Энвер-паша распахнул тулуп на волчьем меху, устало вздохнул. Взял бинокль, посмотрел вниз. У подножия горы был виден кишлак, люди, всадники. Заныло сердце: неужели Ибрагимбек не получил специального послания и указа эмира? Он знаком подозвал к себе Мухитдина.

— В чем дело? Почему нас не встречают? Не знают о нас? Не ждут?

В тот же день, когда срочно был вызван в Кабул из Германии, он узнал от Хаджи-эфенди, в чем дело: Саид Алимхан оказался в тяжелейшем положении. На тайном совещании в Кабуле с участием Эссертона, Тодуэлла, Кастанье (первый — посол Англии в Кашгарии, второй — посол Америки в Ташкенте, третий — французский коммерсант), в присутствии эмира Алимхана он сам, Энвер-паша, убедился, что, кроме него, нет другого человека, который мог бы теперь возглавить исламскую армию. Правда, эмир долго колебался… Но они настояли!..

— Я вижу, сколько у меня единомышленников здесь. Люди, которые все понимают… А кого я встречу там? — засомневался новоявленный. Он прекрасно знал, что в это смутное время даже большим войском не выиграешь того, на что ставишь карту. И тут ему выложили его козыри. Сказали:

— Ишан Судур.

Ишан Судур…

Саид Алихмхан успокоился, услышав это имя. Ишан Судур — это человек, который может все… Всю чернь — повернуть, куда надо…

— Где он?

— Близко.

— И все же я не верю ему.

— Я тоже. Время такое: никому… Ни-ко-му…

Не станет ишан Судур другом Энверу-паше. Да и как он им может стать, когда его заветная мечта увидеть Бухару суверенной, независимой, а речь идет о присоединении Бухарского ханства к Турции? Никогда!..

Энвер-паша поднял бинокль, всматривался в горизонт, словно там он собирался увидеть запоздавший караван. Караван должен доставить документы, подтверждающие его полномочия.

Ишан Судур был в хорошем расположении духа. Проснулся он рано, как никогда бодрым. Ощущение прилива новых сил, твердой уверенности в правильности всех своих действий выпрямило его.

Его преосвященство за преданность, за сыновнюю верность вознаградил Курбана откровенностью за откровенность: рассказал о том, как тогда, в начале марта, оказался на афганской границе.

Тогда он, ишан Судур от медресе Кукелдаш, энергично шагая, направился прямо во дворец, где хотел встретиться со своим близким приятелем, первым министром двора и казначеем Урганжи, Урганжи был в курсе всех государственных тайн и секретов, значит, он, по мнению ишана Судура, широко осведомлен о происходящих политических событиях в столице. Было о чем поговорить.

Урганжи сидел на пышной пирушке, устроенной на пятачке напротив гарема, среди вельмож и послов России господ Шульке и Иванова. Бывая на этом пятачке, ишан Судур всегда страдал, считая безнравственным находиться здесь, потому что рядом находился зиндан, куда были брошены самые опасные политические заключенные. Яму закрывала железная решетка. Эмир намеренно велел организовать пирушку именно на этом пятачке, желая видеть в оковах на дне зиндана своих противников. Это была изуверская, изощренная пытка тех, кто был обречен на пожизненное гниение в яме.

Ишан Судур и на сей раз не захотел участвовать в пирушке, через слугу вызвал Урганжи. Первый министр, словно увидев пророка, широко раскрыл объятия. «О, родной мой!» — воскликнул он и, спустившись вниз вместе с ишаном Судуром, повел его в отдельную комнату. Его преосвященство предостерег: «Вас могут хватиться!» — на что Урганжи ответил со смешком: «Где там. Им сейчас не до меня, весь мир вдребезги пьян!»

Ишан Судур заметил и брезгливо передернулся: казначей тоже — как «весь мир», от него разило перегаром, глаза мутные.

В комнате Урганжи сразу же заговорил о главном: по заключенному мирному договору с Фрунзе (Кызылтепинский договор 1918 года) эмир согласился, что количество нукеров на границе не превысит двенадцати тысяч. Однако, по его тайному указу, было немедленно мобилизовано и сосредоточено в Бухаре около тридцати тысяч человек. Теперь их надо вооружить. На двух военных заводах работают пленные австрийцы, но что они могут? Надо покупать оружие. Надо ввозить. Как?..

Что в городе?

Эмир много наобещал «младобухарцам»: и реорганизовать государственные учреждения, и провести социально-экономическую реформу, молодые люди уж так понравились ему своим стремлением вести родину к благоденствию; понравился и эмир этим молодым людям, встретив его понимание и поддержку, они заколебались-засомневались и уже готовы были покаяться в том, что выступали против эмира, но… После сладостной беседы во дворце «младобухарцы» оказались в зиндане. Поистине — с неба на землю, из рая в ад. И по сей день кого-то вылавливают, волокут к зиндану…

Разгорячившись, Урганжи и слова не давал сказать ишану Судуру. Теперь — самое больное для него — торговля. Какая теперь торговля?! Раньше, при царе, в России каракулевую шкурку продавали по двенадцать рублей за штуку, пуд хлопка — за девять, теперь шкурка стоит один рубль семьдесят копеек, хлопок — рубль. Его величество наложил запрет на торговлю с РСФСР — и что? Пустеет казна, нищает страна…

Эмир, на всякий случай, готовит исподволь побег за границу, об этом есть договоренность с послом Англии в Кашгарии Эссертоном и его коллегой в Мешхеде Мелиссоном. Вполне приемлемым считается даже переход его величества сначала в Кашгарию, через Памир, а затем в Англию…

— Все мы потеряли голову… Рыночные цены подскочили в четырнадцать раз. Можете себе представить положение народа!.. Нет доверия престолу. Все — плохо. Все — безысходно плохо…

— Конец света! — бормотал ишан Судур.

Его преосвященство и раньше, когда он размышлял о бедственном положении страны, или когда какой-то властитель или чинуша наносили ему тяжкую обиду, преследовала мысль — бежать. Бежать — куда-то далеко, в уединение. От всех даров и пожертвований, стекавшихся отовсюду, одну часть он раздавал бедному люду, а остальное — отправлял настоятелю мазара Ходжаипак-ата шейху Асомиддину, который, продав весь товар, деньги пересылал ему. Эти деньги ишан Судур тайно отдавал Суюну Пинхасу, а тот превращал в золото, которое затем передавал Самаду-ювелиру и получал обратно в виде слитков. Один раз в году ишан Судур совершал паломничество к гробнице Ходжаипак-ата, там он проникал в подземелье, где прятал слитки.

Тяжелый разговор…

Ишан Судур сказал Урганжи: «Проветрюсь!» — и вышел из дворца.

Рассказ хазрата был прерван появлением Турсуна.

— Конюх жалуется на вашего коня, — обратился он к Курбану, — Очень беспокойно ведет себя. Говорит, надо перековать его.

— Ступайте, сын мой. Остальное не так уж важно. Доскажу при случае, — тепло улыбнулся ишан Судур. — А коня надо привести в порядок. Завтра у нас будет нелегкий день…

В конюшне при свете «летучей мыши» Курбан осмотрел коня. Подковы оказались в порядке. Гнедой спокойно косил глазом на хозяина.

Конюх молодой и, как подумалось Курбану, не привычный к лошадям, поливая ему на руки теплую воду из кумгана, негромко назвал пароль. Курбан тщательно вытирал руки полотенцем.

— Где мы можем поговорить?

— Идите за мной, — сказал конюх и повел его в конец конюшни, где один угол был отгорожен циновками из камыша.

— Ну, наконец-то! — сказал Курбан, крепко пожимая руку товарищу, которого так долго ждал.

— Я — конюх Саид. Пятый день здесь. Присматриваюсь.

— Почему хазрат не живет в доме? Неудобства юрты… Вблизи глубокий овраг… В чем дело?

— Очевидно, чего-то боится. Остерегается. Во втором стойле пять оседланных коней. Круглые сутки держим наготове… Его приказ! Со мной на этот счет он говорил лично.

— Что еще видел?

— За вами «приглядывают» двое. Одного отпугивает охотник…

— Киям. Мне он не так опасен. Кто-то поручил ему подслушивать. Пускай. Мне это ничем не грозит: я слушаю, а следовательно, молчу. Турсун не любит его, гоняет, — пусть… Кто второй?

— Его имя Муртаз.

— Муртаз… Он уже здесь!.. Однажды он оскорбил плетью моего Гнедого, и я сказал тогда, что конь отомстит… Потом меня предупредили: Муртаз хочет угнать моего Гнедого. Значит, он придет сюда…

— У нас мало времени.

— Да. — Курбан поднялся. Дошел до Гнедого и, похлопав его по холке, наклонился, словно бы для того, чтобы проверить подковы. Когда он вернулся к Саиду, раскрыл слегка измазанную землей ладонь. На ней два патрона к винтовке.

— Это — срочно, — сказал он.

— Понял.

— Есть третий — чуть позже.

Да, кратко, почти телеграфно, Курбан описал все: и обстановку в ставке Ибрагимбека, и внезапное появление Энвера-паши, свои встречи с Ибрагимбеком и ишаном Судуром, — все, что представляло интерес для Василия Васильевича. Листки тончайшей бумаги, испещренные арабской вязью, были скатаны и спрятаны под пулю. Курбан высыпал порох уже из четвертого патрона: информация шла к нему обильным потоком. Отправить это. Вслед другое. Есть связь!..

— Будет доставлено. Что еще?

— Изредка попадаться мне на глаза, самому не подходить.

— Ясно.

— Смотреть в оба.

— Все будет исполнено, господин шейх! — улыбнулся Саид, отвечая на рукопожатие.

Ибрагимбек стоял на крылечке балаханы, не отрываясь от бинокля. Настроение у него было приподнятое. Он совершенно спокоен, никто не смог выведать его истинного отношения к Энверу-паше. И потому, при личной встрече с ним, недоразумения Ибрагимбек исключал. Хорошая будет встреча!

— Тонготар! Коня! Ибрагимбек стал быстро спускаться по деревянной лестнице. Подвели коня, сивого в яблоках. Ибрагимбек с последней ступеньки молодцевато вскочил в седло. — Проведаю мать! — бросил он окружающим и погнал коня. Проскакал под чинарой. Тонготар со своими молодцами помчался за ним.

Тугайсары, Гуппанбай и даже ишан Судур удивленно смотрели ему вслед: какая нужда заставила его навещать старуху именно теперь?

Ибрагимбек, спустившись к речке, круто повернул в противоположную сторону от красноватого дома, видневшегося на пригорке, — помчался строго на юг. Он должен был поговорить наедине с человеком, которого увидел в бинокль в одной из ложбин предгорий, в окружении всадников.

Не сходя с коня, Ибрагимбек поздоровался с Нуруллаханом и, не обращая внимания на его округлившиеся глаза, отъехал от каравана в сторону. Нуруллахан, видя, что охрана Ибрагимбека держится от них на приличном расстоянии, тоже знаком остановил своих (с беком он встречался всего лишь один раз, на свадьбе, в Мазари Шарифе). «Может быть, Энвер раньше времени объявился?.. Перешел бы через Аму, все было бы в порядке… Дай бог, чтобы они ничего не сделали с ним!..» — подумал он с тревогой.

Ибрагимбек в упор смотрел на Нуруллахана: «что, игру затеяли?!» — чуть не вырвалось у него.

— Господин Нуруллахан! — сказал он. — Думаю, вы знаете причину, по которой я остановил вас здесь, на дороге. Возможно, вам известно и то, о чем спрошу?

— Конечно, господин Ибрагимбек, — сказал Нуруллахан сдержанно.

— Так? — Ибрагимбек сорвался. — Может, и причину скажете?

— Непременно… Энвер-паша был вынужден подчиниться воле тех, от кого он зависит. И не он один. Вы понимаете…

— Понимаю, — сказал Ибрагимбек. — Но почему вынужден?

Нуруллахан изложил ему самое главное: руководители иностранных государств без обиняков поставили перед эмиром условие — во главе исламской армии должен стать человек, которого они знают и которому могли бы полностью доверять во всех военных, политических, дипломатических делах…

— Одним словом, господина Энвера-пашу посчитали достойным стать командующим, — закончил Нуруллахан.

Ибрагимбек покрылся холодным потом: что это?.. Кому верить?.. Эмир был для него — богом! Вынужден… согласился… Он не сдержал своего слова! Какой позор… Тугайсары прав: от этого негодяя можно ожидать всего!

Не-е-ет, Ибрагимбек всем покажет: он не присоединится к Энверу-паше. Он останется со своим племенем! Его род не признает никого, кроме него!

— Это все? — сказал Ибрагимбек.

Нуруллахан понимал, что переживал в эти минуты бек. И удивился его спокойствию.

— Нет, — продолжал Нуруллахан ровным голосом. — Вы назначаетесь заместителем Энвера-паши.

Ибрагимбек усмехнулся желчно:

— Благодарю!

— И вам спасибо, — нисколько не меняясь в лице, проговорил Нуруллахан. — Теперь время передать вам личное послание его величества, составленное собственноручно.

Ибрагимбек вдруг полыхнул любопытным взглядом.

— Давайте! — сказал он.

Нуруллахан отвернул ворот чекменя и из кармана красного бархатного жилета достал свернутое треугольником, как талисман, послание.

Ибрагимбек, взяв «талисман», непроизвольно приложил его к глазам, губам, как святыню. Потом вскрыл и принялся жадно читать.

«…Крепкой, надежной опоре трона, нашему другу Ибрагимбеку мы подтверждаем свое высокое уважение, верность данному слову и обещаниям. Аллах тому свидетель. — Ибрагимбек чертыхнулся про себя, еще никогда Саид Алимхан в такой манере не обращался к нему. — Обстановка здесь сложилась намного сложней, чем предполагали мы с вами, и потому, учтя ее, мы составили указ о назначении на должность главнокомандующего исламской армией Энвера-паши… Ибрагимбек, мы не доверяем этой личности. И наш вам совет — не верьте ему. Однако, мы убеждены, он способен на многое, поскольку непосредственно связан дружескими узами с руководителями государств, которые хотят оказать нам помощь. Наше желание, чтобы вы, оставшись у него заместителем, использовали все его возможности. Но авторитета его поднимать не следует. Наоборот… Придет время, его легко можно будет устранить. Моля аллаха о вашем здравии, желаю удачи во всех делах. Ваш эмир…» Подпись… Печать.

Ибрагимбек, прочитав письмо, сложил его снова треугольником и сунул во внутренний карман. «Слава аллаху… Да простит всевышний. Я верен ему. Да и он мне… Своей рукой написал!.. Проклятый Тугайсары!..»

— Благодарю вас, господин Нуруллахан… — сказал он, наконец решившись посмотреть ему в глаза. — Я удовлетворен объяснением его величества.

— Слава аллаху, — облегченно вздохнул посол, не ожидавший спокойной реакции Ибрагимбека на письмо.

В тени чинары было полно народу: всадники на конях, ослах и просто пешие. Но людской поток все прибывал, заполняя просторную поляну между домом и чинарой.

Здесь же сгрудились турки в красных фесках и смуглые афганцы.

Люди Ибрагимбека враждебно косились на незваных гостей.

Ишан Судур, походив среди собравшихся перед резиденцией Ибрагимбека, решил совершить пораньше полуденную молитву и ушел в дом Абдулкаюма-парваначи. Тугайсары справился у всадников, переправившихся через речку, о караване из Кабула и, узнав о скором его прибытии, почему-то занервничал. Его злило еще и то, что Ибрагимбек поехал не к старухе-матери. Он вызвал Раджаба-музыканта и приказал: «Поднимись на минарет и бей в барабан! Пусть соберется народ!» Барабан загремел. Гуппанбай, наклонившись, прошептал ему в ухо:

— А если этот паша вместо Ибрагимбека?..

Тугайсары пошатнулся, словно его ударили наотмашь, побледнел. Зло подумал: «Какой же ты гад! Продал Бухару англичанам — тебе мало! Теперь ты ее продаешь еще и этому вонючему паше. Сколько же можно торговать моей родиной?! Ведь это земля, где я родился и вырос, воздух, которым я дышал, эти люди… Это — родина, а не вещь, не тварь продажная!»

Тугайсары был взбешен.

Он еще не забыл того, что было так недавно.

Приехав в Кукташ, Саид Алимхан обосновался в одном из богатых домов около Сухтачинары. Об отречении эмира в селении уже знали, теперь же решили, что Саид Алимхан, после охоты на Памире, остановился отдохнуть в падежном месте. Да и эмир своим поведением подтверждал подобные слухи. Тугайсары в большинстве случаев не мог принять участия в секретных обсуждениях важных вопросов у эмира, да и не стремился к этому: он считал самым главным — обеспечить безопасность его величества, исключить всякую возможность утечки содержания бесед.

Наконец, Саид Алимхан в присутствии ишана Су-дура, Ибрагимбека, бежавшего вместе с ним посла Афганистана Мухаммада Асланхана, бывшего царского посла Иванова и представителя дунган, присланного Эссертоном, объявил о своем отъезде не в Кабул, а в Кашгарию. Посланник Эссертона, сообщив его величеству, что на Памире его встретит специальный отряд из Кашгарии, на рассвете отбыл в сопровождении своих спутников.

Эмир бежал из Бухары с двумя караванами, один возглавлял первый министр двора Урганжи, другой, в основном состоявший из людей его охраны, — вел он сам. В первом караване лошади навьючены были состоянием эмира, золотом и драгоценностями; караван охранялся отборными нукерами и двигался скрытно, самым безопасным маршрутом. По прибытии его в Гиссар надлежало сообщить об этом его величеству, в Кукташ.

Гонцы прискакали в сумерках, рассказали, что караван ждет эмира в Гиссаре и что вблизи Байсуна, у горы Саримаст, внезапно наскочили на красных аскеров и в перестрелке Урганжи ранен в руку.

Утром Саид Алимхан собрал народ. Выдержав паузу, он вышел со скорбным лицом на крыльцо балаханы.

— Народ Кукташа! Мои верные подданные! — сказал он взволнованным голосом. — На наши головы обрушилась беда… Она известна вам. Из нашей среды вышли предатели родины и нации… кяфиры, безбожники, называющие себя большевиками. Это они позвали русских, и теперь их грязные сапоги топчут нашу священную землю, землю правоверных мусульман. Я не хочу от вас скрывать… чтобы не было напрасного кровопролития, мы на время оставили престол и сочли необходимым прибыть сюда. В скором времени я отправлюсь за границу! Там у нас много друзей, готовых прийти на помощь. Я договорюсь сам… с ними. И тогда в Бухаре мы объявим газават — священную войну Советам! Я направил письма верным людям в Фергану, Хорезм, Самарканд… Пусть каждый честный мусульманин готовится к этой битве! С этого дня я объявляю Кукташ столицей исламской армии! Главнокомандующим назначается всеми уважаемый Ибрагим-бек, а главным советником мы попросили быть хазрата ишана Судура. — Саид Алимхан неожиданно для окружающих упал на одно колено и, схватив обеими руками подол халата ишана Судура, сначала коснулся им глаз, а затем прижал к губам. Упали ниц стоявшие вокруг эмира люди, упал на колени народ, заполнивший площадь перед домом и примыкавшие к ней узкие улицы.

— Да вселит в ваши сердца всевышний великую силу веры в победу над врагом! Аминь! — раздался в тишине бархатный голос ишана Судура.

В предрассветных сумерках следующего дня отправились в путь. В Гиссаре их дожидался караван, но Урганжи был плох.

Люди Гуппанбая, вернувшиеся из разведки, сообщили о рыскающих на дорогах Памира разрозненных бандах грабителей, которые, узнай они об эмире и караване, не преминули бы, объединившись, напасть… Было принято решение Саиду Алимхану уйти от каравана.

Тугайсары назначили начальником конвоя каравана. А Ибрагимбеку эмир строго предписал немедленно возвратиться в Кукташ, потому что в старых крепостях, как, например, в Душанбе, закрепились малочисленные отряды кизил-аскеров, преследовавших Саида Алимхана. Они могли в любую минуту получить значительное подкрепление и напасть на Кукташ.

Вот когда у Тугайсары начались приключения, полные разочарования, горькой обиды и мучительных страданий.

Он только теперь поверил в отъезд Саида Алимхана за границу, возненавидел тех, кто принудил его величество покинуть родину.

Когда добрались до кишлака Ташкурган, Урганжи уже не держался в седле. Ночью он скончался. Перед смертью он позвал к себе Тугайсары.

— Давно за тобой слежу, — признался он. — А человек ты, оказывается, открытый, прямой, честный… преданный, — силы покидали его и говорил он медленно, с трудом подбирая слова. — Я никому об этом не говорил, но ты должен знать: не хочу уносить с собой… в могилу. Да, его величество уходит в изгнание… в Англию! Что там его ожидает… один аллах ведает… Я не верю англичанам. Они все мерят деньгами. Я думаю, они не прочь стать хозяевами и сокровищ эмира… и эта мыслишка тоже сидит у них в голове… В Лондоне они хотят использовать эмира против России, против Советской власти… Они хотят натравить весь мир на Россию!.. Но не это самое главное… Главное вот что… Перед тем, как выехать из Бухары, Саид Алимхан имел продолжительную беседу — с послом Англии. «Мы окажем вам всестороннюю помощь. Вы снова займете бухарский престол. Но за эту услугу подпишите документ о протекторате Англии над Бухарой». Я понял одно — они хотят пятьдесят лет грабить нашу страну… погубить ее навсегда. И эмир свое согласие дал!.. То есть он продал Бухару англичанам сроком на пятьдесят лет… Вот и все, сынок!.. В каком трагическом положении оказалась наша… — Не договорил.

Тугайсары растерянно бродил по ночному кишлаку.

Придя в дом, он растолкал храпевшего Гуппанбая, дал ему холодной воды и рассказал, не скрыв ничего, о чем говорил с ним, на смертном одре, Урганжи…

О чем тогда думал Гуппанбай, почесывая волосатую грудь?

— Говорите, англичане не прочь завладеть этими сокровищами?.. А вы подумайте, бек… В этих сундуках состояние нескольких государств! Если все это окажется в наших руках, мы можем купить не только оружие, солдат — целую армию, все необходимое для успешной войны с красными.

— Ну что ты за человек! Только одно у тебя в голове, — заворчал Тугайсары.

— Поймите вы! Если его величество стремится выгнать кяфиров, почему он не займется немедля этим делом? Находясь здесь, в Кукташе, можно через Афганистан закупить необходимое оружие, солдат… А хозяин страны бежит! Увозит с собой все!

— Что ты предлагаешь?

— Я думаю, что будет лучше, если он останется здесь! — Гуппанбай, не отрывая глаз от Тугайсары, говорил решительно и зло. — Если надо, мы с вами съездим туда!

— Вот это другой разговор! — сказал Тугайсары. — Ты сказал то, что у меня на душе… На что мы годимся, если не можем послужить… Вон Кабул — рукой подать!

— Теперь стоит подумать…

— Что делать?

— Пока не знаю.

— Послушай, а ведь можно теперь сказать, что эмир продал страну на пятьдесят лет?

— Но он же хотел в Кабул!..

Наконец договорились: караван идет своим путем. А сами они, под предлогом разведки, поднимутся со своими людьми на Памир. И уничтожат отряд, присланный Эссертоном. Возвратившись, представят вещественные доказательства разгрома отряда разбойниками и остановят караван.

Сказано — сделано!

Тугайсары решил осуществить замысел сам.

Он блестяще провел операцию. Вернувшись из «разведки», бросил к ногам эмира трупы двух уйгуров и одного дунгана и рассказал о трагической судьбе отряда, истребленного разбойниками, ожидавшими его величество.

Как и следовало ожидать, Саид Алимхан круто изменил свое решение. «Нам ближе Кабул», — решил он. Мухаммад Арсланхан горячо поддержал его и срочно отправился с ишаном Судуром в Кабул готовить ему встречу.

…Мрачно смотрел Тугайсары на приближавшийся отряд Энвера-паши, взятого в плотное кольцо нукерами и жителями Кукташа.

— Стоять!.. Все — с коней!.. Сдать оружие! — рявкнул Тугайсары.

Спешившиеся люди Энвера-паши побросали на землю винтовки и сабли, но тут же быстро собрали и занесли в одну из комнат дома, где разместился Ибрагимбек со своим штабом.

— Коней в караван-сарай!.. А их под чинару! — приказал Тугайсары и подошел к пленным, сбившимся толпой. — Кто главный? — спросил он и тут же выхватил взглядом мужчину в шубе на волчьем меху, с холеной бородкой, смуглого и голубоглазого. — Ты? Ты — Энвер-паша?

Это был он.

Энвер-паша отделился от толпы и вышел вперед. Тугайсары задыхался, рвал пальцами воротник.

— Снимай шубу! — заорал он и, резко нагнувшись, вытащил из-за голенища плетку. — Подойди сюда!.. На колени!.. На колени! — криком повторил он. — Кяфир! Вонючий джадид! Ну, кому сказал — на колени!

Энвер-паша, еще до приезда в Кукташ, был готов к любому приему в ставке Ибрагимбека, ибо понимал, что без почты от эмира никто ему не поверит. И людей своих предупредил: при встрече быть готовыми к самому худшему.

Энвер-паша, повидавший на своем веку не одну смерть, знал, что в подобной ситуации один неверный шаг, одно неверное слово могут погубить не только его, но и всех прибывших с ним.

Он подошел к указанному месту. И — медленно опустился на колени.

«Почему не сопротивляется… зятек турецкого султана?!» — взбесился Тугайсары. Его плеть со свистом полоснула по спине Энвера-паши, одетого в английский френч защитного цвета.

Над площадью черной тучей нависла тишина.

Курбан с Турсуном-охотником из-за наплыва людей никак не могли рассмотреть, что происходило там, в центре площади, хотя и привстали на стременах. Под чинарой они увидели в испуге жавшихся друг к другу турок и афганцев.

— Что происходит, отец? — спросил Курбан у старика, уходившего с площади. Тот не уходил — убегал, семеня непослушными ногами, и что-то бормотал, и тюкал в землю перед собой сухой палкой.

— Тугайсары убивает гостя…

— Дорогу!.. Дорогу дайте! — раздался властный голос ишана Судура.

