинам, и старикам, и подросткам, — ибо кто возделывает землю, тот ее и защищает. Город равных стал городом воинов. Сакибульбуль разделил чамбильцев на четыре отряда. Одних он поставил лицом к востоку под началом Аваза-мясника. Хидирали и Батакуз возглавили тех, чьи ряды стали лицом к западу. Туркмен Замай, в прошлом водонос, и таджик Тулак, умелый гончар, были начальниками воинов на южной стороне, а лицом к северу выстроились люди под водительством киргиза-табунщика Баталбая. Всем войском управляли Сакибульбуль и Царь-Нищий, их помощниками были меткие стрелки Асад и Шадман — сыновья косноязыкой Каракуз.

Два хана, Шахдар и Рейхан, были уверены в победе. Число их всадников составляло триста тысяч, и столько же было у них пеших. Никогда еще не видело небо пустыни такое множество мечей, луков, копий, кремневок, знамен, столько скакунов, верблюдов, навьюченных бурдюками с водой, столько шлемов с перьями, столько шатров. Небо пустыни уже привыкло к ярким краскам Чамбиля, но то были краски жизни, а теперь бесконечная земля запестрела красками смерти.

Шахдар и Рейхан окружили город со всех сторон. Справа расположилось войско Шахдара, слева — Рейхана. Шатры были разбиты в пустыне только для ханов, для вельмож, для начальников дружин и тысяцких, а прочие изнемогали от зноя. Но все — и главари, и подчиненные, твердо верили: война продлится не более суток, от силы — двое суток.

Когда войска построились, умело разделенные на порядки, по ним прокатился крик смятения: высоко над ратным станом пролетел всадник верхом на чудовище-диве, чье ухо напоминало гриву коня. Это был Афсар, посланный чамбильцами к Гор-оглы. Из лука небесного всадника прянула со свистом стрела и пронзила насмерть одного из вельмож — хранителя плети.

Шахдар приказал ударить в барабан. Его глашатаи заголосили:

— Не трепещите, храбрецы! Чернокостные голяки начали первыми, но начали с одной стрелы. А мы оросим город в пустыне ливнем стрел!

И ливень стрел хлынул на Чамбиль. Нет, не о таком ливне мечтала пустыня! Смерть впервые вступила в город справедливости. Родники окрасились кровью людей и животных. Чамбильцы не растерялись, на стрелы ответили стрелами.

Среди сумятицы, меж валунами, огораживающими Чамбиль от пустыни, пробрался к воинам Шахдара некий житель из города равных. Он был стар, тучен, безоружен. Пес вернулся к хозяину. Безбородый, ханский соглядатай, вернулся к хану. Не думайте, что он считал себя переметчиком, изменником. Он всегда служил свою службу верой и правдой, но служил только силе, не различая силы от насилия. Решил он, что теперь насилие Шахдара сильнее силы Гор-огльт, и пришел к Шахдару, ибо, когда ханские войска окружили Чамбиль, избавился Безбородый от трепета перед Гор-оглы и почувствовал снова знакомый трепет перед Шахдаром. Он двигался осторожно, пригибаясь к земле и вопя:

— Не убивайте меня, я ваш слуга!

Шахдар, заметив его издали, обрадовался. Дряхлый Безбородый показался ему предвестником молодой победы, но все же хан крикнул:

— К чему ты мне, продажный раб ценой в клячу!

В это время Батакуз, ловко взобравшись на скалу, поднялась во весь рост, натянула тетиву охотничьего лука и пустила стрелу. Стрела, привыкшая к добыче, вонзилась в тыкву, в голову Безбородого, и на этом кончилась никому не нужная жизнь соглядатая, длившаяся двести с лишним никчемных лет.

Но война такова, что губит и плохую жизнь, и хорошую. Выстрелом из кремневого ружья была сражена Батакуз. Она упала, бездыханная, со скалы на землю, которую возделывала, и в последний раз напоила ее кровью. Женщины-воины столпились над ней, заплакали. Заплакал и муж отважной охотницы Хидирали. Он был начальником над воинами, но кто сказал, что начальники никогда не плачут? Из толпы женщин поднялась мастерица Зульфизар, лучшая из чамбильских ткачих. Такими были ее слова:

— Милые сестры, пусть наши слезы упадут на врагов, словно каленые стрелы, и пусть наши стрелы вызовут у врагов слезы. Не время плакать, время биться!

С новой силой разгорелась битва. Она длилась двое суток. Доброе сердце земли испуганно забилось под копытами копей. Уже запылали сады Чамбиля от выстрелов кремневых ружей, уже лилась во вражеском стане драгоценная вода из бурдюков, распоротых копьями. Царь-Нищий, глядя в трубу с увеличительным стеклом, увидел, что число павших чамбильцев было меньше числа мертвых врагов, но число живых врагов было неизмеримо больше числа живых чамбильцев.

Тысячи лет поднималась над пустыней луна, и не видела она жизни. Вспыхнула жизнь на краткий миг, вырос в пустыне Чамбиль, и вот эту жизнь, едва родившуюся, истребляла смерть. И казалось, что луна завесилась облаком печали, чтобы не смотреть на безумство людей, уничтожающих друг друга. Родники, чудом возникшие в пустыне, перестали петь, они жалобно причитали. С укоризной шумела чамбильская листва, цветы гневались, пылая, колосья отворачивались от людей и снова поднимались к ним, прося защиты.

— Гор-оглы все нет, — сказал Сакибульбуль Царю-Ннщому среди полной, тревожной темноты. — Нам нужна передышка. Подай совет, как нам быть, ибо ты мудр.

Асад и Шадман не дали Царю-Ншцему и слова вымолвить, заговорили сразу вдвоем:

— Мы опытные воины, крепко сшиты, ладно скроены. Примите, почтенные старики, наш совет. Пока пе взошел утренний свет, проберемся в стан врага под покровом ночи, побеседуем с ханами покороче. Один из нас умертвит Рейхана, другой рассечет пополам Шахдара. Не оправятся враги от нежданного удара. Уйдут насильники восвояси, боясь и подумать о своем смертном часе!

Царь-Нищий покачал головой:

— Приятны ваши слова для слуха, но сердцевина их пуста. Враги бдительны, их ночная охрана не дремлет, изловят вас, убьют на месте. Прежде чем уничтожить Рейхана и Шахдара, надо, чтобы они поссорились друг с другом: ведь каждый из них втайне думает только о себе. А мы от этой ссоры получили бы передышку. Моя труба с увеличительным стеклом видит звезды ночью, увидела она и ханские шатры поутру. У хана Шахдара шатер из красной парчи, реет над ним знамя с изображением дракона. У Рейхана — шатер из синего шелка, над шатром — знамя с изображением льва. Помогла мне утром труба звездочета, поможет мне ночью посох нищего.

Приказал Царь-Нищий принести кусок белого полотна, и на том полотне, при свете светильника, вывел старик такие слова: «Дракон съест льва. Шахдар — глава всех владык Вселенной».

С этим куском полотна вышел Царь-Нищий из осажденного Чамбиля, тихо стукнул посохом о землю, пронесся над вражеским войском, слившись с темнотой ночного неба, и в одно мгновение оказался над самым шатром хана Шахдара. Сорок воинов, подняв копья, охраняли шатер. Царь-Нищий, упершись посохом в крышу шатра, повесил на знамя кусок полотна и с той же быстротой вернулся обратно в город, и люди Чамбиля, не знающие сна, благословили посох нищего.

Когда забелело утро и Шахдар вышел из шатра, чтобы совершить омовение, он поднял глаза и увидел на своем знамени кусок полотна. Он прочел надпись — и обомлел. Сердце его, наполнившись гордостью, чуть ее выскочило из груди. Оторопели и стражи. Шахдар воскликнул, вздымая руки к небу:

— Сам господь избрал меня главой над владыками!

Иначе, разумеется, встретил весть о чудесном куске полотна хан Рейхан.

— Это плутовство! — негодовал он. — Это Шахдар, пыль под моими ногами, хочет меня опутать силками лжи! Я возвеличил его, приравняв к себе, а он, подлый хвастун, задумал стать выше меня!

Пошли между ханами попреки, ссора, брань. Два войска, забыв о Чамбиле, уже готовились к побоищу между собой. А Чамбиль вздохнул с облегчением. Целые сутки отдыхала его земля, израненная копьями и стрелами, побитая камнями. Царь-Нищий ее отнимал от глаз трубы звездочета, но не появлялся Гор-оглы в ее стекле.

Между тем ханы помирились. На то они и ханы, чтобы мириться, когда нужно совместно убивать. Снова на Чамбиль обрушился железный дождь каленых стрел. Решил Сакибульбуль, что снова нужна передышка, пока не прибудет Гор-оглы. Он был не только умен и сведущ, — на ханской службе он обучился и хитрости. Взобравшись на скалу, Сакибульбуль громко воззвал к вражеским воинам:

— Остановитесь, ибо я хочу просить о пощаде!

Пустыня огласилась ликующими кликами. Рейхан и Шахдар прискакали к передним рядам. Они торжествовали: слова Сакибульбуля заставили их забыть о недавней ссоре.

Шахдар сказал Рейхану:

— Этот человек, по прозванию «знаток лошадей», был моим главным конюшим. Видно, в городе голяков и нищих стал он знатоком людей, увидел, что битва со мной бессмысленна.

А Сакибульбуль продолжал:

— Мы, чамбильцы, поняли, что не под силу нам сражаться с войсками двух властелинов. Кто же из вас, великие ханы, станет властелином Чамбиля, его пашен, садов, родников и людей?

Кому прикажете, тому и подчинимся, но подчинимся одному, а не двоим, ибо нам надоело многовластие!

Опять пошли между ханами споры: кто, мол, станет хозяином Чамбиля, этого богатого города. Опять Чамбиль получил передышку. А пока ханы ссорятся, пока земля Чамбиля перевязывает свои рапы перед новой битвой, посмотрим, как мчатся по небу Гор-оглы и Афсар, один верхом на крылатом коне, другой — на спине ушастого дива.

Далеко позади остался Ширван, далеко, в другую сторону, полетела пери Юнус, и вот уже видны седые вершины чамбильских гор. Лишь одна из вершин оказалась не седой, а бурой, она двигалась, эта гора, со стороны пустыни, и, вглядевшись в нее, понял Гор-оглы, что летит им навстречу верхом на крылатом слоне исполинский див. Ногами, свисающими со слона, взрыхлял он землю, как сохой. Усы и взлохмаченная борода щетинились густыми волосами, за ними не видно было ни рта, ни носа.

— Знаешь ли ты, Афсар, этого дива? — спросил на лету Гор-оглы.

Афсар не успел ответить, его опередил Гилам-Гуш:

— Макатиль прибыл на крылатом слоне, Макатиль, наш начальник, предводитель трех тысяч аскарских дивов!

— Спустимся па землю, Афсар, — сказал Гор-оглы. — Попытаюсь я обмануть прежнего твоего господина. А ты, Гилам-Гуш, не мешай мне, если не хочешь, чтобы я тебя превратил в крохотного человечка!

— Не делай меня человечком, — взмолился Ковер-Ухо, — я хочу остаться красивым и умным дивом, я не хочу пахать землю, как братец Афсар! Обещаю тебе, что буду молчать, словно камень в пропасти или рыба в озере!

Всадники спустились на землю, приблизились к Макатилю, и Гор-оглы спросил, как спрашивают у встречных:

— Кто ты, богатырь, скачущий на крылатом слоне? В какую сторону ты держишь путь?

