В те давние времена, когда Ольга еще не была моей женой, она жила в доме, где на стене висела картина с нарисованной рыбой.

Рыба лежала на песке, рядом с ней текла река, но у рыбы, наверно, уже не было сил подпрыгнуть и плюхнуться в воду. Под картиной было написано, что эту рыбу зовут Рыбека.

Ольга рыбу очень жалела. Она часто рассматривала картину и думала: «Почему вода в речке чуточку не поднимется?» Дни бежали, вода все не поднималась, и решила Ольга позаботиться о рыбе сама. Однажды, когда родители ушли в гости, развела Ольга синюю краску, обмакнула в нее кисточку и с кисточкой в руке вскочила на диван, чтобы дотянуться до картины. Но не успела поднести кисточку к картине, не успела подрисовать хоть капельку воды, как откуда-то послышался голос: — Не делай этого!

Огляделась Ольга по сторонам, но никого не увидела.

— Что оглядываешься, — снова послышался голос. — Это говорю я.

Тут Ольга заметила, что на картине у рыбы Рыбеки открывается рот.

— Ах, вот оно что! — воскликнула Ольга. — А еще говорят, что рыбы немые!

— Говорят, что кур доят, — засмеялась рыба Рыбека. — Сама видишь, я же разговариваю! Правда, только когда это очень нужно.

— А сейчас очень нужно? — спросила Ольга.

— Сейчас — да, — ответила рыба Рыбека. — Ты собиралась подрисовать на картине воду. А разве ты не знаешь, что это картина знаменитого художника и твоя краска ее испортит? Да если бы дело было только в картине! Когда вернутся твои родители и увидят, что ты подрисовала воду, у твоего папы волосы станут дыбом и проткнут шляпу. А проткнутая шляпа тоже никуда не годится!

— Ладно, — согласилась Ольга. — Но ведь если я не подрисую на картине воду, ты так и останешься на суше и опять будешь задыхаться!

— Да что уж там, — отвечает рыба. — Зато не утону…

Так Ольга и не подрисовала воду. И рыба Рыбека продолжала задыхаться на суше. А время шло, Ольга подросла, вскоре и я стал наведываться в их дом. И вот что однажды случилось.

Ольга заболела. Я сидел возле нее целый день и рассказывал сказки. Сам их придумывал. Теперь уж и не вспомнить ни одной, да и Ольга все забыла, так что никто никогда их не напишет.

Знаю только, что пока я рассказывал, наступил вечер и пора было уходить. Я отворил дверь.

— Спокойной ночи! — сказал я.

— Спокойной ночи! — ответила Ольга.

— Погаси свет.

Я погасил свет, потихоньку вышел и затворил дверь. Ольга лежала с открытыми глазами и прислушивалась к темноте. Темнота шумела. Так шумела, что от шума стала раскачиваться мебель. Она раскачивалась и трещала. Этот треск разбудил мушку. Мушка зажужжала и снова уснула.

— Ты еще здесь? — спросила Ольга.

Но меня там уже не было.

— Я слышу, как ты дышишь, — сказала Ольга. Потом засмеялась и добавила:

— А вот теперь ты стараешься не дышать!

Все это ей только казалось. Но она не знала, что это ей только кажется.

— Послушай! — воскликнула Ольга. — Ведь этак у тебя лопнут легкие! Перестань притворяться, что тебя тут нет, и дыши как следует! Прошу тебя!

А через минуту сказала:

— Вот видишь, какой ты упрямый! Я же тебя просила!

И вылезла из-под одеяла, потому что собиралась босиком бежать к двери.

— Не делай этого! — снова проговорила рыба Рыбека.

— Почему? Разве опять может случиться что-нибудь важное? — спросила Ольга.

— Конечно! — ответила рыба. — Не могу же я спокойно смотреть, как ты собираешься заработать воспаление легких! Слыханное ли дело, с высокой температурой бежать босиком к двери!

— Но у него могут лопнуть легкие! — воскликнула Ольга.

— Там никого нет, — сказала рыба Рыбека.

— Нет? — удивилась Ольга. — Я же слышала, как он дышит!

— Себя ты слышала, а не его, — убеждала ее рыба.

— Нет, его! — настаивала Ольга. — Я знаю, это он дышал!

— Ты сама дышала, — возразила рыба Рыбека. — Просто вы дышите очень похоже друг на друга.

На следующий день я снова пришел к Ольге, и она рассказала мне оба случая с говорящей рыбой.

— Это и правда очень интересно, — заметил я, выслушав Ольгин рассказ, — но я поверю тебе, лишь когда услышу рыбу Рыбеку собственными ушами.

— Ну так слушай! — сказала Ольга.

Она снова хотела соскочить с постели и бежать босиком к двери, чтобы заставить рыбу говорить.

— Не делай этого! — сказал я. — Не могу же я спокойно смотреть, как ты собираешься заработать воспаление легких! Слыханное ли дело, с высокой температурой бежать босиком к двери! Лучше скажи, где у тебя акварельные краски?

— В ящике письменного стола, — ответила Ольга.

Я выдвинул ящик письменного стола, взял краски и развел синюю. Окунул в нее кисточку, вскочил на диван и стал подрисовывать на картине воду. Рисовал, рисовал, вода подбиралась все ближе и ближе к рыбе Рыбеке, а она — ни гугу! Вот вода поднялась до хвоста, вот дошла до середины туловища, до головы ей уже подниматься не пришлось, потому что вдруг рыба Рыбека дрогнула и — плюх! — скрылась под водой.

Мы с Ольгой ждали, может, она еще вынырнет и хоть что-нибудь скажет. Но ждали напрасно. Рыба не вынырнула. Ее вообще больше на картине не было. Кругом вода, вода и вода…

— Так, — сказала Ольга. — Знаешь, что ты натворил? Эту картину рисовал знаменитый художник, а твоя вода ее испортила. Да если бы дело было только в картине! Когда вернутся мои родители и увидят, что ты подрисовал воду, у моего папы волосы станут дыбом и проткнут шляпу. А проткнутая шляпа тоже никуда не годится!

И верно, не успела Ольга договорить — дверь отворилась, на пороге стояли ее родители. И едва Ольгины родители увидели испорченную картину, как волосы у папы стали дыбом и проткнули шляпу.

— Ну вот! — воскликнул Ольгин папа. — Проткнутая шляпа тоже никуда не годится!

— Нет! — возразил я. — Нет! Почему же? Из нее вышло бы великолепное сито, которым можно пользоваться на кухне!

— Зачем оно нам? — воскликнула Ольгина мама. — У нас уже есть одно сито!

И тут случилось чудо. Вода на картине вдруг взволновалась, из нее высунула голову рыба Рыбека. И сказала:

— У вас-то сито есть, но им будет нужно другое! Ведь они поженятся!

Только договорила, как вода на картине снова взволновалась — и рыбы след простыл.

Так я убедился, что рыба Рыбека и правда говорит, лишь когда хочет поведать что-нибудь очень важное.

Вскоре у нас с Ольгой была свадьба.

Сразу после свадьбы из благодарности к рыбе Рыбеке я взялся за дело и начал описывать всякие происшествия из жизни животных.

Каждый день по одному происшествию. Так постепенно и появились на свет «Сказки о животных.»

Жил да был на свете бача[1] — и жить-то ему всего одну жизнь, а он только и думал, как бы разбогатеть. Вот дошел до него слух, будто какой-то швед оставил богатое наследство, из которого каждый год выплачивают награду тому, кто придумает что-нибудь новенькое, чего еще нигде не бывало. И решил наш бача: «Придумаю-ка и я что-нибудь такое, чего еще нигде не бывало, да поскорей, покуда денежки, что оставил швед, не разбежались по чужим карманам».

Что бы этакое придумать? Стал наш бача крепко зажмуривать глаза — вдруг так зажмурит, что увидит затылком? Но ничего не увидел. Стал тогда бача таращить глаза — вдруг так вытаращит, что взглядом весь земной шар обойдет и увидит свой затылок? Но опять ничего не увидел. Только слезы ручьем потекли.

Текли они по щекам — вся борода от них взмокла. Что тут делать? Пришлось забросить бороду на ветку липы. Стоит бача под липой, ждет, пока солнышко высушит бороду. А тем временем вышел из лесу медведь и унес из стада трех самых жирных овечек.

Вот как бывает, когда ни о чем, кроме денег, не думаешь!

Вместо прибыли — одни убытки.

Тут, глядишь, настала осень, а осенью, как известно, все змеи заползают в скалы на зимнюю спячку. Пасет наш бача стадо и вдруг слышит: кто-то в лесной чащобе шипит. Отодвинул он веточку… видит: тысячи змей ползут к скале. И ведет их старый змей Зашипей. Отщипнул змей травинку, потер о камень, скала разверзлась, и змея за змеей заползли в щель.

Когда заползла последняя змея, скала с грохотом сомкнулась, и все стало как прежде, точно змей и в помине не было…

— Ну и ну! — пробормотал бача. — Вот чудеса! О таком я еще ни в газетах не читывал, и по радио не слыхивал. Наверно, потому, что некому было написать про это в газете, некому рассказать по радио. Видно, я первый на свете подсмотрел, как змеи травинкой скалу отворяют, — недаром я столько лет внимательно изучал природу. Что, если я стою на пороге великого открытия? Вдруг с помощью этой травинки человек доберется до самого центра Земли и наконец узнает, что там — огонь или вода, а я получу полную шляпу денег, оставшихся после шведа!

Не стал бача зря время терять. Бросил свое стадо — и к скале. Да только которая травинка ее отворяет? Возле скалы их видимо-невидимо, и все разные.

— Может, травка медуница? — бормочет бача.

Сорвал стебелек медуницы, потер о камень — никакого толку.

— Может, мята?

Сорвал стебелек мяты, потер о камень — снова без толку.

Так рвал бача травинку за травинкой, а скала — чем бы он ее ни тер, хоть белладонной, хоть камнеломкой, хоть цветком мальвой — не отворялась да не отворялась. Опечалился бача, рассердился, пнул землю ногой, и тут — диво дивное! — какая-то вырванная с корнем травинка подлетела вверх, сама потерлась о камень — и скала разверзлась.

— Вот ты, значит, какая! — воскликнул бача, приглядываясь к травинке. — Теперь остается поднять тебя, отнести на почту и отправить в Швецию!

Но так как был наш бача от природы любознателен, прежде чем поднять травинку, заглянул он в темную дыру. Да не только заглянул, еще и шагнул туда. Шагнул — и услыхал за спиной грохот: скала за ним сомкнулась.

«Вот те на! — думает бача. — Этого мне не хватало! Что теперь делать?»

И верно, что тут делать? Видит: в скале пещера. А в пещере, куда ни глянь, змеи лежат. Лежат и спят. Посреди пещеры — круглый камень, а на том камне развалился старый змей Зашипей. И тоже спит. Неудивительно, что и баче захотелось спать. В полудреме сыскал он свободное местечко, улегся, заснул и спал до тех пор, пока не пробудился.

Пробудился, видит: змеи уже не спят. Издалека доносится пение жаворонка, и, слушая его, змеи начинают ползать. Ползали-ползали, да вдруг под предводительством змея Зашипея поползли к выходу из пещеры. Тут скала разверзлась, и змеи, одна за другой, выползли наружу.

«Вот так штука! — подумал бача. — Всегда я просыпаюсь вовремя, но так удачно, так вовремя ни разу еще не просыпался. За ними — или я останусь тут один!»

Только подумал — перевалился на живот и пополз по-змеиному. Да не тут-то было! Полз — веселился, дополз — прослезился. Не умел он ползать, как змеи. За что-то зацепился, запутался, а пока выкарабкивался, змей и след простыл, и скала за ними затворилась.

Хочешь не хочешь, надо звать на помощь.

— Выпустите меня отсюда, детушки, добром прошу! — закричал бача.

— Видали мы таковсс-с-ких! — услыхал он голос старого змея Зашипея. — Отпусс-с-тим тебя, если ты трижды поклянеш-ш-шься никому не расс-с-казывать, что тут видел.

Не хотелось баче давать слово, да делать нечего: пришлось трижды поклясться — и змеи его выпустили.

Вот идет бача, идет низочком, идет лесочком, видит — весна на дворе. Бах! — точно выстрелило где-то, а это на старой ветке проклюнулся молодой листок. И снова — бах! — другой… Обрадовался бача.

Радовался, радовался, пока не пришел на то место, где осенью оставил стадо. Тут бача перестал радоваться и закручинился: вместо стада увидал он груды обглоданных косточек.

Присел наш бача возле этих косточек и молча просидел три дня и три ночи. А когда забрезжил рассвет и настал четвертый день, услыхал бача за спиной шипение. Оглядывается — а это змей Зашипей.

— Косс-с-точки пасс-сешь? — прошипел змей.

— Что же мне теперь пасти? — отвечает бача. — Прежде я пас овечек. А теперь, когда от них остались одни косточки, сижу и печалюсь.

— Кто тебе сс-с-казал, что это овечьи косс-с-точки? — прошипел змей.

— А разве нет?

— Ясс-с-ное дело, нет. Вчера сс-сюда приходили турисс-с-ты, они и осс-с-тави-ли сс-с-только обглоданных куриных косс-с-точек!

Обрадовался бача, вскочил, расцеловал змея Зашипея и помчался к своему пастушьему шалашу. Да как помчался! Вдоль долины, вдоль реки — с ветром наперегонки! Увидал это один из тех, кто песни складывает, в песню его вставил, по сю пору та песня поется. Прибежал бача к шалашу — и верно, пасется его стадо, целехонько, еще и новые ягнята народились. Неудивительно, что в тот день он в четвертый раз поклялся никогда больше на зряшные деньги не зариться. «И думать о них позабуду, — решил бача. — Лучше стану как следует за овечками доглядывать». И доглядывал. За то ему и счастье привалило. Шерсть да овечий сыр шли по дорогой цене, денежки к баче в карман так и сыпались. Ибо с деньгами так часто бывает: кто за ними не бегает, к тому они сами бегут.

Вы скажете, не надо было баче держать слово, которое он дал змеям. Не лучше ли было на благо людям и науке послать ту травинку, что отворяет скалы, в Швецию?

Возможно, вы и правы. Только наш бача не из таковских, чтобы нынче поклясться, а назавтра отречься от клятвы. Он помалкивал да про себя думал: «Я держу слово, честно держу… и уж какой-нибудь толк из этого непременно будет!»

Жил в Швейцарии, в главном городе Цюрихе, инженер Ганс Швибалка, чье имя навеки вписано в историю этой страны. Не помню уж, в котором году, а только изготовил инженер Ганс Швибалка искусственного медведя.

Вернее, изготовил-то он кое-что другое, да не станем забегать вперед.

Тому памятному случаю предшествовали важные события. Опишу их коротко. В Швейцарии испокон веку водилось много медведей. Швейцарцы их так любили, что жители города Цюриха даже поместили медведя в свой герб. Только неизвестно, по какой причине, но медведи швейцарцев невзлюбили. Долго ли, коротко ли, а в одно солнечное утро вдруг обнаружили швейцарцы, что в их стране не осталось ни одного медведя. Эти подлые твари преспокойно перебрались через границу и поселились в соседних государствах! Из тех государств приходили в Швейцарию туристы, останавливались в Цюрихе под городским гербом и выкрикивали:

— Эй, вы, швейцарцы, когда замените медведя в своем гербе блохой? Блохи-то у вас никогда не переведутся!

Очень злились швейцарцы, да кабы одни швейцарцы, злились и швейцарские блохи, кусали туристов почем зря, а толку что? Правду туристы говорили. Медведей в Швейцарии как не бывало.

В ту пору откуда-то с востока забрел в Швейцарию паренек. Пришел он, остановился в Цюрихе на главной площади и слушает, о чем говорят швейцарцы. По-швейцарски-то он не больно разумел, да был сметлив и по жестам догадался, о чем здешний народ печалится. Догадался и тоже стал отвечать жестами: мол, он готов помочь их беде, пусть только дадут ему сараюшку под мастерскую да харч. Обрадовались швейцарцы, дали ему сараюшку, посулили харч, и вывесил он на дверях сараюшки табличку:

Это чтобы швейцарцы пуще его уважали. Но от вас-то мне скрывать нечего: был он обыкновенный Яно Швибалка, родом с Детвы, самый что ни на есть словак.

Три года и три дня трудился Яно Швибалка с утра до ночи и с ночи до утра, а швейцарцы все бродили вокруг сараюшки да вынюхивали: что там творится. Но даже когда подавали своему инженеру харч через оконце — и то ничего разглядеть не могли: в этот момент Яно выпускал изо рта такое облако дыму, что швейцарцам волей-неволей приходилось зажмуривать глаза и потом добрый час дожидаться, пока весь дым из глаз выйдет. Но вот миновали три года и три дня, Яно Швибалка вышел из своей мастерской и двери не запер. Видят швейцарцы: за плечами у него котомка, в руке посох и направляется он к востоку.

— Куда ты? — кричат ему швейцарцы.

А он им этак небрежно, через плечо:

— Домой, ребятушки.

— А как же с работой, ради которой мы кормили тебя три года и три дня?

Он им так же небрежно, через плечо:

— Работа готова.

Тут вдруг за спинами швейцарцев послышалось: брум, брум…

Оглянулись они, видят — на пороге сараюшки медведь стоит. И был тот медведь — хоть верьте, хоть нет — на первый взгляд как живой. Да что там на первый! И на второй, и на сто третий! Кабы не вошли швейцарцы в сараюшку да не увидели кучу железных стружек, какую и двумя телегами не увезти, не поверили бы, что этакого медведину инженер Ганс Швибалка смастерил из железа.

Возрадовались швейцарцы, что снова у них завелся медведь, — не только в гербе, а настоящий, всамделишный. И радовались бы еще пуще, кабы их Медард — так прозвали они медведя — не кручинился.

— Что с тобой, Медардушка? — спрашивают они. — Отчего ты все кручинишься?

— Как же мне не кручиниться, — отвечает Медард, — коли я сирота. У всякого зверя, будь то самая малая букашка или самый большой слон, есть какие-никакие отец и мать. Возьмите хоть зеленого дятла. Стоит ему поранить ножку, отец с матерью тут как тут, жалеют, утешают: «Не плачь, наш зеленый дятлушка, не плачь, наш пикус виридис![2]» А когда я пораню себе лапу, кто меня утешит, кто пожалеет?

— Мы! — в один голос воскликнули швейцарцы.

— Вы — совсем иное дело, — покачал головой медведь Медард. — Но мать бывает только одна. Это поймет лишь тот, кто ее потерял. А каково тому, у кого ее вовсе не было?!

Дивились швейцарцы, уж так дивились! Они-то думали, что медведю, которого смастерили из железа, и в голову не придет тосковать по матери. А он тоскует. Еще как тоскует! И верно, очень медведь Медард тосковал. Есть перестал. На глазах таял. Того и гляди, сдохнет и опять Цюрих останется без медведя. Испугались швейцарцы. И со страху, как это часто бывает, родили добрую мысль: решили они направить к инженеру Швибалке депутацию, пускай, мол, придет еще раз, будет ему и сараюшка краше прежней, и харч самый лучший, да мешок дукатов в придачу — только пусть смастерит для медведя Медарда если не отца, так хоть матушку.

Через две недели прибыла депутация в Детву. Выслушал их Яно Швибалка, отпил глоток жинчицы[3], глянул на заросшую дремучим лесом гору Поляну и говорит:

— Нет, ребятушки, больше я из Детвы ни ногой. Два раза в Швейцарию да два раза обратно — надоел мне такой заграничный туризм.

— Это как же так — два раза в Швейцарию да два обратно? — воскликнула швейцарская депутация. — Ведь вы, господин инженер, всего только раз изволили к нам пожаловать и домой от нас только единожды отбыли!

— Ха-ха! — засмеялся Яно Швибалка. — Что вы думаете, наш словацкий медведь к вам в Швейцарию с неба свалился? Шутка ли сбегать ночью в Словакию, изловить в лесу медведя да до рассвета, чтобы никто не заметил, воротиться с ним в Цюрих!

— Так, значит, он не железный? — воскликнула швейцарская депутация.

— Ясное дело, нет! — продолжал смеяться Яно. — Выходит, зазря я, ребятушки, в Швейцарии три года и три дня ваш харч ел!

Яно Швибалка думал, что швейцарцы рассердятся. А они вовсе не рассердились. Потому как хоть у швейцарцев и есть кое-какие недостатки, но дураками их не назовешь: соображают, с кем можно дело иметь. Мигом смекнули, что Яно, который за одну ночь сбегал из Швейцарии в Словакию, изловил медведя да к рассвету воротился назад, — парень хоть куда, и вовсе не даром три года и три дня ел он их харч. И вот еще что сообразили швейцарцы:

— Значит, есть у нашего Медардушки мать!

— Ясное дело, есть, — согласился Яно. — Киньте в сенцах свой мешок с дукатами, и я вам в два счета ее изловлю.

Кинули швейцарцы в сенцах мешок с дукатами, и в тот же день Яно Швибалка изловил в лесу старую медведицу. А та не больно и противилась, очень уж стосковалась по своему сыночку, медведю Медарду. В тот же вечер укатила медведица вместе со швейцарской депутацией на поезде, и через две недели прибыли они в Цюрих. Вы спросите, отчего так долго ехали? А вот отчего. Яно Швибалка — это же Яно Швибалка! А поезд — он всего-навсего поезд.

Жило-было одно утиное семейство.

Отец — селезень Дональд. Мать — утка Дональдина. И дочка — уточка Августочка. Селезень Дональд и утка Дональдина очень боялись, как бы с их единственной доченькой не приключилось какой беды. Были они утки смышленые и знали, что лучше всего уберегут дочку, если приучат ее к самостоятельности. Вот занесли они как-то дочку на середину речушки, сами воротились на берег и смотрят, что дальше будет. Стала уточка кричать, стала звать на помощь маму с папой.

— Не бойся! — откликнулись с берега селезень Дональд и утка Дональдина. — Мы рядом, ничего с тобой не случится.

Услыхала уточка Августочка, что отец с матерью рядом, перестала кричать, начала загребать лапками, и — глядь — уже на берегу. Так и научилась плавать. Куда быстрее, чем другие уточки ее возраста. Стали соседи поговаривать, мол, селезень Дональд и утка Дональдина лучше всех умеют воспитывать детей, надо бы им написать книгу «О педагогическом мастерстве» — пускай от них остальные родители ума-разума набираются.

Нетрудно догадаться, что было дальше. Селезень Дональд и утка Дональдина в самом деле принялись писать книгу. Чистых листочков в воздухе кружит видимо-невидимо, а в речной воде растворилась не одна капля чернил. Перо им подарила гусыня Орсина. Рыба-меч подплыла и остро-преостро это перо отточила. Все было готово — только садись и пиши. Селезень Дональд вызвался диктовать, а утка Дональдина решила писать под его диктовку. Стал тут селезень туда-сюда расхаживать, крылья за спиной сложил и диктует:

— Нет на земле ничего прекраснее, чем воспитание деток…

А утка Дональдина уселась на плоском камне, на другой, бугристый, положила бумагу и пишет:

Про уточку Августочку оба совсем забыли.

