Christopher Hitchens

WHY ORWELL MATTERS

Copyright © 2002 by Christopher Hitchens

Прежде всего хочу поблагодарить преподобного Питера Коллингвуда, моего старого учителя английского, который первый задал мне разбор «Скотного двора» как текста, а затем позволил показать ему мою работу, несколько отклоняющуюся от темы сравнения со «Слепящей тьмой»: самое первое мое приличное эссе из всех написанных.

Затем хочу поблагодарить Клода Коберна, одного из самых благородных и очаровательных из встреченных мною людей, который в мои двадцать лет изложил мне атниоруэлловскую точку зрения на Испанскую войну и другие вопросы и очень терпеливо обучал меня искусству диалектического спора, возможно, сам того не подозревая. Эти страницы — взвешенное злоупотребление его неизменным радушием.

Затем мои благодарности Петеру Седжвику, чье имя остается талисманом для благородных остатков левых либертарианцев, помогшему мне нарастить хилые мускулы, с помощью которых я сражался со школой Кокберна. Также он помог мне научиться распознавать следы «оруэлланизма» — как нить Ариадны в лабиринте современной литературы.

Стивен Шварц и Рональд Радош показали мне свою незавершенную работу об Оруэлле, материалы для которой получали из советских архивов, за что я им безгранично благодарен, а также благодарен я их коллегам и соавторам Виктору Альба и Мэри Хабек. Magna est veritas, et prevaelabit («Велика истина, и она восторжествует»).

И наконец, достижение профессора Питера Дэвисона, воздвигшего величественное здание, вместившее в себя всю жизнь и весь труд Оруэлла, вместе с подвергшимися цензуре вещами, представляет собой нечто большее, чем геркулесова работа над текстом или наблюдения, сделанные биографом. Этот проект сочетает в себе объективность и любовь, и поэтому он стал блестящим памятником своему герою. Моя маленькая книжка — одна из первых, написанная в тени этой полностью продуманной работы, с тезисами которой должен будет отныне сверяться любой ее последователь.

Эти строки, сложенные в период вечной мерзлоты, отсылают нас к временам почти космического холода — «полночь столетия» видится сквозь призму холодной войны, в перспективе ядерной зимы, слишком реальной, чтобы от нее отмахнуться. Но первая же искра человечности немедленно разгоняет пронизывающую стужу начальной строки, а далее заря дружеской поддержки лишь разгорается, к завершающим строкам уже пламенея горячей волной.

Ответ на вопрос, относятся ли честность и принципиальность к холодным добродетелям рассудка или же к горячим качествам души[3], остается неясным, и туманы Англии, возможно, не лучшее место для его прояснения. «Ледяная совесть поколения», — такой подзаголовок выбрал Джеффри Мейерс для биографии Оруэлла 2000 года (фраза эта позаимствована у нейтрального пера В. С. Притчетта). Сам Оруэлл, не до конца избавившийся от веры отцов в благотворное воздействие закаливающих процедур, в своем творчестве остается во власти деморализующего влияния температуры точки замерзания. Однако в душном, знойном климате Бирмы и Каталонии этому суровому, замкнутому в себе человеку суждено было пережить два момента обжигающего откровения, а его произведениям — в обход цензуре и запретам воспламенить искру надежды во вселенской тьме ГУЛАГа, согревая собой продрогшие души поляков и украинцев и помогая растопить вечную мерзлоту сталинизма. И если бы авторство афоризма про «горячее сердце и холодную голову» не принадлежало Ленину[4], он прекрасно подошел бы Оруэллу, с душевным пылом и великодушием которого могли сравниться лишь его же сдержанность и бесстрастность.

Виктор Притчетт, позднее — сэр, был одним из многих, кто встраивал фигуру Оруэлла в сонм «святых», пусть и как мирянина. И вот раскованный, склонный к веселому богохульству писатель, сказавший однажды (касательно Махатмы Ганди), что святые всегда должны считаться виновными, пока не будет доказано обратное, опять предстает перед нами в виде мощей или призрака, символа самоотречения. Говоря о Кромвеле, другом знаменитом человеке, считавшемся пуританином, Томас Карлейль писал, что столкнулся с необходимостью извлечь своего героя из-под груды мертвых фраз и другого мусора, и лишь потом у него получилось утвердить его в качестве фигуры, достойной биографии. Я не пишу биографии, однако иногда также чувствую необходимость освободить имя Джорджа Оруэлла от груза медовых словес и душещипательных речей; образ писателя, ставший объектом болезненного поклонения и сентиментальных восхвалений, подходит лишь для зомбирования несчастных школьников своей правильностью и невыносимой добропорядочностью. Воздаяние подобного рода часто оформлено в духе Ларошфуко, что позволяет задуматься о подкупе добродетели пороком[5], а также о шутке, которую сыграла над вором его собственная шапка. (В конце концов, именно Притчетт походя отмахнулся от Оруэлла и его опасно правдивых репортажей из Барселоны, написав в 1938 году: «Существует множество веских аргументов в пользу того, чтобы держать креативных писателей подальше от политики, и мистер Джордж Оруэлл — один из таких писателей».)