Макатиль поднял могучие веки, посмотрел на всадников: тот, что сидел верхом на диве, показался ему воистину великаном, а другой, на коне, так мал, что и не разберешь, молод ли он, стар ли человечек, только и всего! «Экая козявка, — подумал Макатиль, — меньше моего мизинца, а туда же, вперед лезет, спрашивает, кто я, куда еду. Видно, правильно говорят: «Узбек таков — сам с муху, а кричит на врагов!» И Макатиль рассердился:

— Как ты смеешь мне задавать вопросы, муравей верхом на кузнечике! Да знаешь ли ты, коротыш, что я — грозный Макатиль, глава трех тысяч дивов, обитающих на Аскар-горе, что я решил взглянуть на Гор-оглы, сильнейшего из людей, и убить его? Хватит мне терпеть, как Гор-оглы отнимает у меня лучших дивов! Наверное, спутник твой, великан, оседлавший дива, и есть хваленый Гор-оглы. Поговорю-ка я с ним, а ты отойди, не ползай под ногами, не то еще раздавлю тебя ненароком!

— Что ты, Макатиль, в своем ли ты уме? — удивился будто бы от всего сердца Гор-оглы. — Великан, что сидит на диве, настолько слабее Гор-оглы, насколько ты сильнее меня. Если хочешь знать правду, то и мы враждуем с Гор-оглы, мы тоже пе прочь его убить. Этот сын слепца, наш враг, стоит ныне с большим войском в пустыне. Отправимся втроем, быть может, будет нам удача, справимся с Гор-оглы.

— Ты еще сомневаешься в этом, коротыш? — захохотал Макатиль. — Да я проглочу и Гор-оглы, и всю его рать, и еще для вас двоих останется место в моей глотке!

Хамские копейщики, лучники, меченосцы, стрелки из кремневых ружей осаждали Чамбиль, когда низринулись на них с высоты Гор-оглы, Макатиль и Афсар верхом на диве.

— Где ты, Гор-оглы, выходи! — кричал Макатиль, и люди падали от одного его крика.

Войско обезумело. Да и как ему было не обезуметь? Одно чудовище — на слоне, другое — под великаном, а рядом — человек на крылатом коне. Настала сумятица. Передние давили задних, задние топтали самих себя. Первыми пустились наутек воеводы, за ними — тысяцкие, за ними — простые воины, говоря: «Не оставим в беде наших военачальников!» Все войско в беспорядке побежало в пустыню, к чамбильским горам.

Густоволосый Макатиль преследовал бегущих, взывая:

— Где ты, Гор-оглы? Жалкий трус, почему ты прячешься в гуще войска? Выходи, сразимся!

Что же стало в конце концов с воинством двух владык? По-разному об этом говорят. Одних, сказывают, проглотил Макатиль, другие погибли в раскаленном чреве пустыни, третьи, малая горсточка, достигли заветных гор, а четвертые, самые стойкие, полегли вокруг Чамбиля.

На бранном поле настала неживая тишина, и только знамена слабо трепетали над шатрами ханов. Гор-оглы спешился, вошел в красный шатер, а там, зарывшись носом в атласную подушку, лежал воин, одетый, как хан. Гор-оглы ударил его плетью. Воин вскочил: еще ни разу его высокородное тело не обжигала плеть.

— Я потерпел поражение, но и побежденный хан остается ханом, — промолвил он с достоинством. — Опомнись, перед тобой владыка престола и печати!

— Вот тебе, вот тебе, владыка престола и печати! — И Гор-оглы, так приговаривая, стал избивать хана плетью.

Хан завопил:

— Разве так обращаются с государями, даже побежденными? Разве уже померкло имя хана Шахдара?

Гор-оглы опустил плеть. Незримая острая стрела впилась в его сердце, стрела возмездия, от которой гибнет виновный и от которой больно мстителю. Сын слепца спросил:

— Если ты хан Шахдар, то можешь ли ты припомнить, как ты ослепил маслобоя Равшана?

— Многим я выжигал глаза, — равнодушно ответил Шахдар, — всех разве упомнишь! А теперь не болтай попусту. Видно, и твой господин ополчился на Чамбиль, город голяков, так веди меня, болтливый раб, к своему господину.

— Нет, я не буду болтать попусту, — сказал Гор-оглы, сказал с горечью, ибо подумал о своем отце, которого никогда не видел по вине хана, и с зтой мыслью обнажил меч.

Вынул Шахдар свой меч из дорогих, с золотой рукоятью, ножен. Заблистали два куска железа — один кровавым блеском смерти, другой — светлым сверканием возмездия.

Долго длился поединок в шатре из красной парчи, и меч Гор-оглы, меч возмездия, отсек голову Шахдару. Выкатилась голова из красного шатра, а навстречу ей прикатилась другая: это Афсар, который приволок Рейгана вместе с его синим шатром, обезглавил пленника, увидев, что и Гор-оглы обезглавил Шахдара.

— Для чего ты это сделал? — спросил Гор-оглы великана. — Я-то мстил за отца, а ты ради чего убил человека?

— Этот человек звался Реханом, — сказал Афсар. — Ты убил хана, и я убил хана. Разве это плохо?

— Мы, люди, не должны заниматься делами дивов, убивать людей. Но как назовем тех, кого мы сейчас убили? Я мало прожил на земле, мало прочел книг, вот и думаю: кому ненавистен Чамбиль, город равных? И отвечаю самому себе: только тем, у кого облик человеческий, а сердце звериное…

Топот коней прервал слова Гор-оглы. Прискакали Асад и Шадман, посланные Сакибульбулем. Они заговорили вдвоем:

— Привет вам, Гор-оглы и Афсар! Вы прибыли с добром. Видите ханского войска разгром? Вовремя вы возвратились назад, но и мы не дремали, Шадман и Асад! Вступи в Чамбиль, Гор-оглы, услышишь отовсюду слова хвалы!

Меткие стрелки не умели говорить без созвучий, но сказали правду: Чамбиль встретил Гор-оглы, свою опору и защиту, хвалами и благословениями. Триста тысяч всадников и столько же пеших осаждали Чамбиль. Где они, чванливые воинства ханов? Их нет, а Чамбиль остался. Он остался, чтобы славить живых и оплакивать мертвых, чтобы весенними голосами свободы разговаривали посреди пустыни колосья, и листья, и родники.

Вечером запылали светильники. Был устроен пир. Он был и весел, и печален, этот пир. То шумел он ликованием победы, то становился поминками по усопшим. Прибыл на пир и незваный гость: Макатиль верхом на крылатом слоне. И слон, и всадник задыхались от усталости: не дорога измучила дива, а поиски Гор-оглы среди бегущего войска. Макатиль заорал, сходя со слона:

— Эй, человечки, чем я наполню свою утробу? Вами или тем, что вы сами едите? Или же сперва померяюсь я силой с Гор-оглы? Где он? Мы, дивы, пе любим городов, где душно от зданий, но скучно мне жить на земле, пока на ней живет Гор-оглы, изменяющий ее порядок, вот я и пришел в город, чтобы уничтожить Гор-оглы!

— Не беспокойся, найдется Гор-оглы, — сказал Гор-оглы. — Но таков обычай у нас в Чамбиле: гостю, прискакавшему из пустыни, мы подносим прежде всего бурдюк с вином.

— Хороший обычай, — одобрил Макатиль. — Вы, человечки, чего скрывать, готовите славный напиток из виноградной лозы. Давай бурдюк, попробую.

Преподнесли Макатилю бурдюк с вином величиной с барана. Див раскрыл пасть — не пасть, а горную пропасть, — и одним залпом осушил бурдюк. Повеселели глаза дива, он сказал:

— Полезное такое доброе вино, если пить его в меру. Эй, человечки, нет ли у вас бурдюка побольше?

— Может, сперва закусишь? — спросил Гор-оглы.

— Тобой и закушу, человечек-зернышко, — расхохотался див. — Только не настало еще для меня время закуски.

Преподнесли Макатилю второй бурдюк, величиной с жеребенка. Див осушил и этот бурдюк, обливая вином усы и бороду, и потребовал еще, побольше. Тогда преподнесли ему бурдюк величиной с корову. Макатиль выпил все вино, языком, похожим на распластанного красного пса, облизнул последние капельки на дне бурдюка, обвел пирующих одурманенным, отупевшим взглядом и съел бурдюк, причмокивая и бормоча:

— Вкусна у человечков закуска, ничего не скажешь!

А Гор-оглы спросил:

— Не пора ли тебе остановиться, Макатиль? Чего доброго, еще захмелеешь.

— Дивы никогда не хмелеют, — пошатываясь, проговорил Макатиль. Язык его, красный пес, заплетался. — Где мой слои? Слона подайте мне! Подайте мне бурдюк величиной со слона!

Семьдесят чамбильцев поднесли Макатилю бурдюк величиной со слона. Див наклонился, поднял бурдюк, влил вино в свою пасть и упал вместе с бурдюком. Люди разбежались, боясь, чтобы их не раздавило тело огромного дива. Вино, словно кровь битвы, залило улицу.

— Свяжите пьяницу, — сказал Гор-оглы.

Принесли семь раз семьдесят арканов, связали обессилевшего, хрипящего дива.

Сакибульбуль обратился к Гор-оглы с такими словами:

— Для чего ты его напоил? Что ты задумал? Но раньше ответь мне, почему ты вернулся без царевны Зульхумар?

Гор оглы посмотрел на свою мать, на Царя-Нищего, на Сакибульбуля и подумал, что среди них нет еще одной близкой ему души. Он сказал тихо, но все его услышали:

— Царевна Зульхумар не дочь ширванского шаха. Она пери, и я полюбил ее больше жизни. Ее зовут Юнус.

Тогда воскликнула Биби-Хилал:

— Не хватало мне ширванской царевны, а тут еще колдунья, пери, окажется моей снохой!

А Шадман сказал:

— Клянусь, добра пери Юнус, она выручает и дальнего, и близкого. Она прислала нам скворца индийского!

— Где же твоя пери сейчас находится? — вмешался в разговор Царь-Нищий. — Я, как мне кажется, ее немного знаю.

— Моя пери прекрасна, как солнце, и добра, как дитя человеческое. Ее обиталище — Город Тьмы. Там, в далеком подземном царстве, в плену у жестоких дивов, томятся люди, наши братья. Я должен их освободить и привести в Чамбиль, и я исполню свой долг!

Услышав эти слова Гор-оглы, чамбильцы пришли в удивление, и восторг: «Воистину, — решили они, — Гор-оглы посох для слабых, глаза для слепцов, приют для бездомных!»

А Сакибульбуль, запинаясь, задумчиво проговорил:

— Слыхал я от стариков, что путь до Города Тьмы длится через безводную пустыню сто восемьдесят лет. Чтобы покрыть его, нужны две или три человеческие жизни. Хотя твой скакун и крылат, не справишься ты, сынок, с этим делом: опрометчива была твоя речь, выбрось из головы пустое мечтание.

— Разве избавить людей от неволи — пустое мечтание? — спросил Гор-оглы. — Разве малая сила правды не сильнее самого тяжкого насилия лжи? Увидите, отец, что мы с Гыратом достигнем Города Тьмы, а достигнем его, полетев на этом диве, любителе хмеля. Он выдержит и меня, и Гырата, да еще возьму я себе в помощники храбрых стрелков, Асада и Шадмана.

Хотя и были польщены похвалой Гор-оглы сыновья Кара-куз, они смутились:

— Разумеется, ты прав, Гор-оглы. Мы люди седла и стрелы. О нашей удали не смолкает молва, перед нами склоняются враги, как трава. Мы и сами думаем: «Воевать не лучше ли? Полевые труды нам наскучили!» Метки наши стрелы, кони ретивы, но противны нам волосатые дивы. Знакомство с дивами мы почитаем грехом, ты уж сам полети на Макатиле верхом. А мы, чтобы чамбильцев не сломил натиск вражий, будем охранять город, как верные страши!