А уточка Августочка плавала тем временем вверх-вниз по речушке. Плывет вверх — глядит налево. Что там на берегу чернеет? Какая-то дыра. Плывет вниз — глядит направо. Что там на берегу чернеет? Та же самая дыра. Подплыла она к дыре, видит: за дырой начинается какой-то коридор и в нем тоже вода. «Коридор как коридор, — подумала уточка, — ничего особенного, поплыву-ка я прочь». Да знаете, как часто бывает: подумает уточка одно, а сделает совсем другое! Вот и с уточкой Августочкой так приключилось. Сама не заметила, как очутилась в коридоре. Плывет по нему, плывет и приплыла на такое место, от которого расходятся четыре коридора — все в разные стороны. Вода там бурлит и пенится. Закрутило тут уточку Августочку. Насилу остановилась. Остановилась — и уж ведать не ведает, по которому из четырех коридоров сюда приплыла.

Другая бы уточка до смерти перепугалась. Но уточка Августочка сказала себе:

— Я уточка Августочка, родители с малолетства приучали меня к самостоятельности и даже книгу пишут о моем воспитании, не могу же я их опозорить. Самой придется решать, куда плыть дальше. Поплыву, поплыву — уж куда-нибудь да выплыву…

Плыла уточка Августочка, плыла по одному из четырех коридоров и доплыла до самого конца. В конце коридора оказалась труба. Что тут делать? Повернуть назад или пуститься вверх по наклонной трубе? И решила уточка идти по трубе. Идет и идет, глядь — труба сужается. Это уже и не труба вовсе, а узенькая трубка. Будь уточка Августочка чуть побольше, ни за что бы ей не пролезть. Да только была наша уточка совсем маленькая и пролезть в узенькую трубку ей ничего не стоило. Идет она дальше, идет по трубке, все выше и выше. И вдруг — что такое? Уже и по узенькой трубке не пройти! Чем-то она заткнута. Протолкнула уточка Августочка головой затычку — плюх! — прямо на уточкину голову полилась вода. И вполне могла бы эта вода сбросить уточку назад, вниз по узенькой трубке, а потом по широкой трубе, и падала бы уточка Августочка до самого дна, а может, и насмерть бы расшиблась, кабы не успела она уцепиться за эту затычку. И хорошо сделала, что уцепилась: затычку подхватила чья-то рука и вместе с уточкой Августочкой подняла над водой. Видит уточка: попала она в какое-то совсем маленькое озерцо, и сидит в том озерце совсем неодетая девочка, держит ее в руке, со всех сторон осматривает, смеется и кричит:

— Ой-оо-оо-ой! Моя пластмассовая уточка-малюточка! Сколько я ее искала! А она спряталась в ванне под пробкой!

Наверное, вы уже и сами догадались, что произошло. Коридор, куда заплыла уточка Августочка, был вовсе не коридор, а сток городской канализации, по которому грязная вода направлялась в речушку. Плыла уточка Августочка по этому стоку, пока не доплыла до канализационной трубы одного дома и по ней до канализационной трубы одной квартиры. Да только что могла знать уточка о канализации? И что она знала о квартирах?

— Не стыдно тебе? — прикрикнула она на девочку. — Купаешься в озерце неодетая! А вдруг мимо пройдут мальчишки?

— Ой-оо-оо-ой! — снова удивилась девочка. — Моя пластмассовая уточка-малюточка, пока пряталась, ожила! И даже разговаривать научилась! Только говорит всякие глупости и не знает, что ванна — вовсе не озерцо, а озерцо — вовсе не ванна!

Но что могла знать уточка Августочка о ваннах?

— Сейчас же надень трусы! — снова прикрикнула она на девочку. — Или, может, какой-нибудь озорник нарочно их спрятал? Поищу-ка я на берегу…

Сказала — юрк! — вырвалась из рук девочки и выскочила из ванны на пол.

А в пол была вставлена круглая решетка. Упала уточка Августочка прямо на эту решетку. Да кабы только на решетку, а то провалилась сквозь нее — и падает, падает… Сперва вниз по узенькой трубке, потом по широкой трубе.

На дне широкой трубы уточка не разбилась, а — шлеп! — плюхнулась в воду, и вода ее понесла.

— Ах какая я неразумная! — воскликнула уточка Августочка, заметив, что вода уносит ее назад тем же путем, каким она сюда приплыла, только в обратном направлении. — Ах какая я неразумная! Поплыть бы мне сразу по течению, я бы не заблудилась, и вода сама вынесла бы меня в нашу речушку!

Теперь уж уточка Августочка была умнее — поплыла по течению, и вода сама вынесла ее в речушку.

Выплыла уточка Августочка в родную речушку и давай загребать лапками — к берегу торопилась. Доплыла до берега, выскочила из воды и стала шарить в кустах, девочкины трусы искать.

— Нашла! — вдруг радостно воскликнула она. И верно, за кустом лежали девочкины трусы.

Не растерялась уточка: хвать трусы — и назад, в воду.

— Эй! — услышала она вдруг за спиной. — Брось сейчас же, разбойница!

Тут уточка Августочка почувствовала, как ее подхватила чья-то сильная рука. Ой-ой! Оказывается, трусы, которые она держит в клюве, вовсе не девочкины. Это трусы какого-то старичка! Старичок уже переоделся после купанья, а мокрые трусы решил подсушить на траве. Да чуть вовсе их не лишился.

Долго ли, коротко ли — притащил старичок уточку Августочку к родителям и пожаловался, что у них такая невоспитанная дочка. Пожаловался, покричал и ушел. Рассердился тут селезень Дональд, заплакала утка Дональдина. А книгу «О педагогическом мастерстве» они писать бросили и по сю пору за нее не принимаются.

Пришло лето. Дети получили в школе табели — и стрелки часов во всем мире побежали быстрее. Пока продолжался учебный год, стрелки тащились еле-еле, и чем больше детям хотелось, чтобы они бежали быстрее, тем медленнее они двигались. А теперь — наоборот. Дети хотят, чтобы стрелки на часах двигались как можно медленнее, а они бегут и бегут, точно кто их подгоняет. Не успели дети опомниться — первого дня каникул как не бывало. Не успели опомниться — уже и второй миновал.

«Плохо наше дело! — думают дети. — Ведь этак незаметно и все каникулы пролетят. Надо ими пользоваться, пока не поздно».

И сразу побежали к речкам, чтобы как следует попользоваться каникулами. Этого-то и ждали все комары на свете. И среди них комар Коломан.

Жил комар Коломан в нашем городе, в кустах на берегу Вага. Пока светило солнышко, он сидел затаившись и через щелку меж двумя листочками поглядывал, как дети носятся по берегу наперегонки, как плещутся в воде и солнышко припекает им то спины, то животы. Глядел на них комар Коломан и ворчал:

— Какой глупец придумал солнце! От него у детей такая горячая кожа, что порядочный комар, если не хочет обжечь пятки, ни на одного из них не сядет. Но ничего, я обожду, обожду…

И комар Коломан дождался. Только солнышко спряталось за холмы, только прохладный воздух начал студить кожу на спинах и животах детей — взз! — вылетел комар из своего убежища и давай кусать всех подряд. Тому сядет на живот, тому на спину, глотнет сладкой детской крови, и не успеют мальчик или девочка его прихлопнуть — взз! — уж он улетел.

Что тут было делать?

Пришлось детишкам одеваться.

Рассердились они и пошли домой. Но по дороге успокоились — все равно солнышко уже спряталось за холмы, все равно уже стало смеркаться, да и родители поди волнуются: вдруг их детки утонули… Кое-кто из детей еще и благодарен был комару, что напомнил — мол, пора возвращаться домой.

А комар Коломан снова посиживает в своем убежище, поглядывает, как высыпают на небе звезды, да радуется. Отчего бы ему и не радоваться, когда вволю напился он сладкой детской крови! И вот что пришло комару на ум: «Надену-ка я завтра сапожки. Горячая кожа не будет жечь мне пятки, и я смогу пить детскую кровь целый день!»

Рано поутру надел комар сапожки, и только над холмами взошло солнышко, а по берегу реки стали бегать раздетые детишки, принялся за дело.

Тому сядет на живот, тому на спинку, и не успеет мальчик или девочка его прихлопнуть — взз! — он уже улетел и сел на другого. Пьет, пьет сладкую детскую кровь да радуется — а время и к полудню не подошло.

— Что такое? — сердятся дети, которых он укусил. — До захода солнца еще далеко, а комары уже кусаются!

Пришлось им одеться.

Рассердились дети и пошли домой. День чудесный, точно создан для купанья, а дети сидят дома и печально поглядывают в окно.

На другой день все повторилось сызнова. На третий — тоже. Закручинились дети. Каникулы проходят, а они из-за комаров совсем не купаются. Вернее, из-за одного комара. Из-за комара Коломана.

Дети его по сапожкам приметили.

Видят, каждый день их кусает и портит им купанье один и тот же комар — комар в сапожках.

Вы, наверно, уже угадали, что было дальше. На четвертый день пришли дети ко мне и просят:

— Вы писатель, умеете придумать всякую всячину, придумайте, что нам делать с этим комаришкой в сапогах?

Я люблю детвору, сам когда-то был такой же — как не помочь им в беде? Целую ночь я думал, а рано поутру отправился вместе с ними к реке.

Сел на берегу, вынул из кармана часы, раскрыл их и положил в траву. Видел ли кто из вас раскрытые часы на берегу реки? Представьте себе: по небу бежит солнышко, по земле — речка, а в раскрытых часах, которые лежат на берегу речки, бегут зубчатые колесики.

Вмиг собрались все дети, стоят и любуются часами. Правильно я рассчитал: любопытство одолело комара в сапожках.

Сел комар на стебелек травы поближе к часам и стал глядеть на бегущие зубчатые колесики. Глядел-глядел да и говорит:

— Ах ты, диво дивное! Сколько я, комар Коломан, живу на белом свете, сколько всего перевидел и переслышал, а такого еще не видывал и не слыхивал. Это что за зверь такой зубастый?

— Не твое, дружок, дело, что это за зверь, — отвечаю я. — Одно скажу: у кого есть зубы, у того есть и кровь. Зубов много, а крови и того больше! Зубы-то у него во сто раз крепче, чем у остальных зверей. А кровь — в тысячу раз слаще!

— Не поверю, пока не попробую! — воскликнул комар Коломан — и прыг в часы. Хотел попробовать, какая у них кровь.

А я только того и дожидался. Хлоп! — захлопнул крышку. И комар Коломан оказался в моих часах.

— Ну вот, дети, — говорю, — можете теперь купаться и веселиться сколько вздумается. Комар в часах.

Обрадовались дети, закричали:

— Вот здорово! Только не будут ли из-за комара ваши часы отставать?

— Конечно, будут! — воскликнул я. — Как же иначе! Часы пойдут медленнее, и ваши каникулы протянутся дольше. А когда каникулы кончатся, я выпущу комара Коломана на волю, часы сразу же побегут быстрее, и учебный год станет короче!

Обрадовались дети пуще прежнего.

Если не верите, что все это сущая правда, загляните, пока не кончились каникулы, в наш город. Познакомитесь с его достопримечательностями, а коли останется у вас свободная минутка, навестите меня. Я покажу вам свои часы, и вы сами сможете спросить комара, так ли все было, — и услышите из часов:

— Так, так, так.

Где это было, не ведаю… но не иначе, как в стране Котофляндии, в городе Котофееве. Жил там в своем домике на самом краю города кот Котофей. Да что там — в домике, в большущем доме! На крыше флюгер-петушок, в чулане каши горшок. И жил он в том доме один-одинешенек. Братьев да сестер у кота Котофея не было — не родились. Отца с матерью тоже не было — померли. Кошкам, которые на него заглядывались, Котофей не доверял, жениться не захотел и — чего уж тут удивительного? — стал кот Котофей скучать.

А чтобы развеселиться, придумал, будто есть у него братец. Вот встанет он перед зеркалом да сам себя спрашивает:

— Как поживаешь, братец Котофей?

И сам же отвечает:

— Славно, братец Котофей!

Скажет и сразу поймет, что никакого братца у него нет — слыханное ли дело, чтобы два братца звались одинаково! Отойдет кот Котофей от зеркала и пуще прежнего заскучает.

Одолела его грусть-тоска, сел он на подоконник и решил ждать смерти. «Дождусь, — думает, — когда смерть пойдет мимо, окликну ее, пускай поторапливается, а то мне жить надоело».

Сидит он этак у окна, сидит и вдруг видит — идет по улице его старый знакомый кот Леонард. Веселый-развеселый, а следом за ним какой-то странный зверек вышагивает. Пригляделся кот Котофей: да ведь это и не зверек вовсе, а маленький-премаленький человечек!

— Эх, — вздохнул Котофей, — отчего бы коту Леонарду и не быть таким веселым, когда у него есть маленький человечек! По вечерам он, наверное, этого человечка купает, по утрам варит ему какао, водит на прогулку — вот это веселье так веселье!

Выглянул кот Котофей из окна и окликнул кота Леонарда:

— Эй, кот Леонард! Где ты раздобыл своего человечка?

Усмехнулся кот Леонард и кричит коту Котофею:

— У кого отваги хватает, тот все и хватает!

Кот Котофей недолго раздумывал над его ответом.

Запер дом и бегом на улицу — решил и себе сыскать такую забаву, маленького человечка.

Ходил-ходил, вынюхивал-вынюхивал… Караулил у реки, не вынырнет ли человечек из воды…

— Вынырнет — я его тут же изловлю!

Но маленький человечек не вынырнул.

Караулил на дереве, не высунет ли человечек голову из гнезда:

— Высунет — я его тут же изловлю!

Но маленький человечек голову из гнезда не высунул.

Удивляется кот Котофей, до чего же трудно найти человечка! Удивлялся-удивлялся да и удивляться устал. Устал он удивляться и видит — перед ним раскрытая дверь, за дверью комната, в той комнате диван, а на том диване шапочка.

«Вот славно, — думает кот Котофей, — вздремну-ка я на этом диване да накроюсь шапочкой, а когда проснусь, буду бодр и свеж и снова отправлюсь на поиски маленького человечка.»

Сказано — сделано. Вошел кот Котофей через раскрытую дверь, вспрыгнул на диван, накрылся шапочкой и уснул. Спал, спал, а когда пробудился, видит — с диваном что-то неладное творится. Прежде был на диване короткий ворс, в таком и муравей не заблудится, а теперь это уже не ворс, а самая настоящая шерсть, да что там шерсть — длиннющие волосы, в таких заблудился бы и слон!

«Ого, — подумал кот Котофей, — быстро же нынче растет на диване ворс, в прежние времена такого не бывало! Да кабы только это! Ведь диван и на месте не стоит!»

Высунул кот Котофей из-под шапочки голову, хотел поглядеть, что с диваном творится, и что же оказалось: под ним вовсе не диван, а маленький человечек. Весело этак вышагивает и поди не догадывается, что вместе с шапкой нахлобучил на голову и спящего кота Котофея.

— Ха-ха! — засмеялся кот Котофей. — Караулишь — не поймаешь, не караулишь — добыча сама в лапы идет!

Недолго думая, соскочил кот Котофей с головы маленького человечка на плечо, с плеча на землю, схватил его поперек туловища, забросил себе на спину, и не успел человечек опомниться, как был уже в доме кота Котофея.

Кот Котофей обучил человечка всем играм, какие знал: в архитектора и принцессу, в прятки, в кошки-мышки и наконец… в двух братцев.

— Как поживаешь, братец человечек? — спрашивает кот Котофей.

— Невесело живу, братец Котофей, — отвечает человечек. — Уже смеркается, мне давным давно пора домой.

Сказал — и поминай как звали. Видит кот Котофей — дверь настежь, за открытой дверью синее небо, а на синем небе желтый месяц. Присмотрелся внимательней: что же это такое? То видно месяц, то не видно. То видно, то опять не видно…

«Может, его закрывает тучка?» — размышляет кот Котофей.

Смотрит-смотрит… Да нет же, это не тучка, это ветер играет дверью, которую забыл затворить маленький человечек, и она сама то закроется, то снова отворится. Отворится — месяц видно, закроется — снова не видно. А кажется, будто месяц заслоняют тучки.

— Вот оно что! — воскликнул кот Котофей. — Какая замечательная у меня дверь! Как бегущие тучки! Ни у кого такой нет!

Услыхала дверь, как кот Котофей ее хвалит, обрадовалась. Ведь за всю жизнь никто ее не похвалил!

— Скрип! Надо бы кота Котофея отблагодарить, — тихонько проскрипела она.

И стала дверь думать, как бы кота отблагодарить.

Всю ночь думала, а к утру вот что надумала.

Когда взошло солнышко, дверь сама отворилась и впустила к коту Котофею маленького человечка.

И с той поры впускала его каждый день.

На моей крыше лежало старое колесо, в том колесе было свито гнездо, а в том гнезде каждое лето жил аист Аристид. Осенью мы с ним прощались, обнимались, я дарил ему круг брынзы, говорил: «Ешь да вспоминай» — и аист Аристид улетал в теплые края.

Но весной снова возвращался.

Как-то раз он принес мне в клюве кокосовый орех, в другой раз — страусовое перо. Так и жили мы с ним дружно, припеваючи до новой осени.

Но однажды приключилась беда: в августе аист Аристид поранил крыло. Неосторожно поднялся в небо, и вертолет задел его пропеллером.

Вот уж и ноябрь на дворе, и крыло все не заживало, все не залечивалось.

— Знаешь что, Аристид, — говорю ему. — Перезимуй у меня. Я отведу тебе комнату в своем доме, поставлю проигрыватель, дам хороших книг, будешь слушать музыку да почитывать, глазом не успеешь моргнуть, как снова придет весна.

— Ах, ах! — завздыхал аист Аристид. — А что станется с моим другом слоном Джумбо? Ведь он ждет не дождется, когда я прилечу и принесу ему брынзы. Ходит по берегу Африки, глядит в небо — если я не прилечу, он решит, что я погиб, и умрет с горя…

— Не печалься понапрасну, — утешаю я аиста Аристида. — Слон Джумбо не такой наивный, мало ли что с тобой могло произойти — он не станет зря отчаиваться.

Что было делать? Крыло не заживало, хочешь не хочешь — пришлось аисту Аристиду перезимовать у меня.

В тот год стояли трескучие морозы, но аист Аристид не замерзал — днем и ночью топил я в его комнате печь. Как было обещано, я раздобыл для аиста проигрыватель, дал хороших книг. Он слушал Моцарта, читал Льва Толстого, а чтобы время бежало быстрее, по вечерам мы с ним играли в «дурачка».

Знали бы вы, как обрадовался аист, когда впервые увидел снег! Он уверял меня, что это взбитые сливки, пока я не принес ему с улицы горсть и не дал попробовать. Цветы, которые мороз нарисовал на стекле, аист Аристид хотел сорвать и поставить в вазу. А как он дивился, увидев за окном лыжников!

— Ну и чудны́е ноги! — качал он головой.

— Самые обыкновенные, — объяснил я. — Только к ним прикреплены дощечки.

— Экая глупость — прикреплять к обыкновенным ногам дощечки! — ворчал аист Аристид. — Куда легче ходить без дощечек!

И хоть тресни — убедить его, что по снегу легче ходить с дощечками, было невозможно.

Но что бы мы ни делали — играли в «дурачка» или глядели в окно, слушал аист Аристид Моцарта или читал Льва Толстого — в самый неожиданный момент он вдруг склонял голову и задумывался.

— О чем ты думаешь? — спросил я его, когда в первый раз увидел, как он печалится.

— Ах, Джумбо, Джумбо… — вздохнул аист Аристид.

Больше я ни о чем не спрашивал. Положил на стол кокосовый орех, служивший мне чернильницей, после того как я выпил из него кокосовое молоко. Заострил страусовое перо и говорю:

— Не вздыхай, Аристид, давай лучше напишем твоему другу Джумбо письмо.

И мы написали:

И оба подписались.

— Ну вот, — говорю, — а теперь я схожу на почту.

Но не успел договорить, как вдруг — бац! — двери распахнулись. На пороге стоял слон.

— Джумбо! — воскликнул аист Аристид.

— Откуда ты взялся?

— Аристид! — воскликнул слон Джумбо. — Откуда я взялся, оттуда взялся! А привез меня вот этот широкоплечий человек.

Джумбо шагнул в сторону, и мы увидели широкоплечего человека.

— Черт возьми, — снова воскликнул аист Аристид, — где-то я вас, широкоплечий человек, видел!

— Еще бы! — кивнул широкоплечий человек. — Я пилот того вертолета, который нечаянно задел пропеллером ваше крыло. Весьма сожалею о случившемся. И чтобы хоть немного облегчить ваши страдания, привез к вам на вертолете гостя, вашего африканского друга.

— Ах! — со слезами на глазах воскликнул аист Аристид. — Я так вам благодарен! Вы избавили меня от всех страданий!

Что к этому добавить?

Отвел я комнату и для слона Джумбо.

Правда, пришлось проделать в стене большущую дыру, в семьдесят семь раз больше обыкновенной двери.

Слон Джумбо оказался первым слоном, посетившим наш город. А наш бургомистр получил похвальную грамоту за то, что позаботился, чтобы жители его города могли вблизи рассмотреть слона и таким образом пополнить свои знания по зоологии.

Вы спросите, при чем тут бургомистр? Ведь если бы он пригласил слона сам, чем бы еще все это кончилось, не будь моего гостеприимного дома? Ну да ладно, помолчим.

Скромность украшает человека.

Иду я раз по улице мимо универмага — вдруг прямо мне в ухо кто-то как закричит из репродуктора:

— Главное в человеке одежда! По одежке встречают, по уму провожают. А ты, дружище? Ну на кого ты похож? Галстука нет, ботинки нечищены!

— Некогда мне было, дружище, — отвечаю. — Я писал сказки о животных. Да и вообще не очень-то мне надо, чтобы меня встречали по одежке!

— Ладно, дружище! — кричит репродуктор. — Но хоть галстук-бабочку ты мог бы купить! Бабочка — это даже не совсем одежда. Бабочка напоминает нам о лесах, реках, лугах и росе… Бабочка — частица природы. Раз ты пишешь сказки о животных, ты должен любить природу — или я ошибаюсь, дружище?

— Ты прав, дружище, — отвечаю. — Природу я очень люблю.

— Вот видишь, дружище! — продолжает кричать репродуктор. — Купи же скорее галстук-бабочку, у нас богатый выбор!

Вошел я в универмаг и купил галстук-бабочку. Из универмага я вышел уже с бабочкой на шее.

Прихожу домой, собираюсь сесть за письменный стол и вдруг чувствую: что-то тянет меня и толкает…

— Что это тянет меня и толкает? — удивляюсь я вслух.

— Это я, Барушка. Твоя бабочка.

— Ничего себе! — еще пуще удивляюсь я. — Не для того я тебя купил, Барушка, чтобы ты мешала мне работать. Полно, перестань!

— Сейчас, — отвечает бабочка Барушка. — Сейчас перестану.

Да только я не знаю, что на языке бабочек означает слово «сейчас». Вероятно, совсем не то, что у людей. И бабочка Барушка продолжала куда-то меня тянуть. Долго ли, коротко ли — притащила к зеркалу. И вдруг как напустилась:

— Взгляни, на кого ты похож! Ну куда это годится: на шее бабочка, а щетина, как у дикаря! И где твои золотые запонки? Что за безобразие, на шее бабочка, а рукава болтаются как попало!

Делать нечего, пришлось подчиниться. Я побрился. Под шкафом нашел одну запонку — золотую, под кроватью другую — серебряную. И пристегнул их к рукавам.

— Ах какой растяпа, какой неряха! — снова закричала бабочка. — Сейчас же брось серебряную запонку и найди вторую золотую. Или брось золотую и найди вторую серебряную! И левее носа у тебя остались три волоска!