Люди расступились. Войдя в центр круга, ишан Судур увидел происходящее. Замер.

— Бе-е-к! — взревел он вдруг. В его голосе звучало все — боль, проклятье, ужас, укор, стыд.

Тугайсары, с поднятой рукой, посмотрел на ишана Судура и, со злорадной усмешкой на побагровевшем лице, бросил плетку на землю и пошел, не оборачиваясь. Но на его пути стоял Ибрагимбек.

— Что случилось, ваше преосвященство? — обратился он к хазрату.

Ишан Судур трясущимися руками то показывал на Энвера-пашу, то на Тугайсары. Подняв с земли плетку, протянул Ибрагимбеку.

— Бил он… его! — Ишан Судур помог подняться Энверу-паше.

Ибрагимбек, бешено сверкая глазами, повернулся к Тугайсары.

— Убирайся! — сказал он негромко, но веско.

Тугайсары, опустив голову, быстро ушел. Норов Ибрагимбека был ему известен. Не уйди он сразу — не жить ему: бек любил убивать при скоплении народа.

Ибрагимбек слез с лошади. Бросив поводья Тонготару, посмотрел на Энвера-пашу.

— Энвер-паша?.. Добро пожаловать!.. Простите, что так вышло, — кивнул он в сторону, где только что стоял Тугайсары.

Энвер понял уже по тому, как все почтительно расступились, что перед ним Ибрагимбек.

— Да, бек, я — Энвер-паша, — сказал он и… улыбнулся.

По приказу Ибрагимбека на площади построились все отряды во главе с командирами, находившимися в этот час в Кукташе. Ибрагимбек вместе с Энвером поднялись на балахану.

— Воины! Этот человек — его превосходительство Энвер-паша, он назначен указом нашего эмира Саида Алимхана новым главнокомандующим исламской армии! — одним духом выпалил Ибрагимбек. Ему самому понравилось, как спокойно, уравновешенно и очень солидно звучит его голос. «Друзья должны высоко оценить мою выдержку!» — с удовольствием подумал он. Посмотрел на окруженных нукерами, под чинарой, людей Энвера, крикнул: — Немедленно освободить! Вернуть оружие!.. Гуппанбай, откройте комнату его величества! Для Энвера-паши!

Жизненный опыт подсказал Энверу, что ему нельзя, ни в коем случае нельзя наживать врагов, тем более таких, как Тугайсары, не говоря уже об Ибрагим-беке. Что-то прости, в чем-то смирись…

— Дорогой Ибрагимбек, — сказал он благодушно, спускаясь по лестнице, — я вам очень благодарен за теплое представление меня воинам… Я никогда этого не забуду… У меня просьба… Пустяк, уверяю вас. Я не в обиде на этого парня… он себя правильно вел! Я его понимаю. Не наказывайте его. Еще раз спасибо вам, бек!

Ибрагимбек положил руку на сердце, слегка кивнул.

Когда они вышли на площадь, которую надо было пересечь и войти в дом, все отряды успели покинуть ее. Безлюдно. Но под чинарой сидели спутники нового главнокомандующего.

— Ибрагимбек, прошу вас, распорядитесь, — уже другим тоном заявил паша. — Мои люди утомились… да и коням нужен корм.

— Разместите людей, накормите… О лошадях не забудьте! — прокричал Ибрагимбек, будучи уверенным, что его услышат и все будет исполнено. Так было всегда.

Телохранитель Энвера-паши Бартинец Мухитдин заботливо накинул ему на плечи шубу на волчьем меху.

Пересекли площадь, вошли во двор. Гуппанбай, открыв двери дома, ожидал их.

Посреди комнаты — на коротких ножках, вытянувшийся эллипсом, полированный стол черно-красного цвета, вокруг него — шесть низких кожаных кресел. Прямо во главе стола — светло-желтое кожаное кресло с высокой спинкой. Степы комнаты драпированы зеленым шелковым сюзане с яркими цветами, на полу — огненно-красный туркменский ковер.

— Милости просим! — широким жестом Ибрагим-бек показал Энверу-паше на кресло с высокой спинкой.

Энвер-паша быстро прошел на предложенное место, опустился в кресло.

— Я бы попросил господина Ибрагимбека… постоянно занимать первое место справа, а вас, ваше преосвященство, — слева, напротив бека, — мягко, певучим голосом сказал Энвер-паша, — Пожалуйста, окажите честь… садитесь.

Энвер-паша хорошо усвоил советы эмира, данные ему в Кабуле, как вести себя с Ибрагимбеком, с ишаном Судуром; он должен был везде и всегда показывать свое особое уважение к ним.

— Кто был тот парень? — неожиданно спросил Энвер.

— Тугайсары… — неожиданно пришел на помощь Ибрагимбеку ишан Судур. — Он друг бека и его правая рука, — сказал он тепло. — Но отчаянный! Он беспредельно предан идеалам нашего движения.

Ибрагимбек заговорил, не глядя на гостя:

— Господин Энвер, меня только недавно известили, кем вы к нам явитесь. Пожалуй, час назад… Это в было причиной недоразумения. Я думаю, вы поймете наше положение… И примете наши извинения. Ваших гонцов, я распорядился, освободили из-под стражи…

— Караван, наверно, уже подходит? — спросил Энвер.

— Да, — сказал Ибрагимбек и решил, пока накрывают дастархан, справиться о его местонахождении.

Ишан Судур, перебирая четки, внимательно смотрел из-под приспущенных век то на Ибрагимбека, то на Энвера-пашу.

На айване Ибрагимбек столкнулся с Гуппанбаем.

— Чего тянешь?! Подавай ему! — он ожег его свирепым взглядом. Прошел в конец айвана, забрал у охранника бинокль и стал вглядываться в видневшиеся вдали заросли дикого тала, где проходила дорога. Осмотрел опустевшую площадь и на той стороне, под чинарой, возле штаба, увидел вдруг Тугайсары, подтягивавшего подпругу на своем коне. Ибрагимбек поднял руку, но тот не оборачивался и не видел знака. Охранник, стоявший рядом, пронзительно свистнул. Бек, одобрительно похлопав его по плечу, поманил рукой глянувшего в его сторону Тугайсары и, сбежав до ступенькам крыльца, вышел со двора.

И опять Ибрагимбек больно ощутил, как он одинок, как ему нужен Тугайсары, пересекавший сейчас площадь, ведя за собой коня.

В это время из-за угла дома появились Курбан с Турсуном-охотником. Не сходя с коня, Курбан вежливо поздоровался.

Ибрагимбек оценивающе рассматривал Курбана. Отметил про себя: хорош! Одет безукоризненно, выглядит принцем.

— Отдохнули, посвежели, — сказал он. — Что ж! Теперь вы дома.

— Благодарю, ваше величество.

— Тугайсары! Мне кажется, охотника надо оставить на постоянной службе при хазрате и молодом шейхе, — сказал Ибрагимбек подошедшему другу.

— Оставим! У них есть кому учить молодых воинов владеть винтовкой, — язвительно улыбнулся Тугайсары, глянув на дом.

Ибрагимбек довольно ухмыльнулся.

— И тебе тоже надо бы поменьше молоть языком, а заняться всерьез своими людьми… Разболтались! — сказал он, весело блестя глазами. — А с вами мне надо поговорить, — направляясь за угол дома, бросил Ибрагимбек Курбану.

Здесь не было холодного ветра, гулявшего по площади. Под навесом для гостевых лошадей стояли наготове кони бека и людей из его личной охраны.

— Слушаю вас, ваше величество, — сказал Курбан.

Какое-то время Ибрагимбек пытливо смотрел на него, словно бы не решаясь начать разговор.

— Представляю себе, сколько было высказано и выслушано вчера вами в беседе с вашим учителем… Соскучились друг о друге. Интересно, что нового для себя узнали вы. Такого нового, чего мы не знаем…

Ибрагимбек похлопал по крупу коня, проверил крепость крепления седла.

О том, что ишан Судур знаком с Пулатходжой Усманходжаевым, Курбан решил не говорить, чтобы не поставить хазрата под удар. Из рассказа его преосвященства он уловил — об этом здесь пока никто не знает. Однако бек должен получить от него такую информацию, которая не вызовет не только никакого сомнения, но и малейшего подозрения.

— Спать легли поздно… Как-никак полтора года искали друг друга. Хазрат побывал в Афганистане, а я в эмирской тюрьме… Нам было о чем поговорить. Да, кстати, он интересовался, не знаю ли я, как удалось Энверу-паше выбраться целым и невредимым и с таким отрядом из Бухары…

— Имейте в виду, принц-шейх, — резко заговорил Ибрагимбек, — о нашей дружеской беседе ни слова хазрату! Советую не ссориться со мной…

На бледном лице Курбана появилось надменное выражение.

— Вы для этого меня приглашали? — холодно спросил он.

Чувствуя, что переборщил, Ибрагимбек мягко заговорил о другом.

— Чем думаете заняться?.. — И предваряя ответ: — Знаю, знаю! Целью было и есть — служить ишану Судуру. Так?

— Конечно, ваше величество!.. Но ведь и высокочтимый ишан Судур служит не одному аллаху…

— Чем я могу быть вам полезен?

— У меня есть просьба, ваше величество.

Ибрагимбек насторожился.

— Говорите!

— Джаббар Кенагас насильно увез девушку… Дочь Рамазанбая. В Сайбуе я встретил тетушку этой несчастной… Она в большом горе оттого, что не уберегла племянницу…

— Хотите повидать?

— Если позволите…

Ибрагимбек долго молчал, глядя куда-то вдаль.

— Что ж, — наконец сказал он. — Разрешаю.

— Ваше величество! — взволнованно проговорил Курбан. — Благодарю вас… готов служить вам…

— Служба не мне — нашему общему делу, — медленно, глядя в глаза Курбану, проговорил Ибрагимбек. — Теперь нам надо знать все о бухарских связях хазрата. Вы меня поняли, шейх? — Он подозвал Тонготара, стоявшего невдалеке. — Проводи к моей матушке. Скажи ей…

Ибрагимбек заторопился: послышался звон колокольчика караванбаши.

— Пошли! — бросил Тонготар Курбану.

— Прямо сейчас?

— Сейчас.

— Может, сначала на караван поглядим?

— Потом посмотрите.

По тону разговора Тонготара Курбан понял — уговаривать нет смысла. Он намекнул было, что хорошо бы проехать на коне, оставшемся под присмотром Турсуна-охотника, но Тонготар сухо сказал: «Здесь близко. Дойдем пешком!»

Дом стоял на высокой горе, по ту сторону реки, он был сложен из плоских камней красноватого оттенка. Айван широкий, длинный, с деревянными колоннами.

Дом мамаши Тиник не отличался от домов в кишлаках Байсунтага. Потому Курбану все здесь казалось знакомым и близким.

— Эге-ге-гей! Мамаша Тиник! — закричал Тонготар.

…Айпарча убирала разложенные на крыше сырые каракулевые шкурки, обсыпанные солью, и складывала их в стоику. Погода портилась быстро, и девушка торопилась, ей надо было успеть отнести все под навес, чтобы уберечь от снега или дождя.

На заднем дворе мамаша Тиник разговаривала со своим главным пастухом, охала — если опять наступят холода и пойдет снег, не только молодняк погибнет, но сильно пострадает маточное поголовье. «Разорение, одно разорение…» — вздыхала она.

Айпарча прошла к амбару. Мамаша Тиник проводила ее задумчивым взглядом.

— Вчера еще, кроме хана, к ней никто не мог подступиться, — сказала она. — А сегодня — служанка!..

— Волею обстоятельств, матушка, — сказал пастух.

— Да чтоб сипим пламенем гореть этим обстоятельствам! — заворчала старая Тиник. — Днями мой сын выступает в поход. Он им покажет!.. Кто виноват в этих «обстоятельствах»…

В молодости мамаша Тиник трижды выходила замуж. Первый муж утонул в селевом потоке, второго медведь задрал, третий умер дома — от белой горячки. Ни один из них не оставил наследника, так и не довелось старой Тиник испытать счастье материнства. Однако богатое состояние всех трех мужей осталось ей! Кроме несметного количества овец и коров, был у нее табун чистокровных лошадей, слава о которых далеко известна.

Когда Ибрагимбека выбрали главой племени и его, по традиции, повели по улицам Кукташа, старая Тиник вышла ему навстречу.

— Сын мой! — сказала она. — Если вы, каждый раз проходя здесь, просто спросите: «Как поживаете, матушка?» — я не только буду молиться, желая вам богатырского здоровья, но и смогу, наверное, быть полезной в ваших делах.

Ибрагимбек близко к сердцу принял просьбу старой вдовы. Всякий раз, бывая в этих краях, он непременно навещал ее. Дом матушки Тиник славился гостеприимством. Ибрагимбек быстро привык к тому, что его называют здесь сыном, и относился к старой женщине как к матери, ему она не могла нарадоваться. Вот — подумал о ее одиночестве, прислал служанку. И не какую-нибудь девчонку из бедной семьи — дочь богатого бая! Но служанка есть служанка.

Она поручала Айпарче черную работу, ей доставляла радость уже сама мысль о том, что дочь одного из самых богатых людей Восточной Бухары находится у нее в услужении. Айпарча была послушна и учтива.

Со вчерашнего дня старая Тиник замучила Айпарчу вопросами. Она расспрашивала ее о Байсуне, о его людях, кишлаках, баях… женщинах. Потом интересовалась красными, Советской властью. Девушка рассказала ей все, что видела сама, что слышала.

— Однако стоит посмотреть на все это своими главами! — неожиданно заявила старуха. — Повезет, и на Бухару взгляну!.. Выступит сын в поход — и мы за ним!.. Эх, надо поглядеть на белый свет!

…Айпарча поднялась на крышу за второй партией шкурок и увидела… Курбана! Увидела: к дому подходят двое мужчин, один из них Тонготар, он частый гость здесь. Айпарча смотрела только на того, кто был рядом с ним. Смотрела неотрывно— и не верила своим глазам. Не тот высоченный кизил-аскер в кавалерийской шинели и островерхой шапке со звездой, что рассказывал ей под орешиной при неярком свете от костра о Советской власти как начале новой жизни — юноша из сказки, из сна, из мечты. Сказочный принц…

Подтянув к себе связку шкурок, Айпарча спустилась по лестнице и спряталась в амбаре. Всю ее била нервная дрожь. Не сошла ли она с ума?.. Курбан… Так красиво, так горячо говорил ей, что эмир никогда не вернется — и вдруг он здесь…

— Матушка Тиник! — раздался голос Тонготара.

— Да это же Тонготар! — воскликнула старуха и, поправив воротник черного бархатного халата с короткими рукавами, потрогала ожерелье из жемчуга — на месте ли. И только потом, тряся двойным подбородком, не спеша, хлопая лакированными кавушами, направилась к воротам.

Тетушка Тиник встретила Курбана настороженно. И дело не только в том, что молодой человек был красив, высок, белолиц, чем особенно отличался от смуглых парней. Старуха, еще не зная о цели его посещения, приревновала девушку к нему. Так и хлопнула бы воротами перед носом Курбана. Вовремя опомнилась: его прислал сам Ибрагимбек.

— Поднимайтесь! — пригласила она и, первой поднявшись на айван, бросила взгляд за речку. — Что там происходит? Народу тьма!

— Ничего… матушка, — сказал Тонготар. — Пришел караван из Кабула.

— Сыну гостинцы привезли?

— А караван без этого не бывает!.. — Тонготар в двух словах объяснил старухе цель их посещения. — Садитесь, гость, погрейтесь у сандала… Матушка, позовите девушку. Нам скоро возвращаться.

Старая Тиник начала спускаться с айвана и вдруг на середине лестницы остановилась. Увидела — от амбара идет Айпарча.

— О! — непроизвольно воскликнула старуха, приподняв от удивления брови. Айпарча приближалась, на ее лице не было и тени смущения, а ведь слышала мужские голоса.

Кто бы знал, каких усилий стоило ей это кажущееся спокойствие…

Да, это он — Курбан. Но только в другом обличье. Он здесь… Его прислал Ибрагимбек. Зачем?..

— Здравствуйте, — тихо сказала Айпарча, заставив себя опустить глаза. Почему он здесь? Узнал, что я здесь… что со мной случилась такая беда?.. Пришел, чтобы вызволить меня из беды, вернуть родителям?.. Кем он сказался им?.. Наверное, родственником. Да, они родственники… — Добро пожаловать, Курбан-ака!

Старуха не спускала с них глаз.

— Да садитесь же! — прикрикнула она. — Поставь самовар, доченька! Дастархан принеси!

Айпарча заметалась, как во сне, улыбается. Она рада! Очень! Хочется плакать, смешно!..

Айпарча растапливала самовар, пришла матушка Тиник.

— Каким родственником он тебе приходится? — раздраженно спросила она. — Держится степенно… Таких следует остерегаться!..

— Бояться — остерегаться! Сын же ваш прислал! — сказала Айпарча. — Ну, а что касается родственников, мои родители в Байсуне самые богатые из родичей!

Старуха достала из сундука скатерть из тонкой шерсти.

— Родичи — это хорошо, — сказала она, беря из плетеной корзины две лепешки. — Но сейчас твоя судьба в моих руках… Я верно говорю? На рассвете поблизости крутился Джаббар. Ты видела? Кто его прогнал? То-то!.. В это смутное время нельзя никому верить!.. Поди! Если вскипела вода, скажи Улугай, пусть заварит!

Айпарча, улыбнувшись про себя, вышла и крикнула:

— Улуг-а-а-ай!..

Какой звонкий, приятный голос.

Направляясь сюда, Курбан не думал, что он будет говорить Айпарче: хотел только увидеть ее. И все. Но он должен, обязан был поговорить с ней.

— Как видите, родственница ваша жива-здорова, — разливая чай, сказала матушка Тиник, — Не скрою, она мне очень понравилась! Спросите — хорошо ли ей здесь живется? Что она ответит? Э, да кто посмеет ее обидеть! Если Джаббарбек опять появится в окрестностях моей усадьбы, так вон оно, ружье. А теперь мы отправимся в путешествие. Надо, молодой человек, на мир посмотреть. Вы, видать, ученый… Как вы думаете, имеют право женщины на путешествие? Помнишь, Тонготар, ну эту героиню из «Алпамыша»… как звали ее, Барчин?.. А какими храбрыми воинами были в древности женщины… Лихие наездницы, отлично владели мечом, они отважно бились с врагами, не уступая мужчинам ни в чем! Верно говорю, Ай-парча?

— Спасибо вам, матушка! — Курбан кивнул в сторону Айпарчи.

— Дядя ее тоже навещал… Она ни в чем нужды не знает.

— А вы к нам, Курбан-ака… надолго? — спросила Айпарча, пристроившись возле старухи.

— Кто знает. Время такое — мы не можем знать, где будем завтра…

На холме возле дома появился всадник.

— Господина шейха… и вас, господин Тонготар, просит срочно прибыть к нему его превосходительство Ибрагимбек! — прокричал он.

— Если у вас есть еще что-то сказать, говорите, — заторопился Тонготар.

— Я хотел только увидеть ее, — проговорил Курбан равнодушно. — Случится встретить ее матушку, успокою, скажу: девушка под теплым крылом.

Старуха засмеялась, показав еще довольно крепкие белые зубы.

— Видимо, все байсунцы скупы на слова, неразговорчивы! Вчера ее дядя тоже все смотрел, смотрел на нее… выпил чайник чая, сказал четыре слова и ушел.

— Пусть дядя придет, — сказала Айпарча, заметно побледнев и пряча грустные глаза.

— Хвала и благодарность создателю, который одарил нашу страну справедливостью и совершенным благородством эмира повелителя тюрков, столпа мира, защитника ислама и мусульман! Да будет жизнь его величества на милости творца столь же продолжительна, как вечность!

Звучал голос Нуруллахана над площадью, заполненной народом до самой тутовой рощи, где верблюды каравана, опустившись на колени, жевали свою белую пенистую жвачку. Посол заметил: люди хмуро смотрели на него. «Ибрагимбек, видно, не сдержался, проговорился… Лишь бы кончилось все добром, — думал Нуруллахан, вглядываясь в лица. — И дождь не ко времени…»

Он чувствовал, что люди совершенно равнодушны к имени Саида Алимхана, к его «подаркам и сердечным приветам». Попытался прочувствованно, доступным для всех языком, сообщить, с каким вниманием мусульмане всего мира следят за борьбой бухарцев с неверными, захватившими землю священной Бухары, — но и это не возымело никакого действия.

Под чинарой, криво улыбаясь, злорадствовал про себя Джаббар Кенагас. «Мелковатым человеком оказался Ибрагимбек. Да это и чувствовалось. Эмир знал, что делает», — думал он, уверенный в силе Энвера-паши.

Энвер-паша внимательно наблюдал за тем, как слушают люди выступление Нуруллахана, изредка бросая косой взгляд то на стоящего рядом Ибрагим-бека, то на ишана Судура, находившегося справа от него. Когда он повернулся к нему, хазрат надменно пожал плечами. Энвер-паша поклонился.

— Напрасно уважаемый Нуруллахан столь пространно излагает замыслы эмира. Здесь в основном люди Ибрагимбека… а они недовольны, разве он не видит, смещением их соплеменника с поста главнокомандующего, — шептал раздраженно ишан Судур.

— Согласен! — бросил Энвер-паша и выпрямился.

Он нервно хрустнул пальцами, нетерпеливо переступил ногами, как застоявшийся конь. Энвер-паша понимал: если Нуруллахан и дальше будет продолжать в таком духе, может случиться — толпа взрывом недовольства выразит свое отношение к замене командующего.

От зоркого взгляда Энвера-паши не ускользнула растерянность на лицах людей, когда Ибрагимбек представил его главнокомандующим вместо себя. И это он посчитал естественным проявлением чувств: Ибрагимбек был своим, местным, да еще главой племени лакаев, а он — чужой, пришлый, из страны, о которой здесь мало кто знал и слышал. Если уж говорить об эмире и его режиме, то Энвер-паша уже убедился, насмотрелся и наслышался вокруг Бухары и в селениях, где Советская власть укрепилась, об отношении народных масс к этому режиму и к самому Саиду Алимхану. Так что, он считал, не надо строить иллюзий на счет слабости Советской власти. Размышляя долгими ночами то у степного костра, то в приютившем его доме, он пришел к твердому выводу — исламскому комитету и штабу исламской армии, да и всем людям, занимающимся идеологической обработкой народа, надо пересмотреть в корне свою политическую платформу о структуре и идейной основе будущего исламского государства. Выдвигаемые лозунги и обещания народу о справедливом решении социальных задач должны быть многократно сильнее осуществляемых уже на деле целей и задач Советской власти. Только тогда можно надеяться на успех победы исламской революции. Однако без сильной политической партии все задуманное может остаться эфемерной мечтой. Об этом Энвер-паша довольно убедительно высказался на секретном совещании с участием представителей западных держав. Саид Алимхан поддержал его, но англичане выразили мнение, что с этим торопиться не следует, пока вопрос надо решать военным путем. Тогда Энвер-паша окончательно понял — англичане не собираются отдавать политическую власть. Когда они остались с Саидом Алимханом одни, эмир внимательно выслушал планы создания и организационную структуру будущей партии.

— Вы не спеша начинайте работу. Назовем организацию, пока условно, если согласны, мусульманской народной партией, — сказал Саид Алимхан. — В разработке программы и устава вам поможет его преосвященство ишан Судур… Привлекайте его активно! Не смущайтесь его возрастом. Он мыслит современно!.. И еще. Приглядитесь к ученику ишана. Умный молодой человек… Ибрагимбек не настолько тонок и образован, как эти. Но исключительно надежен в нашей борьбе. Постарайтесь стать друзьями, учитывая все те нюансы его характера, о чем мы с вами уже обстоятельно говорили…

…Энвер-паша, очнувшись от охвативших его дум, осмотрелся. Ибрагимбек устало поглядывал по сторонам, ишан Судур, казалось, дремал, прикрыв глаза, но руки нервно перебирали четки. Нуруллахан продолжал разглагольствовать о значении борьбы с Советской властью на земле священной Бухары. Энвер-паша скорее инстинктивно почувствовал, чем понял, что Нуруллахан подходит в своей речи к тому месту, когда он должен сообщить, почему его, Энвера-пашу, эмир назначил на пост главнокомандующего вместо Ибрагимбека.

Энвер понимал: необходимо прервать речь посла. Сказано слишком много, люди устали слушать, они раздражены…

— Бек, — придвинулся он к Ибрагимбеку и горячо зашептал ему: — Хватит меня расхваливать, а? Вы представили — и этого вполне достаточно. Народ устал слушать посла, люди хотят слушать вас! Вы меня понимаете?..

Ибрагимбек усмехнулся и, подойдя к Нуруллахану, который действительно сделал паузу перед тем, как начать говорить об Энвере, положил ему на плечо тяжелую руку и громыхнул во всю мощь своего голоса:

— Земляки! Соотечественники! Великий эмир еще раз доказал свою любовь к нам, прислав достойного человека. И большой караван с щедрыми дарами! Наступил час, когда надо эти дары принять, а досточтимому Нуруллахану и его людям отдохнуть. Чтобы был порядок, мы поручили беку Тугайсары и Гуппанбаю организовать разгрузку каравана и все сложить в амбары нашей армии. А вы помогите им!

Нуруллахан в недоумении не мог произнести ни слова.

— Вы произнесли, дорогой посол, блестящую речь! — крепко пожал его руку Энвер-паша.

Один за другим подходили к Нуруллахану высокопоставленные лица, трясли ему руку, громко выражали свой восторг по поводу его красноречия.

Энвер, Ибрагимбек, ишан Судур, отойдя в сторону, наблюдали за все еще не пришедшим в себя Нуруллаханом.

— Благодарю, бек! — негромко, но с чувством сказал Энвер-паша Ибрагимбеку.

Ибрагимбек скосил на него лукавые глаза, хмыкнул, ничего не ответил, погладил бороду. Но он был доволен словами Энвера. «Кажется, вместе одну песню петь будем!» — удовлетворенно подумал он. И тут он увидел Курбана с Тонготаром. Знаком подозвал их к себе.

— Тонготар, прикажи поварам, пусть поспешат с обедом… А вы будьте здесь! — сказал Ибрагимбек Курбану, решив представить его Энверу. — Хазрат, конечно, не познакомил вас с принцем-шейхом?