Рассмеялся тогда Царь-Нищий добрым стариковским смехом: хороши, мол, храбрецы — и сказал:

— Я буду твоим спутником, твоим сопечальником, сынок Гор-оглы. Не нужны мне ни див, ни крылатый конь, поможет мне добраться до Города Тьмы мой посох.

Так решив, чамбильцы, благословляя намерение Гор-оглы, разошлись по домам. Гор-оглы приставил Асада и Шадмана стеречь, на всякий случай, связанного дива, который в пьяном беспамятстве храпел среди широкой лужи вина.

Проснувшись поутру, Гор-оглы направился к Макатилю. Смотрит — огромный див лежит посреди улицы, шерсть его — в красном вине, а вокруг — никого. Только вдали, из-какой-то ямы, торчат чьи-то ноги. Смекнул Гор-оглы, в чем дело, рассмеялся, подошел к яме, наклонился — узнал Шадмана: голова его внутри, а ноги снаружи. Потянул Гор-оглы Шадмапа за ногу, а голова изнутри ямы орет:

— Погнался я за лисицей, черно-бурой, остролицей, поймал ее, держу за хвост — не так-то я прост! Не мучай меня, прекрати игру, не то с лисицей в руках умру!

Вытащил Гор-оглы Шадмана из ямы, а тот вроде и не стыдится.

— Где же твоя добыча? — спрашивает Гор-оглы.

А Шадман, не зная ни совести, ни срама, отвечает:

— Лису держал я осторожно, чтобы ее испортилась шкура, по лиса вырвалась: видно, не дура!

Молод еще был Гор-оглы, засмеялся смехом молодости — не остановишь! А тут появился и Асад.

— Где ты был? — спросил Гор-оглы. — И ты испугался бесчувственного, связанного дива?

А тот:

— Отпираться не стану, охотиться на лису помогал я Шадману, сторожил ее, чтобы не убежала с самого начала.

— Нечего сказать, храбрые вы стрелки, — насмешливо похвалил их Гор-оглы. — Поймали вы лису, которая на свет еще не родилась! Неужели вы так боитесь дивов, что даже связанный Макатиль вам страшен?

Гор-оглы махнул на хвастунов рукой, приблизился к Макатилю.

Див, близко почуяв людской запах, поднял огромные веки и слабо, жалобно прохрипел:

— Опохмелиться бы мне, человечек!

— Ты еще пьян, — сказал Гор-оглы. — Когда пьян человек, у него в глазах двоится, а в глазах у пьяного дива все уменьшается. Ты называешь меня человечком, а я ведь великан. Я — Гор-оглы.

— Чего скрывать, кажешься ты мне букашкой. А я-то знаю, что ты, Гор-оглы, великан. Дал бы мне опохмелиться, вернулось бы ко мне хорошее зрение.

— В чем же тебе дать вино: в бурдюке величиной с барана или в бурдюке величиной со слона?

— Пожалуй, хватит мне бурдюка величиной с ягненка.

Так побеседовав с Макатилем, Гор-оглы принес ему бурдюк, наклонился над связанным дивом и влил в его разъятую пасть красное вило. Дикие, как тьма пустыни, глаза дива немного повеселели. Он прорычал удовлетворенно:

— Стало мне лучше, но ты все еще кажешься мне маленьким человечком. А теперь ты меня развяжи и верни мне моего слона. Ты великан, и я великан, а потому доверюсь тебе, скажу всю правду. Летать-то я могу и без помощи слона, и этим я не отличаюсь от прочих дивов. Но никто из них, кроме меня, не владеет слоном. В этом мое отличие, а где отличие, там и сила. Только потому что я восседаю верхом на крылатом слоне, аскарские дивы признают меня своим воеводой. Верни же мне слона, Гор-оглы!

Начал Гор-оглы сокрушаться:

— Полюбился ты мне, Макатиль, по душе мне такие умные, храбрые дивы, как ты, а не могу я тебя развязать, не могу и слона тебе вернуть.

— Что так? — забеспокоился Макатиль.

— Начальник нашего города Сакибульбуль прожорлив, как ни один из дивов. Когда ты пришел в Чамбиль, он обрадовался, приказал тебя живьем зажарить, а мы его напоили, он и свалился от хмеля.

— Экий дурень, — прервал Макатиль, — пить надо в меру. Поучился бы у меня!

— А сейчас проснулся Сакибульбуль, — продолжал Гор-оглы, — хмель с него слетел, требует начальник города: «Либо привезешь мне, Гор-оглы, трех жирных дивов из Города Тьмы, либо съем я и слона, и Макатиля!»

От этих слов сильно струсил Макатиль, чуть не заплакал:

— Где же видано, чтобы хозяева поедали гостей? Непорядок это, Гор-оглы. Как мне быть? Раздобудь, если сумеешь, трех жирных, знатных дивов из подземного царства, не стану тебе мешать, а помочь не в силах. До Города Тьмы, по вашему, человеческому, счету, сто восемьдесят лет езды на коне. Могу я доставить тебя до своих владений, до аскарских гор, пожалуй, и до горы Бельдес доберемся, там сидит див Япрак, а мы с ним друзья. Если уж на то пошло, то и до горы Кохикаф, до княжества красноглазого дива Кызыла, могу я с тобой долететь, а дальше нельзя, дальше крепость сильнейшего из дивов Баймака, он убьет меня, если я без спросу, да еще с людьми, покажусь в его владениях.

— А чему равен путь до горы Кохикаф? — спросил Гор-оглы.

Макатиль стал считать по густоволосым пальцам:

— Отсюда, по человеческому счету, три года пути до горы Аскар, от нее до горы Бельдес — шесть лет, от горы Бельдес до горы Кохикаф — двенадцать лет. Вот и сложи длину этих путей. Мне-то складывать не надо, я-то доберусь туда за шесть дней.

— Что ж, давай заключим договор: я тебя развяжу, доставишь ты меня и Гырата на гору Кохикаф, а когда вернешься в Чамбиль, получишь слона. По рукам, братец Макатиль?

— Руки-то у меня связаны, братец Гор-оглы, а тебя, уж ты мне поверь, съедят дивы красноглазого Кызыла. Кто мне тогда отдаст слона? Слыхал я, говорят узбеки: «Лучше сегодня требуха, чем завтра курдючное сало». Пусть сегодня подтвердит прожорливый Сакибульбуль, что вернет мне крылатого слона!

Пошел Гор-оглы за Сакибульбулем, привел его к Макатилю. Знаток лошадей, наученный Гор-оглы, поклялся, что вернет слона. Посмотрел на пего див и вздохнул:

— Все еще сидит во мне хмель, в глазах всё живое уменьшается, не больше муравья кажется мне Сакибульбуль! Не дашь ли мне еще один бурдюк с вином, величиной хотя бы с кота, чтобы я пришел в себя, чтобы и твой истинный рост я увидел?

— Нельзя, — отказался Гор-оглы. — Захмелеешь, собьешься с дороги, заблудимся в пустыне.

Отвели Макатиля на отдых, к роднику, чтобы смыл он пятна вина с волосатого тела, а Гор-оглы обратился к чамбильцам с такими словами:

— Кувшин разбивается один только раз. Умру так умру, а вернусь так вернусь, победив. Пусть Сакибульбуль будет во время моего отсутствия вашим разумом, ибо он мудр. Пусть Аваз-мясник будет вашей защитой, ибо он храбр. Трудно уберечь жизнь, еще труднее уберечь совесть, но труднее всего уберечь сладостное мечтание. Чамбиль — сладостное мечтание, ставшее явью. Так берегите Чамбиль.

Пока троекратным объятием обнимали Гор-оглы все люди из города равных, старики и дети, и мать его, и дряхлая Каракуз, которая шептала, шамкая: «Вернись в Чамбиль с пери Юнус», пока обнимали Царя-Нищего, — снарядил в дорогу, по старой памяти, знаток лошадей крылатого Гырата. Див Макатиль поднял па свои волосатые, мокрые от умывания плечи и всадника, и коня с переметной сумой, в которой была пища про запас, крикнул: «Кормите получше моего слона!» — и полетел к горе Аскар, а на нем Гор-оглы и Гырат — как ягнята на летящем холме. Царь-Нищий пошел пешком, держа в руке зеленый посох.

Мертва пустыня за городом равных, зной окутал ее, как саван. Летит Маатиль, из-за жары высунув язык, а никак не догонит седоволосого пешехода, чьи следы пропадают в красном песке. Лишь когда, через двое суток, показались аскарские горы, увидел Макатиль путника с посохом и подумал: «Видно, и ему в гору подниматься трудно, вот и замедлил шаги Царь-Нищий!» И див предложил:

— Спустимся, Гор-оглы, посмотришь на мои владения.

Спустились, а Царь-Нищий уже их поджидает, опираясь на посох. На лице не видно усталости, только островерхая шапка сдвинута набекрень.

— Что, Макатиль, притомился? — спросил Царь-Нищий. — Пожалел я тебя, сдвинул шапку набекрень, чтобы идти медленнее. Узбек таков: меняется дума в голове — передвигается и на голове шапка.

Не блистала зеленью вершина аскарских гор, но все же кое-где росли деревца, с редкой травой шептался родничок. Расположились путники у воды, утолили жажду. Гырат стал жевать траву, а Гор-оглы, развязав переметную суму, достал пищу и разделил ее, по обычаю чамбильцев, на три равные части.

Макатиль был недоволен:

— Это еда для букашки, а не для взрослого дива. Не съесть ли мне Гырата, а, Гор-оглы? Не нужен он тебе, только для меня лишняя тяжесть.

Гор-оглы и пригрозил диву, и обнадежил его:

— Если ты съешь Гырата, то Сакибульбуль съест твоего слона. Вот доберемся до горы Кохикаф, там и наешься вдоволь у своих дивов. А если говорить о твоих владениях, то они у тебя незавидные. Разве не мог ты выбрать места получше?

— То, что получше, захватили другие дивы, — сказал со вздохом Макатиль. — Они сильнее. Увидишь сам, как хороша гора Кохикаф.

Отдохнули и опять пустились в путь. Еще душнее зной, день похож на пекло, а ночь — на раскаленную жаровню. На четвертые сутки, не останавливаясь на горе Бельдес, достигли горы Кохикаф. Воистину была она желанным приютом. Яблоки падали на землю, лиловой зрелостью наливалось инжирное дерево, травы соперничали цветом с изумрудом, а густотой — с лесом, виноградные лозы извивались, как добрые змеи, вода кипела в родниках, но вода зта была прохладной и свежей.

— Видите, какой удел достался красноглазому Кызылу, — сказал Макатиль. — Берегитесь этого могучего дива, не то расстанетесь вы с драгоценной жизнью. Мне самому неохота с ним встречаться. А я дальше двигаться не могу, здесь для меня крайний рубеж. Привел я вас на погибель, привел не по своей, а по вашей воле. Прощайте, полечу к диву Япраку, другу моему, наемся вдоволь и отправлюсь в Чамбиль за своим слоном.

Див Макатиль взлетел над горой и скрылся из виду, а Гор-оглы, верхом на Гырате, и Царь-Нищий, опираясь на посох, спустились вниз по изумрудноцветным, душистым склонам. За шесть суток проделали они путь длиной в двадцать и один год езды на коне, но далеко-далеко было до Города Тьмы! Делать нечего, должны их теперь выручить крылатый конь и посох нищего. А перед ними снова мертвая пустыня, длинная, как тоска. Ни ласточки, ни былиночки, ни жука, ни ящерицы, только зыблется и зыблется красный песок.