Что тут делать? Сбрил я два из трех волосков, а третий оставил на потом. Вот найду вторую золотую или вторую серебряную запонку, тогда сбрею… Ну куда эти запонки запропастились? Поднимаю одну книгу — нету, поднимаю вторую — нету… Поднимаю телефонную трубку и вдруг слышу:

— Алло! Это редакция детского журнальчика. У телефона редактор Малая. Как дела со сказочкой?

— Подождите, — отвечаю, — я ищу запонку.

— Вы ищете запонку, а мы из-за вас не можем закончить журнальчик! Все странички напечатаны, а ваша — пустая.

Я положил трубку.

— Ну? — спрашивает бабочка Барушка.

— Нашел?

— Нет, — говорю. — Но я уже знаю, что делать. Застегну рукава двумя одинаковыми цветками!

— Да ведь так люди не застегивают! — возмутилась Барушка.

— Верно, не застегивают, — согласился я. — Но возможно, еще будут застегивать. Главное, чтобы цветы выбрал кто-нибудь, у кого прекрасный вкус. Например, ты!

Договорил — гоп! — сорвал бабочку Барушку с шеи и вышвырнул в раскрытое окно, на лужайку с цветами.

Потом плотно затворил окно, преспокойно сел к столу и стал писать следующую сказку о животных.

А бабочка Барушка и по сю пору порхает с цветка на цветок, выбирает среди них два самых красивых — мне на рукава.

Жил да был воробей Варфоломей и питался он мухами.

Ел мушек воробей целое лето.

Пришла зима — хоть убей, мушек нету.

— Охо-хо, — вздохнул голодный воробей Варфоломей. — Пойду-ка я на хоккей. Игра меня увлечет, и я забуду про голод.

Вот пошел воробей Варфоломей на хоккей. Игра и верно его увлекла. И про голод он забыл.

Но вдруг поблизости какой-то попугай включил транзистор.

— Проверим, правильно ли ведется репортаж, — объяснил он соседям. — Ведь сказано: доверяй, но проверяй…

Из транзистора донеслось:

«Вратарь, видимо, ловил мух, и Голонка забил в его сетку восемнадцатый гол». Это была правда.

— Видите! — радостно воскликнул попугай. — Проверка помогла, репортаж ведется правильно!

Соседи с попугаем согласились. Услыхал воробей про мух, и в животе у него заурчало. Хоккей перестал его занимать. Да и как следить за игрой, когда есть хочется!

— Послушай, попугай, выключи транзистор, — попросил воробей Варфоломей. — Он так вопит, что игра перестает меня занимать.

— Подумаешь, — отвечал попугай. — Кого перестает занимать, а кого только начинает! Воробей, а лезешь всеми командовать. Пхе!

Соседи с попугаем согласились.

Транзистор продолжал вопить. Оттуда неслось:

«Голонка опять взял на мушку ворота, дал пас Тикалу, но тот зазевался. Ай-ай, нельзя ловить мух на ледяном поле…»

Слушал воробей, слушал, и хоккей совсем перестал его занимать. С голодухи он даже видел плохо.

— Братец, — снова обратился он к попугаю. — Понимаешь, я страшно голоден… Обычно я ем мух, а их, как тебе известно, зимой не бывает. На хоккей я пришел, чтобы забыть о голоде, и уже почти забыл, но из твоего транзистора только и слышишь что про мух. И у меня опять засосало под ложечкой. Я бы отсел подальше, да сам видишь, какая теснота. Не можешь ли ты хоть чуточку его приглушить?

— И верно, приглушите! — поддержали воробья Варфоломея соседи.

— Зачем приглушать? — возразил попугай. — Я его вовсе выключу.

И выключил транзистор.

— Что же ты, — обратился он к воробью Варфоломею, — сразу не сказал, что голоден? Я бы и спорить не стал!

— Мне было стыдно, — сознался воробей Варфоломей.

— Эх-ма, — удивился попугай. — Правды, братец, никогда не стыдись. Какая бы она ни была — а все правда. Просо любишь?

— Просо?! — воскликнул воробей Варфоломей. — И не напоминай мне о нем! Просо — моя любимая еда. Но увы, зимой не бывает ни мух, ни проса.

— После хоккея приглашаю тебя на просо, — сказал попугай.

И в самом деле, после хоккея воробей пошел к попугаю и до отвала наелся проса. Да какого проса!

Вот бы и вам попробовать!

Сговорились как-то воробей Варфоломей и бабочка Барушка устроить соревнования — кто лучше стреляет. Купили пистолет, поставили на лужайке мишень.

Первым стрелял воробей Варфоломей, а бабочка Барушка сидела на мишени и подсчитывала очки. Потом стреляла бабочка Барушка, а на мишени сидел и подсчитывал очки воробей Варфоломей. Да только бабочка — как и все бабочки на свете — стрелять не умела. Прицелилась — паф! — и пуля полетела выше мишени. А на мишени-то сидел воробей Варфоломей, и летела та пуля прямо к воробьиному сердцу.

— Посторонись! — испуганно крикнула бабочка Барушка.

Воробей Варфоломей посторонился.

И как раз вовремя! Пуля прожужжала возле самого его сердца, но не задела и пролетела дальше. Через океан, потом через Сахару, а если ее случайно не поймал сачком профессор, решив, что это какой-нибудь редкий жук, — то летит она и по сю пору и, возможно, никогда не остановится.

Знаю, вы скажете:

— Как воробей Варфоломей мог посторониться? Ведь пуля летит со страшной скоростью!

Это и верно, и не верно. Просто вы еще не знаете: когда на курок нажимает бабочка, она делает это совсем слабо, еле-еле, и выстрел получается тихий-претихий, а пуля летит так медленно, что от нее вполне можно увернуться.

Но люди пускай лучше вовсе не стреляют!

Все сказки о животных, которые вы прочитали, я писал в маленьком домике, где помещались только трое: я, моя жена Ольга да пес Портос. Я с утра до вечера печатал на машинке страницу за страницей, Ольга сидела рядом и нумеровала их, а пес Портос лежал у двери и внимательно следил, чтобы никто наши страницы не трогал. Стоило кому-нибудь постучать в дверь, как Портос поднимал голову и спрашивал:

Если это был почтальон, он отвечал из-за двери:

— Это я, почтальон!

И совал в щель под дверью письмо.

Пес Портос брал письмо, распечатывал и читал. Если известие было приятное, он подходил ко мне и клал письмо на стол. Если неприятное — к столу не подходил и ничего на него не клал.

Разжует письмо и проглотит. И никогда от неприятных известий живот у него не болел. Зато мы неприятных известий не получали.

Бывало, постучит в дверь наш друг художник Пабло Пикассо. Услышит из-за двери вопрос нашего пса и отвечает:

— Это я, Пабло Пикассо, художник. Дома ли писатель Любомир Фельдек или хотя бы его жена Ольга?

Если мы дома, пес Портос отворит дверь и впустит его.

Но случалось, что нас дома не было. Например, когда я писал сказку про аиста Аристида, мне пришлось сходить в зоосад: я забыл, сколько у аиста ног. Ольга пошла со мной и, когда нам показали аиста, помогла мне сосчитать его ноги.

Так вот, если нас не было дома, пес Портос лаял в ответ:

Тогда наш друг Пабло Пикассо вырывал из блокнота листок, рисовал птичку и просовывал в щель, чтобы мы знали, что он заходил. Возьмет пес Портос птичку и, если она хорошо нарисована, положит на стол, а если нарисована плохо — разжует и проглотит. И никогда от плохо нарисованных птичек живот у него не болел. А наш друг Пабло Пикассо рисовал птичек все лучше и лучше — очень ему хотелось, чтобы мы знали, что он заходил.

Когда я не работал, сидели мы с Ольгой за столом, читали приятные известия, внимательно разглядывали хорошо нарисованных птичек и были очень-очень счастливы.

Но однажды настала в нашей жизни перемена. Прочла Ольга название одной сказки и воскликнула:

— Сказка про воробья Варфоломея и про бабочку Барушку? Да ведь ты про них уже писал!

— И верно, — пришлось согласиться мне.

— Уже писал. Как же случилось, что я написал о них второй раз?

— А случилось это оттого, что про всех животных, про которых следовало написать, ты уже написал, — ответила Ольга.

— Сказки про животных готовы!

— Ты права, — согласился я, — сказки про животных готовы. Это видно и по тому, что как я ни старался, чтобы каждая сказка была короче предыдущей, чистой бумаги все равно не осталось.

И решили мы с Ольгой на радостях прогуляться по городу. Давненько не гуляли мы вместе по городу! А пес Портос и вовсе не видел города. И решили мы взять его с собой.

Вот гуляем мы по городу и останавливаемся перед витриной ателье грамзаписи. В витрине висит плакат:

— Как тебе нравится этот плакат? — спрашиваю Ольгу.

— Совсем не нравится, — отвечает Ольга.

— И мне совсем не нравится, — говорю я.

Ни одному из нас плакат не понравился. И мы обрадовались, что думаем одинаково. Но от этой радости плакат нам вдруг понравился.

— Значит, — говорит Ольга, — мне вдруг плакат понравился.

— И мне, — говорю я.

Тут мы оглянулись — пес Портос куда-то пропал. А когда воротились с прогулки, он ждал нас у порога. Стоит и держит в зубах пакет.

Очень нам хотелось узнать, что в пакете, да как-то неудобно было спросить. И мы подумали: подождем, он и сам скажет. Но он не сказал.

Сели мы вечером за стол и стали разговаривать. Вдруг слышим из передней голос Портоса:

— Что с Портосом? — удивился я. — Ведь в дверь никто не стучит!

— Может, он про нас? — тоже удивилась Ольга.

— Как это про нас? — еще больше удивился я.

— Может, он хочет намекнуть, что мы с тобой попусту тратим время?

— Но это же дерзость! — возмутился я. — Я только что кончил сказки о животных, неужели мне нельзя отдохнуть? Да и вообще, разве смеет пес указывать хозяину, как себя вести! Конечно, если этот пес в своем уме. Скажи, Портос, ты в своем уме?

Тут из передней донеслось:

— Видишь, — воскликнул я, — у него и правда не все дома!

Мы выбежали в переднюю.

И застыли от удивления. Пес Портос спал. Около него стоял наш старый проигрыватель. А на проигрывателе крутилась пластинка и говорила голосом Портоса. Так вот что было в пакете! Недолго думая я разбудил Портоса и выгнал из дому.

— Зачем ты это сделал? — спросила Ольга.

— Он разленился, — отвечал я. — Хочет, чтобы за него работала машина! Но он забыл, что и самая лучшая машина не может заменить разумную собаку. И вот какая из-за этого вышла неразбериха!

Но все-таки жилось нам без Портоса как-то скучнее.

Стали мы получать и неприятные известия. Увидели, что наш друг художник Пабло Пикассо оставляет нам и плохо нарисованных птичек.

— Что ж, — решили мы. — В жизни бывает и хорошее, и плохое. И все нужно видеть. А пес Портос, глотая неприятные известия и плохо нарисованных птичек, лишал нас этой возможности.

— Ошибаетесь, — услышали мы. — Вовсе пес Портос не глотал неприятных известий и плохо нарисованных птичек!

Подбежали мы к окошку.

Видим: стоит под нашим окном прекрасный принц. Поклонился принц и говорит:

— Пес Портос давал вам читать и приятные и неприятные известия, показывал и хорошо и плохо нарисованных птичек. Но прежде вы этого не замечали, а теперь замечаете. И все потому, что вы разленились. Кто работает, тот видит только хорошее, а лентяи видят только плохое!

— Это интересно! — в один голос воскликнули мы. — В твоих словах, прекрасный принц, много правды. И верно мы разленились. Целые дни бездельничаем. Мы стали ленивее, чем бедняга Портос. Где-то он теперь бродит и вернется ли когда-нибудь в наш дом?…

— А вы хотите, чтобы он вернулся? — спросил прекрасный принц.

— Конечно! — ответили мы.

— Раз так, я вернусь к вам! — сказал прекрасный принц и — о чудо! — превратился в пса Портоса.

И все пошло как прежде. Я с утра до вечера печатаю на машинке страницу за страницей, Ольга сидит рядом и нумерует их, а пес Портос лежит у двери и внимательно следит, чтобы никто наши страницы не трогал.

Но то, что я сейчас пишу, — уже не сказки о животных. Это уже вторая часть моей Синей книги сказок, и ее названия еще не знает даже рыба Рыбека.

Зато его очень просто узнать тому, кто перевернет страницу.

В некотором царстве, в некотором государстве, но не иначе, как в нашем Сказочном городе, жил да был молодой волшебник доктор Фокус-покус. Всем известно, кто молод, тому и жениться пора. А кому пора жениться, тот поневоле оглядывается по сторонам — нет ли где поблизости подходящей невесты. Оглядывался и наш доктор Фокус-покус. И не только оглядывался, еще и старался завести беседу. Вот как-то завел он на улице беседу с барышней Эмилией Нежной, что служила на сказочной почте. И привела эта беседа к первой совместной прогулке. За первой прогулкой последовала вторая. За второй — третья.

Было ли что-нибудь особенное в их первой прогулке? Ничего особенного не было. Во время этой прогулки барышня Эмилия узнала от доктора Фокуса-покуса, как вытащить из пустой волшебной шляпы-цилиндра живого зайца.

Было ли что-нибудь особенное в их второй прогулке? Тоже ничего особенного не было. Во время этой прогулки доктор Фокус-покус узнал от барышни Эмилии, сколько почтовых марок нужно облизать, чтобы потом целый день не хотелось есть.

Было ли что-нибудь особенное в их третьей прогулке? Во время этой прогулки начали твориться чудеса! Склонился доктор Фокус-покус к барышне Эмилии и прошептал ей на ухо:

— Мое сердечко!

Не забудьте: доктор Фокус-покус был волшебник, а значит, и слово «сердечко» было волшебное. Кому оно влетало в ухо, тот сейчас же должен был выпустить его изо рта.

Влетело это слово в ухо барышне Эмилии, и она прошептала доктору Фокусу-покусу:

— Сердечко!

И тут же взявшись за руки, они отправились в кино, где шел очень смешной фильм Чарли Чаплина. Но мы не будем рассказывать его содержание. Ведь то, что тем временем творилось в Сказочном городе, было во сто раз смешнее.

В воздухе над городом порхало волшебное слово «сердечко».

Подул ветерок, отнес его к школе, и оно влетело в окно.

А там как раз учитель Анатомиус объяснял ученикам, как устроено человеческое тело. И показывал на скелете.

— Вот тут, — говорит учитель, тыча указкой в ногу скелета, — находится сердечко.

Бедняга! Он так и не понял, что произошло. Хотел сказать — нога, а сказал совсем другое. Потому что в этот миг в его ухо влетело волшебное слово и вылетело изо рта. С того дня ни один ученик на свете уже не называл учителя Анатомиуса учителем Анатомиусом. Все так и звали его учитель Сердечко.

А волшебное слово летело дальше и дальше. Снова подул ветерок и перенес его из школы в больницу.

— Что резать этому больному? — спросил в больнице доктор Иван Медициниус доктора Петера Медициниуса.

Доктор Петер Медициниус хотел сказать: аппендикс, но из его рта вылетело:

— Сердечко.

И не успел доктор Петер Медициниус опомниться, как доктор Иван Медициниус разрезал больному грудь и увидел, что по его кровеносным сосудам прямо к сердцу движется острая-преострая булавка с синей головкой. Больной проглотил ее давным-давно, когда был ребенком. Еще минута — и булавка проткнула бы его сердце!

— Да нет же, нет! — вскричал доктор Петер Медициниус. — Я ошибся! Я хотел сказать — аппендикс!

— Ну кто бы подумал, что ошибки так полезны в медицине, — сказал доктор Иван Медициниус. Двумя пальцами достал из кровеносного сосуда булавку с синей головкой и воткнул ее в отворот белого халата. Потом разрезал больному живот, и оба доктора приступили к операции аппендикса. Но оказалось, что аппендикс у больного совершенно здоров. Между прочим, звали того больного Яно Валашка.

А волшебное слово летело дальше и дальше. Снова подул ветерок и перенес его из больницы в телефонную будку.

В телефонной будке была в тот момент Анастасия Сиреневая и звонила в Дом обуви:

— Алло! Это Дом обуви? Позовите, пожалуйста, директора! Скажите, сердечко, поступили уже в продажу черные туфли с серебряными пряжками?

Перед телефонной будкой стоял муж Анастасии пан Сиреневый и все слышал. А пан Сиреневый очень не любил, когда Анастасия говорила «сердечко» не ему, а кому-нибудь другому. Неудивительно, что он отворил дверцу телефонной будки и крикнул:

— Анастасия! С каких это пор ты говоришь директору Дома обуви «сердечко»?

А на другом конце провода кричал в трубку директор Дома обуви:

— Уважаемая! С каких это пор вы говорите мне «сердечко»?

Заплакала Анастасия Сиреневая. Ее слезы капали прямо в телефонную трубку, где, как известно, запрятан чувствительный механизм. От слез Анастасии чувствительный механизм в трубке начисто заржавел.

А волшебное слово летело дальше и дальше. Ветерок заносил его то туда, то сюда. Куда не занесет его ветерок, туда оно и само залетит. Я бы мог исписать сто страниц, рассказывая, что натворило это прилипчивое слово. Только мне лень. Исписать сто страниц — шуточное ли дело! И потому я пропускаю и пожарную тревогу, и неудавшуюся прививку оспы, и путаницу с деньгами, которые должен был получить изобретатель новой вакцины против оспы, не буду рассказывать и о том, как жители Сказочного города записали это слово на магнитофон и вывезли на такси в соседний город Пустобрех и как на следующий же день пустобреховцы отправили его по телефону назад. Лучше я без лишних слов поведаю вам, чем все это кончилось.

Вы еще помните, где служила барышня Эмилия Нежная? Ну конечно! Она служила на сказочной почте. Каждый день с восьми часов утра до четырех часов дня принимала телефонные вызовы и соединяла телефоны жителей других стран с телефонами жителей Сказочного города. Каждый день ровно в четыре часа ее сменял почтовый чиновник по имени Губерт и по фамилии тоже Губерт. Вот пришел Губерт Губерт на почту и спрашивает:

— Что новенького?

— Ничего, — как обычно отвечает барышня Эмилия. — Только с острова Борнео дважды вызывали портного Нитку, а его не было дома. До свиданья.

И барышня Эмилия собралась уходить.

Но не успела она взяться за ручку двери, как Губерт Губерт воскликнул:

— Эмилия! Постойте! Я должен вам кое-что сказать! Знаете ли вы, что я живу на свете один как перст, но и это сравнение не подходит, ибо перст — на руке или на ноге — живет с четырьмя братьями и, если хочет, может отвести с ними душу, в то время как мне отвести душу не с кем. Знаете ли вы это?

— Знаю, — ответила барышня Эмилия.

— Да, но вы не знаете другого! — воскликнул Губерт Губерт. — Вы не знаете, что одиночество наскучило мне и я решил жениться. И знаете на ком?

— Не знаю, — ответила барышня Эмилия.

— На вас… — воскликнул Губерт Губерт и раскрыл объятья.

Он хотел добавить — «сердечко», потому что, как вы уже догадались, в эту минуту подул ветерок и занес волшебное слово на почту, прямо в ухо Губерта Губерта, и он уже собирался выпустить его изо рта.

Но тут вдруг снова зазвонил телефон.

— Опять звонят с острова Борнео. Возьмите трубку, пан Губерт Губерт! — сказала барышня Эмилия, отворила дверь — и была такова!

А что ей было делать? Не могла же она остаться на почте и дать согласие Губерту Губерту, когда все уже было готово к ее свадьбе с волшебником доктором Фокусом-покусом!

Что же сделал почтовый чиновник Губерт Губерт?

А что ему было делать? Ничего он не сделал, только рот закрыл. Телефон с острова Борнео звонил и звонил, а Губерт Губерт все стоял с раскрытыми объятьями и закрытым ртом и не брал трубку.

Опомнился он не скоро. Опомнился, когда вдруг почувствовал: что-то застряло у него во рту. Вы, конечно, догадались; это застряло волшебное слово «сердечко», которое только и ждало, чтобы Губерт Губерт раскрыл рот и выпустил его. Но Губерт Губерт рта не раскрыл, а наоборот — покрепче сжал зубы. Мало того, он еще и сглотнул… И проглотил волшебное слово. Так кончились проказы волшебного слова в Сказочном городе.

С той поры жители нашего города произносят только самое обыкновенное, неволшебное слово «сердечко» и произносят его только когда надо.

Все, кроме почтового чиновника Губерта Губерта.

Потому что Губерт Губерт никогда больше его не произносил.

Даже обыкновенное, неволшебное слово «сердечко» не шло ему на язык.

У испанского короля Филиппа была дочь Клара. Когда пошел Кларе девятнадцатый годок, разослал король Филипп по белу свету послов — искать для дочери путного жениха. Объехали послы белый свет и отыскали такого парня в Словакии, в нашем Сказочном городе. А звали его Яно Валашка. Вы уже вспомнили? Ну да, тот самый спасенный пациент из Сказки о волшебном слове.

Обрадовалась испанская принцесса, когда дошла до Испании добрая весть о женихе. Обрадовалась, что ее мужем будет словак, потому как давно вычитала из книжек, что словаки не только доблестные молодцы, но и хорошие мужья: они часами простаивают в дверях кухни и судачат с женами, а когда надо позабавить детишек, умеют ходить на четвереньках и лаять по-собачьи.

И вот вступили послы с Яно Валашкой на испанскую землю, а там уж все готово к свадьбе. Встречать Яно вышла процессия: впереди испанский король Филипп вел под руку свою дочь, принцессу Клару. А за ними шел священник, чтобы тут же обвенчать молодых.

Но все получилось совсем не так, как было задумано. Едва будущие супруги встретились, глянул Яно на невесту и обмер… Ну и уродина эта принцесса Клара! Одноглазая, да и один-то глаз кривой! Волосы седые, ноги колесом и ни единого зуба!

Сразу Яно Валашке расхотелось жениться. Вырвался он из рук свиты — да и был таков! Пораженные испанцы только и увидели, как вдалеке мелькают пятки Яно, как перескакивает он через испанские укрепления в три с половиной метра высотой — и вот уже след его простыл…

Зарыдала принцесса Клара. Да и как ей было не рыдать, коли жених удрал прямо из-под венца? И добро бы еще обыкновенный жених! А то жених, который понравился ей с первого взгляда! Из очей испанской принцессы Клары потоком полились слезы. Падали эти слезы на траву-мураву, оседали на цветочках. И всякая былинка — будь то хоть простая мята или лаванда — тотчас превращалась в цветок, который зовется кукушкины слезки. А во что превращались кукушкины слезки? Ох, и не спрашивайте!

Плакала испанская принцесса, рыдала, а потому как испанские принцессы, когда плачут, всегда поют, пела и принцесса Клара. Плакала и пела:

Фирма «Супрафон» записала песню испанской принцессы на долгоиграющую пластинку. Распродали таких пластинок несколько миллионов, разошлись они по белу свету, и стала песня испанской принцессы гвоздем сезона. Она получила первую премию и на фестивале в Сан-Ремо, и на фестивале в Детве, в Словакии; пели ее кинозвезды с экрана и почтальоны, один моряк обучил этой песенке попугая, а одна глухая девочка до того хотела ее послушать, что к ней даже вернулся слух!

Жители нашего Сказочного города решили закрыть бакалейную лавку и открыть магазин грампластинок. Вернее, магазин, где продавалась одна грампластинка. Та, на которой пела принцесса…

А чего этим добилась испанская принцесса? Ровным счетом ничего.

Рыдания принцессы ни на миг не прекращались, вся Испания была в трауре, а все испанские садовники выращивали одни лишь черные лилии.