— После трудной дороги, подумал я, пусть отдохнут, — смущенно проговорил ишан Судур.

Энвер-паша с нескрываемым любопытством рассматривал Курбана, вгоняя его в краску.

— Я думаю, теперь, с сегодняшнего дня, вы постоянно будете при нас… Не возражаете, хазрат? — сверкнул Энвер, как пламенем, голубыми глазами на ишана Судура.

— Я могу только благодарить аллаха…

— Поздоровайтесь с послом! — слегка подтолкнул Курбана Ибрагимбек. — Потом ближе познакомлю вас с ним. Может быть, он еще понадобится нам…

Ночью, в конюшне, Курбан подготовил очередное донесение в центр. Однако отправлять не торопился, ему хотелось еще раз основательно продумать все, что увидел и услышал. Решил: необходимо вырваться из Кукташа, побыть одному.

Турсун-охотник словно угадал его мысли.

— Шейх, вы хотели посмотреть окрестности Кукташа? Поехали сейчас, коней надо выездить, застоялись, — неожиданно предложил он.

Курбан вскинул голову. Небо затягивали набухшие влагой тяжелые черные тучи.

— Будет дождь, в какой-нибудь пещере укроемся… их здесь много, — сказал Турсун.

— Что ж, поехали!..

Они были далеко от Кукташа, когда полил дождь. И действительно, у подножия горы, к востоку от ставки исламской армии, оказалась вместительная сухая пещера. Вместе с лошадьми укрылись в ней. Пока Турсун, стоя на коленях и низко опустив голову, раздувал костер, Курбан подошел к выходу и, прислонившись плечом к валуну, пытался через пелену низвергавшейся воды рассмотреть, что там впереди. Глава слезились, густой дым медленно, клубясь, выползал из пещеры. «Итак, Энвер-паша без каких бы то ни было осложнений вступил в должность главнокомандующего, — рассуждал Курбан. — Что же теперь за этим последует?.. Хозяева непременно будут торопить его развернуть активные военные действия. Во время обеда Нуруллахан сообщил о находящемся уже близко втором большом караване — с оружием и обмундированием. Но как Энвер-паша — этот опытный политик и военный деятель — начнет в короткий срок боевые действия, если на сегодняшний день под его началом всего восемьсот сабель? Курбаши многих отрядов из Ферганы, Уратюбе, Самарканда, да и самой Бухары явно не спешат стать под знамена исламской армии. Перед ними, прибывшими в честь вступления его в должность, он открыто поделился своими военно-политическими планами. Сказал о задачах на ближайшее время. Курбаши восприняли все эти наметки сдержанно. Возможно, на их настроение повлияло внезапное прибытие из Кабула пяти русских офицеров русской армии, которых, вместе с турецкими, Энвер незамедлительно включил в состав штаба армии. И когда речь зашла о конкретных сроках слияния разрозненных отрядов в единую армию, курбаши Куршермат, представлявший всю Фергану, едко заметил: „А разве мы вам нужны?!“ Энвер, поняв, какую допустил оплошность, не включив в состав штаба никого из местных, ровным голосом заявил: „Мы не успели с уважаемым Ибрагимбеком сообщить вам о вашем назначении моим заместителем“. Принял ли Куршермат за чистую монету сказанное Энвером или не поверил, из его ответа: „Не знаю, как вас и благодарить!“ — было не понять. При этом запомнилось, как Ибрагимбек, положив в рот кусок вязкой кунжутной халвы, повернулся к ишану Судуру, словно пытаясь что-то сказать, а на самом деле — чтобы не расхохотался наглой лжи Энвера. Ишан Судур, недоумевая, ждал, когда Ибрагимбек проглотит халву и о чем-то спросит его. Не дождался: бек встал и вышел из комнаты…

Кажется, ничего не упустил. Можно сегодня ночью отправить, — решил Курбан. — Нет, что-то еще было… Что?.. Вспомни. Но почему его преосвященство смотрел недоброжелательно, когда Ибрагимбек пригласил тебя на обед? Почему? Он не хотел твоего присутствия в узком кругу верхушки исламской армии», — задумался он снова, наблюдая, как возле разгоревшегося костра, на плоском широком камне Турсун-охотник развязывает красный платок, раскладывает холодное мясо, лепешки. В глубине пещеры кони, позвякивая уздечками, похрумкивали сухим клевером. Вдруг они дружно заржали.

— Кто-то к нам пожаловал, — метнулся Турсун к выходу.

Раздался конский топот, из-за плотной завесы дождя возник Гуппанбай с десятком всадников. С широкополых чекменей стекала вода, мокрые крупы лошадей лоснились.

— Вот этот, — сказал Гуппанбай Курбану, указывая плеткой на мужчину с замотанным тряпьем лицом, — спрашивает хазрата. Ни с кем говорить не хочет. К хазрату — и все! Подозрителен он мне.

— Откуда он?

— Из ваших краев… Оттуда!

— Из Байсуна?

— Не говорит определенно, крутит… Хочу повидать ишана Судура, говорит. Спрашиваем — для чего? Молчит. Мы шли на Душанбе, встретили его. — Гуппанбай, нагнувшись еще ниже, тихо проговорил: — Ничтожный человек — а посмотрите, какой у него конь — карабаир! Не из простых он… Понимаете, меня послали за курбаши Давлатманбием, ну, знаете, он обложил осадой душанбинский гарнизон красных… Возвращаться неохота. Пути не будет! Да и Энвер-паша просил как можно быстрее доставить курбаши. Он желает с каждым поговорить лично!.. Где искать хазрата? Ума не приложу!

— Его преосвященство, наверно, у Энвера-паши, — сказал Курбан.

— Будьте другом… Пусть этот побудет у вас. Оставляем его — можно?

— Ладно… Вы же спешите.

— Спешим, — громко воскликнул Гуппанбай. — Шейх!.. Этого — к хазрату!.. Благодарю!.. — всадники исчезли за пеленой дождя.

Турсун отвел карабаира в сторону пещеры.

— Присаживайтесь, — пригласил незнакомца к костру Курбан. — Дорога была длинной, проголодались, небось. А тут еще и непогода…

И тут при свете костра Турсун уставился на пожелтевшую бороду незваного гостя.

— Послушай, — проговорил он, подходя ближе к огню. — Ты не Газибек?

Мужчина повернулся к нему, замер. Турсун взял в руки обрез, положил ладонь на затвор.

Незнакомец испуганно заморгал, и без того белое, бескровное лицо казалось маской.

«Неужели… Газибек?» — удивился Курбан. Когда бека везли в Арк, он находился среди студентов медресе, на улице. Вечером ишан Судур, глубоко задумавшись, довольный совершенным делом, говорил: «Вот увидишь, сын мой, Газибека бросят в зиндан… Я слышал, у эмира свои счеты с этим негодяем. В казну, оказывается, мало дает, жалуется на бедность, а сам высасывает соки из скрытых от эмира кишлаков!»

Курбан стоял ошеломленный. Не верилось, что стоявший перед ним с лицом мертвеца, свалявшейся бородой и вогнутой, видимо, от чахотки, грудью человек мог быть когда-то правителем Байсуна.

Газибек, уронив руки, взглянул на Курбана.

— Какое у вас дело к хазрату? — спросил Курбан.

— Ну, отвечай быстрее! — угрожающе проговорил Турсун-охотник и повел стволом.

Газибек вдруг, бросив на него взгляд, упал на колени, сорвавшись с камня, остервенело забил кулаками об землю, затем стал бить по своей голове.

— О-о-о! Зачем я не сдох в зиндане!.. О аллах! Почему от меня отвернулся! Кто еще выстрадал столько, сколько я-а-а!

— Прекратить истерику! — прикрикнул на него Курбан. — Садитесь поближе к огню! Погрейтесь… Какое у вас дело к хазрату? Если кто-то произнес имя преосвященства, кем бы он ни был, для меня он друг!

— Да паду я жертвой за вас! — Газибек поднялся, отряхнул пыль с колен, уселся снова на камень. — Обязательно должен встретиться с хазратом… Он не любит меня. Но скоро зауважает… Я искуплю перед ним грехи свои, я сумею…

— Я постараюсь помочь вам… Вижу — настрадались, — сказал, сочувствуя, Курбан.

— Вашими устами мед пить! — Газибек заплакал. — Впал в нужду… Отшельником стал… Лучше бы я умер, чем так жить… Однако… Жизнь сладкая штука. Все равно я долго не проживу… чахотка, — поеживаясь, он глянул на Турсуна-охотника. — Я вас прошу, уберите свою винтовку. Ладно, потом застрелите… Я буду благодарен вам: наконец-то отмучаюсь… А пока — не надо…

— На тебя и пули жалко! — проворчал Турсун.

— Послушайте, — сказал Курбан, — чтобы сохранить вам жизнь… Ведь хочется еще пожить, а?.. Что у вас к хазрату?

Газибек нехорошо улыбнулся.

— Кроме хазрата, никому другому…

— Что значит «никому другому»? Да вам известно, кто я? Да я скорее умру, чем позволю появиться перед его преосвященством сомнительной личности. А кто вы? Негодяй. Я хорошо помню, за что вас столкнули в зиндан… Вы совершили такое, чему не находит определение человеческий разум.

— Да, конечно, — дрожащим голосом согласился Газибек. — Но эти дела давно канули в вечность. Я прощен!

— Ничто в этом мире не предается забвению, особенно несправедливость к людям, ложь и клевета, насилие над человеком!

— Что вы хотите от меня?

— С чем вы идете к хазрату?

Газибек заметил: Турсун-охотник щелкнул затвором обреза, и понял: все. Или едва уловимое движение пальца там, на скобе, или…

— Я должен передать письмо… от одного большого человека… имя его назвать не могу: дал клятву. Они убьют меня, на кол посадят. Если вы ученик хазрата, все равно узнаете… Ведь все равно узнаете, — взмолился он.

— Я не могу допустить встречи хазрата со всяким сбродом! Письмо! — властно потребовал Курбан.

Подошел Турсун-охотник, уставился тяжелым взглядом. Повел стволом, показывая: выйди из пещеры.

— Я сейчас… я сейчас! — дрожа и не спуская испуганного взгляда с Турсуна, Газибек снял с себя верхний халат, зубами рванул шов рукава под мышкой, достал пожелтевшую бумагу и протянул Курбану.

Письмо было многословно!

«Здравствуйте, господин Ибрагимбек!

Я должен был, несмотря ни на что, адресовать это письмо назначенному его величеством вместо Вас командующему исламской армией его превосходительству Энверу-паше. Но я не располагаю сведениями, прибыл ли он в Кукташ. Я стою сейчас со своим отрядом и Седьмым Туркестанским стрелковым полком на берегу реки Кафирниган. Завтра буду в Душанбе.

Твердо веря в Вашу безграничную преданность идеалам исламской революции, исламского движения на нашей земле, я решил сообщить Вам о наших планах, обговоренных при встрече с Энвером-пашой.

Господин Ибрагимбек, из-за отсутствия достаточного времени я не счел возможным писать о себе подробно, но хочу заверить вас в главном — я, Усман-ходжа, сын Пулатходжи, один из руководителей советского правительства Бухарской республики, председатель Всебухарского исполнительного комитета, являюсь убежденным сторонником исламского движения. Читая это, конечно, Вы удивитесь. Однако знайте, все мои помыслы, устремления, мечты, наконец, моя совесть истинного мусульманина всегда были с Вами. И в этом Вы убедитесь, когда мы с Вами бок о бок будем сражаться в великой битве с самым злейшим врагом ислама на земле — большевизмом.

Если хотите узнать обо мне больше, спросите у вашего главного советника, его преосвященства ишана Судура или, если он прибыл к вам, у его превосходительства Энвера-паши.

Теперь о деле.

Прошу Вас, как только приблизятся Седьмой стрелковый полк и мой отряд, спять осаду душанбинской крепости отрядами курбаши Давлатманбия и дать нам возможность без боя войти туда. Естественно, у русского командования возникнет вопрос, почему легко отступили Ваши отряды? И вот в то время, когда я буду выражать по этому случаю свое „недоумение“, от Вас, то есть от командования исламской армией, должен поступить ультиматум. О его содержании мы говорили с Энвером-пашой. Но, несмотря на это, я хочу повторить отдельные, чрезвычайно важные положения, которые необходимо отразить в ультиматуме.

Первое.

Вы „признаете“ власть в стране правительства Бухарской Советской Республики; показываете себя сторонниками мира, свободы; выражаете озабоченность по поводу бессмысленного кровопролития.

Второе.

Укажете, что в тот момент, когда Великий Совет старейшин собрался утвердить свое решение, указанное в пункте первом, и обращение к Бухаре и России, появление больших сил наших (красных) войск доставило вам боль и страдания, омрачило принятие справедливого решения.

Третье.

Обязательно выражаете благодарность России за военную помощь в изгнании ненавистного эмира и считаете излишним дальнейшее пребывание ее войск на территории Бухарской республики.

Четвертое.

В категоричной форме требуете удаления в двадцать четыре часа из Душанбе иностранного Седьмого стрелкового Туркестанского полка. В противном случае, подчеркните, вы теряете доверие к ним и за кровопролитие полностью понесет ответственность перед мировой общественностью правительство РСФСР.

Документ должен быть доставлен в крепость уважаемыми людьми.

Остальное, прошу Вас, предоставьте решать мне.

В случае, если произойдет непредвиденное, мой отряд незамедлительно перейдет к вам и выступит против Седьмого стрелкового. Но Вы тоже будьте наготове, подтянитесь поближе к Душанбе…

Господин Ибрагимбек, дорог каждый час, прошу обсудить срочно мое письмо с хазратом и Энвером-пашой, если он рядом с Вами, и принять решение.

Нижеследующее не зачитывайте, это только для Вас.

Помните — существовал бы Энвер или нет — в любом случае и всегда я обратился бы только к Вам. Я никогда и ни при каких обстоятельствах не терял своего высокого уважения и почтения к великому Ибрагимбеку.

Победа будет за нами! С нами аллах! Ваш Усман-ходжа».

…Вот что прочитал Курбан.

О чем думал он, со скучающим видом складывая листки? Вдвое, вчетверо, еще раз… Письмо не должно дойти до адресата. Убрать Газибека — просто. Но это — провал; Гуппанбай, возвращаясь из Душанбе, непременно вспомнит, проверит… Энвер знает об этом письме… Думай, Курбан, думай…

— Сесть! — приказал Курбан Газибеку. — Хватит ходить туда-сюда!

— Хватит! — согласился Газибек. — Письмо вы прочитали!.. О боже! Кто этот парень? — показал он на Турсуна-охотника. — Уберите винтовку! Послов не убивают…

Турсун повернулся к Газибеку.

— Послов не убивают? Ты — посол? Растлитель девочек, дочерей наших… Опять скажешь «нет»?

— Газибек, а почему вы спешите встретиться с хазратом, а не с Ибрагимбеком? Письмо же адресовано ему? — спросил Курбан.

— Таков приказ человека, подпись которого вы видели.

Курбан медленно вышагивал по пещере, лихорадочно думая, как поступить. Все так. Все так… Но…

Внезапно у пещеры раздался тяжелый топот лошадей, и снова появился Гуппанбай со своими людьми.

— Прошу прощения, шейх! Я не хотел давать вам работу, — сказал виновато Гуппанбай.

— Да разве это работа! — ответил с улыбкой Курбан.

Гуппанбай сделал знак рядом находившемуся всаднику.

— Эй, чахоточный! Выводи своего коня!.. Поторопись, сука! — закричал Гуппанбай.

— Шейх, не сказал он вам, какое у него дело к его преосвященству ишану Судуру? — кивнул Гуппанбай на Газибека.

— Не говорит… Скажет!.. — засмеялся Курбан, глянув исподлобья на Газибека.

— Не скажу! — буркнул, как обиженный ребенок, усаживаясь в седло, Газибек.

Турсун-охотник захохотал. Курбан свирепо посмотрел на него, и он запнулся. Словно поперхнувшись, натужно закашлял.

Гуппанбай со своими людьми скрылся за пеленой не перестававшего дождя. Курбан тяжело опустился на камень. «Что теперь?.. Саид. Срочно нужен Саид. Только бы он оказался на месте! Сейчас дорога каждая минута… Значит, мой дорогой учитель еще в Бухаре скрывал от меня свои связи с Усманходжой и другими младобухарцами?! Похвально, святой отец!

Это еще один ваш предметный урок, как не быть лопухом… Но как он ловко установил свои отношения с Энвером, будучи в Стамбуле, а я и не подозревал. Эта нить, оказывается, тянется еще оттуда… Это второй урок мне!..»

— Возвращаемся в Кукташ! — сказал Курбан, направляясь к своему коню. — Погода не для прогулок и не ночевать же нам здесь, в этой пещере!..

Из дома Абдулкаюма-парваначи они перебрались в дом через площадь, в «кабинет эмира», расселись, каждый в соответствии с занимаемым положением в ставке. Энвер-паша оглядел всех присутствующих.

— Господин Ибрагимбек, — сказал он. — За обедом вы задали мне довольно интересный вопрос… Почему я прибыл сюда не прямиком из Мазари-Шарифа, а через Россию, Бухару? — Энвер понимал: свой ответ он должен построить в соответствии с данной обстановкой, учитывая при этом, что Нуруллахан обо всем сообщит эмиру. — Представьте себе, друзья, Саид Алимхан вызывает одного из вас и просит стать командующим исламской армией, а представители великих держав поддерживают эмира. Этот человек, рекомендованный на должность командующего, — истинный мусульманин, страдающий при виде тяжелых невзгод, выпавших на долю священной Бухары! И у него, то есть у меня, в это трудное время потребовали найти пути спасения от разразившейся катастрофы. Для того, чтобы понять все это, я думаю, нужно время.

Энвер-паша объяснил, почему поехал через Россию, где хотел увидеть своими глазами, чего успели достичь большевики. Не экономическое положение страны интересовало его, а отношение широких слоев народа к политике большевиков и перестройке государства.

— Чтобы наметить конкретную программу и планы борьбы, необходимо хорошо знать внутриполитическую обстановку… Даже в Ташкенте и Бухаре, которым Россия оказала помощь… действовать вслепую может только сумасшедший. Сам аллах не поможет! Серьезность нашего движения заставила меня совершить это опасное путешествие.

Ибрагимбек посмотрел на Нуруллахана.

— Господин Нуруллахан, его величество знал об этом путешествии его превосходительства Энвера-паши?

Энвер усмехнулся.

— Не знай его величество о моем прибытии сюда из Бухары, возможно, Нуруллахан тоже не приехал бы.

Нуруллахан сначала улыбнулся Ибрагимбеку, а потом Энверу.

— Ваше превосходительство, — мягко сказал он. — Я до сих пор удивляюсь, каким образом вам удалось выбраться из Бухары?

Ибрагимбек вздохнул.

Этот вопрос был самым трудным: чтобы ответить на него, надо дождаться человека с письмом от Усманходжи Пулатходжаева. Значит, надо тянуть время.

— Я оказался удачлив, — улыбнулся Энвер-паша. Он пристально посмотрел каждому в глаза. Убедившись, что такой ответ никого не удовлетворил, сказал напрямик: — Позвольте мне ответить на ваш вопрос несколько позднее…

— Почему? — не понял Ибрагимбек.

— Есть причина, — веско сказал Энвер-паша. — И кончим на этом.

— Да, да, — поспешно заговорил ишан Судур. — Ну, как там, в России? В Ташкенте, Бухаре? Вы, наверное, имели встречи и беседы с известными людьми?

Энвер повеселел. Умен старик, он ему еще в Стамбуле понравился. Им нужно непременно встретиться, поговорить наедине. Сегодня же вечером!

— Если говорить о положении в России, — заговорил он спокойно, — народ доволен новой властью. В чем причина? Очень помогает им новая власть… В Ташкенте положение сложное. Но, друзья мои, там немало наших сторонников. Я говорю о членах общества «Национальное единение и прогресс», созданного три года назад. Оно возникло накануне революции в Туркестане. Организатором был турецкий полковник Османбек. В этом обществе собрались самые образованные люди Ташкента, болеющие сердцем за независимость своей родины, за ее будущее. К сожалению, в скором времени это общество по решению Туркестанского городского Совета подлежит роспуску. Члены общества взяты под надзор. Сейчас один из них, господин Бартинец Мухиддин, находится среди нас… — Когда присутствующие основательно рассмотрели светлокожего молодого человека, с широким крепким подбородком, худощавого, со свисающей на ухо кисточкой фески, Энвер-паша продолжил: — В Бухаре я также нашел друзей. Скоро вы их увидите здесь… — Он улыбнулся Ибрагимбеку. — Раньше времени не стану называть их имена. Одно скажу, они занимают высокие посты в органах Советской власти. За обедом кто-то высказал мысль, что надо остерегаться людей, находящихся на службе Советов. Да, они наши противники, наши враги. Но их надо знать! В чем их сила, в чем их слабость. — Он помолчал. Посмотрел на ишана Судура. — Хазрат, мы с вами во многом сходимся мыслями. Потому я особенно ценю ваше мнение. Как вы думаете, чем Советская власть притягивает к себе широкие слои населения? Своими обещаниями? Да. Но большевики свои обещания выполняют! Следовательно, думаю я, мы, руководители исламской армии и духовные отцы народа, должны основательно подумать и дать народу что-то такое… И больше, намного больше, чем дают большевики!

Мимолетная встреча с Энвером в Стамбуле не произвела на ишана Судура сильного впечатления. Но сейчас, слушая пашу, его преосвященство понял, какого большого политического полета эта птица.

— Господин Энвер, — проговорил он, окидывая всех тяжелым взглядом, — сказал откровенно и вслух то, о чем мы думали и пытались умолчать. Господин Энвер совершенно прав, когда он говорит о необходимости коренного пересмотра программы наших действий, как военных, политических, так и идеологических… Нам следует глубоко продумать всю систему мер. Это горькая правда, большевики сейчас сильнее нас. Народ верит большевикам, идет за ними. Есть даже священнослужители, целиком и полностью поддерживающие Советскую власть. — Ишан Судур устремил свой взгляд, который мало кто выдерживал, на Ибрагимбека. — Мы должны объединиться все, как один, под знаменем ислама, как единый народ с единым языком, с единой верой, с едиными обычаями и традициями! А что мы имеем сейчас? Разрозненные племена, разрозненные отряды. Каждый курбаши — глава рода, он стремится уйти из-под командования главного штаба, не признает дисциплину, проявляет самодовольство, его люди действуют, как бандиты, вызывая этим гнев и отталкивая народ от нашего движения…

«Могучий старец!» — восхитился, глядя на него, Энвер-паша.

— Благодарю, хазрат, — сказал он. — Что вы скажете по этому поводу, господин Ибрагимбек?

— Мне кажется, вы и хазрат сказали главное. Единение. Чтобы все силы — в кулак. Повернуть к себе народ… Верно, господин Нуруллахан? — Ибрагимбек повернулся к дремавшему послу.

— А? — вздрогнув, поднял голову Нуруллахан. — Верные слова! Я обо всем поставлю в известность его величество.

— Благодарю! — едко сказал Энвер-паша. — Еще во время вашего здесь пребывания вы узнаете, каким образом я ушел из Бухары… И тогда, приобщив это к своей информации, вы сообщите разом все его величеству эмиру…

— Отлично! — воскликнул Нуруллахан. — Саид Алимхан, действительно, должен быть в курсе всех событий…

— Господин Энвер-паша, — нерешительно проговорил Ибрагимбек. — О вашем прошлом нам рассказывали и его преосвященство, и посол Нуруллахан, и Саид Алимхан. Но вот еще какие странные слухи ходят.

— Говорите прямо! — грубо оборвал его Энвер-паша.

— Из-за чего вы уехали из Стамбула?

Энвер насмешливо посмотрел на него.

— Вы хотите сказать… почему мне запретили жить в Стамбуле?.. Я правильно понял?

Ибрагимбек кивнул.

Наступила напряженная тишина, и все с нескрываемым любопытством ожидали ответа. Энвер-паша понимал: ответ этот многое решал. Он насупил густые брови, словно расстроившись от грустных воспоминаний. Горько улыбнулся.

— Придет время, вспомнят меня в Стамбуле, Анкаре, — задумчиво заговорил он. — То, что мне запретили жить в Турции, — это правда. Послушайте же, Ибрагимбек! Вот Советская власть и красные войска угрожают вам! И народ на их стороне… Вы готовы сражаться с Советской властью! Браво! Теперь задумайтесь на минуту: вы… побеждены. Что произойдет? Первое, что сделает Советское правительство, — объявит вас врагом народа. Историческая закономерность: победителей никогда не судят, побежденные умирают виноватыми… Если маленькая армия великой державы терпит поражение, позор падет на голову всего народа. И тогда ищут виновного. И — находят. Того, кто шел впереди. Наша Турция в этом вопросе ничем не отличается от других стран… Турция потерпела поражение в мировой войне. Так кого надо сделать козлом отпущения? Естественно, командующего! Тогда надо было успокоить нацию, чтобы потом поднять ее на новые дела!

Ибрагимбек понимал его. Хотя и трудно было признавать, но в ужасных словах, сказанных в его адрес, он был убежден, содержалась горькая правда. Его удивило другое.

— А не сыграла ли в вашей судьбе главную роль месть? Если верить слухам, тестя вы…

— Действительно, моим тестем был султан Абдулхамид. Но что вы знаете о нем? Такого жестокого, невежественного султана еще не было на нашей земле! Он торговал Турцией, разорял народ. Кто бы мог стерпеть такое, что на твоих глазах гибнет твоя родина! Мы — «молодые турки» не стерпели этого! Султана приговорили к смерти. Интересы нации требовали этого! — Энвер-паша говорил страстно, горячо, его речь захватила, подчинила себе всех, кто был в комнате. — Он казнен по воле народа. Весь турецкий народ ликовал по этому случаю! «Молодых турок» носили на руках! И тут мы вступили в мировую войну. Ошиблись!.. Нет, не месть заставила меня, уважаемый Ибрагимбек, оставить родину. Я не жертва мести. Я должен был уехать. Но придет время, и меня вспомнят в Стамбуле и Анкаре!