На закате в пустыне показалось озеро. Обрамленное топкой травой, как ресницами, оно было похоже на глаз, и казалось, что вся пустыня смотрит этим единственным глазом, смотрит и чего-то ждет. Недалеко от озера простирал тяжелые ветви одинокий чинар. Он был подобен пустыннику, удалившемуся от мирской суеты. Ширила его ствола была такова, что при взгляде на него замирал дух.

Путники напились озерной воды, уселись под ветвями чинара, и почудилось им, что пески пустыни теперь зыблются так, как будто поднимаются они из-под ног пешехода. И действительно, появился пешеход в одежде странствующего монаха. В руке он сжимал зеленый посох, напоминавший посох Царя-Нищего, и такая же, как на Царе-Нищем, была на его голове островерхая шапка. Только был оп гораздо моложе наставника Гор-оглы, лет сорока с виду, а длинные волосы его чернели, как смола. Он шел, погруженный в глубокую думу, шевеля губами и не замечая двух людей и коня.

— Да славится пери, да славится любовь, путеводный светоч одержимых! — воскликнул таинственный странник и ударил посохом по стволу чинара.

Тогда раскрылась дверь. Странник вошел внутрь дерева.

Гор-оглы и Царь-Нищий последовали за ним. Они увидели внутри чинара садовую дорожку, ведущую к зеленому шатру.

— И здесь никого нет, — пробормотал странник с волшебным посохом. — Опять обманула меня месяцеликая лгунья!

Гор-оглы приблизился к нему, приложил правую руку к груди и почтительно спросил:

— Странник, да будет удача тебе, кого ты ищешь внутри чинара?

Странник не удивился, казалось, нежданной встрече с людьми в глубине безводной пустыни, внутри шатра в стволе чинара. До того им завладела дума, единственная, всесильная, что уже ничего не удивляло его на земле. Он позвал Гор-оглы и Царя-Нищего под сень шатра, где оказались кувшин с водой, орехи, яблоки. Путники уселись, и странник начал рассказ:

— Давно я скитаюсь по дорогам Вселенной, избрав своими спутниками горе и отчаяние, но не всегда я был скитальцем. Имя мое Хасан, я родом из Рума, где славился как знаменитый златокузнец. Однажды мне приснилась пери, вечно юная пери Кария, и приказала она мне прийти к одному чинару, растущему в пустыне возле озера. Оставил я дом, покинул помощников и учеников, снарядил караван. А караванщик был у меня опытный, Равшаном его звали, и привел он меня, после долгих тягот, к чинару и озеру. И вправду, казалось бы, исполнился мои сердцеплепительный сон, вышла из глубины озера пери Кария, но, увы, только посмеялась она надо мной. Ушел я ни с чем, если не считать обещания пери, что я сделаюсь непревзойденным, несравненным в своем ремесле. С разбитым сердцем вернулся я в Рум. Помощники мои, пока я скитался в пустыне, ушли к другим мастерам, а один, самый умелый, но имени Джавхар, исчез бесследно. Принялся я за прежнюю свою работу, без былого жара и веселья, без помощников, и стал примечать: все, что я творю руками, движется как живое. Выплавлю куклу из золота, а она уже гуляет по саду, прикоснусь к скамье, а скамья пляшет — не остановишь деревянную плясунью, сработаю колечко, а оно вырывается из моих рук, летит по городу, ищет среди горожан такого, на чей палец оно само сядет. Люди восхитились моим умением, прозвали меня в Руме так: Царь-Златокузнец.

Да и меня самого забавляли мои изделия, обретавшие силу и дар движения. Сначала меня успокоили, забыл я о тоске любви, да ненадолго. Однажды приснилась мне пери, теперь другая, не Карин, и сияла она, как чистое золото. Она сказала мне:

«Я пери Тиллякыз, я обитаю в Городе Тьмы. Далеко до нашего подземною царства, не дойдешь до него, по покинь Рум, и я сама полечу тебе навстречу».

Слова решил я стать странником, решил найти свое чудесное сновидение, пери Тиллякыз. Я сделал зеленый посох, оперся на него, и оказалось, что и посох движется сам собой, да еще с такой быстротой, что и птице за ним не успеть. Обошел, вернее сказать, облетел я землю из края в край, а пери только снится мне каждую ночь, обещая встретиться со мной то там, то здесь. Однако слова ее обман, как, может быть, и сама она обман. Но больше явной правды влечет меня обманное сновидение, и теперь, не найдя пери внутри чинара — а она указала мне во сне это место, — отправлюсь я в далекий Город Тьмы, найду в подземном царстве обольстительную лгунью, золотоцветную Тиллякыз!

— Царь-Златокузнец, — с жаром юности воскликнул Гор-оглы, — встреча с тобой — счастье! Я сын того самого Равшана, который был твоим караванщиком, и я, Гор-оглы, скитаюсь в поисках Города Тьмы!

Царь-Злато кузнец поднялся. Огненная ревность вспыхнула в его голосе, когда он спросил:

— И тебя влечет пери Тиллякыз?

— Меня влечет пери Юнус, — ответил Гор-оглы, тоже привстав, — меня влекут люди, которые томятся в плену у дивов, и я их спасу, выведу из подземной тюрьмы.

Затем сказал свое слово Царь-Нищий:

— Ты успокоился, Царь-Златокузнец? Не соперники мы тебе, а спутники. И я владею волшебным посохом, посохом знания и бедности — не потому ли прозвали меня Царем-Нищим? Доберемся мы с тобой до Города Тьмы, но доберется ли джигит Гор-оглы? Хотя его конь Гырат обладает крыльями, не в силах скакун одолеть расстояние, равное ста шестидесяти без одного года езды па обычном коне.

Царь-Златокузнец улыбнулся:

— Один из нас царствует в державе золотых изделий, другой — в государстве нищеты, неужели мы пе поможем, два царя, сыну Равшана? Ведите меня к Гырату.

Пошли путники туда, где Гырат жевал траву. Когда конь, по приказу Гор-оглы, расправил крылья, прикоснулся к ним Златокузнец так, как ювелир к драгоценным камням, прикоснулся так, как будто пожелал сотворить эти крылья заново. А потом сказал:

— Садись, Гор-оглы, на коня.

Гор-оглы вскочил в седло. Гырат поднялся ввысь и полетел с такой быстротой, что каждое мгновение его полета равнялось четырем неделям. Но Царь-Златокузнец, волшебно увеличивший его быстроту, и Царь-Нищий все время были впереди, и только мелькали перед глазами коня и всадника, в сквозной пыли пустыни, два зеленых посоха, две островерхие шапки, белые кудри одного и черные кудри другого. Семьдесят лет должно было продолжаться их странствие до крепости дива Баймака, но только семь суток летел Гырат и шли спутники, пока не достигли урочища, которое называлось Грудой Костей.

Здесь люди и крылатый конь стали на отдых. Они увидели ущелье — и глазам не поверили: две скалы, похожие на баранов, то сходились, то расходились, бодая друг друга с яростью и злобой. А посреди ущелья высоко белела гора человеческих костей. Когда путники к ней приблизились, из недр горы загремел голос:

— Мы те, которых съели дивы. Мы те, которые, пленившись красавицами пери, пришли за ними сюда и стали добычей чудовищ. А вы, кто бы вы ни были, придите к нам, найдется и для вас место среди человеческих костей!

Оторопь взяла Гор-оглы, с ужасом оп посмотрел на спутников, но лица их были спокойны. Груда Костей замолкла, но другой шум раздался — шум вихря и звериного, хриплого дыхания. Тучи, двигаясь, заволокли небо. Они упали на землю, эти тучи, и оказались дивами, серыми с лысиной дивами. Впереди находился их военачальник, сильнейший из дивов Баймак. На плече у него сидел красивый, румянощекий юноша.

Див заорал:

— Чую запах человечьей породы. Это пахнут не кости, это пахнет живая плоть, людское мясо!

— Людское мясо! — отозвалось, как в горах, в толпе семидесяти тысяч дивов — стремянных Баймака.

Закипела кровь Гор-оглы, он сел на Гырата, поскакал к диву, натянул тетиву бронзового лука и метнул в Баймака стрелу. Но Баймаку стрела показалась слабее комариного укуса.

Он загудел, хохоча:

— Эй, человечек, ты не хочешь, видно, чтобы я тебя съел живьем, ну что же, съем тебя, сперва убив. Сразимся, что ли?

— Сразимся, — бесстрашно сказал Гор-оглы. — Отойдем к тем двум скалам, а то твои стремянные заняли в ущелье столько места, что тесно здесь моей стреле, моему мечу.

— К скалам так к скалам, — охотно согласился Баймак. — Ты пустил стрелу, а теперь мой черед, не так ли?

— Твой черед, — сказал Гор-оглы, а сам приготовился, нажал спусковое колечко бронзового лука: уверен был он, значит, что не убьет его див, что снова пастанет его черед.

А Баймак, сбросив с плеча румянощекого юношу, поднял волосатую исполинскую руку, подобную утесу, чтобы одним ударом раздробить и коня, и всадника. Но проворен был Гор-оглы, увертлив: рука Баймака ударила землю, а Гор-оглы взлетел над скалами, то сходящимися, то расходящимися. Баймак — за ним, ослепленный бешенством, и его огромное тело застряло между скалами. А скалы, привыкшие бодать друг друга, стали теперь бодать Баймака. Закричал, заплакал див, не в силах вырваться из каменного капкана. Семьдесят тысяч его чудовищ-стремянных столпились над ним, вопят, мечутся, а не могут помочь властелину. Баймак наконец затих. То, чего не сделали стрелы, сделали скалы. Звериный дух вылетел из человекоподобной плоти дива, но скалы продолжали бить его бездыхапное тело. Ни разу не приходило в голову дивам, что Баймак когда-нибудь умрет, и, остолбенев, смотрели они, семьдесят тысяч безмозглых слуг, как ударяют скалы мертвого Баймака.

— Великий подвиг ты совершил, Гор-оглы, — сказал Царь-Златокузнец, — подвиг силы и ума, и заслуживает он песни. Но времени у нас нет для песнопений, нам предстоит далекий, тяжелый путь. Пора, пора, пока эти семьдесят тысяч дивов не пришли в себя, не преследуют нас!

— Поговорим сперва с этим юношей, — с кивал Гор-оглы. — Странно мне, что оставил его в живых див Баймак.

Но юноша, радуясь победе Гор-оглы, уже сам приближался к нему. Поклонившись до земли, он проговорил:

— Слава тебе, богатырь с отважной душой, победитель дивов! А я-то думал, что дивы неодолимы, и душа моя стала смесью рабского покорства и жалкого унижения. Знай, богатырь, что перед тобой царевич Махмуд, сын хана Рейхана. Еще будучи мальчиком, увидел я в лесу пери Юнус, и полюбил ее, и отправился с ней, забыв отца, близких, друзей, родину, забыв самого себя. Но пери посмеялась надо мной. Когда мы летели над Грудой Костей, повстречался нам Баймак. Взглянув на меня, он сказал:

«Красив этот мальчик, подари его мне, пери. Обещаю, что не трону его, будет оп моим виночерпием. Служат же Белому Диву люди, и он их не ест, а разве я хуже Белого Дива?»

И пери, лукавая и беззаботная, насмешливая и равнодушная, подарила меня Баймаку. Долгие годы я служил ему, наливал ему прямо в пасть вино из кувшина, пел ему песни, а когда он засыпал, плакал тайными, ночными слезами. Избавь меня от неволи, богатырь, верни меня к отцу, на родину, и пусть сгинут все дивы и пери!