Что же тем временем делал наш Яно Валашка?

А что ему было делать — он тонул.

Сразу же за испанскими укреплениями плескалось море. Перепрыгнул Яно Валашка стену в три с половиной метра высотой и — плюх! — прямо в воду. А ведь в Словакии нет моря, и потому Яно Валашка не мог знать, как в море плавают. Махал он, махал руками, махал-махал ногами и думал, что плывет назад, к испанскому берегу. Ан не тут-то было, испанский берег все удалялся и удалялся, пока совсем не скрылся из глаз, и Яно Валашка выплыл на самую середину моря. Он уж было перестал махать руками и ногами: мол, будь что будет, пускай море несет его, куда вздумает, пусть хоть совсем поглотит… Но вдруг в самую последнюю минуту увидел на горизонте корабль.

Поднатужился Яно — снова из последних сил стал махать руками и ногами. К тому времени он уже смекнул, как в море плавают, а потому не старался приблизиться к кораблю, а наоборот, старался от него удалиться. Правильно смекнул Яно! Долго ли, коротко ли — подплывает он к кораблю. Обрадовался, вскинул разом обе руки, ухватился за борт и взобрался на палубу. И что же? От удивления Яно чуть не свалился назад в море!

Корабль, на который с таким трудом вскарабкался Яно Валашка, был совсем крошечный, чуть побольше дамской сумочки. Корабельный винт вращался где-то сбоку и гнал суденышко вперед — а был тот винт чуть побольше дверной ручки! Чудо еще, что Яно Валашка уместился на таком корабле! А какое чудо, что корабль вместе с ним не пошел ко дну! Наверное, этот кораблик не тонул потому, что кроме винта у него был еще пропеллер, который крутился на палубе. Он крутился и крутился, и из него лилась музыка. Разглядел Яно Валашка пропеллер внимательней и расхохотался:

— Ха-ха-ха! Да ведь это же вовсе не пропеллер, а обыкновенная граммофонная пластинка! И сбоку — вовсе не винт, а ручка старого патефона! Выходит, еду я не на корабле, а на большом патефоне!

И правда это был патефон. Единственная вещь, уцелевшая после крушения океанского корабля. Корабль затонул во время бури и давным-давно спит на дне морском, а патефон с этого корабля все плывет и плывет и наигрывает свою песенку, а на патефоне сидит Яно Валашка и слушает. И вот что он услышал:

Конец этой сказки вы легко угадаете сами. Яно Валашка по голосу узнал испанскую принцессу Клару. И понял, что поет она о нем. Растрогала Яно песня. «Пускай принцесса Клара будет какая угодно уродина, — подумал он, — пускай хоть уродливее всех на свете, зато она меня любит. Так любит, что поет обо мне песню. Где я еще найду такую жену, кто станет так меня любить и запоет обо мне песню?» Поворотил Яно Валашка свой патефон и приплыл в Испанию.

И была в Испании славная свадьба.

Спрашивает священник жениха:

— Милый Яно, готов ли ты любить принцессу Клару, даже если у нее всего один глаз?

— Готов, — отвечает Яно Валашка.

— Даже если этот единственный глаз кривой?

— И тогда готов, — отвечает Яно Валашка.

— И если у нее седые волосы?

— Все равно готов.

— И если у нее ноги колесом?

— Готов.

— И если во рту у нее ни единого зуба?

— Все равно я готов ее любить! — воскликнул Яно Валашка. — А если кто вздумает над ней посмеяться, тот сам останется без зубов!

— Что ж, тогда вы муж и жена, — сказал им священник.

Тут испанская принцесса Клара скинула маску, и Яно Валашка увидел, что принцесса прекрасна. Оказывается, в Испании такой обычай: невеста приходит на свадьбу в самой уродливой маске, а жених должен поклясться, что все равно будет ее любить. Жаль, не знал Яно этого обычая. Не пришлось бы ему скакать через укрепления высотой в три с половиной метра да сражаться за жизнь с морской стихией. Зато мир не услыхал бы чудесной песни. Теперь все ее знают. А вскорости в Испании на пластинку была записана новая песня, еще лучше прежней песни. Вот она:

Только в одном словацком селе, о котором поется в этой песне, не рады, потому как пересохла их речка и вода в ней не точит больше камень… Но что поделаешь, на всех не угодишь!

Это могли придумать в любом городе — сообразили и в Сказочном! Что же именно? А то, что без бакалейной лавки обойтись нельзя. Старую лавку, как мы знаем, превратили в магазин грампластинок и вот теперь открыли новую бакалею. Вернее, не открыли, а открыл. Открыл ее продавец Матей Расторопный — взял длинный шест с крюком и поднял тяжелую железную штору.

Только успел он открыть новую лавку — сразу же в ней выстроилась очередь. А как же иначе! Ведь у всех истощились продовольственные запасы. Очередь тянулась из лавки на улицу, вдоль улицы до самого последнего дома и там загибала за угол. За углом я ее уже видеть не мог и потому точно не скажу, где она кончалась. Зато твердо знаю, что каждый, кто стоял в очереди, держал в руках сумку, а кто не держал сумку, тот держал две сумки. Кроме тетушки Анны Пустозвоновой — она стояла в очереди первой и держала в руках целых три сумки.

— Ох, и накуплю же я сегодня продуктов! — сказала тетушка Анна Пустозвонова. — Прежде всего попрошу вас, пан продавец, взвесить мне килограмм пиленого сахару.

— Килограмм сахару, — повторил Матей Расторопный и положил на весы бумажный пакет. Потом набрал из бумажного мешка полный совок сахару. Осторожно потряс его над раскрытым пакетом, и — прыг! — в пакет соскочил кусочек сахару. Матей Расторопный дождался, покуда весы, чуть покачнувшиеся при падении этого кусочка, остановятся, потом посмотрел, сколько кусочек сахару весит. Что же он увидел? Увидел, что весит кусочек сахару очень мало. Тогда продавец снова осторожно потряс совок над раскрытым пакетом — прыг! — в пакет соскочил второй кусочек сахару.

— Не собираетесь ли вы взвешивать весь килограмм сахару по кусочку? — удивилась тетушка Анна Пустозвонова.

— Ничего не поделаешь, — пожав плечами, отвечает Матей Расторопный, — обычно я взвешиваю сахар по полкусочка, но сегодня нужно торопиться, сами видите, какая очередь!

— Да он с ума сошел! — хором воскликнули все покупатели.

А продавец Матей Расторопный дождался, пока весы, чуть покачнувшиеся при падении второго кусочка, остановятся, увидел, что и два кусочка сахару весят очень мало, еще раз осторожно потряс совок, и — прыг! — в пакет соскочил третий кусочек. Тогда Матей Расторопный спросил:

— Желаете еще чего-нибудь?

Этого уже ни тетушка Анна Пустозвонова, ни остальные покупатели стерпеть не могли.

— Я пожалуюсь в городской магистрат! — воскликнула тетушка Анна Пустозвонова, схватила пакет с тремя кусочками сахару, бросила на прилавок одну крону и выскочила из лавки.

— В городской магистрат! — вскричали остальные покупатели, схватить им было нечего, на прилавок они ничего не бросили, но тоже выскочили из лавки.

В городском магистрате депутацию покупателей приняли вежливо. Выслушали жалобу на медлительного продавца Матея Расторопного, а так как жаловалась тетушка Анна Пустозвонова, жалобу поспешили удовлетворить. Как же иначе! Кто в очереди всегда первый, с тем лучше не связываться. Долго ли, коротко ли — получает Матей Расторопный извещение, что жители Сказочного города в его услугах больше не нуждаются.

Однако послушайте, что было дальше. На следующий день заварила тетушка Анна Пустозвонова чаю. Бросила в чашку один из трех кусочков сахару, которые взвесил ей бестолковый продавец, и стал у нее чай сладкий-пресладкий. Никогда в жизни не пила тетушка Анна Пустозвонова такого сладкого чаю. Допила-смотрит: на дне чашки лежит кусочек сахару — цел-целехонек. Убыло от него так немного, что тетушка Пустозвонова и разглядеть не могла.

«Что за чудеса!» — думает тетушка Анна Пустозвонова. Два оставшихся кусочка она припрятала на черный день, а тот, что уже побывал в чашке с чаем, одолжила соседке. Та одолжила его другой соседке, другая — третьей, и пошел этот кусочек сахару путешествовать из квартиры в квартиру, из дома в дом. Везде его клали в чай, и всякий раз чай бывал сладкий-пресладкий, а на дне чашки оставался кусочек сахару — цел-целехонек! Убывало от него так немного, что никто и разглядеть не мог.

Вот когда поняли жители Сказочного города, в чем тут дело! Видать, оттого этот сахар так медленно убывает, что медлительный продавец Матей Расторопный так медленно его продавал! И снова они побежали в городской магистрат — чтобы вернули им медлительного продавца.

Чиновники городского магистрата были похожи на чиновников всего света. Боялись жалоб, но не боялись просьб. Жалобу удовлетворили — над просьбой посмеялись:

— Ха-ха, любезные! Коли хотите, чтобы мы снова пригласили медлительного продавца, сперва узнайте, где этот продавец живет. Ведь мы известили Матея Расторопного, что Сказочный город больше в его услугах не нуждается, а куда он после того пошел, не поинтересовались.

Услыхали такой ответ жители Сказочного города и решили отправиться на поиски медлительного продавца. «Будем искать хоть по всему свету», — решили они. Вот прочтите для интереса, какое объявление поместили они во всех газетах:

Спросите-ка у портного Нитки, когда у него было больше всего работы? Он вам ответит: когда все жители Сказочного города превратились в сыщиков. Днем и ночью шил он для них сыщицкую одежду. Но все равно не справлялся с работой, и пришлось ему нанять подмастерье, о котором вы прочтете в следующей сказке.

Целый год рыскали жители Сказочного города по белу свету, искали продавца Матея Расторопного на земле, под водой и в воздухе — все напрасно, точно он сквозь землю, воду и воздух провалился. Даже на объявление не откликнулся.

Миновал год, жители Сказочного города устали рыскать по белу свету и занялись своими делами. Но про Матея Расторопного не забыли. И продолжали одалживать друг у друга тот вечный кусочек сахару, что когда-то купила в лавке тетушка Анна Пустозвонова. Так и ходил этот кусочек из дома в дом, и всякий раз, когда жители Сказочного города клали его в чай, они представляли себе, как было бы хорошо иметь еще и вечный имбирь, и вечный кофе, вечный смородиновый сок, вечную соль, вечный изюм, пожалуй, неплохо бы и вечную селедку… И сокрушались, что нет больше в Сказочном городе медлительного продавца.

Вы, верно, хотите знать, куда делся медлительный продавец? А куда ему деваться? Никуда он не делся. Узнав, что он не будет больше продавцом в Сказочном городе, Матей Расторопный пошел в каморку за лавкой, снял белый халат и решил повесить его на гвоздь. Но гвоздь чем-то ему не понравился.

«Удержит он халат или не удержит? — размышлял Матей Расторопный. — Пожалуй, не удержит».

Но потом передумал: «С чего это вдруг не удержит? Пожалуй, удержит».

И повесил белый халат на гвоздь, а гвоздь и правда его удержал.

Вышел Матей Расторопный из каморки, вышел из дому, вышел из Сказочного города и побрел куда глаза глядят. Да только случилось это, когда уже ни в Сказочном городе, ни на всем белом свете никто его не разыскивал. Потому как размышлял он насчет гвоздя целый год да еще один день в придачу.

Вот почему не стоит вам удивляться, что хотя почти все мои сказки про людей, как почти все сказки Андерсена, кончаются свадьбой, у этой сказки будет другой конец. Ведь Матей Расторопный настолько медлителен, что даже если он женится через тысячу сказок — и то это будет слишком быстро!

Ну, а коли вам так не терпится почитать о свадьбе — пожалуйста! Тетушка Анна Пустозвонова вышла замуж за одного из городских чиновников. Если желаете, хоть за самого бургомистра! И свадьба их продолжалась столько дней, и чаю на ней было выпито столько, что от всех трех кусочков волшебного сахара ничего не осталось.

Кто внимательно читает и не пропускает страниц, тот, наверно, помнит, что у нас в Сказочном городе жил портной Шимон Нитка и был у портного Нитки новый подмастерье. А звали его Беньямин. Каждое утро портной Нитка говорил Беньямину:

— У меня в шкафу лежит клубок, да не простой клубок — в нем смотана сказочная нить. Когда-нибудь я сошью этой нитью сказочное платье. А до той поры пускай никто до клубка не дотрагивается!

Ну конечно же, вы угадали! Подмастерье Беньямин до сказочного клубка дотронулся! И если бы только дотронулся! Однажды в субботу, когда портной Нитка, как обычно, отправился после обеда в трактир выпить кружечку пива (но всякий знал, что одна кружечка обернется десятком кружек и Шимон Нитка явится домой лишь поздно вечером), подмастерье достал из шкафа сказочный клубок — и бегом на лужайку. Да, да, вы снова угадали. Он прихватил из дому не только клубок, но еще и бумажного змея, потому что была осень — лучшая пора для бумажных змеев.

Видели бы вы, как здорово его змей набирал высоту! Запросто обогнал всех соперников, которых запустили остальные мальчишки, и превратился в крошечного змея, потом в точку, а потом в совсем крошечную точечку. Беньямин ахнуть не успел — как исчезла за горизонтом и эта крошечная точечка. Пораженный, стоял он посреди лужайки и чувствовал, как подрагивает его мизинец, к которому привязан конец сказочной нити. Вокруг ни души — остальные мальчишки, увидев, что его не победить, приуныли и разбрелись по домам…

Да и самому Беньямину наскучило стоять на лужайке — решил он смотать нить в клубок, вернуть бумажного змея на землю и тоже пойти домой. Как решил, так и сделать хотел. Стал Беньямин сматывать сказочную нить, мотает и мотает… Да только сами знаете: когда держишь нить свободно, змей взмывает ввысь и ты можешь стоять на месте. Но только начнешь ее сматывать, змей упирается, не хочет возвращаться на землю, и ты идешь и идешь, куда он тянет. Вот и Беньямин, сматывая нить, сам не заметил, как очутился далеко за Сказочным городом. А уж смеркаться стало, на небе показалась вечерняя звезда.

— Беньямин! — окликнула его вечерняя звезда. — Не пора ли тебе воротиться?

— И верно, пора, — отвечает Беньямин вечерней звезде, — но как я ворочусь без нити? Я должен ее смотать!

— Гм, — призадумалась вечерняя звезда, — что, если ты смотаешь только половину, а другая половина пускай себе улетает с бумажным змеем!

Вечерняя звезда выслала два луча, захватила ими, как ножницами, нить и спрашивает Беньямина:

— Резать?

— Нет, нет! — воскликнул Беньямин. — Право же, ты очень добра, вечерняя звезда, но этим ты мне совсем не поможешь. У моего хозяина прекрасная память, разве он не помнит, какой длины была нить в клубке? Боюсь и подумать, как он рассердится, когда увидит, что половины нити не хватает!

— Тогда я сыграю тебе марш, чтобы веселее было наматывать нить! — предложила вечерняя звезда.

И начала водить лучами по нити, словно смычком по струне. Как-то раз Беньямин слышал по радио о знаменитом скрипаче, которого звали Паганини. Во время одного концерта знаменитый Паганини так вдохновенно играл на скрипке, что у него лопнули все струны, кроме одной. Публика думала, что концерт прервется, но знаменитый скрипач Паганини продолжал играть. Он играл на одной струне, словно на всех струнах, а может, и еще лучше! Вот что рассказали по радио. Но когда Беньямин услыхал, как играет его нить под лучами вечерней звезды, ему показалось, будто эта музыка лучше всякой иной, будто так прекрасно не играл даже знаменитый скрипач Паганини! Правда, к знаменитому скрипачу Беньямин был чуточку несправедлив. Ведь тот играл на одной струне и всего одним смычком. А на Беньяминовой сказочной нити играли уже тысячи и тысячи смычков, потому что вслед за вечерней звездой на небо высыпали тысячи и тысячи звезд, а как вам известно, все звезды любят подражать вечерней звезде. Увидели, что она играет марш, выпустили свои лучи-смычки и давай наяривать!

В тот час портной Шимон Нитка возвращался домой из трактира, где его кружечка пива и верно обернулась десятком кружек. Шел он по ночной улице и бормотал себе под нос:

— До чего же хорошо на душе после десяти кружек пива! Точно кто вынул у меня из ушей вату, и я слыхал то, чего обычно не слышу! Как поет воздух! Он полон сказочной музыки! Пожалуй, теперь, когда у меня такое сказочное настроение и я слышу сказочную музыку, пора мне сшить сказочное платье, о котором я мечтаю столько лет. Платье из лепестков розы, украшенное капельками росы! Или, быть может, платье из капелек росы, украшенное лепестками розы? Ладно, решу, когда продену иглу в сказочную нить.

И портной Нитка, словно мальчишка, поскакал на одной ноге и так скакал всю дорогу. Дома он сразу подошел к шкафу, где лежал сказочный клубок. И что же? Клубка в шкафу не было!

Портной Нитка сразу бросился искать Беньямина. А когда узнал, что Беньямина нет, рассвирепел, раскричался и кричал так громко, что с розовых кустов в саду облетели лепестки, а роса, которая в этот час падает с неба на землю, со страху взлетела обратно, на небо. Все вокруг дрожало от его крика, задрожал и Беньяминов бумажный змей, который тем временем успел долететь до острова Борнео.

Поднялся на острове Борнео переполох. Да и как было его жителям не испугаться? Ведь в их священных книгах черным по белому написано:

И вот, когда жители острова Борнео завидели в небе дрожащего бумажного змея, они вспомнили ужасное пророчество и сразу поняли, что их священные книги не лгут.

Беда, беда!

Они и сами точно не знали, какая беда, но на всякий случай попрятались в дремучих лесах. Воспользовавшись суматохой, жители соседних островов ограбили их покинутые жилища. А это уже беда!

Пророчество исполнялось слово в слово. И насчет юноши тоже!

Через три дня пришел на Борнео наш Беньямин, наконец-то домотал сказочную нить, и змей плавно опустился к его ногам.

Вы без труда догадаетесь, что было дальше. Жители острова Борнео выбежали из лесов и провозгласили Беньямина королем. А чтобы престол оставался в руках прежней королевской династии, бывший король острова Борнео решил не мешкая женить героя на самой красивой из своих дочерей.

Вам интересно, узнал ли об этой свадьбе портной Нитка? А как же! Вот какое письмо он получил:

Прочитал портной Нитка письмо, положил сказочный клубок в шкаф и, поскольку была суббота, отправился в трактир на кружечку пива. Кружечка пива обернулась десятком кружек, день превратился в ночь, и вот портной Нитка вышагивает по ночной улице и бормочет себе под нос:

— Так, так! Десять кружек пива я выпил, теперь снова будет хорошо на душе! Точно кто вынет у меня из ушей вату, и я услышу сказочную музыку. Послушаю — пойду домой, продену в иглу сказочную нить и сошью для невесты моего Беньямина сказочное подвенечное платье.

Да только — иначе и быть не могло! — никакой сказочной музыки портной Нитка не услыхал. Откуда бы она взялась, коли клубок преспокойно лежал в шкафу? Вечерней звезде, да и остальным звездам не на чем было играть!

— Ничего! — утешал себя Шимон Нитка. — Быть может, я услышу сказочную музыку в следующую субботу!

Но ни в следующую, ни через следующую субботу он ничего не услышал. А на острове Борнео не могли так долго откладывать свадьбу. Два раза звонили к нам в Сказочный город — не дозвонились. На почте отвечали, что Шимон Нитка, наверное, пошел в трактир выпить кружечку пива. А когда позвонили в третий раз, на почте никто не отозвался. И больше не звонили. Сшили подвенечное платье сами.

Понял портной Нитка, что сказочной музыки он не дождется и никогда не сошьет сказочного платья. Так и продолжал он шить самые обыкновенные, несказочные, платья. Зато, надо вам сказать, мастер был, какого во всей округе не сыщешь! Что стало со сказочным клубком? Портной Нитка его продал. Кому? Да мне!

А я его размотал и протянул сказочную нить через всю эту книжку. Потом связал оба конца узелком — и книжка готова!

И если тот, на чьей полке стоит моя книжка, вдруг услышит сказочную музыку, пускай не удивляется. Раз сказочная нить натянута, на ней снова могут играть не только звездные, но и солнечные лучи!

— Какое нам дело до Сказок на нити, если они не о нас! — воскликнули Мартин и Любка.

А малышка Олинка сказала:

— Ау-оу-э!

Что на языке таких малышей тоже означает: «Какое мне дело до Сказок на нити, если они не обо мне!»

«А ведь дети правы!» — подумал я и стал писать третью часть Синей книги сказок — Сказки о нас. Но чтобы никто из детей не обиделся, что я начинаю не с него, я не покажу вам голову того, о ком будет рассказано в первой сказке. Потому-то и называется она — Сказка без головы. Так вот, я ее уже рассказываю.

Слушайте же, мой сын или дочь, сам не знаю — который из вас…

Если бы поверх следа, который твоя нога оставила сегодня, отпечатался след, который твоя нога оставила вчера, а еще выше — след, который твоя нога оставила позавчера и так далее…, получилась бы целая пирамида следов. И если бы потом эти следы вдруг рассыпались по земле, люди подумали бы, что тут пробежало много детей: один поменьше, другой побольше, третий еще больше и так далее, а я бы им сказал:

— Ошибаетесь! Это был мой малыш, и все следы — его, только ноги у него все время растут и никогда уже не оставят такого маленького следа, какой оставили вчера, даже такого маленького, какой оставили минуту назад.

А когда у тебя вырастут ноги, начнут расти руки, будут становиться все больше и больше, пока не вырастут такими, что ты сможешь спрятать в ладошки голову. Тогда люди, встречая тебя, будут говорить:

— Какой странный ребенок! Где же у него голова?

А ты будешь поглядывать на них сквозь пальцы и посмеиваться.

Но потом поскорее откроешь голову, чтобы и она начала расти.

Говоришь, так не бывает?

В Сказке без головы бывает!

А когда у тебя вырастет и голова… Впрочем, это уже будет другая сказка.

Когда Ольга еще не была моей женой, ей очень хотелось увидеть цветок с разноцветными лепестками, чтобы каждый лепесток был другого цвета! И она объявила, что пойдет замуж лишь за того, кто добудет ей такой цветок. Ясное дело, никто такого цветка не добыл и замуж ей выходить было не за кого.

Прослышал и я об Ольге и ее странном желании. Прихожу к ней и говорю:

— Знаешь что, моя милая, цветка с разноцветными лепестками на всем белом свете не сыскать. Но коли он так тебе необходим, найми меня в садовники, я постараюсь такой цветок вырастить.

Наняла меня Ольга в садовники, и я вырастил в уголке ее сада белый цветок.

— Ах! — воскликнула Ольга, увидев цветок. — Ничего не получилось! У твоего цветка вовсе не разноцветные лепестки, они все белые! Я не могу пойти за тебя замуж!

— Жаль, — сказал я. — Что ж, вернусь домой. Только прими от меня в подарок эти акварельные краски, пусть хоть что-нибудь останется тебе на память.

Ольга краски приняла, а я вернулся домой. На следующее утро является Ольгин гонец: так, мол, и так, велено тотчас воротиться, ибо свершилось чудо! За ночь белый цветок окрасился. И каждый лепесток — в другой цвет! Ольга пойдет за меня замуж!

И была свадьба.