Все притихли. Каждый по-своему переживал рассказ Энвера-паши.

— В смутное время всегда вот так… — вздохнул Ибрагимбек. — А как же все-таки вам удалось стать своим человеком в правящих кругах других государств?

Энвер задумался. Его тесная связь с влиятельными людьми иностранных государств святая святых, одна из глубоких, сокровенных тайн его души. Революция в России смешала события, на многое заставила смотреть по-иному. Вчерашние враги становились друзьями, забыв про обиды и раздоры, объединялись в борьбе с общим злом. Какое-то время Энвер отирался то в увеселительных домах Парижа, то в турецких кварталах Германии, заводил знакомства. Пережидал смутное время.

Революция в России, потом в Туркестане… Наконец восстание в Бухаре!

И в это время на него опять появились покупатели. Авторитет Энвера-паши снова стал заметным.

И — пришел его час.

Он был уверен: если с иностранной помощью исламская армия освободит Бухару, несомненно, это может оказать цепную реакцию и на другие дремлющие силы Туркестана. Потом этот ветер перемен повеет и на Россию, возбудит тюркоязычные народы Кавказа, находящиеся в ее составе. В конечном счете, возобновится давняя битва за восстановление Великого Тюркского Султаната!

Что может сделать для этого Энвер? Как он должен делиться жирными кусками! Англия не скрывает своего интереса к Средней Азии. Что ж, нужно не скупиться на обещания! Главное — уже теперь выжать из нее побольше оружия, боеприпасов, продовольствия. Англия может одеть и обуть, вооружить и прокормить большую армию! Пусть…

Энвер-паша решил изложить присутствующим свое отношение к иностранным государствам таким образом, чтобы безоговорочно, раз и навсегда надежно укрепить их веру в себя.

Тепло глянул на Ибрагимбека. Спросил напрямик:

— Без иностранной помощи мы ничего не достигнем. Вы согласны с этим?

— Истинная правда! — воскликнул Нуруллахан.

Ибрагимбек внимательно слушал Энвера, временами поглядывая на пего.

— Я хочу задать вам вопрос… Например, какими глазами Англия смотрит на Среднюю Азию?.. На Бухару?..

— Глазами хищника! — злобно выкрикнул Тугайсары.

— Совершенно правильно! — согласился Энвер неожиданно для всех. Словно не интересуясь произведенным впечатлением, задумчиво посмотрел в окно и равнодушным голосом продолжил: — Зарубежные друзья протянули нам руку помощи… Так? Что — прониклись нашей бедой, решили помочь? Решили доказать свое человеколюбие? Это — для газет! Большевики корчатся. Их обложили, бьют со всех сторон, они дохнут с голода, у них нет ни заводов, ни фабрик, у них нет ничего, что позволило бы им жить… Но они живут! Вопреки всему — живут! И… будут жить. Что самое страшное сейчас? Большевистская зараза! Она проникает всюду! Подавить ее — вот главная задача. На эту цель направлено все. Англия тратит большие деньги… Ну, а потом? Когда мы задавим эту заразу?.. Англия, и вместе с ней все другие страны, кто теперь там пригрелся, будут кричать нам: дай!.. дай!.. Иностранные друзья… Они враги наши! Но пока… друзья… Надеюсь, вы меня понимаете…

— Да-да! — сказал Ибрагимбек и недовольно уставился на появившегося в комнате Джаббара Кенагаса. — Тебе что?

Джаббарбек кивнул в сторону Энвера.

— Одно слово… — сказал он.

«Знаю я твое „слово“! Мечтаешь вернуть девчонку?..» — Ибрагимбек готов был огреть его плетью, но вмешался Энвер-паша:

— Подойдите, если на два слова… Господа, все свободны. Попрошу остаться хазрата ишана Судура… господина Ибрагимбека.

«Если Энвер сегодня останется ночевать в юрте старика, надо, чтобы рядом был Курбан», — решил Ибрагимбек.

Из ущелья Злых духов дорога змеилась по голым каменистым холмам. Восточный ветер сильными порывами бил холодным дождем по лицам всадников, по крупам коней. Курбан чувствовал себя скверно: тоска, заброшенность, дикое одиночество… Видно, устал. Он всегда должен быть уравновешен, уверен в себе, как любой священнослужитель при любых обстоятельствах должен оставаться философом в общении с «рабами божьими», быть доступным народу, но — не всем! Должен, должен, должен!..

Было.

«Вы знаете, принц-шейх, я почему-то с первого взгляда почувствовал к вам полное доверие. Увидел себя в вас, как в зеркале, — говорил Ибрагимбек, прогуливаясь с Курбаном по саду, разбитому на склоне горы, над речкой, в ясный солнечный день. — И мы с вами непременно подружимся… Вы должны стать моим человеком… с вашим умом, широтой взглядов, высокой образованностью… Нет, нет! Я не хочу отрывать вас от вашего великого наставника, он вам как родной отец, я знаю. Но у вас должна быть и своя жизнь, наполненная событиями, связями, друзьями… Вы же молоды! В вас кипит кровь!.. Послушайте меня: я не верю этому турку… я не верю тому, что он отдаст жизнь борьбе за наше дело, готов проливать свою голубую кровь за нас, за нашу землю, за нашу независимость. Не получилось у себя — решил попробовать здесь осуществить свою фантастическую идею… Ему нужна власть, только власть… Впрочем… Власть — это все!»

За все время Курбан впервые тогда хорошо рассмотрел Ибрагимбека. Он был выше среднего роста, с продолговатым лицом, которое украшала холеная борода. Главное — глаза… Кто хоть раз видел их, никогда не забудет. Одет со вкусом, изящно… Его лицо имело огромную притягательную силу. Увидел — и поверил. За такими людьми идут на смерть, ни о чем не думая. Идут — и все!

— Подумайте, принц-шейх, о нашем сотрудничестве, — сказал Ибрагимбек, посмотрев на него спокойными темно-карими глазами, излучавшими добро и полное доверие. — Я не тороплю вас.

— Я принимаю ваше предложение, — не задумываясь, ответил Курбан. — Вы думаете о родине, о нашей родине — для меня это главное! Он — чужой…

Ибрагимбек взял его руку и молча пожал…

В этот же день Курбан сообщил в центр об этом разговоре и вскоре получил ответ: действия правильные, сближение будет полезно.

Почему вспомнилась эта встреча именно теперь?.. Да, а Газибек?.. Он сказал, что если не встретится с ишаном Судуром, пойдет к Ибрагимбеку. «Ну и что из того, что пойдет к нему? — размышлял Курбан. — Признается, что кто-то читал послание? Для него это смерть. Будет молчать». То ли от быстрой скачки, то ли от сильного напряжения у Курбана горело лицо.

Натянул повод, поехал медленно, и тут он вспомнил о Турсуне-охотнике. Охотник не отставал. «Если даже, — продолжал рассуждать Курбан, — штаб Энвера-паши примет коварный план Пулатходжаева, командиры Седьмого полка — не простачки, чтобы так, запросто, клюнуть на удочку басмачей. Арсланов рассказывал: Усманходжа — выходец из очень богатой купеческой семьи, монополизировавшей в Бухарском ханстве производство и сбыт каракуля на крупных международных рынках. Состояние семьи исчислялось в миллионах. То, что „непутевый“ сын вдруг стал революционером, мало кого удивило. Время такое — шла ломка всего: власти, традиций, семейного уклада, отношений. Кто был ничем, тот станет всем — часто повторяли большевики. Случалось и наоборот: те, кто имел много, в одночасье лишались того, что было накоплено десятилетиями, поколениями. Время такое. А молодежь горяча, криклива, опрометчива в поступках. Усманходжа не стал дожидаться, пока у него отнимут его богатства — сам отдал. Сам пришел к большевикам: хочу служить революции! И ему поверили. Большая нужда была в таких, как он: широко образован, умен, крепко связан с местным населением.

Пошел в гору Пулатходжаев!

И вдруг — предательство… Страшно подумать, какой удар будет нанесен революционному делу. Глава бухарских Советов переходит на сторону воинов ислама… Кому верить?»

На окраине Кукташа Курбан расстался с Турсуном-охотником. Пока он раздумывал, куда направить коня, со стороны центра Кукташа появился быстро скачущий навстречу ему всадник на низкорослом коне местной породы. Вскоре он узнал его — это был Кулмат, старший из слуг ишана Судура.

— Его преосвященство послали за вами и господином Турсуном, — сказал Кулмат, приблизившись к нему. — Но я не вижу господина Турсуна.

— Я отпустил его. Что случилось?

— Вечером его преосвященство дает обед в честь гостя из Кабула. Он хотел посоветоваться с вахи… а господину Турсуну надлежит взять барашка у Идриса-мутаввалли и приготовить мясо по-байсунски.

— Господин Турсун отправился к матушке Тиник, проведать родственницу.

Кулмат, несмотря на преклонный возраст, пользовался особым покровительством ишана Судура. Он всегда и всюду сопровождал хазрата, с удовольствием выполнял все его поручения. Курбан никогда не видел его мрачным. Всегда доброжелательный, мягкий в обращении, он умел делать все — от изысканных кушаний до шитья рубашек, халатов, чинил обувь и тачал сапоги. Он ревниво оберегал покой и авторитет своего хозяина. Добрая улыбка Кулмата обезоруживала человека, пришедшего в дом с плохими мыслями. Была у него семья — жена и двое сыновей, где-то недалеко от Бухары. Видал ее он редко, навещал один-два раза в год. Слепая любовь и поистине собачья преданность не позволяли ему оставлять надолго ишана Судура. Курбана он тоже любил, но потому, что любил его хазрат, и больше того — он повиновался ему, видя в нем сына хозяина.

— Простите, шейх… с вашего позволения я незамедлительно отправлюсь за господином Турсуном? — почтительно спросил Кулмат.

Курбан ответил кивком и, ткнув коня каблуками, помчался по кривым закоулкам, короткой дорогой, к юрте ишана Судура.

Турсун-охотник, подвесив на перекладине земляного тандыра тушу барашка, замазывал глиной отверстие. Курбан уже надышался запаха арчовых дров, которыми предварительно накалили тандыр, насмотрелся, как готовится деликатесное мясо, — ушел в юрту Турсуна. Он снял с крюка тулуп и, бросив его на ковер, устало сел. Глядя в открытую дверь на факел, горевший, потрескивая, у кухни, где в больших котлах варились плов и шурпа, подумал: «Не очень-то верит мне старик!» Когда прибывшие с миссией Энвер-паша, Ибрагимбек и Нуруллахан вошли в юрту ишана Судура, Курбан на правах младшего хозяина дома собрался разливать чай, но его преосвященство, пока гости с шумом рассаживались на пышные шелковые одеяла, прошептал ему: «Сын мой, вы, пожалуйста, проследите, чтобы слуги подавали угощение в нужный час», и повернулся так, словно загораживал собой вход туда… Что ж! Оставалось вежливо поклониться и, еще не распрямившись, отступить…

Растянувшись во весь рост, Курбан пошарил вокруг, ища, что бы подложить под голову. В эту минуту вдруг в лицо ударил холодный воздух. Тронул рукой ковер — и отдернул пальцы, еще не веря удаче: дыра! Точно такая же — в кошме у основания юрты ишана Судура.

«Эта юрта напоминает мне о многих удивительных событиях! — послышался отчетливо голос Нуруллахана. — Вы всегда умели жить, ваше преосвященство. И оставались всегда кочевником!»

«Откуда вам, горожанину, знать цену юрты? Ну а что касается слова „кочевник“, укажите мне такой народ, который бы не кочевал».

«Да я пошутил! — воскликнул Нуруллахан. — Кто может поручиться, возникла бы Бухара или нет, не появись здесь наши предки?!»

Курбан аккуратно прикрыл кошму, лег, устроившись поудобнее. Со стороны было похоже: спит или дремлет. Но ведь при этом он слышал каждое слово!..

Можно было только поразиться такой удаче. Но пройдет немного времени, и Курбан, узнав, как появилась такая «связь», будет хохотать от души: оказалось, эти отверстия сделал по указанию хозяина Турсун-охотник. Бывало, в поздний час к его преосвященству приезжали гости или же ему самому вдруг хотелось выпить горячего чаю, тогда он просовывал из юрты в юрту длинную палку и, толкая, будил спящих Кулмата или Турсуна.

Как все просто…

Но вот разговор зашел о письме Пулатходжаева. Курбан насторожился.

«…Я совершенно уверен, что господин Энвер-паша дальновидный политик, — говорил Ибрагимбек. — Однако Пулатходжаев — советский! Если бы он добросовестно не служил, его Советская власть, и в этом я нисколько не сомневаюсь, так высоко не вознесла бы! По вашим словам, да он и сам признается в письме, этот человек — враг эмира… эмирата! Один из разрушителей престола! Правда, в письме он дал множество разъяснений, старался объяснить свои действия… но все равно… — Ибрагимбек немного помолчал. Потом, нервничая, закончил: — Я не хочу навязывать вам, господин Энвер-паша, свою точку зрения… смотрите сами».

«Истинная правда! — воскликнул Нуруллахан. — Но прежде чем принять предложение Усманходжи, все равно, господин Энвер, надо получить согласие его величества…»

«Дорогие мои! — прервал Энвер дрожащим голосом Нуруллахана. — Вы же видите, времени у нас в обрез… Вы что — отказываетесь принять план Пулатходжаева?»

«Не спешите! — Это опять Ибрагимбек. — Шутить с русскими! Тут надо подумать…»

«Но… в этих условиях у нас нет времени маневрировать! У нас мало войск, да? Правильно? Люди плохо вооружены! Нет помощи из Хорезма, Самарканда, Ферганы… пока нет. Мы не успели объединиться, не хватает оружия… Повторяю: на это дело надо смотреть, как на внезапно возникшую возможность! Далее… Мы не поверим Пулатходжаеву — он погибнет. А мы? Лишаемся одного хорошо вооруженного отряда — раз, теряем великий случай, когда на сторону исламской армии добровольно переходит один из видных руководителей Советской власти, что дает неслыханную возможность укрепить авторитет нашего движения, — это два!»

«Я все сказал! — вспылил Ибрагимбек. — Ну, если это касается только меня… Но за исход этого дела я не намерен отвечать!»

«Хорошо… Отвечать буду я!»

«В таком случае… говорите! Что нам делать?»

«Бек! — Энвер-паша вздохнул. — Все расписано в этом письме. Верно, хазрат?.. Что нам осталось? Все исполнить в точности! Ибрагимбек, друзья! Я… не могу утверждать, что полностью доверяю Пулатходжаеву!.. Но упустить такую возможность… было бы неразумно!»

Молчали долго. Наконец — голос Ибрагимбека.

«Ладно… Что я должен делать? Чем должны заняться Тугайсары, Фузаил Махсум, Давлатманбий?»

«Господа! — голос Энвера-паши задребезжал. — В этом деле Пулатходжаев поставил на карту свою жизнь!.. А я поставил… свое имя… Если сомнения Ибрагимбека подтвердятся, я не только попрошу у вас прощения, но и…»

Голоса, голоса — все комом, ничего не понять!

«Сейчас напишем ответ?» — хазрат. Это он…

«Только не от моего имени… от имени главнокомандующего!» — Ибрагимбек.

Курбан боялся шевельнуться, хотя затекли руки, подпиравшие подбородок. А голоса то поднимались до крика, то спадали до шепота… И долгая тишина… И уже удаляющиеся голоса…

В полночь, когда гости разъехались, Курбан в закутке написал очередное донесение и, придавив каблуком в землю патрон, возвратился в юрту. Турсун-охотник уже спал, но Кулмат, торчавший у летней кухни, при свете факелов отдавал какие-то распоряжения многочисленной прислуге и поварам, они убирали котлы. Под этот шум Курбан и заснул.

В штабе в окружении Бартинца Мухиддина и Хаджи Самибека Энвер-паша изучал карту Восточной Бухары, которую дал ему Пулатходжаев тогда, при встрече. Он водил остро отточенным карандашом по населенным пунктам, горным и степным районам, прикидывая расстояние от Душанбе до Карши, Бухары, Байсуна, Шахрисабза. Временами исподлобья бросал взгляд в угол комнаты, где на резном столике лежал в развернутом виде ультиматум, постоянно дополняемый изменениями.

Со двора доносился отрывистый голос Гуппанбая. Назначенный членом посольства к красным, он, конечно же, понимал, какому риску подвергается. Узнают — и к стенке. Но Энвер твердо настоял на своем, без объяснений напомнил: такая поездка полезна начальнику контрразведки. Кому полезна — понятно. А кому собой рисковать — непонятно…

По длинному айвану, мелькая в окне, разгуливали ишан Судур с Нуруллаханом. Посол доверительно рассказывал о жизни Саида Алимхана в Кабуле, его преосвященство время от времени кивал, делая вид, что внимательно слушает. Однако мысли его были далеко. Назначение главой посольства к красным ишан Судур принял как должное. Понимал: его ум, его авторитет здесь необходимы. Но… хазрат не верил в успех. Чем больше вдумывался он в то, что их ожидает, тем больше было сомнений. Не нравилась ему эта затея. Не нравился ему Пулатходжаев. У него явно своя игра…

— Мне надо уезжать, — неожиданно сообщил Нуруллахан.

Хазрат остановился, пристально посмотрел на посла.

— Его величество ждет от меня вестей… Поеду. А священную Бухару навещу, когда она снова станет свободной столицей мусульман. Надеюсь, теперь недолго ждать…

— Что ж… — Хазрат проводил его понимающим взглядом. — Надеюсь.

Появился Ибрагимбек, Энвер-паша поднял голову от карты, заметил его возбужденное состояние. Бек прошел к окну и, загородив собой свет, хмуро смотрел на него. Энвер-паша выпрямился и велел знаком выйти из комнаты Мухиддину и Хаджи Самибеку.

— Я только что разговаривал с Газибеком, которого вы посылаете с парламентерами ишана Судура, — резко заговорил бек. — Я запретил ему ехать.

— И правильно сделали! — неожиданно одобрил Энвер. — Мой приказ можете отменить только вы и больше никто! Я, бек, могу тоже ошибаться, — сказал примирительно. — Здесь, похоже, ошибся. Вы ведь подумали, что своей опрометчивостью мы могли загубить не только нужного нам человека, но вместе с ним и все дело. Благодарю вас, бек.

— Тугайсары сам забрал Турсуна? — спросил Курбан у Кулмата, сметавшего длинным веником конский навоз в кучу.

— Его парни, — сказал Кулмат. — Пожалел я вас, не разбудил. Крепко спали.

— Пойгадашт далеко?

— Вы пройдите в юрту. Первым делом надо подкрепиться.

Курбан последовал совету. На сандале он увидел дастархан с холодным тушеным мясом, сдобными лепешками, касы с каймаком.

Кулмат просунул голову в юрту:

— В пиале с зелеными цветочками жир, выпейте залпом, не дыша… Жир сурка! Чудо. В нем бодрость, здоровье, сила!

Курбан взял в руки пиалу. Задумался. Вспомнил: когда отец был уже совсем плох, табиб велел напоить его таким жиром. Тогда в поисках жира Курбан обошел не один охотничий дом. Ранней весной найти жир сурка не только трудно, но он в эту пору и баснословно дорожал. Когда, наконец, нашел, обменял на две пары новых кавушей и примчался домой, было уже поздно.

…Кулмат заставил Курбана проглотить густой, горьковатый жир, следил за ним, пока тот завтракал, предлагая то одно, то другое.

Наконец отправились в путь. Курбан на Гнедой, Кулмат на осле с разорванной ноздрей (ноздрю разрывают специально, чтобы животному при усталости не было трудно дышать), пересекли широкое поле, раскинувшееся за мечетью.

Вдали, на высоком холме, мельтешили черные силуэты всадников. Казалось, они были не на земле — в воздухе: понизу стлался туман. Вот показались два всадника, они неслись во весь опор к вершине холма, энергично раскачиваясь то влево, то вправо.

— Тренируются! — оживился Кулмат. — Спрашиваете, где Душанбе? Сейчас увидите.

— Это Пойгадашт?

— Он самый.

Курбан вспомнил холмистую степь Пойгабаши возле Байсуна. Самые массовые состязания происходили здесь. Пойгадашт нередко становился свидетелем кровавых, страшных событий.

В стороне от группы спешившихся заметил Тугайсары. Он стоял между парнем с морщинистым лицом и своим новым телохранителем, заменившим Муртаза. Его имени Курбан не знал. На Тугайсары черный чекмень, на ногах — сапоги с высокими каблуками, он наблюдал за всадниками, мчавшимися со стороны черного ущелья. Размахивая саблями, джигиты ловко секли ивовые прутья слева и справа.

Тугайсары увидел Курбана, когда он спрыгнул с коня, и направился к нему.

— Здравствуйте, ваше превосходительство! — первым поздоровался Курбан.

— О-о! Господин шейх!.. Добро пожаловать! — сказал радушно Тугайсары. — Кулмат, куда путь держите? Ты, наверное, надоел нашему гостю своей болтовней?

— Я прикусил язык и всю дорогу молчал, — простодушно заулыбался Кулмат.

— Господин шейх, — Тугайсары смотрел на Курбана серьезно, оценивающе. — Вам довелось увидеть больше, чем мне. Я имел дело с воинами царя — они хорошо дрались. Я видел в бою казаков. В седле им нет равных! Но я слышал, казаки оказались побежденными теми, кто ходит по земле, бежит по земле, зарывается в землю! Вы были у кизил-аскеров, видели их близко. Как они?

Курбан угадывал, о чем мог еще сказать Тугайсары. Здесь не улак, не молодецкие игры. Из разных мест, из степей, с гор сгоняют мужчин, чтобы сколотить из них новые отряды для решительного боя с красными. Кто они?.. Многие умеют держаться в седле — но кто из них держал в руке саблю? Как поведут они себя в бою? Учить — уже нет времени. Разве научишь теперь тому, чему надо учить с детства?.. Учит бой. Учит того, кто выйдет из боя живым, не показав врагу спину…

«Изменился, — глянул пытливо на него Курбан. — Не тот Тугайсары, каким был раньше. Да и понятно: ему не безразлично, с кем идти в бой».

— Приступайте к скачкам! — приказал Тугайсары парню с лицом старичка.

— Скачки! Скачки! — рявкнул парень неожиданно громким басом.

Оглядев всадников, Тугайсары остановил колючий взгляд на джигите в белой папахе.

— Эй, туркмен! Придешь первым, назначу десятником! Отстанешь — заберу красавца-коня, сядешь вот на этого ишака! — мотнул головой на осла с рваной ноздрей. Кулмат захохотал, рад шутке.

— Буду десятником! — нахально сверкнул черными глазами туркмен. — А лучше — сотником!

Всадники с опаской смотрели на этого коня. Кто-то заметил:

— У туркмена не конь — зверь!

Тугайсары, смеясь, спросил у Кулмата:

— Что скажешь? Посадим на ишака этого бахвала?

— Он будет сотником.

Тугайсары захохотал.

Курбан вглядывался в туркмена. «Да это же Карим! — неслышно ахнул он. — Карим-конокрад. Он здесь… Отрастил бороду, приоделся — но это он. Почему он здесь?..»

А между тем на поле все пришло в движение. Всадники были возбуждены, воздух полнился храпом коней.

И были скачки! Дрожала земля от топота копыт, раздирали воздух надсадные крики. И вот уже все веером разъезжаются по полю, соскакивают с седел, успокаивают коней.

Туркмен прогарцевал перед Тугайсары, нахально блестя зубами, крикнул:

— Буду десятником!

— Будешь сотником, — тихо сказал Тугайсары. — Вот таких мне надо. Много!.. Шейх, вы не ответили на мой вопрос, — напомнил он.

Курбан несколько раз встречался взглядом с туркменом. Показалось: тому очень надо быть замеченным, узнанным. Боялся потерять его из виду, вообще потерять. Успокоился только, когда увидел, как к туркмену подъехал Турсун-охотник, ускакали вместе.

— Помню ваш вопрос, помню… Простите, увлекся. Скачки — это всегда так… Вы спрашиваете, сильны ли красные конники? У них есть и своя сила, и своя слабость. Теперь уже не время сравнивать и вспоминать, кто кого побил. Окопники при царе воевали плохо. Почему? Причин много, а главная — не знали, за что воюют. Отдавать свою единственную, да, жизнь, за батюшку-царя — это, согласитесь, не всем понравится. Вы очень тонко подметили: сила — когда они чувствуют под ногами землю. Какую же силу они обрели, когда им сказали: теперь это ваша земля!

— Вот! — оживился Тугайсары. — Теперь я вижу, в чем их слабость! Их слабость — а наша сила! Здесь они чужие, а мы на своей земле! Здесь мы побьем их! А если кто и останется в живых — прогоним, будем гнать далеко, чтобы сами забыли и другим не рассказывали — есть такая земля! Наша земля! — Тугайсары в сильном возбуждении рвал на себе воротник.

«Нет, — про себя усмехнулся Курбан. — Не будет по-вашему. В Красной Армии теперь есть и бывшие окопники, и бывшие казаки, можно называть их и так. А в сущности своей это люди, которые получили землю, — не только свое поле, не клин возле родной деревни, — всю землю, и они должны навести на ней порядок, чтобы потом заняться мирным трудом, строить новую жизнь. Они знают, за что идут в бой. И здесь, на этой земле, которую вы считаете своей, только своей, они будут драться за общее. Вот в чем их сила. Вот почему вам их не одолеть».

Еще новость! Ибрагимбек предложил: пусть хазрата сопровождает в Душанбе Курбан. Энвер-паша согласился не раздумывая. Ишан Судур молча покивал. Потом сказал тихо, словно раздумывая:

— Это надо. Приходит время, мальчику надо вникать в серьезные дела. Кто заменит меня?..

А что же сам Курбан? Конечно, он воспринял это как неслыханную удачу. И в то же время насторожился: неспроста именно Ибрагимбек предложил. Значит, ждет от него информации… А может быть, проверяет? Сколько можно!..

Интересный разговор уже накануне отъезда:

— Что вы можете сказать о Пулатходжаеве? — спросил Ибрагимбек.

Курбан растерянно посмотрел на него.

— О нем?.. Что я знаю… Один из руководителей Советской власти в Бухаре. За что назначили? Очень умный, наверное, образованный, — сказал он скороговоркой. Подумал: «Если Газибек выдал, что я читал письмо, конец!»