Тот период, что прошел между написанием «Фунтов лиха в Париже и Лондоне» (1933) и «1984» (1949), вообще был богат на «креативных писателей» с активной политической позицией. Если мы решим ограничиться рамками исключительно англоязычного мира, то только лишь первый писательский ряд составят такие имена, как Джордж Бернард Шоу, Г. Дж. Уэллс, Дж. Б. Пристли и Эрнест Хемингуэй. И, разумеется, были поэты — группа, объединенная нескладным названием «Макспондэй», что расшифровывалось как Луис Макнис, Стивен Спендер, У. Х. Оден и Сесил Дэй-Льюис. (Акронимическое название не включало имени их учителя, Эдварда Апворда, о котором Оруэлл также писал.) Однако можно смело говорить о том, что политические заявления, сделанные этими людьми, сегодня не имели бы успеха. Некоторые из их высказываний были или вздорны, или излишне мрачны, некоторые — просто глупы, или легковесны, или несерьезны. И ярким контрастом на их фоне выделяется Оруэлл, каждую строчку которого, каждую статью и эссе можно смело переиздавать спустя годы, не испытывая при этом неловкости за автора. (Есть одно возможное исключение из этого утверждения, его я намереваюсь обсудить отдельно.)

Говорить о том, что упомянутые выше джентльмены наравне со многими другими, занимавшимися чистой журналистикой, оказались слишком падки на соблазны и искушения власти, а Оруэлл перед ними устоял, было бы заведомым упрощением. Однако можно со всей определенностью утверждать, что им не приходилось особенно волноваться, попадут ли их книги в печать, а вот Оруэлл никогда не мог быть столь же уверен в этом. А потому его писательская жизнь была постоянной борьбой, несущей в себе два важных смысла: первое — это отстаивание принципов, которые он исповедовал, второе — право свидетельствовать об этой борьбе. Он никогда не смягчил бы своего мнения в надежде увидеть свою подпись в издании, популярном среди платежеспособной публики; только одно это уже объясняет сегодня его актуальность и остроту.

С другой стороны, образ работяги из мансарды, считающего свои неудачи знаком собственной исключительности и принципиальности, узнаваем до навязчивости, и тип этот скрупулезно и карикатурно выведен Оруэллом в романе «Да здравствует фикус!». Важность Оруэлла для прошедшего века и как следствие — его статус человека, оставившего след в истории, а также в литературе, определяется исключительной важностью проблем, за которые он «брался», над которыми работал и которые никогда не бросал. Как результат мы, не задумываясь, прибегаем к термину «оруэлловский» в одном из двух случаев. Если мы подразумеваем разрушительную тиранию и царящий страх и привычный конформизм, мы называем текущее положение вещей «оруэлловским». Если мы описываем литературное произведение как «оруэлловское», мы признаем наличие в нем неиссякаемого человеческого сопротивления подобному террору. Неплохо для одной короткой жизни.

Три великие темы двадцатого века: империализм, фашизм и сталинизм. Было бы банальностью утверждать, что три эти «вопроса» сами по себе вызывают исторический интерес, они передают потомству сам дух и тон нашей эпохи. Интеллектуальное сообщество большей частью было роковым образом скомпрометировано компромиссным отношением к той или иной из этих бесчеловечных структур, сконструированных человеком, а некоторые его представители — и более чем к одной. (Сидней Вебб, в соавторстве с женой Беатрисой, написал пресловутую книгу «Советский коммунизм — новая цивилизация?», которая во втором своем издании утратила знак вопроса в заглавии как раз вовремя для того, чтобы это совпало с началом большого террора, стал лордом Пассфилдом в лейбористском правительстве Рамсея Макдональда 1929 года и в этом качестве действовал как исключительно жесткий и напыщенный министр по делам колоний. Джордж Бернард Шоу умудрился проявить глупейшую снисходительность и к Сталину, и к Муссолини.)