Пожалел Гор-оглы этого юношу, не хотел его огорчать, не хотел поведать, что убит рукой Афсара хан Рейхан, замысливший завладеть Чамбилем. Гор-оглы приласкал Махмуда, утешил, дал обещание:

— Я вырву тебя из неволи, Махмуд, но сперва должен я со своими спутниками вступить в Город Тьмы. Семидесяти тысячам дивов сейчас не до тебя, спрячься от них, а через сорок и дважды девять дней вернемся мы с пери Юнус, ты и потолкуешь с ней, с лукавой, равнодушной насмешницей. Жди нас у Груды Костей.

— Да будет с тобой удача и победа! — обрадовался Махмуд. — Помни, что Гора Весны, за которой находится Город Тьмы, не гора, а видение. Но я знаю, как Баймак проходил сквозь обманную гору, неся дань Белому Диву. Баймак ударял рукой по призрачным камням и трижды произносил: «Расступись, гора!» — и гора-наваждение исчезала, и на ее месте возникала река, полная смертельного яда. Тогда Баймак как плюнет в реку, приговаривая: «Кто воду пригубит, того река погубит!» — и река уползала в землю, и открывалась дорога в Город Тьмы.

Гор-оглы поблагодарил юного царевича, и странники пустились в путь. Восемьдесят и девять лет должна была длиться дорога до Горы Весны, но крылатый конь и пешеходы с посохом добрались до ее подножия за девять суток. А гора, под закатным солнцем, зеленела травой, благоухала цветами, манила прохладными ущельями. Трудно было догадаться, что все это призраки: и трава, и цветы, и ущелья, и прохлада.

Гор-оглы обнажил чамбильский меч, ударил мечом по окаменевшему видению и проговорил:

И Гора Весны, обманное видение, колдовское марево, расступилась, и бездна открыла свою глубину, и быстрая река выбежала навстречу путникам. Ее напоенная смертельной отравой вода была прозрачна, как стекло: так мерзкий человек смотрит на нас чистыми глазами.

Гор-оглы плюнул в мерзостную реку и произнес такие слова:

Река, беспомощно извиваясь, подобно змее, у которой вырвали жало, уползла в глубину бездны, а сама бездна исчезла, и ровная дорога легла перед путниками. Вдали засияли солнце, луна и звезды. Это пылало драгоценными камнями рукотворное небо государства неволи.

Путники вступили в пределы Города Тьмы, дивясь колдовскому свечению жемчужного неба, роскошным дворцам, украшенным замысловатой резьбой, рубиновым тюльпанам, искусственным агатовым соловьям, роняющим серебряные четверостишия в честь искусственных роз. Больше всех был удивлен Царь-Златокузнец.

— Оказывается, — сказал он, — моим умением, которым я так гордился, обладают и здешние жители. А я-то, тщеславный, думал, что только мне да еще, может быть, моему ученику Джавхару подвластны драгоценные камни!

Когда путники свернули за угол, навстречу им вышла девушка, крепкая, круглолицая, с озорными глазами, ни дать ни взять крестьянка-узбечка. Она поклонилась путникам и сказала:

— Мир вам, люди с поверхности земли, здравствуй, богатырь Гор-оглы! Я пери Хадича, служанка царевны Юнус. Вот уже целый месяц я нахожусь в доме на перекрестке. Приказала мне госпожа, чтобы я встретила ее возлюбленного и привела к ней во дворец. Пойдемте, гости царевны, пока вас не увидели слуги Белого Дива, царя подземного города.

А в это время во дворце у Юнус пребывал див Касым-шах, главный судья Города Тьмы. Чтобы еще больше походить на человека, тайный этот людоед надел на нос очки, и были они величиной в два колеса большой арбы, соединенных дугой. Не просто явился он к пери, а пришел как сват. Вознамерился Белый Див жениться на пери Юнус. Не в обычае были у дивов и пери такие браки, но старому диву приглянулась молодая пери. Это сватовство Белого Дива было не новостью для Юнус: о замысле повелителя подземного царства ее предупредила подруга, пери Тиллякыз.

Эта пери недаром носила такое имя — Тиллякыз, Золотая Девушка. Из чистого золота сотворил ее некогда волшебник Джамасп, с помощью колдовского заклятия, известного древним магам, вдохнул в нее живую душу, и золотая статуя стала одной из самых обольстительных пери. А Джамасп, волшебник и провидец, предсказал:

«В такой-то год в Руме родится человек, но имени Хасан. Станет он непревзойденным, несравненным в злато кузнечном ремесле. Если случится так, что он полюбит пери Тиллякыз, не ради золота, из которого она сотворена, а ради ее чистой души, если случится так, что, преодолев преграды, Хасан-златокузнец вступит в пределы Города Тьмы, то он женится на Золотой Девушке, и превратится она, не владеющая чарами превращения, в одну из дочерей человеческих».

Узнала Тиллякыз от пери Карии, забавлявшейся людскими страданиями, что Хасан из Рума принадлежит к тем одержимым, для которых любовь превыше всех благ земных и небесных. Вот и приснилась она, по своей воле, златокузнецу-скитальцу, и ее прелесть, золотая прелесть, оказалась милее золотых дел мастеру, чем прелесть пери Карии. Сделала Тиллякыз так, что Хасан отправился в Город Тьмы, и она ждала его, а сердечную тайну подруги знала пери Юнус. А царевна поведала Золотой Девушке свою сердечную тайну — любовь к чамбильскому богатырю Гор-оглы. Вдвоем они ждали, вдвоем надеялись, вдвоем тревожились и трепетали, ибо дивы были сильны и коварны, ибо неслыханные преграды стояли на пути людей, на пути длиной в сто восемьдесят человеческих лет, а тут еще встала новая преграда — сватовство Белого Дива.

Пери Юнус приняла посланца подземного владыки на крыше своего дворца. Касым-шах, поджав ноги, поблескивал огромными очками, которые были ему только помехой, уселся с важностью на ковре. Перед ним столпились девушки-служанки, играя с прирученным, смирившимся львом — подарком Белого Дива. Пери Юнус, присев напротив главного судьи дивов, приготовилась выслушать свата, а между тем искоса поглядывала на дорогу с высокой крыши. И вот сердце ее запылало: она увидела в своем саду Гор-оглы. Два странника в островерхих шавках сопровождали его. Хадича привязывала Гырата к коновязи.

Люди поднялись по мраморным ступенькам, и, сколько было ступенек, столько раз ударялось, как плененная птица, сердце пери Юнус о грудную клетку.

Касым-шах повел слова свата издалека, наслаждаясь собственным красноречием и суесловием, которым научился он, будучи судьей. Так увлекся див-краснобай, что не услышал прихода людей, но лев, прирученный лев с душой раба, заволновался, он почувствовал запах человека. Лишился он силы, и воли, и чутья с тех пор, как попал в искусственный город человекоподобных, но теперь не подобия, а живые люди поднимались на крышу дворца. Лев зарычал, грива его стала гривой хищника, он кинулся на грудь одного из людей, а этим человеком был Гор-оглы. Схватил его богатырь железной рукой и швырнул в сторону Касым-шаха. Див растянулся на ковре, разбились его очки, похожие на колеса арбы, осколки стекла попали ему в глаза, он заревел от боли, и рев дива слился с рычанием льва. Служанки-пери с криком и визгом выбежали в сад. А Гор-оглы, не дав опомниться ни льву, пи диву, обнажил меч и отсек львиную голову, и удар меча был таков, что и голова дива, отпрянув от огромного тела, покатилась вслед за головой льва.

Это случилось как раз тогда, когда Белый Див, видя в сандаловом палашшпе, совершал прогулку по Городу Тьмы, благосклонно приветствуя дивов-подданных. Шестьдесят слуг-чудовищ несли паланкин царя. Услышав крики служанок, почуяв людской запах, Белый Див повелел, чтобы его подняли на крышу дворца пери Юнус. Он увидел, что ковер залит кровью, что тело дива, его главного судьи, и тело льва лежат рядом.

— Растолкуй мне, прекрасная пери, что здесь приключилось, — проговорил Белый Див, неторопливо, с царственной степенностью сходя с носилок. Он всегда оставался невозмутимым, ибо власть его была безмерна, а жестокость изобретательна.

Любовь сделала пери Юнус находчивой. Она приблизилась к владыке, стыдливо покраснела, отчего показалась Белому Диву еще красивей, поклонилась и сказала голосом таким нежным, как будто прикоснулся к струнам лютни весенний ветерок:

— Плохого свата прислал ты мне, Белый Див. Не о твоей, а о своей любви он стал мне говорить, оскорбляя мой слух. Я приказала ему покинуть мой дом, а Касым-шах, попирая учтивостью, обнял меня…

— Подлый пес! Гнусный людоед! — пробормотал Белый Див. Куда девалась его невозмутимость! — Но говори, говори, пери, говори правду!

— Разве отрубленная голова Касым шаха, твоего недостойного, бесчестного судьи, не подтверждает истину моих слов? — спросила норм Юнус, опьяняя голосом своим Белого Дива. — Это по моему приказу один из человечков убил двоедушного свата.

— Откуда у тебя эти люди? Разно место подземной пыли во дворце пери?

Белый Див был так подозрителен, так боялся даже самых близких слуг, что по ночам спал то в одном, то в другом покое, страшась, как бы один из дивов не убил его, чтобы воссесть на престол. Даже воздух внушал ему подозрение, а тут, во дворце пери, в сердце его царства, обезглавили судью всех дивов, и обезглавили люди, подземная пыль!

Пери Юнус попыталась его успокоить:

— Эти люди — искуснейшие умельцы, ювелиры и злато-кузнецы. Их доставил тебе див Баймак, но Касым-шах перехватил их и принес мне в дар — не от твоего, а от своего имени, — чтобы они украсили мой дворец.

— Посмотрите, — обратился Белый Див к своим слугам, — главный судья оказался вором. Неужели нет больше в мире чести, неужели исчезла совесть! Но кто мне ответит, почему вместе с Касым-шахом был убит и лев?

— Он испугался, увидев пришельцев, он давно отвык от людской породы. Сперва он встал на дыбы, потом бросился вспять и подвернулся под руку атому неумелому владельцу меча, — указала пери Юнус на Гор-оглы.

Белый Див посмотрел на богатыря с бронзовым луком за спиной и сразу понял, что юноша крепок телом и отважен духом. Но откуда у него бронзовый лук из страны дивов, колчан со стрелами, длинными, как копья? Посмотрел Белый Див на странников в островерхих шапках, на их посохи, и показалось ему, что эти люди из тех бессильных, кто бредет по дорогам Вселенной в поисках ничтожной истины. Владыка Города Тьмы приказал слугам:

— Отведите троих нечестивцев к палачам. Пусть их головы будут отрублены, а тела повешены. Хотя и обманул меня Касым-шах, оказался недостойным моего доверия и малости, нельзя позволять, чтобы человечки поднимали руку с мечом на чистокровного дива. Да и злодеи они, трижды проклятые, если могли убить ни в чем не повинного, благородного льва!