— Если бы этот человек перешел к нам… вы бы верили ему? — неожиданно в упор спросил Ибрагимбек.

— Ваше величество! — сказал Курбан, легко вздохнув. — Ну, если бы вы перешли к ним, там бы поверили в искренность и чистоту ваших помыслов? Простите за дерзкий вопрос.

— Гм… В самом деле абсурд… — раздраженно проговорил Ибрагимбек, не ответив на вопрос Курбана.

На ишане Судуре белая чалма, белый чекмень. Он величественно восседает на сивой лошади с мелкими коричневыми крапинками. Молчалив, задумчив. Всем существом ощущал он наступление весны, но не вселяла в него весна бодрости, радости обновления, как то бывало — навевала тихую грусть воспоминаний о былом. «Старею…» — понимал хазрат.

Гуппанбай следовал за его преосвященством на рыжей лошади. На душе у него было мрачно, в нервном тике подергивалось веко. Временами он смотрел вдаль, на горы, за которыми находился Байсун и красивая гора Саримаст. Снится ему эта гора! Когда Ибрагимбек ушел на Памир, он остался в отряде Урганжи, парни которого рассказали ему, что при переходе через гору Саримаст был ранен не только командир, но и подстрелена лошадь с ценным грузом. Потом казначей поведал ему по секрету, что на той лошади был хурджун с двумя кожаными мешками. В них — золото…

Уйти, думал Гуппанбай, найти это золото, взять его — и уйти.

С ишаном Судуром ехал Бартинец Мухиддин, которого включил в состав посольства лично Энвер-паша. Большей частью он молчал. Временами напевал негромко какую-то турецкую песню.

Гуппанбай попросил его:

— Эфенди, пойте громче, мы хотим тоже послушать.

— Громче не могу, — сказал Мухиддин.

— Вы турок? Хорошо говорите по-узбекски.

— Турок я, турок… После мировой войны попал в Ташкент. Пригласил меня наш друг Османбек. Учительствовал я. В тюркской школе. Преподавал военное дело: бей! стреляй! коли! вали! Вот такой я учитель. Такой турок…

— Скоро Душанбе. Ваше преосвященство, не пора поднять флаг? У красных должны быть бинокли, — сказал Гуппанбай.

Ишан Судур кивнул рассеянно.

Гуппанбай подал знак одному из своих людей, и тот, вытащив из хурджуна кусок белого полотна, приладил его к палке и поднял над головой.

Душанбинская крепость находилась на окраине кишлака. Старая крепость, во времена завоевания Туркестана царской Россией в ней стояли русские войска. Как только эмир сбежал, они тоже бежали в Керки. Как и любая другая крепость, она имела в стене, окружающей ее, амбразуры, а внутри — специальные помещения для оружия и боеприпасов, казармы для солдат и жилые дома для офицеров с семьями, амбары и склады для продовольствия.

При строительстве крепости были использованы детали восточной архитектуры: по углам кирпичной крепостной стены — четыре высоких минарета, на каждом из них смотровая площадка; по бокам крепостных ворот еще два минарета.

Слева, огибая крепость, протекала глубокая мутная речка, через нее переброшен мост. Короткая дорога, мощенная камнем, упиралась в массивные кованые ворота.

Остановились возле моста. В левой башне показался красноармеец в шинели с красными тесемками на груди и кто-то в черном халате.

— Подними выше флаг! — приказал ишан Судур.

Он не успел поприветствовать поклоном показавшихся в башне: распахнулась одна створка ворот, и четверо бойцов, выйдя, по двое встали по обеим сторонам дороги. К ним присоединились еще двое, в халатах. А вслед за ними появился сухощавый парень в феске, с саблей на боку, остановился впереди этой группы.

— Сойдите с коней и подойдите сюда! — тоном приказа предложил он.

Спешились.

Курбан взял под руку ишана Судура, и они направились через мост. Шли медленно, словно считая шаги. Когда приблизились к воротам, Курбан узнал этого в феске: Али Ризо, начальник Всебухарской милиции. Ему стало не по себе: и этот предатель?..

Бартинец Мухиддин опередил всех и, переговорив с Али Ризо, позвал их.

Ишан Судур поздоровался с Али Ризо.

— Вы посол Ибрагимбека? — спросил тот, ответив на приветствие.

— Да, эфенди, — сказал ишан Судур и бросил на него испытующий взгляд. Энвер-паша, прощаясь с ним, говорил о своих надежных людях в отряде Пулатходжаева и, в частности, об Али Ризо, который, при возможности, встретит их. Похоже, это он.

— Добро пожаловать! — сказал Али Ризо и, первым пройдя в ворота, отошел в сторону, пропуская их. — Прошу прощения, но все должны оставить оружие! — громко объявил он.

Кроме ишана Судура, обыскивали всех. У Курбана оружия не было. Он прошел проверку первым и, дожидаясь остальных, рассматривал территорию крепости, Неожиданно для себя разволновался: так знакомо было ему все. Прошли строем красноармейцы. Вон группа, сидят, синят воздух дымком махорки, греются на весеннем солнце. Тихие разговоры о чем-то своем, скорей всего о доме… А вон еще группа — там смеются. Все как обычно, все чем-то заняты, их нисколько не интересует: что за люди, зачем пришли… Они отдыхают, выглядят расслабленными. Но Курбан знает — достаточно сигнала, и все здесь будет — как граната, когда из нее выдернешь чеку…

— Следуйте за мной!

Али Ризо зашагал по дорожке, выложенной квадратными кирпичами.

Не доходя до здания, находившегося на противоположной стороне площади, свернули направо к открытой двери какого-то приземистого сооружения. Али Ризо вошел вовнутрь. Немного погодя он показался и кивком позвал их. Все спустились по ступенькам вниз и пошли по узкому полутемному коридору. Остановившись возле открытой комнаты справа, Али Ризо жестом показал: сюда. Как только в комнату вошли ишан Судур, Курбан и Гуппанбай, дверь закрыли. В коридоре остались Бартинец Мухиддин и отряд охраны.

Потолок в комнате низкий, длинное окно с решеткой выходило на западную сторону. Сыро — казалось, все здесь пропитано крысиным запахом.

— Ваше преосвященство, что это за дом?

— Да вы же сами видите, Гуппанбай, — растерянно проговорил хазрат.

— А что, если зиндан?..

— Всего можно ожидать…

— Почему турка не пустили?

— Наверное, сочли, что охране лучше остаться перед дверью…

— Скажите: за дверью…

В коридоре послышался шум шагов. Резко распахнулась дверь, в комнату вошел худой, с пушистыми усами молодой человек. И на нем феска.

— Здравствуйте! — сказал он улыбаясь. — Я — Данияр, начальник милиции Байсуна… Ваше преосвященство, вы пойдете впереди, со мной. А вы — за нами…

По крутым ступенькам их провели в помещение с высоким потолком. Посреди комнаты стоял стол, за которым с левой стороны сидело шестеро, напротив — тоже шесть свободных стульев. В конце стола стоял коренастый, крепкий мужчина в кожаной куртке. «Пулатходжаев!» — узнал его Курбан.

Пока тот о чем-то говорил с Али Ризо, Курбан успел осмотреть комнату и этих шестерых. Русские командиры. Командование Седьмого стрелкового полка. Один — гражданский — в черном костюме с галстуком, редкие волосы его расчесаны на прямой пробор, поблескивает пенсне.

— Нагорный, — представил его Пулатходжаев. — Генеральный консул Российской Федерации в Термезе. — О сидящем по правую руку: — Морозенко. Командир полка. Остальные — его штаб.

— Начнем, пожалуй! — сказал Пулатходжаев и, заметно стараясь выглядеть спокойным, приказал молодому человеку, стоявшему рядом с ишаном Судуром: — Сабитджан, мы будем говорить по-узбекски, ты переводи для них. Так. Мы слушаем вас. Представьтесь!

— Мы — послы исламской армии! — заговорил ишан Судур с достоинством. — Я — ваш покорный слуга — ишан Судур ибн Абдулла. Являюсь Главным советником его превосходительства Энвера-паши — главнокомандующего исламской армией. Эти люди — сопровождают меня!

Сабитджан довольно быстро переводил, командиры молча слушали его.

— Ясно, — сказал Пулатходжаев. — Добро пожаловать. — Он показал рукой на свободные стулья за столом. — Садитесь, таксыр… и вы тоже, господа!

Прежде чем сесть, ишан Судур вынул из чалмы сложенную бумагу.

— Цель нашего приезда обстоятельно изложена в этом послании!

По знаку председателя Сабитджан взял письмо. Пулатходжаев, пробежав глазами текст, вернул письмо переводчику.

— Читай. Переводи. Пусть все послушают!

Пулатходжаев сел, а Сабитджан, став рядом с его креслом, звонким голосом выкрикивал: «Да будет известно председателю Всебухарского ЦИКа Усман-ходже Пулатходжаеву, что готовые защитить независимость Бухарского государства руководители исламской армии, собравшись на свой Великий Кенгаш, приняли следующее решение! Мы, руководители исламской армии, готовы признать власть Бухарской Советской Республики и сдать в руки ее представителей все оружие, находящееся у нас, при одновременном заключении соглашения о перемирии. Однако, к нашему великому сожалению, на днях стало известно о приближении к Душанбе под вашим командованием, господин председатель, большого отряда добровольцев и Седьмого стрелкового полка, дислоцирующегося в Термезе!..»

Курбан отметил про себя: вот он — ультиматум правительству республики, составленный жестко и безапелляционно. Командование исламской армии юродствовало, говоря о том, что оно готово целиком и полностью признать Советскую власть, но при одном условии — должны быть выведены с территории Бухарской республики все части Красной армии, прибывшие с территории РСФСР. Дескать, свой союзнический долг по укреплению новой власти они выполнили и делать им здесь больше нечего. Вот так: или вы принимаете наши условия, или…

Можно не вслушиваться в то, что говорит Сабитджан. Не все ли равно, какими словами изложено, а теперь еще и переведено то, что Курбан знал изначально.

Курбана теперь больше интересовало то, как поведут себя Морозенко и Нагорный.

Они слушали. Временами, наклонившись, перешептывались, отвечали друг другу кивком и опять всем видом своим показывали: мы слушаем, мы внимательно слушаем. Чего нельзя было не заметить: они были озабочены, но — спокойны.

Это спокойствие заметил и Пулатходжаев, он словно застыл, спина напряжена, на лице — маска. Он ждал, угадывал Курбан, что красные командиры немедленно покажут свое отношение к происходящему. Как? Чем-то возмутятся. С чем-то согласятся. Может быть и такое (на это втайне надеялся Пулатходжаев), что, выслушав все это, они обратятся к нему: «Товарищ Пулатходжаев, все, о чем нас информировали, относится главным образом к вам… вам и решать…»

И все! Конец разговору! Конец этой комедии! А уж он — решит. Он решит! Он давно решил!..

Текст дочитан. Сабитджан просмотрел листок и медленно, словно бы неуверенно, сложил его.

— Ну вот, товарищи, — наконец решился Пулатходжаев нарушить тишину. — Мы слышали… Что скажем?..

Курбан опустил глаза. Только бы не выдать себя. Ведь он знал, с чьих слов написано это.

— Послушать-то послушали, товарищ Пулатходжаев, — проговорил Нагорный. — Но это послание, на наш взгляд, не стоит того, чтобы над ним ломали голову…

— Почему?

— Потому что люди, пожелавшие капитулировать, как правило, приходят и бросают оружие.

— Уважаемый Главный советник, — Морозенко обратился к ишану Судуру. — Неужели вы, человек, о мудрости которого мы слышим легенды, не понимаете, что теперь этому (если это — от вас) не поверит и ребенок. У нас говорят о вранье — шито белыми нитками. Мальчик, — обратился он к Сабитджану, — ты точно переводи: одно вранье.

— Не понимаю, — смешался ишан Судур, он явно не ожидал такого поворота событий. — Мы прибыли сюда с обращением к Усманходже Пулатходжаеву как главе Бухарской республики, главе Советской власти, но почему-то говорите вы… Может быть, потому мы не слышим его голоса?

— Почему вы решили, что мы намерены капитулировать и только для того пришли сюда, чтобы сдать оружие? — в тон ишану Судуру прокричал Гуппанбай, наседая на Нагорного.

— Зачем надо было устраивать эту комедию со встречей в крепости? — спокойно отвечал Морозенко ишану Судуру. — Вам надо было поговорить с товарищем Пулатходжаевым? Пожалуйста! Договорились, встретились в назначенный час где-нибудь в кустах, пошептались!

— А разве это не капитуляция? — удивленно смотрел на Гуппанбая сквозь пенсне Нагорный. — Вы сами говорите: мы согласны сдать оружие… Оно вам надоело! Оно вас тяготит! Оно вам мешает вернуться к нормальной жизни! Ну так бросьте же его — и идите по домам! Займитесь делом!

— Я понимаю вас! — вскричал ишан Судур и, вскочив, воздел руки так, что рукава халата упали до локтей, двинулся к ним, потрясая рукавами над их головами, точно крыльями. — Земля устала ждать своего пахаря. Матери выплакали все слезы в ожидании сына. Хватит крови! Сколько можно проливать кровь? Брат убивает брата. Аллах тому свидетель: мы не хотим воевать. Мы устали оплакивать погибших! — Его крики были искренними — и хазрату поверили.

Но, наверное, он допустил ошибку: стал говорить о том, что эти люди знали, хорошо знали.

— Зачем об этом так кричать? — поморщился один из командиров.

— Разве можно говорить об этом шепотом! — возразил хазрат. — Каким страданиям подверг нашу несчастную страну, обрушил беды на голову народа эмират! — Он произносил фразы так, чтобы Сабитджану было удобно переводить. — Да, это было самодержавие! Эмиры использовали страну как наследство, оставленное им отцами. Если кто выражал малейшее недовольство существующим режимом, исчезал бесследно в подземельях дворца или подвергался зверской казни. Народ держали в темноте!

Нагорный и Морозенко, заметил Курбан, обменялись взглядами: «Ничего урок политграмоты?»

Пулатходжаев наслаждался, радовался: «Каков хазрат, а! Сущий дьявол! Поистине — мудрейший! Как говорит!»

— Что при эмире народу было плохо, нам известно, — спокойно напомнил Нагорный, воспользовавшись паузой, когда всем казалось, что великий ишан задыхается, будучи не в силах продолжить свою речь. — Но нам не надо никакого перемирия! Мир! Только мир!

— За тем и пришли мы к вам, — проговорил ишан Судур, выслушав перевод. — Высшее благо для нас, для народа нашего, для истории — мир…

— Вы устали воевать? — продолжал Нагорный. — Мы — тоже…

Вот когда были произнесены слова, которых так ждали! Вот когда воспрянули духом все: Пулатходжаев, и ишан Судур, да и все, все! — заметил Курбан. Услышали сказанное со вздохом: мы устали… Признавшийся в своей слабости будет сломлен, когда борьба, точно в стае….

Сабитджан не успевал переводить.

— Я беседовал со многими красноармейцами, — поспешил подтвердить Пулатходжаев, — и ни одного случая, чтобы кто-то сказал: я хочу воевать, я не хочу домой…

— Великое деяние — установление мира! — вторил ему ишан Судур. — Воины возвращаются к мирному труду… Возвращаются домой. Нет похорон — есть свадьбы, нет убитых — есть новорожденные.

— Устали воевать — ну и не воюйте! — перебил его Морозенко. — Можете даже не сдавать оружие — оставьте себе на память, вешайте на ковер, ворон пугайте и пусть ваша кавалерия выйдет на поля с плугом. Так я говорю? — обратился он к Нагорному, ища одобрения. Тот весело поблескивал пенсне. Однако заметил:

— Тех, кто стрелял по приказу, Советская власть простит. Кто приказывал — этих ждет суд народа. Пусть не строят иллюзий. Что теперь требуется от вас, господа, — обратился он к сидящим напротив, — перестаньте вы наскакивать на мирные поселки своими басмаческими бандами — вот и все! Без всяких разговоров-переговоров будет понятно, когда мы окажемся не нужны здесь. Приближайте этот день.

— А мы считаем, что этот день уже наступил. — поспешно сказал Пулатходжаев, тонко почувствовав опасность продолжения беседы в тоне, предложенном этим русским. — Ситуация, полагаю, вам ясна. Я как верховный представитель Советской власти Бухарской республики беру на себя ответственность заявить: настало время, когда народ должен сам решать, как жить дальше. Красная Армия оказала нам огромную неоценимую помощь. Теперь — самим…

— Послушайте, вы, — продолжал Нагорный. — Вы что-то путаете. У Советской власти пет верховных. Все-то вы путаете. Предлагаете перемирие — в который раз? И всякий раз стреляют нам в спину. Согласны даже на разоружение — а сами ждете очередной караван с английскими винтовками да пулеметами. Что за игра?

— Это не игра, — возразил Пулатходжаев. — Это определенный исторический итог. Как глава Советской власти Бухарской республики я заявляю: нам, нашему народу будет лучше, если вы уйдете. Мы устроим вам… такие проводы! Многие командиры уже удостоены высших знаков отличия Бухарской республики…

— Премного благодарны, — с усмешкой перебил Морозенко. — Седьмой полк, товарищ Пулатходжаев, прибыл сюда согласно взаимной договоренности и по соглашению между правительствами РСФСР и Бухарской республики. По приказу Главного штаба Туркфронта. Простите: напоминаю. Цели нашего пребывания здесь вам известны. Срок пребывания определен не вами. Мы подчиняемся приказам Главного штаба.

— Седьмой стрелковый полк придан отряду Пулатходжаева, следовательно, вы должны подчиняться распоряжениям председателя Всебухарского Исполнительного Комитета! — Это было сказано громко, веско. Это было последнее, что мог сказать Пулатходжаев. Все! Он понимал: этих не уговоришь, на них можно только давить. Силой, властью.

— Мы можем выслушать предложения, обсудить их. Но выполнять указания, решения… Уж извините, но мы люди военные, мы знаем одно: приказ. Если вы считаете себя вправе, что вам мешает запросить штаб Туркфронта?

— Вы не боитесь последствий для себя лично? — сощурился Пулатходжаев.

Морозенко выдержал его взгляд.

— А вот угрожать не надо, — спокойно сказал он. — Дешевый прием. И затворами клацать не надо! — добавил громче. — Скажите вашим людям, пусть перестанут демонстрировать готовность арестовать красных командиров. Давайте обойдемся без провокаций, не забывайтесь, где вы. И давайте закончим нашу беседу. Будете разговаривать со штабом — пожалуйста. Вам дадут такую возможность.

— Мне не нравится ваш тон, — высказал недовольство Пулатходжаев. И тут Морозенко сорвался:

— Что слова! Что тон! Хуже, когда не нравится все поведение! Откровенность за откровенность: очень не нравится, господин верховный…

— Не надо переводить, — решительно перебил Нагорный. — Слова, сказанные в запальчивости… Не надо. Я предлагаю сделать перерыв. — Он говорил спокойно, просил всех не спеша обсудить, не горячиться…

Пулатходжаев думал об одном: провал. Провал не только всего дела. Провал… Надо уходить и — немедленно!

— Сделаем перерыв, — согласился он. — Товарищ Нагорный прав, не надо горячиться и доводить наше общее дело до ссоры. Подумаю я, поразмышляйте и вы. Если есть острая необходимость посоветоваться с командованием, советуйтесь… Объявляется перерыв на один час! Послы остаются здесь! Али Ризо, обеспечьте их охрану, — распорядился Пулатходжаев. Воспользовавшись шумом, он шепнул стоявшему рядом Али Ризо: — Уходим! Данияр держит отряд наготове… Выйдешь после меня!

Курбан, незаметно наблюдавший за Пулатходжаевым, почувствовал неладное и решил последовать за ним. Но крепко вцепился в локоть ишан Судур.

— Дитя мое! Мы — послы… Мы пришли для мирных переговоров, и наше слово — ему нет цены… Это — мир… Покой… Человеческие судьбы и жизни, и судьба народа, и новая жизнь… — Курбан плохо слушал, о чем там бормочет старик. Что-то было возле дверей, выходили — и вдруг натолкнулись: заперто! За дверью шум.

Нервно подрагивает лицо Нагорного. Зло бросает Морозенко:

— На твоей голове чай кипятить!.. Надо было держать. Удержать! Уйдет!

Морозенко:

— А что ж мне его слушать так долго, я не каменный. Не уйдет. Достанем!

Курбан шел к ним, волоча на себе ишана Судура, тот все что-то бормотал.

Грохнула дверь. В комнату вбежал красноармеец.

— Товарищ Морозенко! Пулатходжаев уходит! С отрядом! — прокричал он.

В дверях давка. Слышалась беспорядочная стрельба.

Морозенко зычным голосом отдавал приказы:

— Не стрелять! Брать живьем! Только живым брать!.. Второй эскадрон… пошел!..

В настежь распахнутые ворота ушли в погоню за отрядом Пулатходжаева один за другим три эскадрона. Стало тихо. Возле ворот лежали трупы порубленных и застреленных красноармейцев. Морозенко с Нагорным обошли это страшное место. Морозенко повторял хрипло: «Взять — живым!» Нагорный протирал пенсне мятым платком, оглядываясь, как слепой.

Курбан и ишан Судур прошли в конюшню, находившуюся слева от ворот, но ни коней, ни Гуппанбая с людьми здесь уже не было.

— Попросим коней? — Ишан Судур смотрел на Курбана в растерянности — беспомощный, жалкий старичок…

Курбан горько улыбнулся.

— Пойдемте, учитель, — сказал он.

— Да, да! — согласился хазрат. — Какой позор!..

Они прошли через ворота. Никто их не остановил.

По холмистой степи, в сторону Кукташа, уходил отряд Пулатходжаева. За ним гнались эскадроны Морозенко.

— Не догонят… — невнятно проговорил ишан Судур, вглядываясь в долину.

«Куда они денутся?» — про себя усмехнулся Курбан.

Промолчал. Перейдя мост, они пошли не по дороге, а, свернув направо, медленно побрели в тени высокого холма, по северной его стороне.

Последнее время мамаша Тиник жила словно в сладком сне. Бездетная вдова, уже стареющая женщина, она вдруг обрела то, чем обделила ее судьба, те годы, когда все, казалось, достигнуто: ведь она была богата, очень богата, а кому не известно, что это главное? Разве может быть несчастлив богатый человек? Разве может быть он чем-то обделен? Богатый человек не может быть одинок.

Мамаша Тиник уже немолода, да и вдоволь насмотрелась она на тех, кто имел власть над ней. Четвертое замужество — об этом она не думала. Хватит. Она обрела сына! Ибрагимбек часто навещал ее. Когда уезжал далеко, непременно напоминал о себе. Редкая мать видит в родном сыне столько заботы и внимания, сколько выпало на счастливую долю вдовы Тиник. Вот и теперь Ибрагимбек ушел в сторону Душанбе. Нет, он не с посольством, он будет кружить со своим отрядом где-то неподалеку, неспокойно у него на душе и быть далеко, в неведении, — это выше его сил.

Айпарча по-прежнему чувствовала себя пленницей, тосковала по дому. Эта поездка навевала на нее скуку. Женщины вообще плохо чувствуют себя в пути, как бы ни было интересно им, душа там, где есть крыша над головой. А здесь что? Скрип колес, мерное покачивание, а смотришь — вокруг степь да серые холмы…

— Эге-ге-ге-ей!.. Карава-а-ан! — послышалось со скалы.

Всадники, сопровождающие караван, остановились, увидели двоих. Один перестал размахивать снятой чалмой, спускается.

Тонготар поскакал навстречу. Увидев, узнав, весело приветствовал Курбана. Понятно, тут же посыпались вопросы. Курбан, закручивая чалму, устало поморщился:

— Помогите-ка лучше хазрату.

— Спешу! — Тонготар хлестнул коня.

Ишан Судур медленно спускался по крутому склону холма. Тонготар подскакал, помог хазрату подняться в седло, сам повел коня в поводу.

— Не встречали ли в пути всадников? — спросил ишан Судур.

— Э, мало ли тут всякого сброда, — неопределенно ответил Тонготар.

— Ибрагимбек отправился туда?

— Да, — как эхо, ответил Тонготар.

Подъехали.

— Здравствуйте, госпожа, — почтительно поклонился ишан Судур, увидев мамашу Тиник. — Я о вас слышал так много доброго! И судьбе угодно было встретить вас вот так, в степи… Куда путь держите?

— В Кафирнихан, куда же! — скрипуче проговорила старуха, не ответив на приветствие. Сердито смотрела на хазрата. — Это же надо — имея такого главного советника, как вы, таксыр, отдать командование исламской армией какому-то чужаку! Что — или оскудели умом наши сыновья, или им занимать храбрости у турок?

— Все временно, уважаемая госпожа, — примирительно заговорил хазрат. — Те приходят и уходят, а Ибрагимбек всегда останется Ибрагимбеком!

— Ладно. До чего договорились там, в Душанбе? Я знаю, я все знаю!

— И это узнаете… Мы теперь возвращаемся в Кукташ. Желаю вам доброго пути! — И тут он увидел Айпарчу. Девушка сидела, завернувшись в тулуп, смотрела — глаза, как два уголька. — О, дочь моя… И ты здесь…

— Могла ли я оставить ее? — самодовольно улыбнулась матушка Тиник. — Айпарча — как дочь мне. Будет угодно судьбе, таксыр, добраться до Байсуна, сама с рук на руки передам родителям. И только тогда буду спокойна.

— Да благословит вас аллах! — сказал ишан Судур.

Слова прощания.

Тугайсары, бесцеремонно указывая рукоятью плети и коротко называя «ты… ты… ты…» — назначил нукеров в охрану ишана Судура.

Разъехаться не успели — показались всадники. Много всадников.

Задувший с севера холодный ветер гнал над рекой колючие снежинки.

Перед повозкой стоял молодой мулла. Между повозкой и костром прохаживался Али Ризо.

Пулатходжаев опустил голову.

«Это и есть самый главный человек, о котором было так много разговоров? — думала Айпарча. — Наверное, он умел красиво говорить, люди слушали его, верили ему… Так же красиво говорил Курбан тогда, под орешиной, и ты слушала его, верила ему… Но вот он — здесь! Значит, он такой же предатель?..»