А когда свадьба кончилась и гости разошлись, я спросил у жены, усмехнувшись в бороду:

— Скажи-ка, моя милая, отчего у тебя разноцветные пальцы?

— Я рисовала теми красками, что ты мне подарил, — отвечает Ольга.

— А что ты рисовала? — продолжал допытываться я.

— Что рисовала, то рисовала, — улыбнулась Ольга. — Зачем спрашиваешь, коли сам знаешь?

Ночью пошел дождь, и к утру посаженный мною цветок побелел.

Но Ольга все равно осталась моей женой. Вы ведь сами знаете — у нас трое детей.

Говорите, я уже писал, как Ольга стала моей женой, в Сказке про рыбу Рыбеку — и совсем по-другому?

Не может быть. Это вам показалось!

Послушайте, что приключилось как-то раз первого сентября. Хотя, пожалуй, началось это еще раньше.

Был последний день августа. На следующее утро Мартинеку предстояло первый раз идти в школу. Укладываем его спать и говорим:

— Не бойся, Мартинек, мы тебя разбудим.

Но Мартинек хорошо нас знал: кто-кто, уж мы любим поспать и частенько просыпаем все на свете. И потому он нам не поверил. Дождался, пока мы уляжемся, взял свой новенький портфель и на цыпочках вышел из дому. Перед домом стояла наша машина, и Мартин с ней договорился, что переночует около нее. Во-первых, от машины до школы гораздо ближе, чем от нашей квартиры на третьем этаже, а во-вторых, машина пообещала рано утром его разбудить.

Сами знаете, что это такое, когда вам завтра первый раз идти в школу! Поневоле думаешь: «Завтра я первый раз иду в школу, завтра иду в школу!» — и никак не уснешь. Видит машина, не спит Мартинек и все думает… И решила она включить мотор и тихонечко пробормотать ему на ухо какую-нибудь интересную сказку — может, он тогда уснет. Не всякая машина умеет рассказывать сказки. Но ведь это была машина, возившая писателя, и она умела рассказывать всякие чудесные сказки.

Да, вы еще не знаете о нашем телефоне. Есть у нас и телефон. Не всякий телефон умеет ценить сказки, но ведь наш телефон стоит в квартире писателя! Он очень уважает сказки. И вот, когда наш телефон через раскрытое окно услышал, что машина начала рассказывать Мартину сказку, он подумал: «Жаль, если эту чудесную сказку никто не запишет».

Телефон сам набрал номер издательства детских книг и вывесил трубку через раскрытое окно. Стал подхватывать на лету слова чудесной сказки, которую бормотала наша машина, и радовался, что передает ее по проводу в издательство, где ее записывают редакторы. Только зря он радовался! Что делать редакторам в издательстве ночью? Их там вовсе не было, и сказку, которую бормотала Мартину наша машина, никто не записал. Теперь мы даже не знаем, о чем в ней говорилось.

Но конечно же, это была чудесная сказка, потому что когда мы утром проснулись — а проснулись мы, как ни странно, вовремя, — то увидели, что наш Мартинек спит на корточках перед машиной и голова его светится.

Да, да, светится между двумя незажженными фарами, словно третья красивая фара! Мы открыли дверцу машины и хотели нажать кнопку, чтобы погасить фару. Но — вот чудо! — кнопку уже кто-то нажал. А фара все равно светилась и светилась.

— Может, это светящийся сон? — воскликнули мы.

Тут машина, выполняя свое обещание, загудела. Мартинек проснулся, но голова его по-прежнему светилась.

— Хорошенькое дело! — сказала моя жена Ольга. — Как же он с такой светящейся головой пойдет в школу?

— А что тут особенного? — сказал я. — Пойдем вместе с ним и постараемся объяснить учителям, что светящаяся голова — свойство некоторых особо одаренных учеников.

— И этим на ближайшие девять лет испортим мальчику жизнь, — заметила моя жена Ольга. — Какой же учитель любит таких особо одаренных учеников? Учителя будут смотреть на его светящуюся голову с тем же отвращением, с каким смотрят на грязные уши. Пожалуй, это еще хуже: грязные уши они видят лишь во время санитарного осмотра, а светящаяся голова будет торчать перед ними постоянно, будет видна даже на большом расстоянии!

— Что же нам делать? — задумался я. — Может, денек — другой переждать, пока голова не погаснет сама собой? Давай отведем Мартина в школу не первого, а третьего или, скажем, четвертого сентября…

— Всегда вы так! — услышали мы вдруг голос Мартина. — Рады-радешеньки, если я в первый же день просплю школу!

Тут мы проснулись.

И увидели, что Мартин уже одет, голова у него вовсе не светится, а светится наше окно, потому что утро в полном разгаре.

— Ну, гора с плеч! — обрадовалась моя жена Ольга. — Значит, это был только светящийся сон!

— Конечно, — обрадовался я. — И приснился он не Мартину, а нам! Теперь только записать — и готова новая чудесная сказка!

Мы дружно взялись за дело — и вот получилась сказка, которую вы читаете. Сказка про первое сентября.

Ждал ли Мартин, пока она будет написана? Он бы и рад подождать, да не хотел опаздывать в школу. Каково бы ему было в первый же день объяснять учителям, что опоздание в школу — свойство учеников, имеющих одаренных родителей.

Однажды вечером я подумал: пойду-ка расскажу своей дочери Любке какую-нибудь сказку. Сперва расскажу, потом запишу, и можно будет вставить ее в книжку.

Минуты не прошло, как я уже сидел около Любкиной постели и рассказывал:

— Жили-были котик с кошечкой, и пошли они как-то в лес по ягоды. Собирают ягоды, собирают, и вдруг — о чудо! — перед ними большущая земляничина, величиной с дом! Никак ее не сорвать, никак не поднять. А в лесу оставить жалко.

— Эх, кабы какой-нибудь силач помог нам снести эту земляничину домой! — вздохнула кошечка.

А котик и говорит:

— Я знаю такого силача. Тут поблизости живет девочка Любка. У ее папы есть красная машина. Он мог бы эту земляничину не только снести, а и на машине свезти!

Прибежали котик с кошечкой к нашему дому и звонят у входа. Отворила им Любка. Котик с кошечкой и говорят:

— Здравствуй, Любка. Передай, пожалуйста, своему папе, что пришли мы и просим его привезти на своей красной машине из лесу земляничину. Земляничина-то большущая, величиной с дом!

— Я пойду скажу папе, а вы обождите здесь, — ответила им Любка и пошла в комнату.

Папа тем временем сидел в комнате и звонка не слыхал. О котике с кошечкой ведать не ведал. Видит: в комнату входит Любка. Он и спрашивает:

— Чего тебе надобно, Любка?

— Дай мне, пожалуйста, жевательную резинку, — вдруг отвечает из постели настоящая, несказочная Любка.

«Вот те на! — подумал я. — Испорчена сказка. Но что поделаешь, надо ее досказать».

И я продолжал:

— Дал папа Любке жевательную резинку, а котик с кошечкой ждали-ждали у порога, но так никто и не вышел. В другой раз позвонить они постеснялись, опечалились и ушли ни с чем. А большущая земляничина сгнила в лесу.

На другой вечер я подумал: «Пойду-ка расскажу своей дочери Любке сказку заново. Любка стала на день старше, поумнела, может, и память у нее теперь лучше и не забудет она, что котик с кошечкой ждут у порога».

Рассказывал-рассказывал, ничего не пропустил. Котик с кошечкой снова поведали Любке, зачем явились. Любка снова ответила, чтобы они обождали, и пошла к папе в комнату, а папа, который их звонка не слыхал, снова ее спрашивает:

— Чего тебе надобно, Любка?

— Еще одну жевательную резинку! — попросила настоящая, несказочная Любка.

И снова я подумал: «Испорчена сказка! Вот плутовка! Опять забыла про котика с кошечкой, а вчерашнюю жевательную резинку очень даже хорошо помнит!».

Испорченную сказку я записал, но в книжку не вставил, а положил в ящик письменного стола. Там она и ждет, пока Любка вырастет и перестанет ради жевательной резинки забывать про своих друзей. Тогда котику с кошечкой не придется уходить с нашего порога ни с чем, земляничина величиною с дом не сгниет и у моей сказки будет совсем другой конец.

Другой-то другой, да не знаю, будет ли он лучше.

Например, такой:

— Папа, а папа, — скажет мне через год Любка. — Ты собирался не вставлять эту сказку в книжку, но забыл и вставил. Значит, и ты еще маленький, и ты все забываешь?

— Эх, Любка, — отвечу я ей через год. — Если бы я еще все забывал! Ведь я уже все забываю… А это гораздо хуже!

Что же я, рассказываю Сказки о нас, а совсем забыл про малышку Олинку. Эта сказка будет о ней.

Был на свете один дом. И было в нем два окна на улицу, оба рядышком, оба низко-низко, над самой землей.

Окна были раскрыты, и вот в одном из них показалась Олинка.

А по улице в это время шла Эвочка. Увидела Эвочка Олинку, увидела Олинка Эвочку. Обе они улыбнулись, и Эвочка остановилась. Остановилась и просит:

— Олинка, покажи мне своих кукол!

«Отчего не показать, раз Эвочка просит. Пускай посмотрит, коли охота», — думает Олинка.

Подняла Олинка руку — а в руке тряпичная кукла.

— Ой! — воскликнула под окном Эвочка. — До чего красивая кукла! Покажи мне еще какую-нибудь! У тебя есть еще?

— Есть, только в другой комнате, — ответила Олинка и исчезла. Из одного окна исчезла — в другом показалась, подняла руку — а в руке тряпичная кукла.

Когда Олинка исчезла в одном окне, а показалась в другом, и Эвочка на улице перебежала от одного окна к другому. Увидела в Олинкиной руке куклу и воскликнула:

— Ой-ой! И эта красивая!

— У меня еще есть! — похвастала Олинка и снова исчезла.

Исчезла во втором окне — показалась в первом. Подняла руку — а в руке тряпичная кукла. Эвочка на улице тоже перебежала к первому окну. Увидела куклу и опять воскликнула:

— Ой-ой-ой! Какие красивые у тебя куклы! Еще покажи! Еще!

И стала Олинка быстро-быстро исчезать в одном окне и показываться в другом, и снова исчезать, и снова показываться, и каждый раз, как показывалась, подымала руку с тряпичной куклой и кричала:

— А вот еще одна! А вот еще!

И Эвочка на улице быстро-быстро перебегала от окна к окну, каждый раз к тому, в котором должна была показаться Олинка, и радостно восклицала:

— Ой-ой-ой-ой! Сколько красивых кукол!

Олинке приятно было, что Эвочка так радуется.

А Эвочка порадовалась и говорит:

— Знаешь, Олинка, у тебя столько кукол, а у меня совсем нету. Подари мне хоть одну, чтобы и у меня была красивая кукла!

Услыхала Олинка ее слова, нахмурилась и отвечает:

— Ишь какая хитрая! Если я дам тебе куклу, что останется мне? У меня ведь только одна кукла!

— Хи-хи, одна! — засмеялась Эвочка. — Врешь и не краснеешь. У тебя не одна кукла, а целых сто, и ты, жадина-говядина, прячешь их, чтобы со мной не поделиться!

— Это я жадина-говядина? Вовсе я не жадина-говядина, если хочешь знать! На, возьми! — и Олинка бросила Эвочке свою единственную тряпичную куклу.

А Эвочка подобрала куклу и говорит:

— Ни за что не скажу спасибо! Наверняка ты дала мне самую некрасивую!

Вот и все.

Ага, вы удивляетесь, что Олинка в этой сказке разговаривает, хотя в начале Сказок о нас только и могла произнести «ау-оу-э».

Вы правы. Я и сам удивляюсь.

Как-то раз позвал я в гости много-премного детей, со всей нашей улицы, и стал читать им новую сказку про одного старика, который любил бросать детям из окна разные вещи.

Читаю я свою сказку, читаю… Кончил, вижу — в комнате никого нет. Ни тех детей, которых я позвал с улицы, ни моих собственных.

Заглянул под кровать, за дверь, в шкаф — ни души! Глянул из окна на улицу — и что же? — все дети собрались внизу. Заметили меня и давай кричать:

— Дяденька, дяденька, бросьте нам что-нибудь!

И мои дети тоже кричат:

— Брось что-нибудь, папочка, брось!

Хорошо сказать: брось! А что я брошу? Не такие уж мы богачи, лишних вещей у нас нет. Посмотрел я на свою жену Ольгу: она вот-вот или заплачет, или засмеется — видно, как всегда, наперед знает, что я сделаю. И я сделал именно то, что она ожидала: разорвал на кусочки сказку о старике и, словно птичек, пустил бумажки вниз.

Зря не ищите сказку ни под кроватью, ни за дверью, ни в шкафу. Там ее нет. Но если бы вы вместе со мной выглянули тогда из окна, вы бы увидели, как порадовала она детей — куда больше, чем все другие мои сказки!

Что на это сказала моя жена Ольга?

Ничего не сказала, только поскорей стала убирать с моего стола оставшиеся сказки и спрятала подальше, чтобы я не нашел. А то и они полетели бы вниз! Вернула их Ольга лишь сегодня, когда я собрался идти в редакцию, чтобы там напечатали мою Синюю книгу сказок. Вот почему я не успел привести в порядок следующую часть книги, даже заглавия для нее не успел придумать. И назвал ее просто — Разные сказки.

В то лето у меня было мало работы, и я решил посвятить свободное время наблюдениям. Кто наблюдает за жизнью бабочек, кто еще за чем — а вот наблюдал ли кто за жизнью зеркал? И я решил изучать жизнь зеркал.

Первое зеркало, за которым я стал наблюдать, было зеркало струящееся. Лежало оно на речной глади, и речка спокойно уносила его вниз по течению. В своих ученых записках я назвал его зеркалом водным.

Когда я начал свои наблюдения, был вечер, и над водным зеркалом склонялись девушки и звезды.

— Как мы прекрасны со звездами в распущенных волосах! — говорили девушки.

— Как мы прекрасны в распущенных волосах девушек! — говорили звезды.

Заслышал эти слова старый водяной, что жил в реке, и позеленел от зависти. Он-то не видел ни девушек, ни звезд, себя самого и то не видел. Да и как ему было увидеть, когда был он под водой, за зеркалом!

Спустился завистник водяной в долину, приволок и сбросил в реку здоровенный камень. Повыше камня уровень реки поднялся, а пониже — опустился. И вода заструилась по камню тонкими змейками, словно украшенные звездами волосы девушек, на которые водяному так хотелось взглянуть. Вот посиживает он под этим водопадом и ждет, когда водное зеркало доплывет до его камня, перевернется и он наконец увидит и звезды, и девушек, и самого себя.

Ждал водяной, ждал, да не дождался. Зеркало и правда перевернулось, но разглядеть в нем водяной ничего не успел — оно распалось на тысячу никому не нужных осколков. А водяной и поныне сидит под тем водопадом, думает-гадает, как бы ему эту тысячу осколков заново склеить.

По берегу ходят люди, которые никогда не интересовались жизнью зеркал, ничего не замечают и думают, будто под водопадом мерцает и дробится пена.

Другое зеркало, за которым я наблюдал, было зеркало стоячее. Стояло оно в одной квартире, в спальне, как стоят тысячи зеркал в тысяче других квартир. В своих ученых записках я назвал его зеркалом обыкновенным.

Обыкновенное зеркало мало чем отличалось от зеркала водного. Едва я начал за ним наблюдать — дзинь! — зеркало задела девочка, которая жила в той квартире с мамой и папой, и оно рассыпалось на тысячу никому не нужных осколков. Осколки разлетелись по ковру, а от зеркала осталась одна пустая рама.

Тут в спальню вошла девочкина мама. Она собиралась примерить перед зеркалом шляпу. Услышала девочка мамины шаги и поскорее залезла в пустую раму. Сколько раз девочке говорили: «Ты как две капли воды похожа на маму!» Может, мама не заметит, что зеркало разбито? Мама встала перед зеркалом и надела шляпу. А девочка поскорее напялила на голову корзинку, которую держала в руке. Мама и правда ничего не заметила, смотрит на свою дочку с корзинкой на голове и говорит:

— Кажется, эта шляпа мне к лицу.

Вдруг из корзинки высыпались незабудки, которые девочка только что сорвала у реки, высыпались и упали перед зеркалом, прямо на ковер.

— Ах! — воскликнула пораженная мама. — Что это сыплется из моей шляпы? — И взглянула себе под ноги.

«Я пропала!» — подумала девочка в раме, она-то знала, что на ковре перед зеркалом лежат осколки!

А мама нагнулась, взяла в руки один осколок, посмотрела в него и воскликнула:

— Да тут незабудки! Наверно, их нарвала и приколола к моей шляпе доченька!

Девочка в раме глубоко-глубоко вздохнула и подумала: «Какое счастье, что глаза у моей мамы голубые, как незабудки!»

Жил да был барон, барон бас Баритон. Знали бы вы, какой это был богач! Дукатов у него… Постойте, сейчас припомню. Целый воз? Нет. Целый мешок? Тоже нет. Ага, вспомнил: был у него всего-навсего один золотой дукат. Да ведь и один дукат — больше чем ничего! Вернее, один дукат был больше чем ничего, потому что — увы! — наш барон, барон бас Баритон, потерял свой единственный дукат в саду.

Искал он этот дукат день, искал неделю, искал месяц — нет дуката, точно он сквозь землю провалился. Ищет барон бас Баритон, ищет и вдруг видит: посреди сада вырос диковинный куст. Поглядеть — вроде бы смородиновый, но вместо гроздьев смородины висят на нем гроздья серебряных дукатов.

— Ну и ну! — воскликнул барон бас Баритон. — Вот, значит, как! Мой дукат в самом деле провалился сквозь землю! Выпал из кармана, я на него наступил, втоптал в плодородную почву, тут и год был на редкость урожайный — мой дукат и пророс. А коли так — чего мне горевать?

Дождался наш барон, барон бас Баритон, пока серебряные дукаты созреют, а как пришла осень и налились дукаты золотом, собрал их в мешок, забросил мешок на плечо и отправился в главный город королевства сдавать свое богатство в банк.

В главный город королевства надо было идти дремучим лесом через Черную гору. Идет наш барон, барон бас Баритон через Черную гору — вдруг путь ему преграждают два здоровенных детины.

— Кто вы, братцы? — спрашивает барон бас Баритон.

— Угадал, мы и есть братцы! — отвечают они. — Мы братья Мухи, знаменитые разбойники! Скидавай-ка мешок!

Что тут станешь делать — скинул наш барон, барон бас Баритон, мешок с дукатами, отдал разбойникам, а те, как и подобает порядочным разбойникам, скинули барона в глубокую пропасть.

Вот падает наш барон бас Баритон в глубокую пропасть и по пути размышляет:

«Видно, настал мой последний час. Да что там час — последняя минута! Самое время проститься с родственниками и друзьями».

Не мешкая достает наш барон, барон бас Баритон, из кармана лист бумаги, достает чернила, гусиное перо и начинает на лету писать:

Дорогие мои родственники, дорогие друзья! Прощаюсь с вами в последнюю минуту своей жизни, ибо разбойники скинули меня в глубокую пропасть и я…

Хотел наш барон, барон бас Баритон, написать «падаю», да не написал — вдруг он ощутил, что больше не падает. Верьте или не верьте, ваше дело, а только парил наш барон в воздухе, словно птица!

Однако был он вовсе не глуп и разом смекнул, что случилось. Росточку-то он был небольшого, совсем даже маленького — куда меньше гуся! Гусю, чтобы лететь, нужны два крыла, полные гусиных перьев. А нашего барона удержало в воздухе всего одно гусиное перышко.

— Хорошо, что я вынул его из кармана! — порадовался барон. — А еще того лучше — что несколько раз взмахнул им, когда писал письмо.

Тут наш барон, барон бас Баритон, принялся что есть силы размахивать гусиным пером и почувствовал, что взмывает вверх, увидел край пропасти, но продолжал подниматься все выше и выше — вот взлетел он над кронами деревьев, вот уже парит над Черной горой… Внизу, посреди дремучего леса увидел он горное озеро и на его берегу — разбойников. Сидят братья Мухи, делят дукаты из его мешка: мне дукат, тебе дукат…

«Ах! — подумал наш барон, барон бас Баритон. — Как жаль, что их двое, а я один».

Только подумал, как уже смекнул, что ведь и он не один! На глади горного озера разглядел он второго барона, барона бас Баритона, — свое отражение.

«Ха-ха! — подумал барон, барон бас Баритон, — двое на двое — не так уж плохо»… И вскричал:

— Гей вы, братья Мухи!

— Кто там нас кличет? — удивились братья Мухи.

— Это я, барон, барон бас Баритон, которого вы скинули в пропасть! — отвечает барон. — Я не разбился, потому что упал в речку, которая вынесла меня на дно горного озера, на берегу которого вы сидите. И я нашел здесь уйму золотых прутьев куда великолепнее тех дукатов, что вы у меня отняли. Я вам, братья Мухи, по гроб жизни благодарен!

— Быть этого не может! — воскликнули братья Мухи и склонились над озером — поглядеть, правда ли, что барон там, да еще нашел золотые прутья. Тут наш барон на лету схватился за солнечный луч, падавший рядом с ним на землю, а в зеркале озера это отразилось так, будто он и верно держит в руке золотой прут.

— Может это быть, может! — воскликнули братья Мухи, увидев чудо, и оба, не сговариваясь, прыгнули в горное озеро — до того захотелось им отнять у барона еще и золотые прутья.

И сталось то, что должно было статься и чего так хотел наш барон, барон бас Баритон. Всякое око, коли залетит в него мошка, мигом зажмурится. Не диво, что зажмурилось и око горного озера, когда влетели в него разом две здоровущие мухи. А были этими мухами братья Мухи. Зажмурилось око горного озера и схоронило разбойников под своими берегами. Тут наш барон, барон бас Баритон, не мешкая спланировал на своем гусином пере на землю, посбирал дукаты в мешок и что было мочи припустил с Черной горы домой, потому как знал, что око горного озера рано или поздно раскроется, выпустит слезу, а с озерной слезой выплывут на волю и братья Мухи.

Следующей весной засеял наш барон, барон бас Баритон, золотыми дукатами весь сад. Засеял и думает:

«Коли из одного дуката уродился целый мешок дукатов, теперь должно родиться столько мешков с дукатами, сколько золотых дукатов было в моем мешке».

Да только просчитался барон. Не всякий год урожайный. На этот раз ничего в саду не уродилось. Даже то, что барон засеял, сгнило. И снова у нашего барона, остался всего один золотой дукат, который весной нечаянно застрял в мешке.

Ох, уж эта почта! Раз, к примеру, прислали по ошибке в Гашпарковцы слона. Пожалел Гашпарко беднягу слона и оставил у себя.

И правильно поступил. Слон был уже старый, с одного боку трухлявый, в нем можно было преспокойно жить, как в дупле на дереве. Вот и поселился Гашпарко в слоне.

Летом раскроет окошко в слоновьем боку, сидит, любуется посаженным в предслонье садиком со всякими диковинными цветами. Чтобы диковинные цветы в летнюю жару не завяли, поливал их Гашпарко из шланга. А шлангом ему служил слоновий хобот. На зиму Гашпарко затворял окошко в слоновьем боку. Зимы в Гашпарковцах были суровые, тут не только окошко закроешь, еще и печку надо топить. И Гашпарко топил в слоне печку — дым из трубы столбом валил. А трубой опять-таки служил слоновий хобот.

Слухи о Гашпаркином слоне распространились по всему королевству. И не диво, что однажды в слоновий бок постучались послы короля и, когда Гашпарко вышел на предслонье, обратились к нему с такими словами:

— Высокочтимый Гашпарко! На нашу землю напали враги. Король просит тебя и твоего слона подсобить его воинам.