Тогда выступил вперед Царь-Златокузнец и сказал:

— Ты — царь, тебе решать, тебе и казнить, но помни, что кровь не смывается кровью. Какая тебе польза в нашей смерти? А если ты сердишься, так укуси свой нос — гнев и пройдет. Выслушай меня терпеливо, ибо на дне терпения — золото. Велика ли беда, что главный твой судья убит? Найдешь другого дива, назначишь его судьей. А лев — иное дело. У тебя дивов много, умрет кто-нибудь — новым заменишь, а скоро ли ты отыщешь замену такому славному льву? Но если дашь нам согласие, будешь доволен. Только сорок дней сроку мы просим и сработаем для тебя из золота, из драгоценных камней живого льва с настоящей львиной душой. Будет он одним из чудес мира, и все владыки, земные и подземные, сгорят от зависти к тебе. Только не держи нас взаперти, ибо истинному умельцу нужна воля, ибо нам необходимо у тебя в городе найти такое золото, такие драгоценные камни, которые пригодны для нашего дела. Ничего нам не обещай, но если тебе понравится золотой лев, то, может быть, мы обретем твою милость. А нет — не будем в обиде.

Речь Златокузнеца не показалась глупой Белому Диву, ибо он был полон спеси и уже видел себя обладателем невиданного льва, о котором с завистью будут говорить все венценосцы. Но был он осторожен, медлил с ответом, раздумывал, изучал обличья людей.

А пери Юнус, хорошея от волнения и тревоги, сказала:

— Прошу тебя, Белый Див, дай им сроку сорок дней, а если их работа придется тебе по душе — отпусти странников.

— Не потому, что нужен мне лев, а ради тебя даю согласие, — промолвил наконец Белый Див. — Если через сорок дней сработают эти человечки живого льва из золота, с настоящей львиной душой, то будет золотой лев моим свадебным подарком тебе, прекрасная пери. А мастеров я вручу красноглазому диву Кызылу: пусть он и решит, как с ними поступить.

— Да он их съест? — ужаснулась пери Юнус.

— В своем ли ты уме, царевна! — возмутился Белый Див. — Разве дивы едят людей? Ты, видно, наслушаласъ клеветы подлых людишек. Опомнись! А вы, умельцы, скажите, что вам надобно для работы?

Царь-Нищий хотел было слово сказать, но Царь-Златокузнец перебил его, подумав: «Если Царь-Нищий заговорит, то попросит мало. Ну, а мне, работнику, нужно попросить побольше!» Так подумав, он потребовал:

— Нам надобны сорок батманов чистого золота, сорок баранов, сорок цибиков чаю для заварки, хорошее жилье, а драгоценные камни мы подберем сами.

— Дайте им все, что они просят, пока они в нашей власти, а не во власти красноглазого Кызыла, — приказал Белый Див покорным слугам, а затем удалился, восседая в сандаловом паланкине.

Пери Юнус посмотрела на Гор-оглы, Гор-оглы — на пери, и каждый прочел в глазах другого свою жизнь, свою душу, свое будущее, но расстались они молча, чтобы не выдать себя. Да и нужны ли им были слова?

Отвели странникам хорошее жилье, стали они гулять по городу, собирать драгоценные камни, которые всюду валялись, как сор. Так забрели они на край города, где в сырой лощине, в полуразвалившихся глиняных кибитках, жили рабы-умельцы. Навстречу им вышел златокузнец Джавхар. Увидев Хасана, он трижды припал головой то к левому, то к правому его плечу и сказал, плача и смеясь:

— Здравствуй, наставник и учитель! Обещала мне добрая пери Юнус, что придет к нам избавление, и, как само избавление, пришел ты, пришли твои спутники!

— Здравствуй и ты, Джавхар, — обрадовался Царь-Златокузнец. — Но чему я рад? Горе мне, если я нашел тебя в плену у дивов! Горе мне, если на спине твоей, которая столько раз склонялась над золотыми изделиями, выжгли каленым железом твое честное имя! И все же верю я, что мы развеем горе, спасемся сами и спасем всех людей, томящихся в Городе Тьмы. К вам пришла помощь. Смотри: перед тобой — Гор-оглы, богатырь из Чамбиля, города равных, перед тобой — Царь-Нищий, богатый знанием. Собери друзей, чего они прячутся!

— Мои друзья боятся, — с горечью сказал Джавхар. — Столько страха они накопили в душе, страха перед дивами, что теперь их душа состоит из одного страха. Да и голодны они, их еда — объедки, изнурены они беспрестанным трудом, раздавлены неволей, обессилены безнадежностью, не станут они слушать вас, пока их не накормят.

Тогда странники пригнали в обиталище людей двадцать баранов, и люди вышли из глиняных лачуг на свою нищую улицу в сырой лощине подземного города. Их тела были тоньше волоска, лица — желтее соломы, глаза смотрели равнодушно и смиренно, ничему не удивляясь, не было в них ни надежды, ни желания, и только при виде баранов они вспыхнули голодным блеском, и задрожали серьги, проколотые в ушах рабов.

Освежевали баранов, сварили мясо, люди уселись прямо на улице, стали есть. Постепенно цветом жизни окрасились их впалые щеки, постепенно волнением жизни засветились их тусклые глаза. Оторвавшись от нищи, стали умельцы-узники поглядывать на новоприбывших.

Пришло время для Гор-оглы сказать им свое слово:

— Мы, Царь-Нищий и я, Гор-оглы, пришли к вам из Чамбиля, из города равных, где нет ни слуг, ни господ, где есть один владыка, имя которому — справедливость. Пришел с нами и Царь-3латокузнец, ваш товарищ, чье искусство велико, а сердце благородно. Давайте вместе поразмыслим, как нам вырваться из Города Тьмы и достигнуть города справедливости.

Тогда поднялся один из умельцев, но имени Осман. Это под его началом соорудили мастера небо над Городом Тьмы, это он заставлял каждое утро пылать золотое солнце, а каждый вечер — звезды из драгоценных камней. Он вытер натруженные руки о подол рваного халата. Кашель долго не давал ему говорить, но Осман сказал то, что хотел сказать:

— Слепое сердце хуже слепого глаза, а сердца наши ослепли, Гор-оглы. Мы не видим пути к избавлению. Можем ли мы выйти из Города Тьмы, где стерегут нас дивы? Хорошо, случится чудо, вырвемся из подземного царства. Дальше — пустыня, безводная, сухая пустыня, длинная, как человеческая печаль, длинная, как две или три человеческие жизни. Разучились мы думать о воле, думать сообща, ибо каждый свою голову чешет сам. Были мы людьми с высоким духом, а стали подземной пылью. Теперь мы погибли, и твои слово, Гор-оглы, похожи на скорлупу яйца, в котором нет ни желтка, ни белка!

— Ты говоришь как раб! — разгневался Гор-оглы. — А разве может человек, если он жив, быть рабом? Человек, ставший рабом, мертв, но жив мертвец, павший за свободу. Без ветра не шелестят листья, без битвы не добудешь воли. Вы соорудили небо над кромешным мраком, оно в ваших руках, почему же вы не обрушите рукотворный свод небес на Город Тьмы? Пусть вы погибнете, раздавленные обломками, но погибнут и дивы, ваши притеснители. Помните, что смерть гонится за трусом, но бежит от храброго!

Давно сказано мудрецами, что сильнее всего на свете слово, если оно живое, и слово Гор-оглы, живое слово правды, дало силу рабам. Они увидели, что рабская жизнь стала их слабостью, а смерть ради свободы станет их могуществом. И умельцы одобрили клятву Османа:

— Клянусь, что сегодня же обрушим сотворенное нами небо на улицы Города Тьмы! Погибнем сами, но погибнут и дивы, и колдовское подземное царство, царство неволи!

— Не спеши, почтенный Осман, — сказал Царь-Злато кузнец. — Попробуем сделать так, чтобы погибли одни только дивы. А сначала надо нам исполнить некую работу, и пусть моим помощником, как и в былые годы, будет Джавхар.

И снова странники в островерхих шапках, в сопровождении Джавхара, стали гулять по городу, высматривать, что-то выискивать. Их никто не трогал — на то было соизволение Белого Дива. А Гор-оглы оставался дома, гневаясь на странников. Ему казалось, что он гневается только на них, а на самом деле он сердился на то, что не может встретиться с Юнус, которая находится так близко от него.

Прошло двадцать суток, и нс выдержал Гор-оглы, обрушился на друзей:

— Вы бездельничаете, а уже минула половина назначенного срока. Слоняетесь но улицам, сдвинув шапки набекрень, а дело наше не движется.

— Потерпи, сынок, потерпи, — сказал Царь-Нищим, — мы не бездельничаем, мы ищем, а когда найдем — скажем.

Но тревога охватила на следующий день и Царя-Нищего. Он вернулся в жилье вместе с Джавхаром и сказал:

— Было нас трое, а пришли двое. Потеряли мы из виду Царя-3латокузнеца. Шли мы но городу и не заметили, как он исчез.

Вот что случилось с Царем-Златокузнецом.

Он, и Царь-Нищий, и Джавхар скитались но Городу Тьмы не в поисках какого-нибудь особенного золота или особенных драгоценных камней. И того и другого было в переизбытке под землей, и все было пригодно мастеру. Правда, было и то, что он искал только для себя, но об этом он своим спутникам пока не говорил. Хотелось им узнать, как устроен Город Тьмы, его дворцы и улицы, не было ли в нем потайных выходов, ибо та дорога, по которой они вступили в город, теперь охранялась дивами.

Так они дошли до железной лестницы. Было в ней семь пролетов, семьсот ступенек. Именно по этой лестнице поднимались Осман и его помощники к небу, сотворенному из жемчужин, приводили в движение колеса и ремни, и на небе, сменяя золотое солнце, появлялись искусственные звезды и луна. Дошли странники и до стены, окружающей город с трех сторон, до сплошной стены, воздвигнутой из гранита, до неприступной стены, подпирающей рукотворное небо, и не было видно в пей ни ворот, ни проломов. Упирался в эту стену обширный сад Белого Дива, а посреди сада возвышался дворец владыки.

Люди остановились, стали смотреть на дворец, и не любопытство горело в их глазах, а тайная дума. Другой, быть может, думой задумался на миг Царь-Злато кузнец, отвернулся и увидел Хадичу, улыбающуюся служанку царевны Юнус, озорную, с зубами белыми, как рис. Она поманила Хасана, и тот незаметно для спутников, погруженных в раздумье, устремился к Хадиче. Служанка свернула за угол, за ней — Хасан.

— Смотрю я на тебя, ты неразумен, Царь-Златокузнец, — сказала Хадича остановившись. У Царя-Нищего есть мудрая старость, у Гор-оглы — пери Юнус, а ты и старости не достиг, и нет у тебя пери. Пойдем, я приведу тебя к жилищу прекрасной пери!

— Мне нужна только одна пери — Тиллякыз! — воскликнул Царь-Злато кузнец. — Ее-то хочу и не могу я найти.

— О ней и речь, — сказала, улыбаясь веселыми глазами, Хадича. — Я покажу тебе ее дворец, но помни, что надменная Тиллякыз не взглянет на тебя, странника, не подпустит к себе. В одном только твое спасение: объяви себя игроком. Тиллякыз любит играть в альчики, обыгрывать знакомых и незнакомых, бедных и богатых.

Хадича привела Царя-Златокузнеца к саду Тиллякыз. Крикнул Хасан так, чтобы его услышали за стеной:

Похвальба игрока дошла до слуха Золотой Девушки, и она сказала сорока служанкам:

— Неужели этот бедный странник действительно такой страстный игрок? Неужели и у нищих бывает благородная страсть? Да на что мы будем играть с человеком, чье имущество — посох скитальца? Нет у него ни живых, пахучих яблок, ни орехов, ни сластей. Глупец думает, наверное, что мне, золотой пери, нужны два-три его медяка! Но все равно, хочется мне играть, приведите его ко мне, погляжу на завзятого игрока!

Стали служанки ей возражать:

— Госпожа, к чему тебе этот нищий странник? А если тебе так хочется настоящих яблок и сластей с поверхности земли, то мы внесем тебе выигрыш, только не играй с этим хитрецом!