«Что — не получилось? — злорадствовала старая Тиник. — Все получалось у вас, когда всеми командовал мой сын, Ибрагимбек. Теперь ничего не получится! А чего хотел этот человек, уходя от красных? Ведь тоже надеялся остаться главным — уже здесь? Значит, кого-то надо было лишить власти. Как лишили власти Ибрагимбека?..»

«Пулатходжаев обречен, — думал Курбан. — Как только они поймут, что он затеял эту игру единственно ради спасения своей шкуры (ведь знал же, провал, с часа на час ждал ареста) — конец».

Когда, с трудом оторвавшись от погони, потеряв большую часть отряда, Пулатходжаев наконец прискакал в Кукташ, он еще думал: спасен. Энвер-паша принял его, прижав к груди. Однако выслушал настороженно. Большая игра всегда связана с риском. Но в чем причина провала? Русские вели себя так уверенно, что было похоже: они достаточно хорошо подготовлены. Кто дал им такую возможность? О тщательно разработанном плане знало всего несколько человек. Но, очевидно, знали и они, кто мог…

Энвер-паша за многое благодарен Пулатходжаеву. Это он помог ему прийти к власти. Он вывел его отряд из Бухары. И в дальнейшем он мог многое сделать. Согласись теперь красные уйти, было бы выиграно время, успели бы собрать силу в кулак… Если бы…

Пулатходжаев поднял голову. Заговорил хрипло:

— Уважаемый Энвер-паша! Ибрагимбек! Это был трудный день. Черный день. Сейчас кажется: все кончено. Но будет утро, и мы вновь обретем уверенность в своих силах! Мы продолжим нашу борьбу и победим! — Он решительно поднялся, но еще медлил приблизиться к тем, к кому обращался. — Я вижу в ваших глазах осуждение. Я понимаю вас. Но прошу поверить мне: никто теперь не может судить меня так строго, как я сам.

— Будь ты проклят! — сквозь зубы процедил Ибрагимбек.

— Я трижды проклят! И вы это знаете! Вы знаете, кто я. Богатство, которое я наследовал от отца, его вполне хватило бы, чтобы вооружить целую армию — я отдал все им. И был за это проклят своим родом. Но кто понял тогда, что, взяв мое богатство, они в наших глазах стали беднее, чем были, стали совсем нищими? Разве не я доказал еще раз, что золото всесильно? Я доказал: и их можно купить. И у них можно купить за золото самый высокий пост!

Пулатходжаев смолк. Прижал ладони к лицу, сгорбился.

— Вы осуждаете меня, — наконец тихо заговорил он. — Вы… судите меня?

— Что он болтает? — Ибрагимбек глянул на Энвера-пашу. — «Я, я». Да кто он такой?

— Кто ты такой? — громко сказал Энвер-паша. — Ты предал отца, его дело. Ты предал Советскую власть. Ты предал нас! Да, мы верили… мы ждали от тебя… А теперь что? Уважаемый Тугайсары только что сообщил нам, что красные заняли позиции в Угри-даре. Что это значит? О, аллах, теперь хотим мы того или не хотим, придется воевать с русскими. Мы еще не собрались с силами. Медленно движутся караваны с оружием. Курбаши никак не могут собрать людей. А красные, я знаю, уже успели сообщить своим, и уже идет сюда поддержка, у них все — быстро! Мы проиграли главное: время. Теперь не время для долгих разговоров…

Тревожное молчание.

«Будет спасать, — подумал Курбан. — Все-таки он многим обязан Пулатходжаеву. Как спасет? Будет тянуть время. Скажет: устали… нервы… С этого начал Пулатходжаев. Это было подсказано. Выиграли время там — проиграли. Теперь выиграть время здесь… Что еще? Опять подсказка Пулатходжаева: молодым свойственно ошибаться… Еще? А то, что „верховный“ представитель Советской власти ушел к воинам эмирата — разве это не есть главный выигрыш? Ушел сам и увел с собой отряд? Вот в чем его спасение!»

— Ваше превосходительство, — вмешался Ибрагимбек, — вы правы: надо ценить время. Мы много говорим. Между собой. Пусть нас услышат другие! — Он дернул подбородком в сторону нукеров. Его голос возвысился до крика. — Джигиты! Кого вы видите? Бывшего… Да, он был очень богат и знатен. Да, он имел большую власть. Он многое мог… Это было! А кого вы видите теперь? Хвастуна! «Я, я, я!» Ну, скажи теперь, — обратился он к Пулатходжаеву, быстро подходя к нему почти вплотную. — Громко скажи, чтобы все слышали: я, Усманходжа Пулатходжаев, так скажи, был противником эмирата… Я, скажи, предавал всех и все. Скажи: я, спасая свою поганую шкуру, позорно бежал, забыв об уважаемых людях, которых мы послали на переговоры, бежал с отрядом, впереди отряда и пришел в Кукташ с полным барабаном в нагане… Где твой отряд? — хмуро глядя на Пулатходжаева, спросил Ибрагимбек. — Нет отряда… Погубил людей, погубил дело…

Они стояли уже в кольце подошедших, придвинувшихся к ним нукеров.

Пулатходжаев понял, что погиб. Он еще пытался как-то спастись, обращался к ишану Судуру, тянулся к Энверу-паше, наконец, закрыл голову руками, хотя никто еще не угрожал ему, но эти люди, эти глаза… Это все… Конец.

— Время! — резко выкрикнул Ибрагимбек. — Дорога каждая минута… Поговорили — все! Джигиты, помните: кто так… с ним будет… так.

Курбан уже не слышал, о чем там говорили. Услышал: будто хрустнул хворост в костре. Увидел: Пулатходжаев схватился за живот и стал оседать к ногам Ибрагимбека.

— Ваше превосходительство, — сказал бек спокойно, повернувшись к Энверу-паше, — я выполнил приговор. Его не было на бумаге, на это нет времени, но… спросите у этих людей.

— Благодарю вас, — сказал Энвер-паша. И больше ни слова.

Ибрагимбек подошел к арбе. Курбана едва не задел плечом — и не заметил.

— Матушка! Простите, зрелище не для женских глаз, но ведь ты в таком походе…

— Я горжусь тобой! — важно сказала старая Тиник. — Собаке — собачья смерть!

«Всего минуту назад он был жив, — ужасалась Айпарча. — Видел это небо, может быть, и меня видел… И на что-то надеялся — и вот его нет… А вдруг он не виноват? Вдруг… Что можно понять в этом мире? Вот и Курбан — кто он? С кем? Вдруг и с ним… так же…» И едва так подумала, Айпарча тут же поняла: случись с ним что-то — она умрет. Она вдохнет последний глоток воздуха — и перестанет дышать…

Курбан был подавлен случившимся. Невыносимо было видеть, как отпихивают ногой тело убитого Пулатходжаева, как кто-то копошится над убитым, снимая с него френч, сдергивая сапоги…

Нечаянно встретившись взглядом с Айпарчой, он почему-то почувствовал себя виноватым. Ему хотелось улыбнуться, но не вышла улыбка, лицо затвердело.

Курбан спустился к реке.

В этот момент кто-то, вцепившись, сжал ему локоть. Курбан вздрогнул, резко обернувшись, увидел Гуппанбая.

— Что — кокнули? Мало ему! Все дело испортил! — горячо говорил он. — Вы же видели, что произошло в крепости из-за этой суки! Все — бежать! Ну я и… Обиделись на меня? Обстановка такая — думать некогда, а когда подумал, вас уже нет. Виноват…

Курбан успокоил его, подтвердив: да, все так неожиданно… Согласился: кто старое помянет, тому глаз вон.

Когда они входили в пещеру, оттуда двое молодых людей выносили кого-то, завернутого в чекмень, выкрикивали: «Лекарь! Где лекарь?..»

— Там, наверху, — махнул рукой куда-то в сторону нукер, сидевший у входа.

Пещера была довольно просторная, с высокими сводами. Похоже, в конце пещеры была щель — тянуло сквозняком.

Вдоль стены, всхрапывая, хрумкали овсом кони.

— Мустафа! — позвал Гуппанбай.

Сидевший в глубине пещеры на одном из наваленных седел мужчина медленно поднялся.

— Я здесь, бек.

— Привел тебе человека… Он — хозяин этого зверя!

— Не конь, а людоед! — закивал конюх.

— Не говори так!.. Вы догадываетесь, уважаемый шейх, зачем я привел вас сюда?

Да. Курбан догадывался… Гнедой. Где он, Гнедой? Курбан шел, не глядя на лошадей, и, еще не дойдя, услышал знакомый храп.

— Гнедой! — сказал он и сунулся лицом к коню, и тот, вытянув в его сторону шею, заржал, словно бы ликующе облегченно.

О чем думал Курбан, пока терся лицом о шею Гнедого и оглаживал ладонями своего коня? Гуппанбай говорил, Гнедой остался в крепости — а он здесь. Сам-то Гуппанбай сбежал на лошади хазрата, оттого теперь юлит!

Гуппанбай юлил.

— Честно скажу вам, дорогой шейх: боюсь гнева вашего уважаемого учителя. Когда стреляют над твоей головой, нет времени думать, чей конь перед тобой… Не уберег я коня хазрата… Но я надеюсь, вы замолвите за меня слово: я спас вашего Гнедого, ведь его надо было пристрелить. А я не дал!

— Пристрелить? Гнедого? За что? — растерялся Курбан.

— Мустафа правильно сказал: людоед.

— Бросьте! Смотрите: я держу голову коня на ладонях!

— Тот человек чистил вашего коня скребком. И хотел убрать навоз. Он подошел сзади… и вдруг получил удар копытом! В грудь! Или пониже. Он умирает или уже умер… — Гуппанбай не спешил. Проговорит слово — и помолчит, вглядывается в лицо Курбана.

— А что же конюх? — криком ответил Курбан. — Куда он смотрел? Он не знал, что мой конь не любит, когда кто-то вот так крутится возле него? Я скажу больше: я знаю, кто был этот несчастный!

— Да, уважаемый шейх, — улыбнулся Гуппанбай так, что все лицо покрылось морщинами. — Это был именно он. Помните, на перевале он хлестнул вашего Гнедого. Это было в первую минуту нашей встречи. И вы сказали тогда: Гнедой отомстит. Не надо было Муртазу крутиться возле вашего коня… Видно, хотел увести…

Тонготар принес с десяток палочек шашлыка и сообщил, что парень, которого ударил Гнедой, совсем плох.

— Один гибнет от пули, второй от огня, третий от воды, говорят, но мне кажется, каждый находит то, что уготовано судьбой, — вздохнул конюх.

Планы на следующий день были неясны: возвращать отряды в Кукташ? Преследовать красных?

Энвер-паша был твердо уверен: обратной дороги нет. Он еще не успел как следует познакомиться со всеми командирами отрядов — курбаши, не знал, как они поведут себя в боевой обстановке, какой у них военный опыт, какова дисциплина?

Рисковать в таком деле нельзя. Особенно теперь!

— Ибрагимбек, что вы думаете о завтрашнем дне? — спросил он.

Ибрагимбек думал: «Надо атаковать Седьмой полк. И баста. Победа — прекрасно. Поражение — вся ответственность ляжет на плечи Энвера…»

— Трудно что-либо сказать, ваше превосходительство, — ответил неопределенно.

Утром все решилось само собой.

Красные оставили Угридар. Уходили они в сторону Байсуна. Тугайсары преследовал их. Просил подкрепления.

…Курбан вывел Гнедого. Нукеры с гиканьем переправлялись через бурную реку, раздавались редкие выстрелы, топот, храп и пронзительное ржанье лошадей.

Курбан торопливо направился к месту, где был убит Пулатходжаев, увидел около большого затухшего костра с чернеющими головешками ишана Судура, спрашивавшего о чем-то Гуппанбая. Старик заметно обрадовался появлению Курбана.

— Я как раз спрашивал о тебе, сын мой! — сказал он. — Тебе ли к лицу спать рядом с конюхом, свернувшись калачиком! Спасибо уважаемому Гуппанбаю, — продолжал хазрат с притворной строгостью, — присмотрел за тобой…

Ишан Судур проявлял поистине трогательную заботу о своем ученике. Он говорил о смутном времени, о том, что в этот час вообще невозможно понять, где кто, и в любую минуту можно встретить опасность, все неожиданно, неопределенно. В такой час лучше находиться в стороне от всего, терпеливо дожидаясь, когда тебя позовут для дела, которому ты предназначен.

— Но может случиться и так, что и тебе придется, сын мой, взять в руки винтовку! — говорил хазрат, и в глазах его был страх. — Как вы думаете, уважаемый Гуппанбай, получится из моего ученика воин?

Гуппанбай не ждал такого вопроса.

— Вы сказали сущую правду, — сказал он не совсем впопад. — Лакаи уже рождаются воинами, но кто из них может со временем стать настоятелем медресе?

На войне каждому надо заниматься своим делом. Будет больше пользы для всех, если уважаемый шейх побережет… наших женщин…

Курбан едва не вспылил. Он, конечно же, понимал, кого «уважаемый шейх» должен поберечь здесь, при обозе. Да-да, бесценную жизнь будущего «настоятеля мечети». С трудом сдержал себя.

Ишан Судур, похоже, обрадовался словам Гуппанбая.

— Вы точно выразили мои мысли! — вскричал он. — Женщины нуждаются в надежной защите. А кому мы можем больше верить… Сын мой, — обратился он к Курбану. — Надо еще какое-то время побыть здесь…

— Как скажете, учитель! — ответил Курбан. — Матушка не возвращается в Кукташ?

Гуппанбай засмеялся.

— Я буду там, где сын, говорит!

Из-за холма на конях показались Энвер-паша и Ибрагимбек, сопровождаемые охраной из турок, афганцев и лакаев. Энвер-паша давал какие-то указания Али Ризо. Ибрагимбек увидел Гуппанбая.

— Скажи матушке, пусть выезжает! — крикнул он.

В это время навстречу им выехала знакомая арба, покрытая тентом. Ее сопровождала стража, здесь же на низкорослых лошадях лекарь, повара.

Ибрагимбек подъехал к каравану матушки Тиник.

— А что, шейх, — неожиданно обратился он к Курбану, смерив его оценивающим взглядом. — Я заметил, вы хорошо держитесь в седле. И теперь думаю: когда были там, вам, наверное, довелось держать в руках и винтовку, и саблю…

Он не спешил договорить до конца, все так же смотрел на Курбана — будто испытывал.

«Да что они — сговорились? — зло подумал Курбан, чувствуя, как на него накатывается холодная, расчетливая злость. — Решили, что я счастлив прятаться от опасности за этой арбой? Решили: трус».

— Не саблю, ваше превосходительство, — шашку! — прямо глядя на Ибрагимбека, уточнил он.

Бек усмехнулся.

— Я так и думал, — сказал он. Взгляд его потеплел. — Я так и думал, — повторил он, — что, случись бой, вы достойно покажете себя. Именно потому и оставляю вас здесь, уважаемый шейх. Мне надо верить, знать: с моей матушкой не может случиться ничего плохого. Я верю…

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

Арба остановилась возле них.

— Сынок, сын мой! — показалась из-под тента матушка Тиник. Ей доставляет удовольствие называть на людях Ибрагимбека сыном, разговаривать с ним. — Ты говорил о Тугайсары как о хорошем парне. Это правда, что он упустил красных?

Ибрагимбек нахмурился. Вот уже и ей известно: ночью ушел Седьмой полк. Никто не слышал топота коней, потому что копыта обернули тряпьем — так всегда поступали и лакаи-разбойники, когда выходили грабить кишлаки или караваны на степных дорогах. Не погасили костры…

— Тугайсары ни при чем, — сказал Ибрагимбек. — Он сторожил ущелье со стороны, которая выходит на Термез…

— Проводники у них, видать, опытные! — добавил Гуппанбай.

— Да, — неохотно подтвердил Ибрагимбек.

Подъехал Энвер-паша. Приветливо улыбнулся матушке Типик, приложил руку к сердцу.

Старуха тоже расплылась в улыбке, но тут же недовольно поджала губы.

— Трогайте! — сказал Ибрагимбек и холодно уставился на Кулмата. Тот сидел, согнувшись, на лошади, запряженной в арбу. Вскользь заметил ишану Судуру, как неловко садится он на лошадь с белой отметиной: — Я найду вам точно такую сивку, какая была у вас!

— Благодарю! — растрогался ишан Су дур.

— Все, все! Поехали! — раздраженно проговорил Ибрагимбек и отвернулся.

Солнце стояло уже высоко, когда на северной стороне — на гребне холма показались два всадника. Издали было видно: у одного из них голова обмотана белым. Спешившись, они стояли на пути каравана. Тонготар, обернувшись, закричал:

— Абил-бобо!

— А-а-а! Иду-у-у! — ответил пронзительным голосом лекарь откуда-то из середины каравана.

В раненом узнали Кияма. Шея вся в крови, пятна засохшей крови проступают сквозь перевязку. Лицо бледное, усталое.

Люди, окружившие их, подавленно молчали.

— Расходитесь!.. Все! — заорал Абил-бобо.

— Да бросьте вы! — морщился Киям. — Пустяки. Царапина. Вам бы, уважаемый Абил-бобо, туда, — неопределенно повел головой. От этого движения весь передернулся.

— Что там? — нетерпеливо выкрикивала старая Тиник, высовываясь из-под тента. — Много красных побили? Красные бегут?..

— Красные бегут, — сказал Киям. Не ей, тихо — то ли Курбану, тот стоял рядом, то ли в раздумье. —

…Курбан понимал, как нелегко приходится Морозенко. Попробуй оторвись от басмачей: вцепились. Энвер-паша и Ибрагимбек уже там, в районе боев. Посылают небольшие отряды обходными тропами в кишлаки на пути полка, чтобы не дать передохнуть, сменить коней, запастись провиантом и фуражом. Трудно Морозенко…

Курбан чувствовал, как с каждым часом нарастает в нем раздражение, отчаяние от того, что он не может участвовать в бою, чем-то помочь отсюда. Он в полной безопасности, сыт, ухожен, он развлекает разговорами вздорную старуху, играет в молчанку с девушкой, то и дело ловя на себе ее спрашивающие взгляды. Может быть, и она ждет, чтобы ее развлекли?

«Спокойно! — уговаривал себя. — Это — временно. Нет связи? Будет связь! И что сообщить — тоже будет. Хазрат все знает, все скажет. Теперь он все скажет…»

День угасал.

Смолкли последние выстрелы, сдуло ветром пороховую гарь.

Уже в сумерках разжигали костры, с наступлением темноты они светились ярко и тревожно.

Устало подрагивали, всхрапывали над торбами лошади. Снятыми с них войлочными попонами люди укрывались от ветра. Невдалеке от таких шалашиков сложены убитые, их укрыли кошмой. Время от времени видно — еще кого-то понесли туда. В такую минуту становятся слышнее стоны раненых. Их — немало…

Эту степь называют Пустыней смерти. Да, здесь нет воды. Пастухи привозили с собой запасы воды издалека, и ни одного глотка не давали случайным путникам.

Командующий со своим штабом расположился в заброшенной кошаре.

В загоне, кое-как приведенном в годное для жилья состояние, собрались Энвер-паша, Ибрагимбек, ишан Судур, Тугайсары, Давлатманбий, Фузаил Махсум, курбаши. Молча поужинали.

До поздней ночи заседал военный совет. Энвер-паша предоставил возможность высказаться всем.

После всех говорил сам. Говорил долго. Предложенный им план состоял в следующем.

Красные идут в Байсун, так? Хорошо, пусть идут. И пусть займут город. По пути надо гнать их, не давая ни минуты покоя. Они должны понести большие потери. Байсун для них — как мышеловка. Впустить — и захлопнуть. Мало этого! Надо занять все прилегающие к Байсуну кишлаки, лишив город связи с ними, и тем самым возможности обеспечения красных провиантом и фуражом. Теперь же, немедленно послать письма за подписью командующего в соседние области — в Самарканд (ишану Бахрамхану), в Фергану (курбаши Рузи, Парпи), в Хорезм (Джунаидхану), изложив сложившуюся обстановку, подчеркнуть, что если они уже сегодня не придут на помощь, завтра сами потеряют все. Главному штабу расположиться в кишлаке Кафирун, это в шести верстах южнее Байсуна: отсюда, по степи, открыта дорога на Кукташ и Душанбе. Байсун просматривается весь — как на ладони. Время от времени атаковать Байсун, вызывать недовольство населения Советской властью, засылая тайно в город своих людей для распространения всяких тревожных слухов, сеять панику и страх. Можно пострелять кое-кого из местных, кому уж так понравилась новая власть.

— Нет, прошло время бить поклоны Саиду Алимхану!

Пришло время признавать ошибки, с горькой усмешкой подумал он. Только теперь, под пулеметами красных, стало понятно, почему Саид Алимхан соглашался на любые уступки англичанам, лишь бы получить оружие. А кто тебе самому мешал прийти к тем же англичанам, ведь ты мог иметь могущественных покровителей! А теперь что? Думаешь, как бы наладить дружественные отношения с Энвером… И хочешь ты того или не хочешь, будешь возвышать его авторитет в глазах нукеров, курбаши, всего народа… При этом сам будешь удаляться в тень… все дальше.

Увидев под арбой с высоко поднятой оглоблей сидящих у костра Тиник и Айпарчу, пошел к ним.

— Как себя чувствуете, матушка?

Старуха попыталась встать, но наступила на подол.

— Сидите, сидите! — Ибрагимбек опустился на колени, подтянув под себя толстую кошму.

— А вы? — сказала старуха, всматриваясь в его лицо. — Не притомились? Закончили свой совет? Слава аллаху… О нас не беспокойтесь! Пока есть вы — разве нам может быть плохо?

Ибрагимбек согласно кивнул. Посмотрев по сторонам, сказал:

— Может, возвратитесь в Кукташ?

— Что? — Старуха словно испугавшись, замахала рукой. — Нет-нет!.. Решено: мы будем там, где вы!.. Если возвращаться, то вместе!

— Тогда отправляйтесь в Кафирун.

— Это где?

Ибрагимбек посмотрел на Айпарчу, прильнувшую к старухе.

— А ты не знаешь?

Айпарча слышала, что где-то недалеко от Байсуна, в складках Красных холмов, затерялся кишлак с таким названием.

— Слышать-то слышала, но не бывала там, — сказала она, обращаясь к матушке Тиник.

То, что Айпарча ответила не Ибрагимбеку, а ей, понравилось матушке Тиник.

— Не видела она этого кишлака, не видела! — проговорила Тиник, как переводчица. — Что это, кишлак?.. Там и дома есть?

Ибрагимбек улыбнулся.

— Все там есть.

Ибрагимбек встал, думая об их отправке в Кафирун. Но вспомнив, что во главе с начальником контрразведки Гуппанбаем в скором времени туда отправляется группа людей готовить место для штаба, решил: «Поедут позже… еще долог путь до Байсуна».

«Надо вызвать Курбана и поговорить с ним наедине. Кто может лучше знать, чем он, схему обороны красных в Байсуне? — думал Ибрагимбек, направляясь в штаб. — Да, и пусть расскажет подробно, как все было там, в крепости, в Душанбе…»

В это время ишан Судур стоял возле развалин старого глинобитного дувала с другой стороны загона, пытаясь рассмотреть утонувшие в черноте ночи высокие горы.

Он был подавлен. Он устал от военных советов, где люди, облеченные властью, за громкими фразами пытались скрыть растерянность, в общей неразберихе думали только об одном: как выбраться из круговорота событий, сохранив власть. Все говорят о вере — и не верят. Веришь ли ты сам, ишан Судур?.. Ведь еще так недавно ты лелеял в мыслях не мечту — планы создания на священной бухарской земле Исламского государства! Сегодня уже не планы и даже не мечты… Что же остается?..

Ишан Судур устал от тяжких раздумий.

Вот и теперь, на военном совете, определяя его место в общих планах, Энвер-паша повторил слышанное много раз: главное — идеологическая обработка нукеров-новобранцев из ближайших к Байсуну селений. Важно надув губы, Энвер втолковывал ему, ишану Судуру, как это сложно и ответственно! Что он знает?.. Что у ислама есть, кроме Корана?! Достаточно ли только законов шариата, чтобы овладеть мусульманскими массами?.. Большевики в этом сильней — умеют убеждать, находят слова…

В нескольких шагах от хазрата, разговаривая, прошли Курбан с Турсуном-охотником.

— Дети мои! — позвал ишан Судур.

— Таксыр? — удивленно воскликнул охотник. — Такое позднее время — и вы не спите…

— И вы не спите, — как эхо, повторил хазрат. Неловко пошутил: — Строите планы, как, окажись на месте командующего, разбили бы красных?..

— Занятие, простительное глупым мальчишкам. Каждому свое место. И дело. Так ведь, таксыр? О чем наш разговор? Это неинтересно! Слова — как пузыри на воде… Я рассказываю шейху о том, как трудно учить меткой стрельбе, чтобы стреляли — и попадали… в человека. А думаю о том, что у меня есть жена, и там, где она, тепло и тихо. Спросите, о чем думает шейх? Не слушайте его, он не скажет правду. Я знаю, о чем молчит шейх.

— Вы умеете угадывать мысли? — настороженно спросил хазрат.

— Тут не надо быть провидцем! — Охотник засмеялся. — О чем может думать юноша, когда в нескольких шагах от него… За тентом… — Не договорил, и так все ясно.

Нет, не обладал Турсун-охотник редким даром провидца. К сожалению. Так он думал о себе. И, к счастью, нет здесь такого, кто мог бы знать то, о чем думает он.

Всякий раз, когда удавалось поговорить с племянницей с глазу на глаз, он предлагал ей — бежим. Почему Айпарча отказывалась? Боялась за родителей? Да, должно быть, так… Случалось его зорким глазам перехватывать взгляд девушки, как она смотрела на Курбана… Курбан для охотника продолжал оставаться загадкой. Уже решив в одиночку бежать к красным, Турсун-охотник случайно встретился с Каримом Рахманом, Каримом-конокрадом, так его называли. В коротком разговоре всего не успеешь сказать. Сказал главное: бежим вместе. Почему-то сразу решил, что Карим — как взведенный курок, Карим готовится бежать. «Не спеши, — вот все, что тот успел сказать. Им помешали. Да, и еще два слова: — Его береги». При этом он смотрел на шейха. Вот — опять загадка…

— Пир мой, вам не холодно? — заботливо спросил Курбан.