Разве мог Гашпарко отказать королю? Не мешкая примчался он со своим слоном на поле брани и проявил в бою неслыханный героизм — метал в неприятеля одно ядро за другим. А слоновий хобот служил ему пушечным стволом.

Но вдруг — беда! Ядра кончились. А у неприятеля их хоть отбавляй! И он мечет свои ядра одно за другим. Что тут делать? Иной на Гашпаркином месте непременно был струсил и убежал. Да не таков был наш Гашпарко! Он стал отбивать неприятельские ядра, как теннисные мячи. А ракетками были уши его слона!

Неприятель в ужасе бежал. Так Гашпарко победил вражеское войско. Обрадовался король, явился на поле брани и самолично поблагодарил Гашпарко. А в награду дал ему два вагона золота.

После войны все паровозы были разбиты — любой бы на Гашпаркином месте стал ломать голову, как эти два вагона золота увезти домой. Но Гашпарко голову не ломал. Привязал вагоны к хвосту слона, развел у него в брюхе пар, присвистнул громким посвистом — и слон вместе с вагонами понесся по рельсам не хуже любого паровоза, только дым из хобота валит!

Однако что делать с двумя вагонами золота? Выстроить золотые ворота? Или вставить себе золотые зубы? Или закопать золото в саду, чтобы через сто лет кто-нибудь нашел клад? Так думал да гадал наш Гашпарко, воротясь домой в Гашпарковцы. Глянул он на своего слона — видит: два неприятельских ядра пробили бедняге уши, одно ядро — левое ухо, другое — правое, и остались в ушах две здоровенные дыры: одна в правом ухе, другая — в левом.

Иной бы сказал себе:

— Ох-хо-хо! Испортили мне слона!

А Гашпарко радостно воскликнул:

— Когда у девушки проколоты уши — заказывай сережки!

Кликнул он золотых дел мастера и велел изготовить для слона в награду за боевую помощь из двух вагонов золота две сережки.

Вернее, не сережки, а две громадные серьги, ибо шутка ли подвесить к каждому уху слона по вагону золота! Мало какой слон может похвастать такими серьгами. Как надели Гашпаркиному слону эти серьги, стал он похож не на слона, а на красивую богатую даму. Так ему Гашпарко и сказал.

На другой день слон исчез. Долго ломал голову Гашпарко, куда мог деться слон, долго горевал. А чтоб меньше горевать, по вечерам листал заграничные журналы. Вот как-то наткнулся он в одном заграничном журнале на картинку, а на той картинке был плывущий в Африку пароход. Пригляделся Гашпарко — на палубе сидит какая-то красивая дама и пишет открытки. Дама не только красивая, но, видать, еще и богатая — в ушах у нее висят две громадные золотые серьги. Пригляделся Гашпарко внимательней и вдруг воскликнул:

— Да это же мой слон! Шикарная у него жизнь! С нетерпением буду ждать подробностей.

Гашпарко был уверен, что очень скоро узнает все подробности, когда получит одну из тех открыток, что писал ему слон на палубе парохода. Ведь одна-то открытка, если не все, наверняка предназначалась ему, и он вот-вот ее получит. Да так и не получил. Ох, уж эта почта!

На одном лугу за одним словацким городом была мусорная свалка, и в той мусорной свалке было видимо-невидимо самых разных никому не нужных вещей. И была эта свалка так велика, что заслоняла горожанам солнце. Пришлось городскому магистрату собрать экстренное заседание, чтобы решить: то ли привыкать к жизни без солнца, то ли поскорей от этой мусорной свалки избавляться. «Привыкать к жизни без солнца слишком дорого, — размышляли отцы города. — Пришлось бы днем и ночью жечь электричество. Куда дешевле обыкновенная спичка. Чиркнешь — и вся куча вспыхнет ярким пламенем. И снова мы сможем загорать на солнышке!» Так и порешили: на следующее же утро мусорную свалку спалить.

— Ох-хо, — принялась тут вздыхать выброшенная на свалку телефонная трубка.

— Что вы так расстраиваетесь, — стала утешать ее старая грамматика. — Наверное, вспомнили какой-нибудь очень грустный телефонный разговор?

(Знаете, отчего старая грамматика была так любопытна? Она была раскрыта на странице, где написано про вопросительные предложения).

— Кабы только вспомнила — еще куда ни шло? Я услышала грустный разговор! — воскликнула телефонная трубка.

Ибо надо вам сказать, хоть эта телефонная трубка и была с трещиной, потому что одно значительное лицо крепко треснуло ею (вы подумали — от огорчения во время телефонного разговора с другим значительным лицом, вовсе нет — просто хотело забить трубкой торчавший в ботинке гвоздь), в остальном это была весьма расторопная телефонная трубка, так хорошо обученная своему делу, что могла слышать даже очень далекие голоса и притом — без всякого провода. Свое уменье трубка сохранила и на свалке. Экое все-таки дурачье — такую полезную вещь выкинули! И вот эта трубка услыхала далекие голоса членов городского магистрата и тут же поведала об их решении остальным вещам:

— Завтра на рассвете они явятся сюда и сожгут нас. Говорят, мы заслоняем им солнце!

— Не верьте ей! — воскликнула старая дверь, которая некогда была дверью в доме человека по имени Фома Неверный и от него научилась никому не верить.

— Верьте ей, верьте! — вскричал замусоленный цилиндр фокусника. Фокусник Макарони выбросил этот цилиндр на свалку, потому что публика смеялась над тем, какой он замусоленный и грязный, и от смеха забывала аплодировать. Но все же и замусоленный цилиндр был цилиндром фокусника, он умел многое, чего не умели другие.

— Верьте ей! — еще раз повторил цилиндр фокусника. — Вы же знаете, помимо прочих фокусов, я умею отличать правду от лжи. Трубка говорит правду.

Цилиндр замолчал, а старая бутылка, на дне которой сохранилась капля нашатырного спирта, так тяжело вздохнула, что лопнула и разлетелась на тысячу осколков. От запаха нашатырного спирта у всех защипало в глазах и потекли слезы.

«Но вещи, которые умеют разговаривать и плакать, наверняка умеют и передвигаться,» — скажете вы. И будете правы. Поплакав, вещи решили не дожидаться, когда их сожгут, и разбрелись по белу свету. Для меня это было великое счастье, потому как я уже побаивался, что испорчу сказку, ведь так легко испортить сказку, в которой столько вещей как попало свалено в кучу! Да только, что было, то сплыло. И потому мы можем смело двинуться дальше. Вернее — воротиться на одну фразу назад.

— Что было, то сплыло! — воскликнул на другое утро бородач в башмаках на толстой подошве, придя на место, где еще вчера возвышалась гора мусора. Рядом с бородачом в башмаках на толстой подошве стояли двое — тоже бородачи и тоже в башмаках на толстой подошве, так что от первого бородача в башмаках на толстой подошве эти двое отличались лишь тем, что были бородачи в башмаках на толстой подошве, которые еще ничего не сказали.

Конечно же, вы снова угадали: это были французские альпинисты. Французские имена запомнить нелегко, и потому я не буду понапрасну затруднять вас — скажу лишь, что это были всемирно известные имена! Три французских альпиниста облазали все вершины мира. К примеру, на Монблан они взбирались только для тренировки, между первым и вторым блюдом воскресного обеда. Альпинизм уже перестал их занимать, когда вдруг они прослышали, что возле одного города в Словакии выросла гигантская гора, заслонившая солнце. Возможно, известие, которое до них дошло, умалчивало, что это гора мусора, но если бы и не умалчивало, подобные детали не могли их интересовать. Главное — это гора, да к тому же гигантская, а значит, что первым укрепит на ней флаг, прославится навеки. На всех остальных горах флаги давно укреплены, а эта гора была новая, еще никем не открытая! И потому не удивительно, что, прослышав о ней, французские альпинисты мигом натянули башмаки на толстой подошве, мигом отрастили бороды, мигом забросили на плечи французские флаги — и в путь! Можете себе представить, какое разочарование ожидало трех французских альпинистов, когда карта Европы привела их к цели.

— Вот дьявольщина! — воскликнул один.

— Мы попали в загадочную местность. Тут не только нет гигантской горы, которой положено быть, но и население какое-то странное! Ни единого дома, а дверь ведет прямо под землю!

И француз показал вниз. Другие французы тоже посмотрели вниз, и увидели, что он говорит правду: на земле лежала старая дверь. Я забыл вам сказать, старая дверь Фомы Неверного была единственной вещью, которая не покинула свалку. Во-первых, как вам известно, она не поверила телефонной трубке, а во-вторых… но читайте дальше.

— Неплохо бы постучать в эту дверь и спросить, куда делась гора, — предложил третий француз. Сказано-сделано. Опустившись на колени, он постучал в дверь. Но за дверью никто не отозвался.

Напрасно он стучал, напрасно два других француза, став на колени, помогали ему стучать — никто не отзывался.

А кто не может достучаться, тот обычно заглядывает в замочную скважину. Так поступили и французы.

Один приоткрыл замочную скважину, второй заглянул в нее, третий навострил уши, чтобы лучше услышать, что воскликнет второй. А второй, едва заглянув в замочную скважину, отпрянул. И воскликнул:

— Ах!

Из замочной скважины вылетела прекрасная бабочка.

Тут все три француза воскликнули:

— Ах!

Они никогда не слыхали, чтобы в земле, за обыкновенной дверью, жили прекрасные бабочки. «Ах!» — воскликнула про себя и дверь. Но ее «Ах!» было полно разочарования и печали.

Дело в том, что дверь всю жизнь мечтала о коллекции прекрасных бабочек. А разве может висящая на петлях дверь ловить бабочек? И прожила наша дверь без коллекции до той поры, пока Фома Неверный, у которого она служила, не собрался переехать в другой город. Погрузил он на телегу все, что ему принадлежало, однако на телеге еще оставалось свободное местечко. И тогда Фома Неверный высадил дверь и положил ее сверху, хотя дверь ему вовсе не принадлежала. И двинулась телега на дороге. Справа и слева от дороги были луга, дверь смотрела то вправо, то влево и видела, что повсюду летают прекрасные бабочки, а одна из них подлетела совсем близко к дороге. Жди еще такого случая! Бац! — дверь свалилась с телеги и накрыла бабочку. Если уж не коллекция, так хоть одна бабочка будет моя!

А ведь известно, что люди, коли завидят где старую вещь, непременно бросят рядом с ней другую. Одна к другой — глядишь, выросла над старой дверью гора мусора. Что было дальше, вы знаете. А теперь вы еще узнали, почему дверь осталась лежать на лугу, когда все вещи разбрелись: очень уж не хотелось ей расставаться с бабочкой! Но из-за французских альпинистов бабочка все равно улетела. И дверь тяжело вздохнула. А потом подумала:

— Самая лучшая коллекция бабочек — это коллекция бабочек, летающих над лугом. А так как я лежу на этом лугу, то и коллекция бабочек, летающих над лугом, моя. Разве я не права?

Дверь была права. Она и доныне преспокойно полеживала бы на лугу да разглядывала бы свою летающую коллекцию бабочек, но очень скоро над этой дверью выросла новая гора мусора. Я сообщаю это в первую очередь вам, словацкие альпинисты, чтобы опять чужеземцы не проведали о той горе первыми.

Действие детективной сказки (а к вашему сведению, сказки бывают и детективные) — действие сказки, которую я собираюсь вам рассказать, начинается в тот момент, когда на башне королевского замка в главном городе королевства (его названия мы упоминать не будем) колокол отбивал полночь.

Удары колокола разбудили королеву Евлалию Загуменную. Точнее, королеве Евлалии приснилось, что ее разбудили удары колокола. И она продолжала досматривать сон.

Будто бы садится она в постели и пристально вглядывается во тьму. Потом тихо окликает:

— Эмиль!

Ответа нет.

— Эмиль! — громче позвала королева. Соседняя постель заскрипела, заспанный король Эмиль сел.

— Чего тебе не спится, Евлалия? Жажда одолела? — спросил он сердито.

— При чем тут жажда? У меня такое предчувствие, будто только что произошло несчастье! — воскликнула королева.

— Бабьи бредни! — проворчал король Эмиль. — Сколько раз тебе говорено, не ешь на ночь сосиски из конины! От них у тебя дурные сны.

— Да, раз я так их люблю! — вздохнула королева.

— Можешь есть свои сосиски на обед, — пробормотал король Эмиль, повернулся на другой бок и через минуту храпел так, что штукатурка осыпалась со стен.

И вот — это снится королеве Евлалии — наутро выясняется, что той ночью действительно исчезли принцесса Гиацинта Загуменная и оруженосец Додо Волчек, стороживший дверь ее опочивальни. Король Эмиль немедленно отдал приказ одеть все королевство в черное траурное сукно, бить в барабаны и повсеместно объявлять, что король отдаст полкоролевства тому, кто найдет его дочь.

На следующий день — продолжает сниться королеве Евлалии — является к королю юноша, назвавшийся сыщиком Лежебокой.

— Господин Лежебока, — обратился к нему король Эмиль. — Я и моя супруга Евлалия премного о вас наслышаны и верим, что вы разыщите не только нашу дочь Гиацинту, но и похитившего ее злодея Додо Волчека.

— Кто-нибудь видел их в момент похищения? — сухо спросил сыщик Лежебока, не вынимая изо рта элегантную короткую трубку.

— Нет, — ответил озадаченный король.

— Но все свидетельствует…

— …о том, что мне придется произвести в вашем замке обыск, — прервал его сыщик Лежебока. — Не возражаете?

— Что вы, что вы! — воскликнул король. — Я разрешаю вам обыскать каждый угол!

— Благодарю. Тогда выверните, пожалуйста, ваши карманы.

— Я?! — удивился король Эмиль.

— А то кто же? — ответил сыщик.

Его таинственный ответ привел короля в замешательство. Ни о чем больше не спрашивая, одну за другой выложил он из карманов на стол свои вещи: королевское удостоверение, несколько игральных шариков, фотографию киноактрисы Клаудии Кардинале, ключ от королевского сейфа, отмычку и листок бумаги, где было написано: «Купить литр обезжиренного молока, литр жирного, дрожжи и рояль».

Затем сыщик Лежебока достал из кармана своего долгополого клетчатого пиджака лупу. Взял фотографию Клаудии Кардинале и, держа так, чтобы видел король, навел на нее лупу. И сразу стало видно, что за прозрачной занавеской в доме, перед которым снимали актрису, стоит столик, а возле него сидят трое мужчин.

— Узнаете кого-нибудь? — спросил сыщик Лежебока.

— Нет, — покачал головой король Эмиль.

— Гм, гм, — пробормотал сыщик, которому фотография актрисы явно понравилась, — эту фотографию с вашего позволения я забираю, остальные вещи можете положить в карман.

Сыщик Лежебока подошел к окну. Весь город лежал перед ним как на ладони.

— Не правда ли, обычай затягивать город в черное сукно, когда пропадает принцесса, довольно стар? — спросил он.

— Безусловно, — согласился король Эмиль.

— И наверняка известен каждому жителю королевства, в том числе и суконщику. Сколько вы заплатили ему за черное сукно?

— Сто тысяч, — признался король Эмиль.

— Ну и ну, — хмыкнул сыщик Лежебока. — Недурной куш! Ради такой прибыли стоило похитить принцессу!

— Я восхищен вашей проницательностью! — воскликнул король. — Мне бы это и в голову не пришло! Сейчас же велю послать за суконщиком.

— Я уже сделал это, — произнес сыщик Лежебока и показал на дверь.

Дверь распахнулась — стражники втащили сопротивляющегося человека.

— Да это же писатель Суконный! — воскликнул король Эмиль, когда-то учившийся с Суконным в одном классе. — Это вовсе не суконщик!

— Суконный или суконщик — не все ли равно! Если вы будете обращать внимание на такие мелочи, — проворчал Лежебока, — я не ручаюсь за успех следствия.

Тут писателю Суконному удалось наконец освободить руки, и он выхватил из кармана дату. Этот писатель был известен тем, что под каждым своим произведением ставил дату — когда оно написано. Обычно это были очень старые даты, что вызывало к нему особое уважение. Все почтительно качали головами:

— Представьте себе, это написано еще в ту пору, когда никто о таких произведениях и не помышлял!

И снимали шляпы. А у кого не было шляпы, тот бежал за ней в ближайший шляпный магазин.

Словом, даты писателя Суконного были сильнейшим его оружием. И потому, решив сразиться со стражей, он прибегнул к помощи наисильнейшего своего оружия. И вытащил из кармана дату I.I.I., то есть: первое число первого месяца первого года. Если хорошенько приглядеться, эта дата напоминает трезубец — оружие, которым пользовался еще владыка морских пучин Нептун. Взмахнул писатель Суконный датой-трезубцем, метнул — она полетела, полетела… И вонзилась прямо в грудь королевы Евлалии, туда, где, по всей вероятности, находилось ее сердце.

— Ах! — воскликнула королева Евлалия. И проснулась. На этот раз в самом деле.

— Чего тебе не спится, Евлалия? Жажда одолела? — сердито спросил король Эмиль, проснувшись в соседней постели.

— При чем тут жажда? У меня такое предчувствие, будто только что произошло несчастье! — воскликнула королева Евлалия.

— Опять тебе приснилось, что исчезла наша дочь Гиацинта? — спросил король.

— Опять, — прошептала королева Евлалия.

Высочайшие супруги тяжело вздохнули, поднялись с постели и побежали в опочивальню дочери. Принцессы там не было. Она и правда исчезла.

Что тут делать? Открыл король Эмиль шкаф, где хранились принцессины игрушки, взял барабан и давай барабанить.

Только кончил — двери распахнулись. На пороге стоял молодой человек в долгополом клетчатом пиджаке, с элегантной короткой трубкой во рту.

— Я сыщик Лежебока, — глухим голосом произнес он. — Услышал, как вы барабаните. Найти вашу дочь для меня сущий пустяк. Прошу вас лишь ответить на несколько вопросов. Это первое ее исчезновение?

— Какое там! — воскликнул король Эмиль. — Какое там первое! Если не ошибаюсь, она исчезала тысячу двести тридцать три раза! Не правда ли, милая, всякому терпению приходит конец?

— Я вам не милая, я сыщик Лежебока, — обиженно заметил сыщик.

— Хватит, сегодня сыщиком буду я, — возразил король Эмиль.

С этими словами он вырвал изо рта сыщика элегантную короткую трубку. И тотчас они с королевой Евлалией воскликнули:

— Да ведь это Гиацинта! Слава богу, нашлась!

Так окончилось тысяча двести тридцать четвертое исчезновение принцессы Гиацинты. И опять счастливо!

— А теперь, — сказал король Эмиль, — теперь дай нам хоть два дня отдыху. Читай себе на здоровье свои детективные романы и не мешай нам править королевством.

Оказывается, принцесса Гиацинта была восторженной почитательницей и неутомимой читательницей детективных романов писателя Суконного. Она поглощала их целыми штабелями и, начитавшись, каждый день исчезала — всякий раз другим способом. А родителям приходилось ее разыскивать.

Королева Евлалия каждую ночь видела все это во сне. Вы не можете себе представить, что это были за великолепные сны, ведь в них переплетались все тысяча двести тридцать четыре детективные истории!

Хотя, пожалуй, всякий может их себе представить. Всякий, кто зачитался этой сказкой с такой неожиданной, в рифму, развязкой.

Жил да был в Сказочном городе фокусник, звали его Баккарди. Как-то раз ветер сорвал с головы фокусника волшебный цилиндр. Две недели летал цилиндр под облаками, в нем ночевали спешившие к югу птицы.

В начале третьей недели ветер неожиданно стих, и волшебный цилиндр приземлился в цветочной лавке, между цветочными горшками. Это была лавка цветочницы Рамоны. В тот день цветочница Рамона вдруг заметила, что из одного горшка растет странный цветок. Цветок не цветок, а скорее даже деревце. Деревце, похожее на вешалку. И на деревце-вешалке висят какие-то диковинные плоды. Сорвала цветочница Рамона один плод, надкусила… и тут же выплюнула. Диковинный плод был ужасно невкусен. Попробовала цветочница Рамона сварить из диковинных плодов компот — компот был просто отвратителен. И тут цветочница Рамона заметила, что эти диковинные плоды — вовсе даже и не плоды, а шляпы! Разных фасонов, но все красивые, из добротного материала. Раздала тогда цветочница Рамона все свои цветы и вместо цветочной лавки открыла шляпную.

Что же тем временем делал наш фокусник Баккарди? Без волшебного цилиндра фокусов не покажешь — он шатался по городу и бранил ветер. Но бранись не бранись, а пить-есть надо…

И стал фокусник думать, где бы ему поесть. В нашем городе был отель для альпинистов. Вот и зашел фокусник Баккарди в этот отель.

— Вам чего? — спрашивает официант. — Что подешевле или что подороже?

— Мне бы что задаром, — отвечает фокусник Баккарди, ибо к тому времени у него не осталось ни гроша.

— Вот новости! — удивился официант. — Бесплатное питание мы еще не ввели, приходите через годок-другой.

— Но я не могу столько ждать! — воскликнул фокусник Баккарди.

— Тогда заработайте еду общественно полезным трудом, — посоветовал официант. — У нас один повар ушел в киноактеры, можете занять его место у плиты.

Делать нечего, пришлось фокуснику Баккарди занять место повара у плиты. Но сами знаете, как варит обед человек, который прежде не сварил и сосиски! Хотел фокусник Баккарди надеть поварской колпак, а надел на голову миску! Хотел взбить в миске сливки — стал взбивать их в поварском колпаке! И не успел разобраться в путанице, как услыхал вой сирены. Тревога! Пропал альпинист! Напрасно спасательная команда обшарила все горы, все долины — альпинист как сквозь землю провалился. А фокусник Баккарди заглянул в первую попавшуюся пропасть, видит — в сугробе, на самом краю пропасти, сидит человек. Спустился фокусник Баккарди на дно пропасти и вынес пропавшего альпиниста, живого и невредимого, только — как и положено пропавшему альпинисту — самую малость заплаканного. Обрадовались тут родители пропавшего альпиниста и отвалили фокуснику Баккарди порядочную премию.

Фокусник Баккарди тут же накупил всякой снеди и досыта наелся. А сытому работа на ум не идет… И решил наш фокусник освободить место у плиты. Стал он стягивать с головы поварской колпак — а вместо поварского колпака на голове миска! Удивился фокусник Баккарди. Но каково же было его изумление, когда он понял, что взбивал сливки не в миске, а в поварском колпаке! И это еще не все. Заглянул фокусник Баккарди в колпак, а там на взбитых сливках следы. Его собственные следы! Понял он, что вынес пропавшего альпиниста не со дна занесенной снегом пропасти, а со дна полного взбитых сливок колпака. Вот оно что! Значит, поварской колпак волшебный! От официанта фокусник узнал, что куплен колпак в лавке шляпницы Рамоны, и немедля отправился к ней.

Здесь фокусника Баккарди ожидали невиданные чудеса.

Посреди лавки стоял цветочный горшок, из него росло деревце, похожее на вешалку. На деревце-вешалке висело множество шляп самых разнообразных фасонов. И все волшебные!

Было там сомбреро, по широким полям которого, как по треку, в обоих направлениях наперегонки носились велосипедисты.

Была там шапка-ушанка со слоновьими ушами. Между ушами поместился паланкин, в котором сидела индийская принцесса. На ее лбу была нарисована точка, а на носу вопросительный знак.