— Разве я нуждаюсь в плодах и сластях? — рассердилась Тиллякыз. — Поймите раз навсегда, что я люблю игру, игра моя страсть. Приведите же ко мне игрока-странника!

Что и говорить, нелегко влюбленному впервые, наяву, взглянуть на ту, что приснилась ему, взглянуть и не потерять сознание, но еще труднее скрыть свою любовь, свой восторг и благоговение, и такая тяжесть стала участью Царя-Златокузнеца. Но разве лучше, разве легче была участь золотой пери, полюбившей искусника-человека? Потушив горячий блеск в глазах притворным равнодушием, Царь-3латокузнец молча поклонился Тиллякыз, также скрывшей свое смятение. Сорок служанок разостлали в саду ковры, принесли альчики, обвели жженым кирпичом широкий круг.

— Что ты поставишь на кон, хвастун? — надменно спросила Тиллякыз.

— Я поставлю на кон свое сердце, — ответил Царь-3латокузнец. — А ты?

— А я — свой дворец и сорок служанок, — сказала Тиллякыз и метнула альчик.

Вправду ли, с умыслом ли, а проиграла Золотая Девушка: не везло ей, видимо. Тогда Тиллякыз, охваченная страстью игры, поставила на кон самое себя. Царь-Златокузнец, с противоположной стороны обведенного жженым кирпичом круга, метнул альчик — и выиграл, счастливец, выиграл пери Тиллякыз!

Красавица приблизилась к победителю и, подобно ему, сказала стихами:

И странник принял от пери два дара, два поцелуя, а возвратил ей десять: ведь он поставил на кон свое сердце! А пери, сотворенная из золота, впервые коснувшись губами губ человека, на глазах у всех стала истинной дочерью человеческой. И ее уста, испившие из источника любви, произнесли такие слова:

— Я сразу узнала тебя, возлюбленный мой. Это я послала за тобой Хадичу. Но разве могла я первой открыть тебе сердце?

Вот и проиграла я тебе самое себя, и сладок мне мой проигрыш. Отныне, Царь-Зла то кузнец, мои сорок служанок, мой дворец и я сама твои навеки.

Тиллякыз и Царь-Златокузнец уединились в одном из верхних покоев, и жених сказал невесте:

— К чему мне дворцы, к чему мнe слуги, только ты нужна мне во всем мире, и нужна не здесь, в государстве мрака, а на зеленой, светлой земле. Как же нам вырваться на свободу? Как увезти тебя и пери Юнус? Как избавить от неволи тысячи несчастных узников-умельцев? Дивы не дадут нам убежать по дороге, ведущей к призрачной Горе Весны. Да еще грозит Белый Див отдать нас на съедение красноглазому Кызылу. Как нам быть, сердце моего сердца? Помоги советом, ибо тебе должны быть известны все тайны Города Тьмы.

Тиллякыз приникла головой к плечу Царя-Златокузнеца, заглянула счастливыми глазами в его глаза и промолвила:

— Мне, не владеющей даром превращения, не было дано покидать Город Тьмы. Потому-то я и не прилетела к тебе. Скучая и томясь, я исходила наш город. Открылось мне, что там, где сад Белого Дива сходится с гранитной городской стеной, есть незримые потайные ворота. Приказал их прорубить Белый Див, чтобы он мог убежать, если другие дивы поднимутся против него, человекоподобные дивы, жаждущие власти. А тех дивов, что прорубили колдовские ворота в гранитной стене, царь тьмы приказал убить, и теперь, кроме меня, никто не знает его тайны. Да и мне она известна не до конца. В одну из ночей, скучая, парила я над городом и ненароком подглядела, как пришли дивы с чародейными топорами к гранитной стене. Замысел-то их я разгадала, но сразу они меня прогнали, чтобы я не раскрыла их тайну, а сами еще не знали той тайны, что Белый Див их приказал убить. Если ты проникнешь в тайну незримых ворот, то мы обретем свободу.

После долгой и радостной беседы со своей возлюбленной Царь-Злато кузнец отправился к друзьям.

Странники зажили так. С утра до заката они среди узников-умельцев. Режут баранов, едят, пыот чай, помогают камнерезам и ювелирам в их чудном, но подневольном труде. А вечером, до поздней ночи, гуляют по городу Царь-Нищий, Царь-Златокузнец и Джавхар; лишь Гор-оглы в одиночестве томится и пылает в отведенном для них жилье. Сначала звали его друзья с собой, а потом рукой махнули: мол, сиди дома, и без тебя обойдемся. Хадича, с зубами белыми, как рис, бегала взад-вперед от пери Юнус к Гор-оглы, от Гор-оглы к пери Юнус, передавая записки со словами, от которых, казалось, могла бы воспламениться бумага. Пока не был изготовлен золотой лев с живой душой, с живым рыканием, нельзя было Гор-оглы появляться во дворце пери Юнус, и сидел он один, изнемогая по вечерам, горя в невидимом огне, и, перечитывая записки царевны, черпал источник жизни в их дыхании.

А странники еженощно ощупывали руками, выстукивали посохами гранитную стену в том месте, где к пей примыкал сад Белого Дива: они искали потайные ворота. Долгое время поиски оставались тщетными, пока не решили странники: «Будь что будет!» — и с помощью посохов поднялись по стене вверх, туда, где стена подпирала жемчужное небо.

Царь-Нищий ударил посохом, прислушался и сказал:

— Здесь! Незримые ворота выдали себя не чертой, а звуком.

И добавил, когда странники спустились на землю:

— Не знаю, как открыть колдовские ворота, но знаю: то, что под силу Белому Диву, под силу и другим существам. Если пери Юнус, как рассказывает Гор-оглы, открыла без ключа запертую конюшню ширванского шаха, то, может быть, и в тайну ворот Белого Дива проникнут ее волшебные руки. А пока, Джавхар, чтоб не видели дивы-надсмотрщики, сооруди вместе с друзьями лестницу: по ней и взберутся узники, когда придет время бежать через колдовские ворота.

Настал тридцать девятый день с той поры, как прибыли странники в Город Тьмы. Утром этого дня Гор-оглы, потеряв терпение, крикнул с гневом и досадой:

— Ленивцы вы, бездельники! Один баран у нас остался, одна горсточка чаю для заварки, один день до конечного срока, а льва нет. Что мы скажем завтра Белому Диву?

Царь-Злато кузнец рассмеялся:

— Не горячись, Гор-оглы. Только караванщик понимает речь верблюда, только мастер знает, когда ему начинать. Поставь, сынок, на огонь котел, растапливай золото. А тебе, Джавхар, скажу: прилежный молоток вобьет гвоздь и в камень. Примись за работу, из рубинов сделай львиные глаза, из прочих драгоценных камней, по своему вкусу, — хорошую гриву. Арба сломается — дрова будут, баран сжалится — мясо будет. Примись и ты за работу, Царь-Нищий: зарежь последнего барана, свари мясо.

Работа закипела. В одном котле плавилось золото, в другом варилось мясо. Искусные руки Царя-Златокузнеца создали из золота облик и стан льва. Еще лев не был готов, еще не вставили ему глаза, еще не приделали гриву, а он уже двигался, вставая па дыбы. А когда диким огнем засверкали его рубиновые глаза, когда украсился он царственной гривой из гранатовых камней и сапфиров, когда вдохнул Царь-Златокузнец в его пасть свое дыхание, — золотой лев зарычал, взвился до потолка; заарканив, с трудом удержали его люди.

Удивительный был сотворен лев. Посмотришь на него спереди — увидишь грозное обличье шаха зверей, а поглядишь с разных сторон — и покажется: то он похож на горлинку, то на соловья, то на попугая, то на сорокопута. Воистину волшебником в своем искусстве был Царь-Златокузнец!

Работники повели льва на златокованой цени во дворец пери Юнус. А царевна, волнуясь и трепеща, смотрела с крыши дворца на улицу. Увидев трех друзей, она сбежала вниз и, не стыдясь девушек-служанок, бросилась в объятия Гор-оглы. Царь-Нищий отвернулся, а Царь-Златокузнец напомнил влюбленным, забывшим об осторожности:

— И я, скажу без обмана, — подданный в державе любви, но всему есть свое время. Время тебе, царевна, сесть на золотого льва, время тебе, Гор-оглы, отвязать Гырата от коновязи, время нам отправиться к Белому Диву.

Пока Гор-оглы готовил Гырата в дорогу, служанки-пери стали осматривать золотого льва. Восхищаясь, толкая друг друга, они восклицали:

— Это горлинка!

Да нет же — попугай!

Клянусь вам, подруги, — соловей!

— Какой же это соловей? Сорокопут, сорокопут!

А лев, сработанный умельцами, рычал живым рычанием, его живая душа требовала воли.

Села Юнус па многоликого льва, сел Гор-оглы на Гырата, взмахнули странники посохами и помчались по воздуху к царю государства мрака. Дивы, задрав на улицах головы, смотрели снизу вверх, смотрели и глазам не верили.

Царь-Нищий сказал на лету царевне:

— Сегодня в полночь убежим. И ты, и Тиллякыз ждите нас у того места, где сад Белого Дива примыкает к гранитной стене.

Белый Див восседал на престоле из слоновой кости, у подножия престола — дивы-сановники: лекари, краснобаи, стражи, судьи, палачи, соглядатаи. При виде льва все, и в их числе Белый Див, повскакали с мест, принялись, причмокивая, гладить золотую шкуру диковинного зверя, громко восторгаясь, разглядывая множество его обличий. Им, самим принявшим чужой облик, облик человека, был по душе многоликий лев. С трудом придя в себя от изумления, Белый Див подумал: «Не то что люди — пери и дивы никогда не видывали подобного чуда. Эти умельцы превзошли своих собратьев. Такие искусники — цари в своем ремесле, они украшение царских дворцов, они придают новый блеск державной власти. Слишком жирной будет еда для красноглазого Кызыла. Не оставить ли мне этих чудодеев у себя?»

Глава придворных поднял жезл: то был призыв к тишине.

Белый Див заговорил:

— Хороша ваша работа, странники. Вы исполнили ее в назначенный срок, исполним и мы свое обещание. Извещенный нами, уже приближается к городу почтенный див Кызыл. Но мы еще подумаем, как поступить с вами. Ступайте к себе, завтра мы решим вашу участь. Ступайте, ибо сейчас начнется во дворце пир в честь пери Юнус, нашей невесты, а вам не пристало присутствовать на чистосердечном веселье благородных дивов.

Странники удалились, а в царском дворце начались приготовления к празднеству. Белый Див соизволил самолично прокатиться но саду на золотом льве, и придворные вслух восхищались гордой посадкой седого царя чудовищ. Радостно смеясь, обольщая вечно юной прелестью все живое и мертвое, явились во дворец Полого Дива месяцеликие гостьи: Кария, Тиллякыз и другие знатные пери. Им тоже понравилось катание верхом на золотом льне, их беззаботный смех переливался нежней, чем четверостишия, звонко падл тине из уст агатовых соловьев.

Настал вечер, искусственный вечер, зажглись рубиновые звезды и луна, сработанная из алмазов и бриллиантов. Дивы, побежденные хмелем, валялись на дорожках царского сада, кто храпел, кто мычал в пьяном сне. А в лощине на краю Города Тьмы собрались, по знаку Джавхара, десять сотен узников-умельцев. Они двинулись, держа в руках лестницу, к гранитной стене. Их ждали уже Гор-оглы верхом на Гырате и странники с посохами. Вдалеке двенадцать раз прокричали стражи-дивы: «Полночь, полночь!» Повеяло прохладным дуновением — прилетели две пери, Юнус и Тиллякыз.