Какое сердце не разомлеет от таких слов? Тем более сердце одинокого старика…

«Лучший из лучших учеников моих, — растроганно думал ишан Судур, — сын мой! А ведь я не всегда был добр к тебе, не всегда справедлив. Было — я сомневался в тебе и даже больше! — не верил!»

И явилась ишану Судуру мысль, которая вызревала долго. Мысль, которую он отгонял, но не прогонял. Держал в некотором отдалении. Как будто знал, что от нее никуда не деться…

— Курбан, сын мой! — позвал хазрат. И холодно бросил охотнику: — Турсунбай, оставьте нас одних.

Охотник будто растворился в темноте.

— Я слушаю вас, пир.

— Пройдемся… Какая темная ночь… — Прошло немало времени, прежде чем хазрат заговорил. — Я взял тебя из жалкой лачуги, во всех углах которой зеленела плесень бедности и где ты был один. Я взял тебя мальчиком, который ничего не знал, ничего не умел, ничего не мог! Я дал тебе все. Люди знают, как ты умен и образован, но они не знают, что ты еще и богат, ты очень богат! Ведь не только для себя я копил… все эти годы… Много ли надо старику?.. Люди знают, что ты мой ученик. Но они не знают, что ты мой наследник! Теперь я говорю не о том золоте, что надежно укрыто, и только мы двое знаем где. Я говорю о том главном, чему нет цены… Ты стал взрослым, сын мой, а я слабею, с каждым днем я ощущаю все более явно, как убывают мои силы. И теперь я могу сказать: пришел день, когда ты должен стать со мной рядом…

Курбан пытался что-то возразить, не боясь быть подслушанным, заговорил громко, возбужденно, он так пылко уверял учителя, что недостоин находиться и поблизости, когда с людьми беседует великий ишан, чтобы не отвлечь на себя чье-то внимание… Хазрат прервал его. Он коротко рассказал обо всем, что слышал на недавнем совете. С удивительной для священнослужителя точностью обрисовал военную обстановку. И высказал свое мнение: «Кому теперь это интересно? Мы проиграли, мы теряем последнее. Но надо сделать что-то такое, чтобы не потерять все…»

— Не возгордись, сын мой, — тихо говорил хазрат. — Бывало ли такое, чтобы ученик слышал признания учителя в собственной слабости? Молчи… Слушай. Нет, это не усталость, это не старость. Это еще не старость! С годами мы обретаем мудрость, опыт — и все это можно вложить в те слова, с которыми обращаемся к слушающим нас. Теперь, как никогда, нужна сила слова! Великая сила убеждения!.. Слушай. Слушай и запоминай те слова, которые я скажу теперь… Ты выскажешь их, стоя высоко, на площади, заполненной народом! Будешь говорить ты — лучший из лучших учеников ишана Судура, будешь говорить его словами. Будешь говорить ты — юноша, побывавший в стане красных! Ты расскажешь нашим людям, как спал в вонючей казарме, ел кашу из общего котла, — они варят то, что мы сыплем в торбу своим лошадям, правда? — расскажешь. Как там учат убивать простых людей, которые выросли здесь, живут на этой земле!.. Ты расскажешь…

Курбан плохо помнил, как закончился их разговор. Будто свинцовая тяжесть навалилась на него. Заметил, что наконец-то один.

Подумал: хорошо, что наконец-то один.

Тогда он еще не знал, что Саида выследили, когда он возвращался в Кукташ. Пожалел коня, прогнал от себя, пытался уйти по скалам — сорвался…

Не знал Курбан и того, что посланный для связи с ним Карим Рахман не выполнил задания. Как ни пытался он показаться туркменом, нашлись люди — узнали Карима-конокрада. Кариму удалось уйти. Угнал с собой хороших коней, сивку самого хазрата — о чем теперь говорили даже больше, чем о том, что с Каримом ушло к красным до полусотни нукеров.

На следующий день, после завтрака, караван матушки Тиник покинул свою стоянку на берегу Кафирнигана. Тушум, приземистый, похожий на суслика, повел караван на юго-запад, на Кафирун.

Буйно зеленела вокруг молодая трава. Далекие холмы, казалось, покрыты зеленью гуще, чем ближние. Возле своих пор с холмиками влажной земли застыли суслики.

Степь… Суслики… И этот — как суслик…

Курбан смотрел вдаль. Там, за этими холмами, была его родина. Байсун!

У Байсуна открыта только южная сторона — Красные степи. Другие три стороны закрыты горами; на севере — Байсунтаг, у которого много горных цепей и у каждой свое название.

На западе — Куйтантаг. Славен он своими многочисленными ущельями.

Прекрасный край, овеянный легендами!

Край богатых и бедных, униженных и гордых!..

Курбан ощущал близость родной земли и был уверен, что ступит на нее.

На рассвете, после молитвы, он стал очевидцем сцены, потрясшей его до глубины души.

Нукеры, выстроившись рядами, держа лошадей за поводья, слушали проповедь ишана Судура, тот поднялся на осыпавшееся глиняное возвышение рядом с дувалом загона.

— Дорогие дети мои! Мусульмане! Дети своих отважных отцов, великих предков! Поклянитесь! — произнося своим бархатным голосом эти слова, ишан Судур поднял над головой Коран. — До последней капли крови я буду достоин своей веры! Верен родной земле и не позволю ее осквернить неверным!..

За ишаном Судуром сотни глоток тягуче повторяли его слова. В глазах людей вспыхивал, точно на углях, когда их расшвыривают кочергой, фанатичный огонь бессмысленного мужества, жестокости, насилия, слепая ненависть темных людей к таким же, как и они сами, дехканам, у кого есть своя маленькая кишлачная родина, свой дом и в нем жена, дети, престарелые родители, есть двор и поле… И есть надежда на то, что наконец все будет по-другому, будет мир…

Курбан отошел к арбе, за которой, расстелив на земле молитвенный коврик, сидела и шептала свои благословения матушка Тиник. И тут же он увидел Ибрагимбека. Спокойно, как будто ничего не происходило вокруг, он направлялся к старухе. Увидев Курбана, взглядом дал ему знак: «Не уходи».

Спустя несколько минут быстрым шагом догнал Курбана, и они направились за развалины глинобитного дувала, окружавшего кошару.

— Слушай меня внимательно! — сказал Ибрагим-бек. — Мне интересно знать теперь… Ты видел сына Пулатходжи… В Душанбинской крепости. Что ты думаешь об отношениях этого подонка и…Энвера? Что знаешь? Слушай внимательно!

— Я слушаю, ваше превосходительство!

— Что ты думаешь: как удалось Усманходже войти в доверие? Энвер не прост! Не-ет, не прост… А его преосвященство?..

— Ваше превосходительство! Что видел, что слышал, что думаю — все сказал. А в души не заглядывал, — усмехнувшись, сказал Курбан. — Но что-то было… — Как я понимаю теперь, в их отношениях к этим вот баям с красными есть что-то общее, похожее… Что — не знаю. Но — есть…

— Верно, — согласился Ибрагимбек. — И я это чувствую. Но что? С хазратом у вас доверительные отношения. Он обязательно должен был поделиться с тобой своими мыслями об Энвере-паше… Что он о нем думает?.. — Ибрагимбек неожиданно улыбнулся. — Мог бы ты стать близким человеком Энверу?

— Это — не просто. Просто так к нему не подступиться… — Курбан растерялся.

— Хорошо. Будь ты на месте Тугайсары… Как бы ты поступил? — Ибрагимбек заметно нервничал.

Курбан не знал, что ответить.

— По-моему, ваше превосходительство, Тугайсары сблизился с ним, — осторожно предположил он. — Я не знаю, на какой почве… Однажды я оказался невольным свидетелем, как Тугайсары, коленопреклонив Энвера, отхлестал его плеткой! — Ибрагимбек уставился на него немигающим взглядом. — Да-а-а, это было… — говорил Курбан. — После этого… Я подумал, такое не прощают. А он… простил… — Совсем растерялся, рассеянно поглядывая по сторонам…

— Еще встретимся в Кафируне… От каравана не отрывайтесь, — сказал Ибрагимбек. — Понадобишься — позову!

Ускакал.

— Ну, не будем хмуриться! — весело проговорила матушка Тиник. — Чему быть, того не миновать… Я видела много войн. Ничего! Все заканчивались хорошо. Вы видели, какой уверенностью горят глаза наших джигитов? У-у-ух! — изобразила она. — Всевышний поддержит благословение хазрата!.. А теперь ну ее, вашу войну! Поговорим о таком, что ласкает слух… Как подсказывает мне чутье, мы ступили уже на вашу землю!.. Так? Ну-ка скажите, а похожи байсунцы на нас?

— Есть похожие и на вас, матушка! — сказал Курбан и подмигнул Айпарче.

Айпарча улыбнулась и покачала осуждающе головой: «Время ли сейчас веселиться!» Старуха расхохоталась.

— В молодости матушка Тиник была ох как недурна собой! А то… разве мог бы юноша, еще ни разу не женившийся, влюбиться в женщину, дважды побывавшую замужем? Да, так было, дочка! Да вот, лакаи хорошо помнят. Ого-го сколько дрались между собой эти коты за меня, как царапали друг другу носы… Я — хороша была! — Помолчав, старуха снова обратилась к Курбану: — А что там у вас еще интересного?.. Вот этот атлас, что теперь на моей дочери, выткан тоже байсунцами?

— Матушка, пусть ваша дочь не обижается, но байсунцы ткут атласы и покрасивее!

— Посмотрим, посмотрим… Если так — я закуплю весь атлас! Или нельзя?

— Можно, — сказал Курбан с примирительной улыбкой. — Все можно, матушка! — Старуха надоела ему своей болтовней. Вот хорошо — заговорила с Тушумом, тот принялся рассказывать ей забавные истории, их было бессчетное множество, когда он путешествовал с торговцами мелким товаром по пустыне Арпали.

Кулмат покачивался на лошади, запряженной в двухколесную арбу, пытался найти толкование засевшим в голове, как заноза, словам, повторяя про себя один и тот же вопрос: «Что такое Кафирун? А что означает Кафирнихан?.. Какие-то чудные названия». Он — ехал. Куда-то…

Айпарча ничего не слышала. Она видела мать… с золотыми сережками… свое ожерелье, оставленное в железном сундуке… И вдруг — вакуфный сад, орешина!.. Забравшись на самую верхушку дерева, посмотрела на город: показалась усадьба… Базар. Огромная толпа! Всадники… Тесные улочки, по одной из них идет грустный отец. Вот он поднимается на айван…

Айпарча уронила лицо в ладони.

У подножия Ялангтага к заброшенной яме с прелым зерном слеталось воронье. На дне ямы кишели мыши.

Вдруг вороны с неистовым карканьем взметнулись вверх, заметались в воздухе испуганной стаей. Что их вспугнуло?

По склону горы, подняв снежную пыль, скатились трое. Поднявшись на ноги, помогли друг другу отряхнуть снег с одежды. Норхураз, маленький Хуррам и чунтакский аксакал.

Вчера утром в Сайбуй приехал Рамазанбай со своими людьми, учинил скандал по поводу похищения его дочери, трепал Хуррама: «Где были твои глава! Ты же аксакал!» Тот повторял, как заведенный: «Какой я аксакал? Без году неделя я аксакал!» — Вот и весь ответ.

«Куда увезли Айпарчу?»

«Туда».

«Кто проведет?»

«Он», — указали на Норхураза. Тот промолчал. Решили: проведет, горы знает.

Отец Айпарчи повторял про себя, как заклинание: «Джаббар Кенагас — вот кто ответит за все! Клянусь аллахом, кровью ответит этот негодяй!..»

А Джаббар Кенагас между тем отправлялся в окрестности Самарканда, к ишану Бахрамхану. По пути, останавливаясь на короткое время в кишлаках, он должен был отбирать годных к военной службе молодых людей и отправлять в Кукташ, в нукеры.

Получив это задание, он был уж так рад: ведь как раз парни Бахрамхана и уговорили его тогда отправиться в Кукташ! Поневоле, не имея другого выбора, пришлось последовать этому совету. И вот — повезло! Ах, как ему повезло! В Сайбуе нашел красавицу, из своего племени. Правда, пока ее отобрали у него, не подпускают близко. Однако Энвер-паша… Если он молвит ему, вернувшись из Самарканда, так же многозначительно: «Тебе пройти по земле родины!» Разве это не прямой намек на бекство в Шахрисабзе?

Времена меняются, все меняется. Теперь отправляется он в эти края послом не Ибрагимбека, а самого Энвера-паши!..

Грея руки над раскаленными углями, Джаббарбек сидел рядом с Бури-турой. «Я встречусь с ней! — решил он вдруг. — Если старуха не пустит, скажу: „Завтра ухожу туда. Может быть, Айпарча захочет что-то передать своим родственникам?“ А вдруг рассердится? Ведь по моей вине она оказалась здесь… Не получится… Хорошо, скажу я ей, а что потом, после возвращения?.. Я же не иду в Сайбуй!»

Помрачнев, подвинулся ближе к огню.

— Что было на совете? — спросил Парда. — Или нам это не интересно? Между прочим, и в этом нет никакой военной тайны, именно нас пошлют… туда. По вашим планам. За что мне получить там свою пулю — не сказали…

— Потом, потом! — отмахнулся Джаббарбек. Он думал о своем.

— А что мне делать? — спросил Бури-тура. — Прятаться, скрываться.

Джаббарбек с трудом сдерживал себя.

— Тише! — предостерег он. — Он и на меня косо поглядывает. Сам видишь… Что можно сейчас предпринять? Если что, сам понимаешь — нам крышка. Ты видел, как режут горло?.. Я — видел!..

…Кто мог знать, что так скоро они встретятся…

Джаббарбек был очень доволен поездкой. Ему удалось собрать отряд нукеров, и пусть это пока всего-навсего толпа необученных, необстрелянных, испуганных парней — ничего, они есть, и считать их будут по головам, как баранов. А что насчитают — ему в заслугу, за все похвала ему.

Он уже собирался возвращаться, как, откуда ни возьмись, появился Рамазанбай и с ним еще двое.

— Кто-нибудь знает Джаббарбека-курбаши? — спросил он.

Джаббарбек, смеясь, назвался:

— Я тот самый курбаши!

Рамазанбай неторопливо слез с коня. Так же не спеша приблизился к нему.

— Позволь, байбача, совершить намаз! — сказал он.

Джаббарбек, похоже, растерялся.

— Да кто ты будешь?

Рамазанбай, не удостоив его ответом, развязал поясной платок, расстелил на земле. Бури-тура что-то зашептал беку. Джаббарбек натянул поводья, лошадь попятилась; взял в руки винтовку. Коротко прочитав молитву, Рамазанбай поднялся с колен. Обнял каждого из своих попутчиков, словно прощаясь, и что-то тихо сказал им. Потом повернулся лицом к Джаббарбеку.

— Байбача, я искал тебя всюду, — спокойно заговорил он. — Ты у меня выкрал дочь. Я поклялся, йигит… и теперь должен выполнить свою клятву… Ты брось винтовку, байбача. Доставай нож… Я признаю только нож. Я привык, сопровождая свои караваны, на караванной тропе доверять только ножу.

— Не приближайся! — крикнул Джаббарбек, клацнув затвором винтовки.

Рамазанбай едва уловимым движением выхватил из-за пазухи нож и метнул его в бека. И тогда же грянул выстрел…

В то же время в Байсуне — в усадьбе — перед Василием Васильевичем, прибывшим из Ташкента, и Арслановым сидел Карим Рахман. Его никто не торопил, но он повторял: «Сейчас… сейчас». Дышал загнанно.

Василий Васильевич прибыл в Байсун сам. Настоял на том перед командованием. На это он имел право. Операция, которую он готовил долго и трудно, близка к завершению. Все это время главный штаб фронта имел великолепную информацию. Это — главное. Что теперь? Борьба за власть вконец рассорила Ибрагимбека и Энвера-пашу. Оба делают ставку на ишана Судура. А старик плох… Плох! Не годится он! Точно также, как а их мифический эмир, побирушка… Вот такая раскладка получается… Седьмой полк выполнил задачу: пусть, неся большие потери, на пределе возможного, но все-таки дошел до намеченного рубежа — и втянул в эту долину, окруженную горами, большие силы басмачей. И вот ночь. Можно только догадываться, о чем думают там, ожидая наступления утра. Нетрудно представить себе, что басмачи испытают, когда утром явится к ним… ну, кто-то из наших и спокойно скажет: «Вы тут, а мы… везде. Вон там и там два полка, прямо — батарея, назад смотреть не надо: там тоже батарея… Никуда смотреть не надо. Думать надо…»

Человек, которого подготовил и заслал Василий Васильевич, задание выполнил. Но он еще там, в стане врагов. Он находится в положении, хуже которого трудно представить: ни на минуту он не может остаться один (Карим Рахман сказал: не было такой минуты), он — как песчинка в горсти песка, уносимой потоком… Но ведь он — боец, человек, обладающий сильным, волевым характером, он заставляет себя подчиниться обстоятельствам, но внутренне — протестует! Да, он стремится вырваться из этого кольца. Он переутомлен. На сколько его хватит?.. Надо вернуть его. Как?.. Саид Гаипов выполнил свой долг до конца. Он сделал все, что было в его силах. Он сам, не дожидаясь промежуточного связного, доставил четыре патрона с бесценными сведениями. Когда уходил, уже знал: за ним следят. За ним следили. Его выследили. На перевале, уже возвращаясь, Гаипов увидел: его встречают…

Василий Васильевич отметил на карте то место, где погиб Саид Гаипов. Придет время — люди назовут этот утес именем разведчика и от поколения к поколению будут передавать легенду…

Карим Рахман не выполнил задания. Его быстро раскрыли. Рисковать не имело смысла. Ушел — хорошо ушел, привел с собой парней, насильно взятых на военную службу басмачами, угнал коней — но задание он не выполнил.

И это — все. Курбану надо немедленно уходить. Как сообщить ему о решении?.. Связи пот. Времени на то, чтобы послать еще кого-то, тоже нет. Пароль?..

Да, был такой разговор. В беседах с Курбаном Василий Васильевич сказал как-то… Да, вроде как размечтались: кончится все это, прекратятся выстрелы, будет обычная жизнь, к какой так привыкли люди: утро… на завтрак теплые лепешки и теплое молоко (почему-то часто повторяли это слово: «теплое»), вышли — солнце (теплое), земля (теплая!)… И вот оно — поле… Вот оно, чудо нашей жизни — поле. Наслаждаешься запахом земли, потревоженной плугом, бросаешь в землю зерна — сбереженные, отобранные зерна! И ждешь, и надеешься… и поле радует тебя… Да здравствует жизнь!

Такое часто виделось. Мечтания всегда прерывались озабоченным: «Теперь о деле…»

Однако понимая, что Курбан в эти минуты еще не собран, говорил незначащее. И было — в такую минуту Василий Васильевич сказал Курбану: «Не ты первый идешь туда. Как говорится, дай бог, чтоб последний… И всякий раз, провожая, я держу вас… (он помолчал, не сразу смог подобрать нужное слово) ну — как цветок, что ли! — Улыбнулся, чувствовал: не то говорит, не нашел слово. — Красный цветок… Я его постоянно чувствую на ладони. Днем и ночью. Когда я разожму ладонь… Мы встретимся — и я разожму ладонь… и ты снимешь чалму…»

Был такой разговор. Был! И Курбан внимательно слушал. Правда, тогда он ничего не сказал. Но почему-то смотрел на свою ладонь и шевелил пальцами… засылать… ждать…

Была уже ночь, когда Арсланов пригласил к Василию Васильевичу двух неразлучных друзей — Усмана-сапожника и Азима-суфи…

В полдень караван матушки Тиник вошел в Кафирун, Курбан этот кишлак хорошо знал, когда-то читал проповедь в здешней мечети, был знаком с местными богатыми скотоводами.

И название Кафирнихан овеяно легендой. Рассказывают, что эта река каждой весной выходила из берегов и, натворив много бед, успокаивалась, стихала в своих берегах.

Кафирун… Странное название. Странные люди… Где еще можно встретить такое, чтобы люди, живущие по канонам ислама, кремировали умерших, как это делается здесь?.. А так — обыкновенный кишлак. Дувалы сложены из неотесанного камня, дома с балаханой. Живут люди…

Возле высокого здания, в котором Курбан узнал кишлачную мечеть, показались два всадника, двинулись навстречу.

«Никак Киям?» — подумал Курбан, вглядываясь в них. Верно — он.

— Добро пожаловать, матушка! — весело поздоровался Киям, подъехав к арбе.

— Ты кто — волк или лисица? — засмеялась старуха. — Байсун взяли?

— Скоро возьмут!

— Мой сын тоже здесь?

— Можно считать и так, — неопределенно ответил Киям, отводя глаза. — Отсюда до Байсуна всего один шаг… Командиры, матушка, сейчас находятся там… Там стреляют… Ничего! Придут вечером… А вас здесь ждут! Мы подготовили для вас дом самого богатого бая!

— Слава аллаху…

Киям раздраженно сказал Кулмату:

— Гони! Чего разинул рот!

Курбан понял, что Киям не хотел больше говорить со старухой. Взглядом показывал, что напрашивается на разговор. Пропустив мимо себя караван, поехал рядом с Курбаном.

— Шейх, — сказал Киям. — Я хотел поговорить с вами, досточтимый шейх… Я ужасно невезучий! Клянусь богом, шейх!.. Для меня все кончилось!.. Не стану от вас скрывать. Сейчас они вам скажут сами… Его преосвященство постоянно спрашивает вас…

Курбан ничего не мог понять из этого несвязного бормотания.

— Где Ибрагимбек? — спросил он.

— Ибрагимбека нет!

— Что? А где он?

Киям натянул поводья, лошадь остановилась.

— Нет его здесь! И там его нет!.. Он ушел на Кукташ. Может, и не на Куктащ, а на берега Кафирнихана… Ушел! Много нукеров увел с собой.

Курбан опешил.

— Почему?.. Что с Энвером-пашой?..

— Мне кажется, они поссорились… Байсун проклятое место… Вы-то знаете. Когда добрались до еврейского кладбища, после ущелья, по приказу паши бросились в атаку на Караултепе… А оттуда нас пулеметами… пулеметами! Вы не знаете, что такое пулемет… И слава аллаху!.. Пулемет — это… — Он вяло пошевелил рукой. — Это смерть. Да, я знал, что Ибрагимбек стоит в резерве. Энвер-паша отдал приказ об отступлении. Мы отступили на расстояние, где нас не могли достать пулеметы. Караван уже оторвался от них на приличное расстояние. Поехали. Потихоньку… Остановились в Инкабаде. Вы знаете такой кишлак?

— Знаю.

— Э! Теперь мне все равно… Вот там-то и нашел меня Ибрагимбек. «Скачи прямо в степь, останови караван и поверни обратно!» — приказал он мне. А сам с нукерами пошел на Акдару…

— Остальные?

— В Инкабаде. Все там! Все главные в этом кишлаке. В мечети. Совещаются.

— Ну, а потом?.. Там?..

— Ибрагимбек уехал… Я уже решил: сбегу. Ну их! Сбегу — и пропади пропадом все, что тут! Я хотел было скрыться — позвал Тугайсары. Смотрю, хазрат делает знаки подойти к нему. Все кругом огорчены… Хазрат спрашивает меня; «Что сказал Ибрагимбек?» Я сказал правду. Да и до каких пор я буду врать? Шейх, я всегда уважал всех, кто говорит правду!

— Верю!

— Хазрат сказал мне; «Не поступайте так, дитя мое. Пускай караван следует в Кафирун. Идите!.. Приведите караван в Кафирун!» Что мне оставалось делать, шейх? А? Всегда мне поручают такие дела.

— Что было потом? — перебил Курбан.

— Да что может быть!.. Приехал в Кафирун…

Курбан смотрел на Кияма, не скрывая усмешки.

Вконец растерявшийся, с бегающими глазами, слуга двух господ… И одному угодить надо, и другому не отказать. Направить арбу прямо по дороге, повернув оглобли…

Курбан готов был расхохотаться: уж так живо отражалось в Кияме именно то, что характерно для всех, кто выше и совсем высоко. Растерялись, перессорились, нет веры друг другу. Что последует за этим? Поражение. Только так! Понимают ли они сами, что их ожидает?

Чтобы отвлечься, Курбан стал наблюдать за джигитами, как они маршируют по полю под команду турка в красной феске.

— Чем это они занимаются? — спросил Кияма.

— Военным делом занимаются. По-турецки. — Киям рассмеялся. — К параду готовятся, что ли?

— Нале-во! Напра-а-во! — хрипло выкрикивал Данияр-эфенди.

Джигиты старались изо всех сил. Одни повернулись лицом к дувалу, другие, казалось, сшиблись с ними лбами, третьи продолжали маршировать на месте, высоко поднимая колени. Не воины — стадо…

И эти надеются одолеть Советскую власть, победить Красную Армию?!

Накинув на себя волчью шубу и изящно накрутив на голову небольшую белую чалму, Энвер-паша стоял на высоком айване, скрестив на груди руки. Рядом с ним Гуппанбай. Позади, в зеленой чалме, коротышка — муэдзин мечети. Около резной колонны Али Ризо-эфенди, Бартинец Мухиддин, возле них столпились афганские воины.

Ишан Судур был во всем белом.

— Дети мои! — Хазрат окинул взглядом заполненную народом площадь. — Не поддавайтесь обману! Да, мы слышали, что Советы распределяют среди бедняков землю, воду!.. А кто из вас подумал, зачем это делается? Дают просто так, ничего не требуя взамен? Так не бывает!.. С нами аллах и все мусульмане земли!..

— Таксыр, вы сказали — вам все дадут командиры исламской армии… Прошу прощения, вы призвали к откровенному разговору, я потому и спрашиваю: что дадут? — послышался голос из толпы.