Была там корона, похожая на фонтан. Из огромного алмаза, словно водяные струи, во все стороны били разноцветные лучи и подбрасывали кверху белый шарик, ибо это была императорская корона династии Пинг-понг.

Был там рыцарский шлем, наподобие танка. Над его смотровой щелью торчало дуло пушки и палило в друзей и в недругов. Хорошо еще, ядра летели так медленно, что от них легко можно было увернуться.

Была там широкополая шляпа, какую носят бродяги, с дырой, светившейся точно звезда. Со всех сторон на нее были направлены телескопы звездочетов, и все звездочеты кричали: «Это я первый ее открыл, я, я, я!»

Была там дамская шляпка, в которой сидели пассажиры, потому что шпильками она касалась электрического провода и ездила туда-сюда, как трамвай. А купленные в этом трамвае билеты годились и для кино!

Была там феска с кисточкой. Вокруг кисточки сидела разбойничья дружина, а через кисточку скакал знаменитый разбойник Яношик, потому что это была вовсе не кисточка, а разбойничий костер, и от этого костра можно было ножницами отстричь языки огня. У каждого разбойника в кармане тоже хранился язычок огня, чтобы при случае от него можно было прикурить.

Была там шляпа-корабль, на которой плыл через океан Христофор Колумб. Он как раз собирался открыть Америку и радовался предстоящей встрече с индейцами и небоскребами.

Была там и охотничья шляпа с пером, возле которой сидел автор, поминутно вынимал из-за ленты перо, обмакивал в шляпу и добавлял к этой сказке еще одну фразу.

Из шляп, точно из репродукторов, звучали красивые песни, самые разные, а все вместе они сливались в одну прекраснейшую песню. Вот ее слова:

Поглядел фокусник Баккарди вниз — и что же? Оказывается, цветочный горшок, из которого росло деревце-вешалка, был вовсе не цветочный горшок, а его собственный волшебный цилиндр!

— Да это же мой волшебный цилиндр! — вскричал фокусник Баккарди, вытащил из-под деревца-вешалки свой волшебный цилиндр и надел на голову.

И разом все исчезло. И деревце-вешалка, и волшебные шляпы-репродукторы. Смолкла и песня. А шляпница Рамона воскликнула:

— Ну вот! Я уже и не шляпница, и не цветочница! Кем же мне теперь быть?

— Моей женой! — ответил фокусник Баккарди.

И была свадьба. На свадьбу со всего света сошлось много-премного гостей. Каждый принес по цветку, и шляпная лавка снова превратилась в цветочную.

Жила-была мелузина[4] по имени Йозефина. Вы хотите знать, что она делала? Летала. Летала по белу свету, всю нашу планету облетела. Кто из вас хорошо знает географию, тот наверняка смекнет, что не могла Йозефина миновать и столицу Словакии — Братиславу.

Первым делом повстречался ей здесь голосистый вечерний ветер, ветер-газетчик. Он размахивал над крышами домов обрывками газет и выкрикивал:

— Слушайте, слушайте, слушайте! Ветры, тайфуны, метелицы!

Конкурс на приз Золотой братиславской мельницы!

Проводится в рамках словацкого лета!

Соревнуются ветры всего света!

Лучших певцов ожидает награда — пластинка с песнями победителей!

Эстрада — бастионы старинного града!

Волны Дуная — места для зрителей!

Слушайте! Слушайте! Слушайте!

— О! — воскликнула мелузина Йозефина. — Золотая братиславская мельница — высшая награда для певца! Я должна ее получить!

И не медля заявила о своем участии в конкурсе, а потом полетела в клуб писателей, чтобы кто-нибудь из братиславских поэтов сочинил для нее новый великолепный текст новой великолепной песни.

Да не так-то легко простому, ничем не примечательному ветру попасть в клуб писателей.

— Ваш членский билет! — остановил мелузину Йозефину строгий окрик.

— А что это такое — членский билет? — спрашивает мелузина Йозефина.

— Раз у вас нет членского билета и вы даже не знаете, что это такое, — марш отсюда! — окрик прозвучал еще строже прежнего. — Я здешний вентилятор Имрих. Овеваю и высушиваю чернильные пятна на пальцах словацких писателей, дую на суп, чтобы ни один из них не обжег свой прекрасный поэтический язык, да вдобавок сдуваю с клубного порога каждого, у кого нет членского билета.

Но мелузина Йозефина не испугалась, поведала вентилятору Имриху, какое важное дело привело ее сюда, и попросила:

— Впустите меня, милый вентилятор Имрих, ведь мы с вами родня!

Это подействовало. Вентилятор Имрих очень гордился своим родством со всемирно известными ветрами.

— Гм, — пробормотал он уже куда приветливей. — Знаете что? Впустить-то я вас не могу, но постараюсь помочь. За долгие годы, что я тут служу, я и сам поднаторел в сочинительстве. Подуйте вместо меня на суп поэта Ямбовича, а я тем временем сочиню для вас новый великолепный текст великолепной песни.

Сказано-сделано: мелузина Йозефина стала дуть через форточку на суп поэта Ямбовича. Дует и дует, а вентилятор Имрих все думает, и думает, и думает…

А время идет, конкурс на приз Золотой братиславской мельницы уже начался.

На четырех бастионах Братиславского града выступили лучшие поющие ветры со всех концов земли. На северном бастионе пели северные ветры, на южном — южные, на западном — западные, на восточном — восточные. На прекрасном голубом Дунае устроители конкурса расставили тысячи удобных волн, на них уселись ветры-слушатели. А ветры, которым не хватило волн, толпились в парке на берегу, там были стоячие места. Ну а галерка — ясное дело — была на мостах.

Публика собралась разборчивая, но аплодировала горячо. Уж коли кто из поющих ветров ей нравился, поднимался мощный вихрь — разом начинали дуть все ветры-слушатели. В такие минуты не у одного из гуляющих по набережной жителей Братиславы слетела бы шляпа, да предусмотрительные братиславцы подготовились к этому культурно-ветренному мероприятию: в тот день они шпагатами крепко-накрепко привязали шляпы к ушам.

А ветры пели. Пели ветры равнинные и горные, ветры континентальные и морские. Адриатическая бора[5] до слез растрогала публику песенкой о чехословацком туристе, умирающем от несчастной любви на берегу моря (он полюбил югославское мороженое, а в кармане у него не осталось ни динара). Грациозному мистралю из Франции пришлось несколько раз повторить свой куплет: «Силь ву пле, бонжур, мерси — лезет лев, пардон, в такси». Огромный успех достался на долю пурги. Когда звучал припев ее песни: «Я родная дочь бурана, прилетела из Кургана» — аплодировали не только ветры в зрительном зале, но и крыши некоторых домов. Только слышался треск черепицы, словно хлопали крыльями птицы. Первый приз — Золотую братиславскую мельницу — получил ураган Вили-Вили с Кокосовых островов: он и пел чудесно, и имя у него было такое красивое, симметричное.

Трижды вызывали на эстраду и мелузину Йозефину, но она так и не показалась. Ждать ее никто не стал, раздали грамоты и сувениры и завершили конкурс гимном ветров, который пропели хором и ветры-певцы и ветры-слушатели. Могучий напев разнесся над городом, так что в клубе писателей на стене задребезжали портреты национальных деятелей, а на столе перед поэтом Ямбовичем подпрыгнула и перевернулась тарелка, к счастью, уже пустая.

— Что это? — удивилась, выглянув из форточки, мелузина.

— Это гимн, который означает, что конкурс на приз Золотой братиславской мельницы завершен, — ответил хорошо информированный поэт Ямбович, в то время как вентилятор Имрих все еще пребывал в задумчивости.

Услыхала это мелузина Йозефина, горько заплакала и, утирая слезы, стала упрекать медлительного Имриха — мол, он во всем виноват: зря она старалась, зря дула что есть мочи, он так ничего и не сочинил, и вот конкурс, где она могла бы занять первое место, завершен.

А вентилятор Имрих все думал, все сочинял… Вместо него мелузине Йозефине ответил поэт Ямбович:

— Оставьте несчастного старикашку в покое, разве не видите — он спит! Что сталось, того не воротишь, но ведь может статься и кое-что другое. Например, может статься, я награжу вас за то, что вы так старательно дули на мой суп, и сочиню для вас такую замечательную песенку, такую новую и великолепную, какая вентилятору Имриху и не снилась!

— Ах, — продолжала плакать мелузина Йозефина. — Зачем она мне теперь, после конкурса? Ведь премии я уже не получу!

— Вы серьезно думаете, что высшая награда для певца — Золотая братиславская мельница? Нет, нет, вы не можете так думать! — засмеялся поэт Ямбович.

И в один присест сочинил для мелузины Йозефины новую, великолепную песенку, куда новей и великолепней той, которую обещал. Когда мелузина Йозефина ее послушала, а потом разучила, а потом запела, слезы на ее глазах мигом просохли и она воскликнула:

— Ах, какая честь для меня, о поэт Ямбович, исполнять песенку вашего сочинения! Нет на свете более высокой награды!

Думаете, эти восторженные слова так, сами собой слетели с ее языка? Ничего подобного. Они были частью той песенки, которую сочинил для нее поэт Ямбович.

Увы, что было в этой песне дальше, мы так и не узнаем, потому что поэт Ямбович ее не записал и сразу забыл. А кому очень захочется, тот сам может послушать, о чем поет в трубе мелузина Йозефина. Правда, никто не поручится, что поет именно она — ведь мелузин на свете видимо-невидимо!

Яно и Дюро из деревни Терховой были потомки нашего славного богатыря разбойника Яношика и, тоже парни хоть куда, или, как нынче говорят, оторви да брось. Зато дружки — водой их не разольешь.

Увидал как-то Яно своего приятеля Дюро, обрадовался.

— Дружище! — кричит и на радостях хлоп Дюро по плечу. Да так, что кость ему сломал.

Три часа пролежал Дюро, облепленный листьями подорожника, глядь — от перелома и следа не осталось. Вышел Дюро на порог, увидал своего приятеля Яно.

— Дружище! — кричит и обнял его на радостях. В трех деревнях свалились крыши — так Яно охнул!

Так вот, пошли однажды наши дружки бродить по белу свету. Вышли спозаранку, шагнули раз-другой пошире, раз-другой покороче — и уж были в Жилине, на главной площади. Огляделись: со всех четырех сторон тянутся знаменитые жилинские аркады, или, как называют их тамошние жители, галереи.

— Глянь-ка, Дюро! — дивится Яно. — Под этими халупами ходить можно!

— Не ори, сам вижу, — отвечает Дюро. — Давай, как стемнеет, унесем одну в Терхову.

— Скажем, что она из Америки, — предложил Яно.

— Вестимо из Америки! — согласился Дюро.

Дожидаясь, пока стемнеет, Яно и Дюро полоскали ноги в воде. А была та вода в большом каменном корыте на жилинской площади. Ни слова Яно и Дюро друг дружке не промолвили, но оба подумали: «Сегодня унесем халупу, в другой раз корыто».

Как стемнело, встал Яно под одной халупой, ухватился за столбы, как за ремешки, Дюро помог ему взвалить халупу на спину, точно мешок какой, и зашагали они прочь. В Тепличке сменились и без приключений приволокли халупу в Терхову, а там сбросили ее наземь аккурат перед трактиром Хвастека.

Уж поздняя ночь была, трактир на запоре. Видят ребята, идет старый трактирщик Хвастек, несет ведро воды.

— Откуда вы, пан Хвастек?

— Да так, водицы набрал, хочу ополоснуться, — отвечает трактирщик Хвастек. — А вы, Яно и Дюро, откуда?

— Да так, из Америки, — отвечают. — Заработали там на халупу, под которой можно ходить, да приволокли ее в Терхову.

— Черт возьми, — обрадовался старый Хвастек, смекнув, что у парней есть что пропить. Он-то сразу догадался, что халупа вовсе не из Америки, да какое ему дело? Выплеснул из ведра воду, отворил трактир и не затворял до самого утра.

Терховские петухи мастера кричать. Закукарекают — в Америке слышно! Тем более в американской халупе, которую приволокли в Терхову Яно и Дюро. Вернее, в жилинской.

От крика терховских петухов проснулся в своем доме жилинский бургомистр Петр Полак, ибо этот дом принадлежал ему. Бургомистр выглянул в окошко и что же видит? Батюшки-светы, вместо городской площади перед ним деревенские поля!

— До чего же внимательные люди в нашем магистрате! — воскликнул он. — Поди-ка, старуха, полюбуйся! Не успел я вчера посетовать, что из-за важных дел не могу дышать свежим воздухом, как уж гляди — приволокли природу под самые мои окна!

Высунулась из окна бургомистрова супруга Штефания, глянула не только вдаль, как муж, а и вниз, на порог своего дома. И что же? Вокруг полно народищу, под галереей разгуливают терховские крестьяне — нагуляться не могут.

— Ах ты, старый осел! Да ведь ночью кто-то приволок нас в Терхову — вот тебе и природа!

Поглядел бургомистр — и верно, они в Терховой! Кабы даже не было других примет, жилинский бургомистр догадался бы об этом по тому, что каждый, погуляв под галереей, подавал монету старому Хвастеку. А Хвастеки с незапамятных времен были трактирщиками в Терховой. Их любой знал, и жилинские бургомистры тоже.

— Пан Хвастек, — окликнул трактирщика Петр Полак, — будьте добры, объясните, как я со своим домом попал в Терхову?

— Доброе утречко, пан бургомистр! — отвечал старый Хвастек. — Как вы со своим домом попали в Терхову, не скажу, ибо понятия о том не имею, только что вас увидал. Зато мне известно, как ваш дом да еще с вами в придачу попал в Терхову. Пришел он около полуночи, остановился перед моим трактиром, сказал, что дальше шагу не сделает, и потребовал вина. Пропил сорок девять дукатов и велел спросить с вас.

— Врешь, Хвастек! — воскликнул жилинский бургомистр. — Такого еще не бывало, чтобы дом сам ходил!

— Вот и я подивился, — преспокойно продолжал старый Хвастек. — А потом и говорю себе: да ведь эти столбики — словно ноги! Видать, в Жилине для того и приделали к домам ноги, чтобы они, коли вздумается, могли пройтись в Терхову.

— Охо-хо, — вздохнул бургомистр. — Слышь, старуха? Жили мы с тобой в бродячей халупе и сами того не ведали. Она ж могла уйти в Америку — счастье еще, что остановилась в Терховой!

Не стали жилинский бургомистр Петр Полак и его супруга Штефания дожидаться, пока их дом двинется дальше, того и гляди, утащит в невесть какие края! Одолжили они у терховских крестьян три телеги и давай грузить пожитки! Лишь бы поскорей воротиться в Жилину и жить где угодно, только не на площади, не в доме с ногами!

Так и остался дом жилинского бургомистра в Терховой. Бургомистр заплатил трактирщику все сорок девять дукатов, что пропил его дом, еще и округлил до пятидесяти. И поныне стоит та халупа перед трактиром Хвастека. Говорите, вы были в Терховой и такой халупы не видели? Ха! Видели, видели, только внимания не обратили, потому как старый Хвастек велел выкопать под бродячей халупой яму и зарыть столбы поглубже, чтобы в один прекрасный день не пожелала она прогуляться куда-нибудь, ну хотя бы на Ораву!

Ведь, говорят, на Ораве есть свои Яно и Дюро, ребята хоть куда, что любят бродить по белу свету. Но о них я расскажу в другой раз.

Где было — там было. Стоял один дом, вокруг дома был сад, а вокруг сада — забор.

Дом был мой, сад тоже мой, а значит, и забор мой. Хотя к чему мне вас обманывать?

Никакого дома вообще не было.

Сад был ничей. Но забор вокруг сада все равно мой.

Скажете, так не бывает? Ладно. И дом, и сад, и забор — все было мое.

Как-то раз мы, я и моя приятельница Ольга, отправились к реке.

От дома, где со своими родителями жила Ольга, к реке надо было идти так: перейти через мост, за мостом внимательно осмотреться, чтобы не угодить в яму, потом спуститься по деревянной лесенке вниз, где стоят старые бочки из-под смолы, за этими-то бочками и была река.

Вышли мы из дома, где со своими родителями жила Ольга, и, держась за руки, направились к реке.

— Осторожней! — кричала нам вдогонку Ольгина мама. — Не угодите за мостом в яму!

— Хорошо! — закричали мы в ответ. — Постараемся не угодить.

Идем мы с Ольгой, идем, переходим через мост, и тут вдруг откуда ни возьмись, нежданно-негаданно где-то рядышком слышится:

— Злату-у-ушик!

Я оглянулся по сторонам: кто бы это мог быть?

Ольга тоже оглянулась: кто бы это мог быть?

Но, кроме нас двоих, вокруг не было ни души.

И я решил, что это мне только почудилось.

Ольга тоже решила, что это ей только почудилось.

— Что ты оглядываешься? — спросил я Ольгу.

— А ты что оглядываешься? — спросила она меня.

— Просто так, — сказал я.

— И я просто так, — сказала Ольга.

И мы пошли дальше.

Миновали мост, за мостом внимательно осмотрелись, чтобы не угодить в яму, за ямой была деревянная лесенка, и мы начали по ней спускаться.

Но не прошли и половины ступенек, как вдруг откуда ни возьмись, нежданно-негаданно где-то рядышком послышалось:

— Злату-у-ушик!

Посмотрел я на ступеньки, которые вели вниз, посмотрел на ступеньки, которые вели вверх, и Ольга посмотрела на ступеньки, которые вели вниз, и на ступеньки, которые вели вверх, но опять, кроме нас двоих, вокруг не было ни души.

И снова я решил, что это мне только почудилось.

И Ольга снова решила, что это ей только почудилось.

— Что ты оглядываешься, кто-нибудь нас звал? — спросил я Ольгу.

— А ты что оглядываешься, кто-нибудь нас звал? — спросила Ольга.

— Я оглядываюсь просто так, — сказал я.

— И я просто так, — сказала Ольга.

И мы пошли дальше.

Спустились по лесенке, и вот мы уже под мостом, среди старых бочек из-под смолы, а там уж совсем-совсем близко река. Но тут вдруг откуда ни возьмись, нежданно-негаданно где-то рядышком послышалось:

— Злату-у-шик!

И было это в тот самый миг, когда я не видел Ольгу, а Ольга не видела меня, потому что мы обходили большую бочку — Ольга справа, а я слева.

Тогда я приложил ухо к бочке, потому что хотел узнать, не из нее ли доносится голос, и спросил тихонечко, чтобы не слышала Ольга:

— Тут кто-нибудь кричал: «Злату-у-ушик»?

А Ольга приложила ухо к бочке с другой стороны, потому что тоже хотела узнать, не из нее ли доносился голос, но услышала только, как я тихонечко спрашиваю: «Тут кто-нибудь кричал Злату-у-ушик?», и сказала:

— Кто-то кричал, а кто — непонятно.

— Как по-твоему, кого он звал? — спросил я со своей стороны бочки.

— Не знаю, может быть, нас, — ответила Ольга со своей стороны.

— Но ведь ни тебя, ни меня не зовут Златушик! — снова сказал я.

— А может, он не знает, как нас зовут, — ответила Ольга.

— Но что ему от нас надо? — спросил я.

— Может, ему и верно что-нибудь от нас надо или он думает, будто нам что-нибудь надо от него, — ответила Ольга.

— Пойдем поищем его, — предложил я.

— Пойдем, — согласилась Ольга.

Вышли мы из-за большущей бочки, Ольга справа, а я слева, снова взялись за руки, забыли, что шли к реке, которая уже была совсем-совсем близко, и принялись искать того, кто кричал нам: «Злату-у-шик!».

Первым делом, еще стоя среди бочек, мы громко спросили:

— Эй! Тут кто-нибудь кричал: «Злату-у-ушик»?

Но никто не откликнулся.

Тогда мы ушли с того места, где были бочки, и стали подниматься по деревянной лесенке, дошли до самой ее середины, остановились и еще раз громко спросили:

— Эй! Тут кто-нибудь кричал: «Злату-у-ушик»?

Но никто не откликнулся.

Мы поднялись по ступенькам на самый верх, перед мостом внимательно осмотрелись, чтобы не угодить в яму, пошли по мосту, на середине моста остановились и в третий раз громко спросили:

— Эй! Тут кто-нибудь кричал: «Злату-у-шик»?

Но никто не откликнулся. Только вдруг откуда ни возьмись, нежданно-негаданно появился старый воробей. Подлетел, затрепыхал крылышками и сел на подоконник дома, что стоял у самого моста. А из открытого окна кто-то крикнул:

— Ага! Это ты, дружище воробей! Добрый вечер!

— И правда уже вечер, — сказала Ольга. — Идем скорее домой, а то мама будет беспокоиться.

— Идем, — согласился я.

И мы поспешили домой.

Перед домом, где со своими родителями жила Ольга, уже взад-вперед ходила Ольгина мама и беспокоилась.

— Где вы, дети, пропадали, разве не видите, что уже вечер? — воскликнула она.

— Мы тут! — закричали мы. — Видим, что уже вечер, только не заметили, как он наступил, потому что кто-то все время звал нас: «Злату-у-ушик!» — и мы искали, кто это нас зовет.

— И кто же вас звал? — спросила Ольгина мама.

— В том-то и дело, что мы не знаем, — ответил я.

— Он не захотел нам показаться, — сказала Ольга. — Как ты думаешь, мама, кто бы это мог быть?

— Не знаю, — ответила Ольгина мама. — И садись скорее к столу. Сколько можно ждать тебя с ужином?

Но в тот миг, когда Ольгина мама говорила, откуда ни возьмись, нежданно-негаданно где-то рядышком послышалось:

— Злату-у-ушик!

— Теперь, мама, ты слышала? — воскликнула Ольга.

— Он где-то тут, в лопухах у забора! — воскликнул я и приподнял один лопух, только, похоже, не тот.

— Ничего я не слышала, — сказала Ольгина мама. — Беги-ка и ты домой, наверняка твоя мама тоже беспокоится.

— И я побежал домой.

И настала ночь. Мы заснули и про все, про все забыли. А утром проснулись и снова вспомнили.

Утром я сказал маме:

— До свиданья, мама, я иду к своей приятельнице Ольге.

— Хорошо, — сказала мама. — Только не шалите, а то как бы с вами чего не приключилось.

— Не бойся, мама, у нас серьезное дело, — ответил я.

— Серьезное дело? — удивилась мама. — Какое серьезное дело?

— Кто-то все время окликает нас, и мы хотим его найти, — сказал я.

— Будьте осторожны, чтобы он вас не обидел, — посоветовала мама.

— Не бойся, мама, он нас не обидит, — сказал я. — Он только кричит: «Злату-у-ушик!».

И снова я побежал к своей приятельнице Ольге.

Возле дома, где со своими родителями жила Ольга, был садик, а в этом садике под кустом сирени стояла скамейка. Пошли мы в садик, сели на скамейку и стали думать, как же нам искать того, кто кричал вчера: «Злату-у-ушик!».

— Как по-твоему, позовет он нас еще? — спросила Ольга.

— Позовет, — ответил я.

Так. Этот вопрос решен. Мы стали думать дальше.

— А как по-твоему, может, и нам его позвать? — спросил я.

— Давай позовем, — ответила Ольга.

Так. Этот вопрос решен. Мы стали думать дальше.

— А как по-твоему, он нам покажется? — спросила Ольга.

— Не знаю, — ответил я.

И этот вопрос был решен. Больше мы ничего придумать не могли.

— Вчера мы три раза окликали его: «Эй! Тут кто-нибудь кричал: Злату-у-ушик?», а он все равно не показался, — сказал я, и мне сделалось грустно.