— Царевна, мы потрудились, а теперь твой черед, — обратился к пери Юнус Царь-Нищий. — Над нами сокрыты в стене потайные ворота. Открой их.

Юнус поднялась к рукотворному небу, провела нежными, как лепесток лотоса, руками но гранитной стене, и при алмазном свечении луны проступили в стене, высоко над землей Города Тьмы, широкие железные ворота. Они проступили совсем четко, но не поддались волшебным рукам пери Юнус, не раскрылись. Тогда царевна сказала:

— Есть в Городе Тьмы одна пери, чьи руки наделены большей силой волшебства, чем мои. Эта пери — Кария, моя мать.

— Знаю я эту Карию, обманет она нас, как меня обманула! — воскликнул Царь-Златокузнец и, как бы опомнясь, посмотрел в смущении на Тиллякыз.

Наступило молчапие, все ждали слова Царя-Нищего, богатого знанием. Ждали его слова, ибо почувствовали, что не по душе Царю-Нищему восклицание Царя-Златокузнеца. Но оказалось, что Царь-Нищий как будто согласился со своим спутником:

— Не хотелось бы мне обращаться за помощью к пери Карии, виновен я перед ней. Но нет у нас другого пути, и мы попросим пери Юнус отправиться за матерью.

Когда пери Кария, в сопровождении дочери, прибыла к людям, она звонко, весело рассмеялась:

— Хороша ваша забава, я охотно вам помогу! — Но, у видов Царя-Нищего, Кария внезапно оборвала свою речь и, трепещущая, склонилась к его ногам, прошептав: — Приказывай, твоя раба, как и прежде, послушна тебе.

— Давно мы с тобой не видались, моя прекрасная пери, — дрогнувшим голосом произнес Царь-Нищий. — Коротка наша встреча перед новой и, может быть, еще более долгой разлукой. Волшебно прикосновение твоих рук — возможно ли его забыть? Проведи руками по железу, открой ворота.

Кария взметнулась вверх, провела руками по воротам, и твердое железо подчинилось пальцам, нежным, как лепестки тюльпана. Ворота раскрылись. Прямо к ним подступала трава земли, настоящая, не из драгоценных камней, а мягкая, пыльная, от века милая людям. Джавхар придвинул лестницу, и люди поднялись по ее ступенькам, молча, со странной медлительностью покидая город-тюрьму, где прошли их годы, темные, долгие годы, изнуряющие тело, умерщвляющие душу. Вот и Осман дошел до третьей ступеньки и неожиданно остановился и проговорил:

— Я останусь, чтобы обрушить рукотворное небо на Город Тьмы. Пусть погибнут все обитатели мрака!

— Но тогда погибнешь и ты, брат мой Осман! — воскликнул Гор-оглы.

— Если мне удастся, — сказал Осман, — перед своей смертью, истекая кровью, увидеть, как гибнут мои притеснители, гнусные дивы, то моя смерть станет мне отрадней жизни.

— Не будь жаден, Осман, оставь эту отраду мне, — сказал Царь-Нищий. — Давно, очень давно я живу на земле. Я видел ее высоты и низины, ее мудрость и безумие, богатство и нищету. Я сделался скитальцем, я отказался от земных благ, отказался от разочарований и надежд. Мне казалось, что я обрел силу, но понял я, что бессилен тот, кто не надеется. Я понял это, когда вырос в пустыне Чамбиль, город равных, город Гор-оглы, рожденного в темной могиле для того, чтобы дать людям свет жизни. Скитаясь, я взирал на людей с презрительным состраданием, я не постиг их надежды, и пусть я буду за это теперь наказан. Я, и не кто иной, как я, поднимусь по лестнице о семьсот ступеней, сооруженной узниками, не кто иной, как я, уничтожит Город Тьмы. И кто знает, может быть, я и не погибну. А вы покиньте город неволи.

Гор-оглы, Царь-Златокузнец и царевна Юнус приняли с горечью слова Царя-Нищего, крепко обняли его, поцеловали, а пери Кария снова склонилась к его ногам. Они покинули Город Тьмы, а Царь-Нищий остался, обрекая себя па гибель. Вместе с ним осталась и пери Кария.

На земле было темно, и люди решили ждать до утра, прежде чем пуститься в путь длиной в сто восемьдесят лет человеческой жизни. Беззвездная ночь окутала землю, и только через распахнутые ворота проникало в ночной мрак холодное, неживое свечение драгоценных камней рукотворного неба.

И небо рухнуло: Царь-Нищий исполнил свое, быть может, последнее дело. Обломки неба, сверкая, упали, уничтожая и дворцы дивов, и самих дивов. Обломки падали с грохотом, а тени мрака низвергались бесшумно, и внушали они дивам еще больший ужас, чем обломки неба. На мгновение, только на одно мгновение, перед самой гибелью, дивы приняли свой истинный облик, подобия стали образцами, образцами жестокости и коварства, личины исчезли, явились чудовища, и чудовища были раздавлены могучим смертоносным обвалом драгоценных камней. Под развалинами царского дворца были погребены Белый Див и его придворные. Покорный велению властелина, торопился красноглазый див Кызыл в Город Тьмы, и не знал он, что торопится к гибели, что ляжет, бездыханный, рядом с Белым Дивом, уничтоженный тяжким губительным камнепадом.

Некоторым дивам удалось достичь железных ворот. Чудовища летели к ним, давя по дороге друг друга, — все эти судьи, воины, палачи, краснобаи, лекари, стражи, надсмотрщики. Они сгибались, они свивались в кольца, сильные отталкивали тех, кто послабее, как тонущие. Но обвал, грохоча, опережал дивов, и только двенадцать из них сумели спастись, вырваться через распахнутые ворота. Из рухнувшего Города Тьмы удирали и пери, удирали все, кроме Карии. Не боялись они, бессмертные, погибнуть под обломками, но что за радость оставаться среди развалин и мертвых чудовищ?

Рассвет выбелил небо, и солнце, живое, настоящее солнце, облило своим еще нежгучим светом и людей — победителен дивов, и толпу обольстительных пери, присмиревших насмешниц, и двенадцать оставшихся в живых дивов, робких и жалких. А в проеме железных ворот виден был рухнувший Город Тьмы. Теперь и вправду была в этом городе тьма, и только в тех местах, где скопились груды алмазов, можно было с трудом различить мертвую голову дива, отделившуюся от мохнатого тела, или ветку искусственного дерева с замолкшим искусственным соловьем, или обломок дворцового купола, или сотворенный из огромного жемчуга куст жасмина.

Двенадцать дивов, распластавшись перед Гор-оглы, как рабы, взмолились:

— Пощади нас, человек, не убивай твоих слуг, ибо отныне мы будем служить людям: они сильнее нас!

— Да, мы сильнее вас, ибо знаем, что живое живет не за счет живого, а ради живого. Смотрите: нет больше вашего Города Тьмы, нет больше вашего царя — Белого Дива, но есть Царь-Нищий, он живет в нас, ибо если он и погиб, то погиб ради живого. А теперь служите нам, — сказал Гор-оглы.

Дивы обрадовались, закричали криком рабов:

— Приказывай, мы твои слуги!

Десять сотен умельцев, истощенных неволей, уселись па десяти дивах, Царь-Злато кузнец и Тиллякыз — на одиннадцатом, а на двенадцатом — Гор-оглы, верхом на Гырате, с царевной Юнус в своем седле. Высоко над пустыней взметнулись дивы-рабы с верховыми на волосатых плечах; полетели и пери, еще не зная, где будет их новое пристанище. Так добрались до Груды Костей. Здесь решили сделать стоянку.

По-прежнему из недр горы человеческих костей поднимался голос: «Находите себе место среди нас!» По-прежнему две скалы, то сходясь, то расходясь, ударяли мертвое тело дива Баймака. Но теперь это урочище дивов, столь страшное некогда для людей, никого не пугало, ибо государство дивов было повержено в прах, в подземный прах.

Когда путники расположились на отдых, из-за горы человеческих костей к ним вышел юноша. Это был царевич Махмуд. Он радостно поздоровался с Гор-оглы, которого ждал сорок и дважды девять дней, он почтительно приветствовал его спутников, только на пери Юнус не пожелал взглянуть.

Гор-оглы спросил его, спросил со смехом и лаской:

— Что же ты не поздороваешься с пери Юнус и ее подругами? Смотри, сколько их здесь, месяцеляких красавиц! Разве не ради пери Юнус ты покинул свой дом, забыл друзей, близких, забыл самого себя?

— Пусть пропадут все дивы и пери! — воскликнул Махмуд. — Не хочу на них смотреть, опротивели они мне!

— Прости меня, Махмуд, — сказала Юнус. — Я виновна перед тобой. Но свою вину я совершила, когда была пери, для которой человеческое страдание — забава и веселье. А теперь я подруга человека, я мечтаю стать дочерью человеческого рода и матерью человека.

— Прости мою подругу, — сказал Гор-оглы. — Ее прости, а меня пойми. Пойми, что нет мне жизни без Юнус. Пойми, что нет мне жизни без Чамбиля, города равных. А твой отец хотел уничтожить город равных, и справедливая кара низверглась на него: убит Рейхан. Но Чамбиль, уничтоживший жестокого отца, с радостью примет его неповинного сына.

Махмуд отвернулся, заплакал. Прелестные пери стали его утешать. Всех отогнал Махмуд, кроме Хадичи, белозубой Хадичи.

Почему он так сделал? Кому дано понять, пусть поймет.

В это время раздался возглас Царя-Златокузнеца;

— Смотрите, Царь-Нищий жив!

Путники оглянулись и сквозь пустынную сквозную пыль увидели развевающиеся белые кудри и мелькавший в воздухе зеленый посох Царя-Нищего. Рядом с ним, не касаясь земли, парила пери Кария.

Старик, богатый знанием, приблизился к друзьям и, после крепких объятий, произнес такие слова:

— Оказалось, что я не утратил еще силу волшебства, удалось мне уничтожить Город Тьмы, а самому спастись. Посох опять выручил меня, его быстрота опередила быстроту обвала. Пора мне вам открыться. Я, известный вам под именем Царя-Нищего, назывался некогда Джамаспом. Был я мужем пери Карии, отцом пери Юнус, был величайшим волшебником и провидцем — так, по крайней мере, меня величали. Семь столетий я прожил на земле, пока не составил книгу Джамасп-намэ, книгу судеб человеческих, и казалось мне в моей гордыне, что я знаю все тайны мира, и стал я смотреть на мир с презрением. Но увидел я, что знаю все тайны мира, а не знаю тайну добра и любви. Увидел я, что изучил все судьбы, а моя судьба для меня пребывала неведомой. Я покинул пери Карию, оставил ей свою книгу, я отказался от благ земных, стал нищим скитальцем. Я странствовал, чтобы открыть тайну добра и любви, я шел по земле, чтобы найти надежду, но обрел я лишь разочарование. Так было, пока я не вступил в Чамбилъ, в город равных. Там открыл я тайну добра и любви, там я нашел надежду. Пойдемте же в Чамбиль, пойдемте все, и вы, люди, и вы, пери!

И люди, верхом на дивах, и странники с помощью посохов — опоры нищих, и пери, бессмертные пери, отправились в Чамбиль, в город равных, в город Гор-оглы.

А вы, читающие эту книгу, захотите, разумеется, узнать: где лежит дорога в Чамбиль, что стало с городом равных? Так посмотрите на самих себя, на ваши поля и улицы, на сады и дома, равнины и горы. Там, где живут люди, там, где живет жажда свободы, там, где живое существует ради живого, — там и Чамбиль, там и дорога к нему — обетованному городу равных.