Площадь замерла. Курбан проследил за взглядом хазрата и тихо ахнул: «Да это же Хуррам-аксакал! Почему он здесь? Откуда?.. Кто с ним?..» — оглядев стоящих вокруг Хуррама, увидал… Норхураза! Он самый! Одетый, как дикарь, — в вывернутом коротком полушубке, в драной шапке, в сапогах, обвязанных грубой веревкой.

— Ты не веришь, сын мой? — Хазрат укоризненно покачал головой. — Да, ты имеешь право не верить! Потому что ты много раз был обманут. Из тебя… выжимали все соки слуги эмира! Разоряли сборщики налогов!.. В трудное время, когда льется кровь, когда на родной земле чужие люди, надо быть благородным… забыть… простить… И равноправие, и справедливость, и хлеб, и землю, и воду, — все даст народу вот он — глава исламской армии, его величество Энвер-паша. С этой единственной целью он ступил на нашу священную землю! Все это вам даст победа исламской армии! То есть я хочу сказать, что вы добудете все своими собственными руками! Поэтому не теряйте разума и веры! Я ответил на вопрос?

Среди людей прокатился приглушенный шум. Курбан понимал: речь хазрата не имеет успеха. Так бывает, когда сам не веришь в успех. Плохо…

— У меня тоже есть вопрос! — крикнул из задних рядов кто-то горластый, — А баи не обидятся, таксыр?

— Я не понял твоего вопроса, — сказал хазрат, подавшись вперед. — Я, кажется, знаю тебя?

— Я — Азим-суфи из Караултепе, таксыр! Если вы раздадите байские земли и воду беднякам, не будут ли баи в обиде? Уже сейчас многие из них дуются…

Ишан Судур многозначительно помолчал.

— Я говорю с вами, люди, но слова мои — не проповедь. Это разговор с вами, это доверительная беседа. Я хочу, чтобы вы сами задумались над вопросами… трудными вопросами… Азим-суфи, тебя тревожит: не будут ли баи обижены… Хвала тебе: ты думаешь о других. А скажи ты, скажите вы, люди, слушающие меня: откуда у Советской власти та земля, которую красные так щедро раздают бедным, завоевывая их души? Может быть, русские привезли ее сюда в мешках? Может быть, они и воду привезли в бочках и теперь раздают ее? Нет! Они отнимают землю! Они поворачивают течение реки на чужое поле! Они все перемешали, внося смуту в душу людей! Бутам, ты понимаешь меня?

— Понимаю, понимаю, — закивал Азим-суфи. — Одного не понимаю: у кого будут отнимать то, что вы тут пообещали. Может быть, лучше… Чтобы после не обижались, отдать, пока не отняли…

— Вот и ответ! — подхватил хазрат. — Отдавать — это великое деяние! Представь себе, у тебя отняли домбру и отдали ее другому — ты не будешь обижен? Но если ты сам… отдашь. Это я так, для примера! И разве сами баи, уважаемые люди, не делятся с народом последним, что имеют? Разве не на их деньги куплено оружие для воинов ислама? Не их зерно?.. Не их отары и табуны?.. — Голос хазрата терялся в гомоне людей. — Верно я говорю, великий паша? — обратился ишан Судур к Энверу-паше. Тот кивнул. — Все наши меры одобрены его величеством эмиром, который в этих вопросах предоставил широкие полномочия великому паше! — Ишан Судур разозлился на себя: «Хватит! Остановись! Твоим словам не поверят, если ты сам не веришь… А ты — не веришь».

— Понять-то я понял, — повторил Азим-суфи и поскреб затылок. — Однако я… пока не собираюсь никому дарить свою домбру. Потому что она у меня одна! А что я без нее? Без нее нет песен. А без песен — что за жизнь?..

Раздался хохот.

«Все пошло прахом!» — горько подумал ишан Судур, видя перед собой смеющиеся лица и… спины. Да, люди расходились!.. Что из сказанного запало им в душу?..

Курбан, где Курбан?

А, вот он, Курбан, на коне возле арбы старой Тиник. Опять он там…

— Сынок! — позвал хазрат.

— Пир мой! — Курбан спешился, замер в почтительном поклоне.

Ишан Судур, вцепившись в локоть Курбана, повлек его за собой.

Муэдзин неожиданным для его роста громким басом крикнул:

— Люди!..

Расходившиеся остановились.

— Люди! — повторил за ним ишан Судур. — Эй, Азим-суфи! Повернитесь сюда!.. Посмотрите — кто рядом со мной? Узнаете?.. Кто бывал в Байсуне, Бухаре, не может не узнать его… Он мой ученик, моя надежда, он впитал в себя все, чем я делился с ним годы и годы… Он жил в Бухаре, но когда начались беспорядки, он сидел в зиндане, потом попал к кизил-аскерам! Год был среди них… Целый год! И вот — пришел в Кукташ!.. Вот кто расскажет вам, что такое Советская власть! — Ишан Судур всмотрелся в побледневшее лицо Курбана. — Не робей, сыпок! Вот и пришел твой час, великий час! Покажи себя… Ты говори — я услышу. Я только на минуту, что-то там, у матушки Тиник… Меня зовут…

То, что люди столпились возле арбы и о чем-то возбужденно говорили, размахивали руками и поглядывали в ту сторону, где находился хазрат, еще не значило, что зовут его. Но он поспешил.

А там и в самом деле страсти накалились.

— Что он там говорит? — громко возмущалась вдова. — Что — я отдам все, что имею, им?.. Чтобы они, эти бездельники, все сожрали, а мне что — по миру идти?.. Я за сыном — а где он?.. Где?! Я думала, ему нужна мать, а этот говорит: они сами отдадут все им.

Злость сотрясала это хилое, немощное тело.

— Я хочу остаться здесь! — неожиданно заявила Айпарча.

Старая Тиник выпучила глаза, задышала, не находя слов.

— Да ты в своем уме?.. Столько мужчин глазеют на тебя! О, хазрат! — возликовала она, увидев подходящего ишана Судура. — Вот… хочет остаться здесь…

— Я остаюсь! — твердила Айпарча.

— Останешься? Ты?.. Я спасла тебя от Джаббара Кенагаса! Ты моя!

— Нет, матушка, — спокойно отвечала Айпарча. — Я дочь своих родителей!

— Во-о-он как! — рассмеялась старуха. — Говоришь, есть родители? И ты уверена, что они не отказались от тебя!

— От меня? Но почему? За что?..

— Кому нужна девчонка, которую украл басмач?

— Полегче-полегче, мамаша! — хмуро бросил Турсун-охотник.

— Ты-то что лезешь? — огрызнулась та.

— Я сказал: ти-хо… За нее теперь я в ответе.

— Говорите, шейх! — прошептал муэдзин.

Курбан посмотрел на него. Улыбнулся растерянно. Он еще никогда не выходил вот так… Смотрел в толпу. Видел своих, вот они — Усман-сапожник, Хуррам-аксакал, Норхураз.

— Да, Азим-суфи! — сказал Курбан. — Мы все говорим, говорим… Спойте песню! Пусть люди послушают… В тяжелую минуту она придает человеку силы. А поговорим потом, успеем, — Курбан долгим взглядом посмотрел в сторону, где стояла Айпарча, в толпе окруживших ее мужчин. Казалось, он угадывал, о чем там теперь разговор. И Азим-суфи проследил за его взглядом.

— Ну, что же, споем, коль надо петь! — сказал он и выбрался из толпы. Взял в руки домбру. Поднял ее, наклонив голову, настроил. — Жаль, не услышит меня одна девушка… — сказал он. — Это ничего! Я спою о том, о чем молчит эта девушка. Слушайте.

— Ты чего? — тихо спросил он, еще перебирая струны. — Что шмыгаешь носом? — спрашивал Усмана-сапожника, не показывая своим видом, к кому обращается. — Красивая песня?

— Красивая песня! — тихо ответил Усман. — Ты думаешь, он понял… про цветок? Если нет — вот, смотри! — он показал ладонь, залитую кровью. Сжал нож, подержал…

— Дурак! — негромко выкрикнул Азим-суфи.

— Я покажу ему… Только бы посмотрел и увидел… Он поймет!.. Красный цветок!..

— Его бы чалмой перевязать теперь твою руку…

И Курбан, словно услышав этот шепот, сорвал с головы чалму.

Курбан нашел взглядом Хуррама-аксакала.

— Как поживаете, досточтимый Хуррам? — весело поинтересовался он. — Сайбуй на месте?

— Слава богу, на месте! — растерянно проговорил Хуррам.

— Никто не беспокоит?

— Нет, таксыр. Пока все спокойно.

Неожиданно совсем близко от себя Курбан увидел Усмана-сапожника.

— О, Усман-сапожник, это вы?

— Я, я! — сердито зашептал Усман, глядя на Курбана, предваряя его вопросы. — Я вот… пришел сюда к вам, — Взглядом спрашивал: вы меня поняли? Ведь нам поручено передать вам приказ: все, немедленное возвращение…

— Там все живы-здоровы?

— Слава аллаху.

— Карима Рахмана, случаем, не встречали?

Усман-сапожник бестолково закивал.

— Прекрасно! — Курбан распрямился, вдохнул полной грудью. В противоположном конце площади открылись ворота большого дома, показалась женщина. Матушка Тиник горячо говорила что-то, размахивая руками.

Все стоявшие на площади повернулись в ту сторону, куда смотрел Курбан. Старуха пыталась взобраться на арбу. Подбежал Кулмат и упал на колени. Тиник, поставив ноги на его спину, наконец вскарабкалась на арбу.

Из ворот вышел ишан Судур, вслед за ним Энвер-паша и Али Ризо. Остановившись, они вели негромкий разговор. Было похоже — они разойдутся в разные стороны…

Арба повернула к мечети. Ее окружила охрана, сопровождавшая караван.

Люди стояли молча, словно бы понимая: не надо мешать этой тишине, тишине прощания.

Взглядом следили за тем, как идут, идут в сторону айвана, медленно приближаются трое: девушка, она вся в белом, с ней рядом, тоже в белом — хазрат, и в двух шагах позади Турсун-охотник.

Остановились.

Ишан Судур смотрел на Курбана. Тому показалось: зовет.

Курбан спрыгнул с айвана, подошел к хазрату, приложив подол его халата к глазам, поднял голову.

— Пир мой! Снова в далекий путь?..

— Что делать! — вздохнул ишан Судур и, нагнувшись, положил руку на плечо Курбана, поцеловал его в лоб. По тому, как прикоснулся губами хазрат, как весь сжался, как задрожали его плечи, Курбан понял, что это прощание навсегда.

— Доброго пути, учитель! — тихо сказал Курбан.

— Мы скоро встретимся.

«Где?»

Ишан Судур отошел. Нукеры помогли ему подняться в седло. Он держался в седле прямо, пока его видели люди, но вот сгорбился. Стал похож на беспокойного странника, безродного дервиша, кочующего по огромной земле, где много горя и нет уголка, где бы еще сохранился покой, как снег в тени… Нет, весна… Всюду весна… И нет покоя…

Курбан поднялся на айван, оглядел площадь. Нукеры по-прежнему окружали большую толпу, их человек тридцать-сорок. Посмотрел по сторонам: «Куда делся Гуппанбай?.. Ушел… Нет и Бартинца Мухиддина». Рядом с Али Ризо — муэдзин и с десяток турок. Тонготара нет. Он с Ибрагимбеком.

«Ты смотри на них, — сказал себе Курбан. — Вон они: Турсун-охотник, Норхураз, Усман-сапожник, Азим-суфи… Вон они — простые люди, кто хочет знать правду о новой жизни и кто не пойдет за басмачами…»

— Джигиты, — обратился он к нукерам, окружившим площадь. — Кого вы держите сейчас, будто под стражей? Трудовой люд, дехкан и чабанов, братьев своих?! Сойдите с коней! Слушайте меня, люди! Вы пришли сюда, чтобы услышать слова правды — и вы услышите их! Хуррам-аксакал, ответил вам на вопрос ишан Судур? Верно он сказал: эмиру и тем, кто теперь здесь вместо него, — Энверу-паше и Ибрагимбеку — обещано многое: вон они, храбрые воины вам в помощь, — мотнул Курбан головой в сторону турок, — и движутся по степи новые и новые караваны с оружием. Только почему-то забыли сказать вам, из чьих рук эта помощь! Не назвали чужими этих людей — турок да англичан! Верно сказал ишан Судур: не бывает так, чтобы давали и не думали о своей выгоде! За что же нам такие подарки? Берите в руки английские винтовки, убивайте своих русских братьев и сами погибайте от пуль. Ничего! Чем больше вас погибнет, тем лучше! Больше останется свободных земель, меньше голодных ртов! Кому будете нужны вы, когда уже не с кем воевать? Им нужна эта земля! Эти реки!

Эти горы! Все, что мы называем своей родиной! Вот что желают получить они за свои «подарки»!

Слова Курбана люди слушали, будто в оцепенении.

Прятала в ладонях лицо Айпарча. Она наконец-то увидела прежнего Курбана. Увидела таким, каким любила его, боясь себе в том признаться.

— Азим-суфи! — продолжал Курбан. — Ты что это такой грустный? Тебе стало очень жалко баев и беков, ах, они несчастные, Советская власть забирает у них землю! Как ты сказал: «обидятся»? А вам не было обидно, когда у вас баи да беки отобрали все — землю, воду, пастбища? Да, не свою семью кормили вы тяжким трудом — их кормили вы тяжким трудом — их кормили, вашим трудом наживали они свое богатство! Пусть обижаются! Советская власть возвращает вам вашу родину! Земля принадлежит тем, кто трудится! Всем — поровну! Захочет бай трудиться, как все, — пожалуйста, и ему дадут клочок земли, и воду дадут, пускай и он пашет, зачем обижаться?..

Послышался смех. Люди придвинулись ближе к айвану.

Но заметил Курбан и другое. Муэдзин, пятясь, приблизился к Али Ризо. Тот что-то скомандовал турецким солдатам. Заметались нукеры.

Все! Только мелькнула мысль: жаль, мало успел. Пора уходить.

Услышал за спиной шорох, оглянулся — один из людей Али Ризо крадется, рвет из ножен саблю. Курбан пинком столкнул его с айвана.

Уже трещали выстрелы.

Турсун-охотник навскидку выстрелил несколько раз из обреза, прикрывая собой Айпарчу: «Уходим!» То здесь, то там мелькал Норхураз, отобрал у турка винтовку, но стрелять в этой давке не мог, бил прикладом. Потерял в драке свою домбру Азим-суфи, у него тоже винтовка, и он действовал ею точно дубинкой.

Уж под айваном отбивался от нападавших Курбан. Кого-то свалил, выхватил саблю. «Лошадей держите, лошадей!» — крикнул кому-то.

Что творилось на площади! Люди вели себя по-разному, одни смело набросились на нукеров и турок, другие — разбегались.

«Мулла Курбан», — вопил Киям. Повернувшись на голос, Курбан увидел — Азим-суфи уже в седле, другую лошадь держит за повод. Турсун-охотник, все так же прикрывая собой девушку, отступает к ним, вот схватил за узду лошадь, она только что сбросила с себя нукера.

Несколько шагов стремительной пробежкой — и Курбан среди своих. Поскакали.

Энвер-паша разговаривал с Тугайсары на каменной плоской, как сковорода, голой площадке, недалеко от Етимчукки. Тугайсары был раздражен. Узнав об отъезде матушки Тиник, поморщился.

— Хазрат тоже ушел, — сказал Энвер. — Отрекся от бека! От нашего общего дела. Только и сказал: «Хочу быть один…» Что ж, мудрые люди нуждаются в уединении. Всех нас ожидает уединение… — Может быть, думал — одиночество. Паша недостаточно хорошо знал язык… — Ошибку может допустить каждый, — раздумчиво проговорил он. — Не проиграет тот, кто признает свою ошибку. Я должен вернуть власть Ибрагимбеку.

— Вы хотите выйти из игры? Но разве можно ваш авторитет сравнить…

— При чем тут авторитет? — раздраженно перебил Энвер-паша. — Командовать этими людьми должен свой. Я свой — там…

«Не можешь прямо сказать, что почувствовал себя здесь чужим, — усмехнулся Тугайсары. — А кому ты свой — там? Кому мы — свои?»

В это время показался скачущий по холмам отряд Али Ризо. Энвер посмотрел в бинокль: всадники спешили!

Подскакали.

Али Ризо, соскочив с коня, коротко рассказал о происшедшем. Тугайсары не понял его турецкую речь. Он беспокойно посматривал на Энвера, чуя неладное.

Энвер-паша выслушал внешне спокойно. Али Ризо показалось: не поверил. Да и сам разве поверил бы в такое, чтобы молодой мулла, шейх, ученик хазрата… Расскажи ему такое кто-то, разве бы поверил? Но он сам слышал, как этот красный кричал черни: хватит проливать кровь за то, чтобы хорошо не вам — им, всяким пашам да бекам!.. Он своими глазами видел, как схватился за саблю этот «шейх»…

Энвера-пашу охватило бешенство.

— Я все понял, Али Ризо, — процедил он сквозь зубы. — Я теперь так думаю: хазрат это понял еще раньше. Потому он так… Все бегут… Но эти — эти не должны уйти от нас!

Наблюдатели, засевшие на вершине холма Етимчукки, сообщили, что люди, бежавшие из Кафируна, спускаются в Байсунсай.

— Хорошо…

Энвер-паша, внимательно рассматривая в бинокль раскинувшийся впереди Байсун, заметил на плато возле Караултепе группу всадников.

— Хорошо… — повторил он. Заметил: поблизости от сая показался кто-то на осле. Немного проехав, спускается…

— Идите по этому оврагу! — сказал Энвер. — Он соединяется с саем. И чтобы ни один не ушел! Брать живыми! А нет — чтоб никто не ушел…

Беглецы шли по Байсунсаю, по берегу арыка.

Курбану с трудом верилось, что благополучно вырвался из Кафируна: на его лице сияла счастливая улыбка, словно во сне, виделся Сайбуй. До Байсуна рукой подать, версты три осталось. Но все равно — от них всего можно ожидать: и преследования, и засады.

— Охотник! — позвал он. — Не подняться ли вам наверх? Оттуда далеко видно, здесь мы, как в ловушке.

— Я как раз думал об этом… Айпарча, как, привыкаешь к лошади?

Девушка усмехнулась.

— Она тихая. Случись что — понесет, тут я пропала! — шутила. Она неплохо держалась в седле. По-женски ласково потрепала лошадь за холку.

— Постараемся, чтоб было тихо, — сказал Курбан.

Курбан взглянул на Айпарчу.

— Что, намучилась, Айпарча? — удивительно просто спросил он.

Айпарча посмотрела на Курбана… Перед людьми она не решалась смотреть на него вот так, открыто. Намучилась? Как он мог угадать это? Да, да! Украденная у родителей… и какая молва… Но что ее мучило больше всего? Он! Кто он? С кем он? Сердце говорило одно, осторожность подсказывала другое. Но было что-то… Тайная надежда…

— Они очень коварны, уважаемый бахши! — предостерегал Киям, озабоченно поглядывая на Курбана. И не забывал о себе: — Досточтимый, умоляю вас, успокойте мою душу!

— Ну что ты все трясешься? Ну — дорога тебе жизнь, а кому она не дорога? Ты мне сказал как-то, что тебя вынуждали врать и тебя это мучило, потому что ты привык говорить только правду. Ты сказал — и я тебе поверил. А теперь я скажу, и ты поверь мне. Путь, по которому ты идешь, есть путь правды. Уже то, что ты тянешься к правде… Вот твой путь. И вот люди, которые тебя и примут, и поймут, и простят, и не вспомнят… Честно думай, честно живи. Иди с ними. Далеко пойдешь! Много увидишь! Ты мне веришь?

— Верю! — не сказал — крикнул Киям. И опять засомневался: — Неужели… нашел? Я — кизил-аскер?.. А скажите, уважаемый шейх, вы?..

— Брось! — рассмеялся Курбан. — Я в Красной Армии. Давно. Очень давно. Для меня это — все. Понял?.. — Курбан опять тронул щекой воротник шинели. «Вот навязался на мою душу!» — чертыхнулся про себя. И опять повернулся к девушке.

— Все у нас будет хорошо, Айпарча, — сказал ровным голосом.

— Дай аллах, — неопределенно сказала Айпарча.

— Поверьте, так будет.

— Я верю вам…

Турсун-охотник поднял тревожно руку. Все остановились. Из-за поворота на фыркающем осле показался Тура-бедняк. Увидел. Замер на месте. Закрыл лицо ладонями.

Поглядев через щелки между пальцами, он медленно опустил руки.

— Откуда? Из Байсуна? — охотник уже тут.

— Байсун, Байсун, — покивал Тура. — Одна дорога…

Он поздоровался с Курбаном, Азимом-суфи, Усманом-сапожником, кивнул Айпарче.

— Кого он видел наверху? Кого встретил? — спросил охотник.

— Долго рассказывать не буду, — быстро проговорил Тура-бедняк. — Вас ждут. Вон там, за старой грушей, в овраге вас ждут… кизил-аскеры…

В засаде были комэска Виктор с Эшниязом, им поручено встретить Курбана, любой ценой прикрыть их отход.

— Но вон там, — взглядом показал Тура-бедняк, — вас тоже ждут…

«К кому пойдете? К кому раньше успеете?» — хотел спросить он. Совсем растерялся. Понял: плохо им, совсем плохо — а что делать? Чем помочь?

Счет шел на секунды.

— Басмачи! — крикнул Эшнияз. — Они перерезают путь нашим!

Виктор уже бежал к лошадям, за ним остальные. Высыпали на открытое место, предлагая бой, вызывая огонь на себя…

Поздно! Группа всадников в полосатых халатах замешкалась, стала вроде как рассыпаться, — нет, опять собралась сгустком. И хлестнул залп…

Курбан еще видел — будто удивившись его словам, вскинула подбородок Айпарча и вдруг замерла, и стала падать. Он хотел подхватить ее, протянул руки — но почему-то никак не мог дотянуться… Увидел белое лицо Айпарчи, и вся она в белом… и алый цветок на этом белом, но почему-то не на ладони — на этом… белом… Прошлогодняя трава из-под снега возле самых глаз… Все.

Небольшое кладбище возле старой крепости Алимджан Арсланов назвал «Красным мазаром». Это точное название: здесь похоронены те, кто погиб в Ялангтаре.

Турсун-охотник, словно окаменев, долго сидел перед телом Айпарчи, его спрашивали — он не слышал, наконец сказал: «Да будет так». И так же молча застыл между двумя могилами.

Речи были немногословны. Арсланов сказал о Курбане: «Имея таких преданных, самоотверженных сыновей, Советская власть никогда не погибнет!» Василий Васильевич сказал: «Человек из простонародья, он был необыкновенно талантлив и трудолюбив, как трудолюбив и талантлив узбекский народ… Он мечтал изучить русский язык, язык Ленина. Живите, как он жил, достигните всего, о чем он мечтал…»

Нагорный и Морозенко молча подошли, первыми бросили комья земли на крышку гроба…

Трехкратный оружейный залп был негромок: берегли патроны.

И сразу — в бой…

Ибрагимбек, как и следовало ожидать, помирился с Энвером-пашой. Но и в дальнейшем отношения их не стали дружественными. Что-то мешало. Хотя было время — и военная удача была благосклонна к ним, и силы их возрастали, и уже казалось — так близок день победы…

Из Хорезма, Ферганы, Самарканда собрались в Кафирун малые и большие отряды басмачей и примкнули к исламской армии Энвера-паши. С такими силами можно было не надеяться — рассчитывать на успех. На победу!

Но и красные, как они сами любят говорить о себе, не лыком шиты. В Байсуне буквально на глазах наливался силой Гиссарский корпус. Наверное, должен был насторожить штаб воинов ислама приезд Орджоникидзе по постановлению Совнаркома России — для ликвидации «авантюры Энвера-паши», на появление в Байсуне самого Фрунзе тоже посмотрели сквозь розовые очки, уж так уверены были в своем преимуществе! Многое знали — но не все. Того не знали, что у Фрунзе собралось тоже десять тысяч. И уж совсем не знали и не хотели брать в расчет того, что к Фрунзе шли сотнями, тысячами — местные…

Красная Армия тоже имела свои глаза и уши…

За день раньше намеченных Энвером-пашой наступательных действий на его армию обрушился невиданной силы удар. В пустыне Арпали была почти полностью истреблена исламская армия.

Ибрагимбек долгое время был неуловим. Переняв опыт Энвера-паши, он установил связи с иностранными государствами, в особенности с Англией, англичанам он нравился: называли его не иначе как национальным героем, присвоили ему чин полковника.

Но это было там… где-то…

Эшнияз в качестве командира одного из добровольческих отрядов, а позднее, став начальником байсунской милиции, добивал разрозненные банды басмачей Ибрагимбека. За боевые заслуги награжден орденом Боевого Красного Знамени.

Ибрагимбек еще долго боролся против Советской власти. Но всему приходит конец. Оставшись с тремя джигитами, он сдался в плен на берегу реки Пяндж.

Ишана Судура видели в одежде дервиша в ущелье Ходжаипака. Караван, пришедший из Чарджоу, принес весть о том, что он скончался в старом караван-сарае на руках одного старика-туркмена.

Тугайсары, рассорившись с Ибрагимбеком, ушел в горы Алая. Не воевал. Долго ничего не было слышно о нем. Потом узнали: он покончил с собой.

А в Байсуне между тем шло все именно так, как много раз слышали местные жители от некогда ненавистных им красных. И вот оно — сбылось! Образовались первые колхозы, строили школы, открывали больницы… И уезжали девушки учиться на учительниц, и уходили юноши служить в Красную Армию, и игрались свадьбы, и рождались дети.

Сын Усмана-сапожника стал журналистом. Он собирается написать документальную повесть об Эшниязе Юнусове (в те далекие годы газета «Красногвардеец» часто писала о нем, называя его не иначе, как «гроза басмачей»). Младший сын Азима-суфи пошел в отца: он поет. И еще он пишет стихи.

И теперь, спустя так много лет, в один из дней последней недели февраля, когда на «Красный мазар» собираются стар и млад, — все жители местных кишлаков, — здесь можно увидеть его с точно такой же домброй, какая была у отца когда-то. И он поет о красном цветке, алом цветке, а отец, уже совсем старый, слушая его, кусает губы и прячет от глаз людских скупые слезы.

1978-82 гг.