— Верно. Но почему? — сказала Ольга, и ей тоже сделалось грустно.

Но как только нам сделалось грустно, мы снова захотели развеселиться. И чтобы развеселиться, начали петь. В это время по тропинке мимо забора проходил Лоло Матерла, маляр и штукатур. Он нес кисть и стремянку.

Услыхал Лоло Матерла, как мы поем, остановился и кричит:

— Эй! Тут кто-нибудь поет?

Мы испугались, перестали петь и притаились на скамейке.

Лоло Матерла приложил к щели забора глаз, посмотрел и снова крикнул:

— Эй! Тут кто-нибудь поет?

Мы еще пуще испугались. Сидим — не дышим.

Тогда Лоло Матерла положил кисть на землю, приставил стремянку к забору и полез наверх, а пока лез, пел вот так:

Когда допел, был уже наверху и голова его торчала над забором.

Увидела нас его голова и рассмеялась.

И мы, когда увидели смеющуюся голову, перестали бояться и тоже рассмеялись.

— Это мы поем, пан Лоло Матерла, — сказала Ольга.

— Да ведь и вы поете, — сказал я.

— Тогда все в порядке. Кто поет, тот не пропадет. Пойте, а я подтяну, — сказал Лоло Матерла, и сразу голова его исчезла, Лоло Матерла спустился по стремянке на землю, подхватил кисть под мышку, вскинул стремянку на плечо и пошел своей дорогой.

— А я знаю, почему от нас прячется тот, кто кричал «Злату-у-шик!» — вдруг воскликнула Ольга. — Он нас испугался!

— Чего ему пугаться? — удивился я.

— Да того, — ответила Ольга, — что мы окликнули его: «Эй! Тут кто-нибудь кричал: Злату-у-ушик?» Разве сами мы не испугались, когда Лоло Матерла окликнул нас: «Эй! Тут кто-нибудь поет?» Еще как испугались! И тот, кто кричал нам «Злату-у-ушик!», тоже испугался. Если мы хотим его увидеть, нельзя так кричать.

— Хорошо, — согласился я. — Но тогда как мы его отыщем?

— Не знаю, — сказала Ольга.

— Надо бы найти кого-нибудь очень-очень умного, кто это знает, — предложил я.

А так как мудрее всех на свете библиотекари, мы отправились в городскую библиотеку, к старому библиотекарю.

Городская библиотека находилась на главной площади. В ней было полно книг. Они лежали грудами даже на подоконниках, и потому в библиотеке всегда царил полумрак — из-за книг свет туда не проникал. Но старый библиотекарь и во тьме прекрасно видел.

Старый библиотекарь был не только очень мудр, у него еще была длинная-предлинная борода.

И этой длинной-предлинной бородой он каждый день сметал пыль со всех книг.

А вечером запирал библиотеку и отправлялся на прогулку за город, чтобы ветер выдул из его бороды книжную пыль. Ветер и в самом деле выдувал из его бороды пыль, и вместо нее в бороду забирались светлячки. На следующий день они освещали библиотеку, вот почему старый библиотекарь видел даже во тьме.

В городскую библиотеку ходило мало читателей, но старый библиотекарь все равно продолжал перетирать бородой книги. Он верил: кто-нибудь непременно придет. Так вот, когда мы, я и Ольга, пришли в городскую библиотеку, кроме старого библиотекаря, там никого не было.

— Добрый день, — поздоровались мы с порога.

— Ну и ну! — воскликнул старый библиотекарь. — Вот так посетители! Приветствую вас, дети, проходите, пожалуйста. Какую книжку вам дать? «Робинзона Крузо» или «Сказку о рыбаке и рыбке»?

— Мы пришли не за «Робинзоном Крузо» и не за «Сказкой о рыбаке и рыбке», дяденька библиотекарь, — сказала Ольга.

— Мы пришли спросить, нет ли у вас книги, где написано, кто это кричит «Зла-ту-у-шик!» и нас ли он окликает, — сказал я.

— И если нас, то как ему отвечать, чтобы он не прятался, — сказали мы с Ольгой вместе.

— Кто-то кричит «Златушик!» — и вы решили, что он окликает именно вас? Занятно! Такого я еще не слыхивал! — удивился старый библиотекарь. — И вы не знаете, как ему отвечать, чтобы он не прятался? Ну, ну, посмотрим, посмотрим, не написано ли про это в какой-нибудь книге.

Сказал и подошел к огромной полке с книгами.

Не успели мы с Ольгой и глазом моргнуть, как он уже идет назад, и под мышкой у него какая-то старая-престарая книга.

— Все книги я перелистал, эта единственная, которая может вам пригодиться. О том, кого зовут Златушик, ни в одной книжке не сказано, разве что здесь. Вот послушайте:

Выходит, кто до вечера не поест, увидит на стене солнечного зайчика, а ведь он золотой! Вы что-нибудь поняли?

— Пожалуй, нет, — ответили мы грустно. — Какое нам дело до золотого солнечного зайчика, когда мы все равно не знаем, кто зовет нас «Злату-у-ушик!».

— Хм, — задумался старый библиотекарь. — А что, если это он и кричит?

— Кто он?

— Солнечный зайчик! — воскликнул старый библиотекарь. — Видите ли, я подумал и пришел к выводу, что Златушик — это и есть солнечный зайчик Золотые Ушки. И этот солнечный зайчик хочет с вами познакомиться. А когда кто-нибудь с кем-нибудь хочет познакомиться, он первым делом называет свое имя. Вот Златушик и говорит вам, как его зовут. И ждет, что вы тоже назовете ему свои имена. Наверное, вы уже назвали их, дети?

— Нет еще, — ответили мы с Ольгой.

— Ай, ай, ай! Как это невежливо с вашей стороны! — нахмурился старый библиотекарь. — Ну да ладно, всякой беде можно помочь. В следующий раз, когда солнечный зайчик снова захочет с вами познакомиться, поскорее назовите ему свои имена.

— И он нам покажется? — обрадовались мы.

— Хм, на этот вопрос трудно ответить, — пробормотал библиотекарь. — Солнечный зайчик не всякому показывается и не во всякое время. Но если вы целый день не будете есть, вы непременно его увидите. Перед сном, на стене — как сказано в книжке. По крайней мере, я так думаю.

Старый библиотекарь договорил, схватил в горсть свою длинную бороду и снова принялся стирать с книжек пыль.

Мы попрощались и ушли.

И как раз в тот миг, когда мы выходили за ворота городской библиотеки, в тот самый миг, когда моя правая нога была уже на улице, а моя левая нога еще оставалась за воротами, а Ольгина левая нога была уже на улице, а правая еще за воротами, вдруг откуда ни возьмись, нежданно-негаданно где-то рядышком послышалось:

— Злату-у-ушик!

— Очень приятно, меня зовут Ольга, — поспешила сказать Ольга.

— А меня Любомир, — поспешил сказать я.

И оба мы закричали:

— А теперь, когда мы познакомились, скажи нам, чего ты хочешь, Злату-у-ушик?

Но Златушик ничего не сказал.

И все же мы с моей приятельницей Ольгой не опечалились и подумали: наверно, Златушик хочет, чтобы мы его раньше увидели, а потом станет с нами разговаривать. А увидеть Златушика, когда мы теперь знаем, что он — солнечный зайчик, не так уж трудно. Завтра оба целый день не будем есть — и он нам покажется! И потому мы в один голос воскликнули:

— До свиданья, Златушик, до завтра!

Но напрасно на другой день мы ничего не ели. Златушик на стене не показался.

Вот сидим мы на лужайке голодные и глядим, как ползет по небу солнышко. Оно ползет и ползет вверх, и на небе собираются белые облачка. Мы пригляделись и увидели в них что-то знакомое.

— Посмотри! — воскликнула Ольга. — Вон то облачко словно слетело с глиняной кринки, которая стоит на кухне у моей мамы!

— А вон то, другое, слетело с глиняной кринки, которая стоит на кухне у моей мамы! — воскликнул я.

И у нас потекли слюнки. Очень нам захотелось домой, обедать. Но мы стерпели, обедать не пошли.

Весь день мы ни крошки не ели, Златушика видеть хотели. Но все напрасно. Вечером Златушик на стене не показался.

Когда в ту ночь мы оба, каждый у себя дома, каждый в своей комнате, каждый в своей кровати и под своим стеганым одеялом, заснули, вдруг откуда ни возьмись, нежданно-негаданно где-то рядышком, возле самых наших ушей кто-то позвал:

— Злату-у-шик!

Но мы уже так крепко спали, что ничего не видели и ничего не слышали. Златушик нам даже во сне не показался!

И мы продолжали искать Златушика.

Каждый день Златушик хоть раз окликал нас.

А бывало, и по два, и по три раза в день. Однажды он окликнул нас тридцать шесть раз подряд, а через час — еще пять раз.

Крикнет: «Злату-у-ушик!» — и больше ни словечка!

Как мы его ни уговаривали, все напрасно.

Он не показывался.

Но вот как-то раз моя приятельница Ольга сказала, что завтра они переезжают в другой город. И оба мы пригорюнились.

Что будет делать Ольга одна в другом городе? Кто знает, окликнет ли ее там когда-нибудь Златушик? Ведь он окликал нас только в нашем городе!

Если бы он окликал детей и в других городах, об этом непременно написали бы в книжке. Но ни в какой книжке об этом не написано.

А что буду делать я, когда останусь в нашем городе один? Кто знает — если я тут буду один, не перестанет ли и меня окликать Златушик?

Ведь он окликал нас, только когда мы, я и моя приятельница Ольга, были вместе!

Хоть бы разок этот Златушик нам показался! Хоть бы показался! Хоть бы показался раньше, чем Ольга переедет в другой город, потому что потом он и вовсе не покажется!

Но как мы его известим, что Ольга уезжает? Раз он не показывается, значит, наверняка еще про это не слыхал.

И мы решили снова сходить за советом к старому библиотекарю.

И отправились в городскую библиотеку.

Приходим, пробуем открыть ворота — заперто.

Пробуем еще раз — вдруг нам только показалось!

— Нажимай посильней, — сказала Ольга. — Может, ворота откроются?

Снова нажали ручку — никакого результата. И правда заперто.

— Погляди-ка, — сказал я, потому что был чуточку выше Ольги, — погляди-ка, что тут висит.

На воротах висела большая табличка, и на ней было написано:

— Когда это сегодня? — спросила Ольга. — Может, табличка висела еще вчера?

— Нет, — ответил я. — Вчера ее не было. Сегодня — это сегодня.

— Нечего сказать, славные детки! Значит, вчера вы проходили мимо, а ко мне и не заглянули! — вдруг послышался над нашими головами знакомый голос. И сразу стало темно.

— Почему так темно? Уже вечер? — спросила Ольга, боясь шелохнуться.

— Не знаю, кажется, для вечера рановато. Но почему-то совсем стемнело, — ответил я, тоже боясь шелохнуться.

— Посмотри, как ярко светят звезды… Наверно, это оттого, что так темно! — сказала Ольга.

— И правда звезды, — согласился я. — Но тьма не бывает косматой!

— Может быть, если тьму разглядывать вблизи, она косматая? — спросила Ольга.

— Ты когда-нибудь разглядывал тьму вблизи?

— Нет, — ответил я. — Никогда не разглядывал.

— Ну вот! Может быть, тьма такая косматая, чтобы звездам было где прятаться! — сказала Ольга, протянула руку и подергала тьму за космы.

Вдруг тьма вырвалась из Ольгиных рук и сердито буркнула:

— Еще и за бороду будут таскать!

Мы взглянули наверх и поняли: да это же старый библиотекарь! Перед нашими лицами висит его борода, полная светлячков, потому что он как раз возвращается с прогулки. А нам-то показалось — это звезды!

— Добрый вечер, — сказали мы.

— Какой вечер, ведь еще день! — воскликнул старый библиотекарь и перекинул бороду через плечо.

И тогда мы увидели, что и правда еще день.

— Добрый день, — сказали мы.

— Добрый день, дети, — приветствовал нас старый библиотекарь. — Ну как, нашли своего Златушика?

— Нет, — ответили мы. — И теперь, наверно, никогда не найдем.

— Отчего же? — удивился старый библиотекарь.

— Да оттого, что Ольга завтра переезжает в другой город. Она переедет, и мы уже не будем вместе. А если мы не будем вместе, Златушик никого из нас не окликнет, потому что он окликал нас, только когда мы были вдвоем! — сказал я.

А Ольга добавила:

— Мы оба так хотели хоть разок увидеть его до моего отъезда! Ведь когда мы ничего не ели, он так и не показался. Посоветуйте, дяденька библиотекарь, что нам делать!

— Хм, хм, — задумался старый библиотекарь. — Сказать вам, детушки, честно, ничего мне о нем не известно. Одно могу посоветовать: наберитесь терпения. Если Златушик не покажется вам сегодня, он может показаться завтра, а не покажется завтра, так может показаться послезавтра. Будьте довольны, что хоть слышите его. Он ведь не каждого окликает. Я, например, никогда его не слышал. А я был бы счастлив, если бы он хоть разок меня окликнул. С меня бы и этого хватило. Возможно, я бы даже не захотел его увидеть.

— Ой, захотели бы дяденька библиотекарь! Если бы вы его услышали, непременно захотели бы и увидеть! — воскликнули мы оба.

— Не спорю, пожалуй, вы и правы, — сказал старый библиотекарь. — Но где такое написано, что вы никогда больше не увидите Златушика? Возможно, он покажется каждому из вас по отдельности, каждому в его городе!

— Хорошо бы! — снова воскликнули мы. — Но если мы увидим его каждый по отдельности, это будет уже не так интересно.

— И тут вы правы, — согласился старый библиотекарь. — Что видят двое, всегда интереснее того, что может увидеть один. Но где такое написано, что вы никогда больше не встретитесь, хоть каждый и будет жить в своем городе? Вы останетесь друзьями. Можете писать друг другу письма. Можете ездить друг к другу в гости. И кто знает — не переселится ли кто-нибудь из вас и не будете ли вы снова жить в одном городе? Разве я не прав?

Когда старый библиотекарь договорил, что-то вдруг зазвенело. А зазвенели своими фонариками светлячки в его бороде, потому что, кончив говорить, библиотекарь сильно тряхнул бородой. Но это не был обыкновенный звон светлячков. Это была настоящая музыка! Кто умел ее слушать, тот сразу понимал: она рассказывает про одного старого библиотекаря, у которого много лет назад умерла жена. Он ее очень любил и верил, что она не исчезла навсегда, а превратилась в миллион летящих по ветру огоньков. И потому старый библиотекарь каждый вечер прогуливался под звездами и подставлял свою бороду ветру, чтобы туда набралось как можно больше светлячков, и верил, что когда-нибудь под звон этих светлячков вновь увидит свою жену. Когда борода библиотекаря перестала трястись и музыка светлячков кончилась, вдруг откуда ни возьмись, нежданно-негаданно где-то рядышком послышалось:

— Злату-у-ушик! — А потом снова: — Злату-у-ушик! — И в третий раз: — Злату-у-ушик! — Подряд три Златушика!

— Златушик окликает нас! — обрадовалась Ольга. — И как долго! Никогда еще он так долго не кричал!

— Показывается! Показывается! — обрадовался я. — Глядите: там, в окне!

— Да что вы, — улыбнулся старый библиотекарь. — Это не Златушик, это Лоло Матерла, маляр и штукатур. Вот проказник, услыхал, о чем мы говорим, и подшучивает над нами!

Посмотрели мы вверх — а за окном, на стремянке, и правда стоял Лоло Матерла с кистью. Высунул из окна голову, смеется, а сам весь в пятнах золотой краски, точно небо в звездах.

— Как идет работа, пан Лоло Матерла? — спросил старый библиотекарь. — Смогу ли я завтра открыть библиотеку?

— К чему спешить, ведь к вам никто не ходит! — ответил Лоло Матерла.

— Как же! — возразил старый библиотекарь. — А эти двое детей? По-вашему, они никто? Вот и сегодня они хотели навестить меня в библиотеке и чуть не ушли, потому что у нас по случаю ремонта закрыто.

— Раз так, я потороплюсь, — пообещал Лоло Матерла.

— Я помогу вам, — предложил старый библиотекарь. — Все равно мне нечего делать.

— Не будем вас задерживать, — сказали мы. — До свиданья.

И пошли. А старый библиотекарь кричал нам вслед:

— Смотрите, дети, не забывайте того, что я вам сказал!

И вот настал день, когда Ольгины родители, а с ними и Ольга, должны были переезжать в другой город. Перед их домом остановился большущий автофургон, в котором было темно, как в бороде библиотекаря, и даже еще темнее, потому что в автофургоне не было ни одного светлячка. Потом пятеро сильных мужчин в полосатых тельняшках стали выносить из дома вещи. Некоторые вещи выносил кто-нибудь один, некоторые несли вдвоем, некоторые втроем, некоторые вчетвером. Когда четверо несли рояль, пятый шел сбоку и играл на нем. Впятером они не выносили ничего. Все было такое легкое, что справлялись и четверо. Впятером они вошли в дом, только когда он был совсем пуст. Вошли и говорят:

— Готово!

Потом уселись в саду на скамейку под сиренью, Ольгина мама нарезала им хлеба, Ольгин папа наливал им пива, а сирень овевала их холодком.

Я тоже был там с самого начала, чтобы ничего не пропустить.

Мы с Ольгой помогали грузить вещи. Когда мы грузили маленький столик, нам позволили, а когда хотели погрузить большой стол, нас прогнали.

Но вот все было вынесено, мы с Ольгой взялись за руки и вошли в пустой дом.

Еще когда из него выносили вещи, мы заметили, что чем больше вещей выносят, тем меньше остается от старого дома, а чем меньше остается от старого дома, тем больше становится он сам. Теперь, когда вещей осталось совсем мало, дом казался таким большим и просторным, что в нем можно было заблудиться и расплакаться.

— Я боюсь, — сказала Ольга.

— Держись за мою руку, — сказал я. — Хоть я и сам немножко боюсь.

— Тогда ты тоже покрепче держись за мою руку, — предложила Ольга.

И все же вещей в старом доме осталось не так уж мало, и был он не такой уж большой и просторный, потому что на полу еще стояли два маленьких чемодана и одна продуктовая сумка, и еще в нем были мы двое, я и моя приятельница Ольга.

— Вот бы сейчас, в последнюю минутку, увидеть Златушика! Пока выносили вещи, я все думала, не окажется ли он под чем-нибудь, не закатился ли куда! — сказала Ольга.

— И я все время об этом думал, — сказал я. — Все время следил!

— А его нигде не было! Только одна кукла нашлась, я потеряла ее два года назад и долго плакала. Как по-твоему, может, кукла и есть Златушик? — спросила Ольга.

— Не знаю, — ответил я. — Она тебя окликнула?

— Нет, не окликнула, — сказала Ольга.

— Тогда почему мы должны думать, что она Златушик? — решил я.

— Но ведь и думать, что она не Златушик, мы тоже не можем, — сказала Ольга.

— Наверняка-то мы ничего не знаем. Как бы ее не обидеть!

— Ты права, — согласился я. — Но все-таки где же Златушик?

— И почему он сегодня не окликает нас? — добавила Ольга.

— Совсем не окликает. Странно! — сказал я. — Как раз сегодня мы его ни разу не слышали!

— А вдруг бедняжку Златушика придавили чем-нибудь тяжелым и он не может позвать нас, — сказала Ольга.

— Чем бы его придавили? — удивился я. — Тут ничего не осталось.

И мы оба в одну и ту же секунду посмотрели на два маленьких чемодана и продуктовую сумку, которые еще оставались в доме.

Я поднял один чемодан, мы заглянули под него — Златушик не откликался.

Златушика под чемоданом не было.

Ольга подняла другой чемодан, мы заглянули под него — Златушик не откликался, Златушика под чемоданом не было.

Тогда мы оба подняли продуктовую сумку, каждый за одну ручку, и заглянули под нее — Златушик не откликался, Златушика под сумкой не было.

Мы стояли и держали продуктовую сумку — каждый за одну ручку.

— Так мы с тобой ходили в магазин, — сказала Ольга.

— Да, — сказал я.

— Если бы Златушика можно было купить… — снова начала Ольга.

— Интересно, сколько бы он стоил? — спросил я.

— По-твоему, он тяжелый? — спросила Ольга.

— Не знаю, — ответил я. — Ведь нам даже не известно, как он выглядит. И вообще — что он такое, жучок или вещь?

— Златушик золотой, — сказала Ольга.

— Хорошо, что хоть это мы знаем, — согласился я.

— И то не слишком точно, — добавила Ольга. — В соседнем доме живет одна женщина, ее зовут Амалия Красная, а она, наоборот, совсем-совсем бледная.

— Верно. Даже того, что Златушик золотой, мы точно не знаем, — согласился я.

— Ничего не поделаешь, — сказала Ольга.

— Ничего не поделаешь, — согласился я.

Тут вошли Ольгин папа и Ольгина мама и говорят:

— Прощайтесь, дети.

— Нет еще, — попросили мы. — Мы пойдем вместе на вокзал.

Тогда Ольгин папа взял один маленький чемодан, Ольгина мама взяла другой чемодан, а мы взяли продуктовую сумку, каждый за одну ручку, и все пошли на вокзал.

Мы шли и оглядывались.

Потом пошли не оглядываясь, и только сирень из сада провожала нас запахом. Она пахла так сильно, что проводила нас до самого вокзала.

Подъехал паровоз и выдохнул пар:

— Ф-ф-ф-ф-ф-фу! Сирень, отправляйся домой!

А сирень все не уходила.

— Ф-ф-ф-ф-ф-фу! Сирень, отправляйся домой!

А сирень не уходила и не уходила.

Паровоз выдохнул пар в третий раз.

И кондуктор сказал:

— Начинается посадка!

— Хоть бы теперь он окликнул нас, хоть бы теперь показался? — сказала Ольга. — Златушик! Милый Златушик!

— Златушик! Милый Златушик! — позвал я. — Не потеряйся навсегда! Откликнись! Покажись!

Но Златушик не откликнулся.

Златушик не показался.

Все быстро поднялись в вагон, и дверь захлопнулась. Ольгин папа хотел открыть окно, но у него ничего не получалось, раму заело…

Поезд тронулся.

И вдруг откуда ни возьмись, нежданно-негаданно где-то рядышком послышалось:

— Зла-ту-ш-ш-шик, Зла-ту-ш-ш-шик, Злату-уу-уушик!

— Откликается! — закричал я. — Ты слышишь, Ольга?

В эту минуту Ольгиному папе удалось наконец опустить раму в другом окне, и он поднял Ольгу на руках.

— Златушик откликается! — закричала Ольга.

— Он в поезде! Вдруг он покажется тебе! Осмотри все как следует, может, хоть ты его увидишь! — кричал я.

— Нет, он на вокзале! Осмотри все как следует, может, хоть ты его увидишь! — кричала Ольга и не искала Златушика в поезде.

И я тоже не искал.

Пожалуй, потому, что поверил старому библиотекарю: то, что видит только один, не может быть так же интересно, как то, что видят двое.

А возможно, потому, что я смотрел на Ольгу, а Ольга смотрела на меня.

Но скорее всего потому, что я уже успел тайком оглядеться по сторонам и никакого Златушика не увидел, и Ольга тоже успела тайком оглядеться по сторонам и тоже никакого Златушика не увидела.

Тогда я закричал:

— Никогда не перестанем искать его!

И Ольга кричала:

— Когда-нибудь мы его непременно найдем, верно?

А Златушик кричал:

— Злату-у-ушик!