Решение Оруэлла отречься от бездумного империализма, который был источником доходов для его семьи (его отец был одним из мелких управляющих в деградирующей системе торговли опиумом между Индией и Китаем), может быть представлено как проявление эдипова комплекса, особенно теми критиками, которые предпочитают подобные линии расследования. Однако решение это было очень серьезным и для его времени — очень прогрессивным. Оно оставило свой след на всем его творчестве. Оно чувствуется не только в одной из самых первых опубликованных его статьей — описании тарифной политики, тормозящей развитие Бирмы, написанной для французской газеты Le Progrus Civique в 1929 году, но и пропитывает первую его настоящую книгу, «Фунты лиха в Париже и Лондоне» и образует подтекст его литературного вклада в New Writing Джона Лемана. Оруэлл мог ощущать вину за то, из какого источника получает доход его семья, а мог и не чувствовать угрызений совести — вспомним часто возникающий в его творчестве знаменитый образ самой Англии как семьи, вокруг финансового положения которой царит заговор молчания, — но он, без всякого сомнения, был убежден в том, что эксплуатация колоний является грязной тайной всей просвещенной британской элиты, как политической, так и культурной. Это понимание также позволило ему подмечать отдельные черты проявления того, что Ницше называл отношениями «господин — раб»; его художественные произведения непрерывно демонстрируют осведомленность об отвратительной сладости и соблазнах раболепия, и многие самые живые его сцены без этого непредставимы. Живя, как мы сейчас, в теплом свете постколониализма, с удовлетворенной благодарностью погружаясь в постколониальные занятия, мы подчас забываем, чем обязаны этим пионерским усилиям.

Сохранив приверженность тому, чего достиг, получив колониальный опыт, временно пожив среди внутренних илотов империи (тут можно вспомнить бесприютных, отверженных людей периода «Фунтов лиха в Париже и Лондоне»), Оруэлл был полностью подготовлен для того, чтобы понять и душой, и разумом суть империй нашего времени — империй нацизма и сталинизма. Среди разнообразных качеств, из которых просвещенное сочувствие к жертвам, особенно к жертвам расовой неприязни, было лишь одним из многих, он развил в себе особую восприимчивость к интеллектуальному лицемерию и был готов в любой момент уловить любой — неизменно отвратительный — звук, которым оно себя выдавало. Другими словами, он был хорошо подготовлен Индией к тому, чтобы во всеоружии встречать порочные, но обманчиво «пристойные» оправдания незаслуживающей их, никому не подконтрольной власти.

Довольно странно, но выступления, направленные против фашизма, не стали частью самых его сильных или самых известных работ. Похоже, то, что «теории» Гитлера, или Франко, или Муссолини являются квинтэссенцией всего самого ненавистного и фальшивого из известного ему в человеческом обществе, воспринималось им как само собой разумеющееся, что виделись ему эти теории как «сатанинская сумма» милитаристской спеси, расистского солипсизма, издевательств, характерных для школьного двора, и капиталистической алчности. Особую роль для него сыграло постижение того, насколько часто представители Римско-католической церкви и католические интеллектуалы оказывались тайно связаны с вакханальным разгулом глупости и злобы; Оруэлл ссылался на это снова и снова. Как я уже писал, время запоздалого искупления за деяния того периода для католической церкви и ее апологетов только начинается.

С самого начала войны в Испании бывший ее добровольцем, Оруэлл, как представляется, за аксиому полагал, что фашизм — значит война (во всех значениях слова «значит») и что к этой битве необходимо присоединиться со всей решимостью и как можно скорее. Но одновременно с этим он открыл огонь в сторону коммунизма, каким он был в его понимании, и вступил в десятилетнее сражение с его приверженцами, и результат этой битвы стал, по мнению большинства живущих ныне людей, его моральным и интеллектуальным наследием. Однако наследие это, несомненно, неполно без понимания других его побуждений и мотивов.

Первое, что приводит в изумление любого изучающего работы и жизнь Оруэлла, это его полная независимость. Пережив в детстве то, что часто называют «традиционным» английским образованием (традиционным, по всей вероятности, потому, что доступно оно ничтожному проценту населения), он отказался от традиционного его продолжения в одном из средневековых университетов, а выбрав в качестве альтернативы колониальную службу, впоследствии неожиданно ее бросил. Начиная с этого момента он жил собственной жизнью, следуя собственному пути, и ни разу не назвал ни одного человека господином. Он никогда не мог похвастаться стабильным доходом, никогда не мог рассчитывать на стабильные авторские гонорары. Сам не будучи уверен, можно ли назвать его романистом, он внес свой вклад в богатство английской художественной литературы, сконцентрировавшись на форме эссе. В этом качестве он противостоял ортодоксии и деспотизму своих времен, вооруженный лишь потрепанной печатной машинкой и упорством характера.

Самым удивительным в его независимости было то, что ему приходилось ей учиться, ее добиваться, ее завоевывать. Его воспитание и его врожденные склонности по всем свидетельствам делали его от природы тори и даже кем-то вроде мизантропа. Конор Круз О’Брайен, известный критик Оруэлла, однажды написал об Эдмунде Бёрке, что сила его заключается во внутреннем его конфликте:

«Противоречивость позиции Бёрка обогащает его речь, расширяет диапазон ее выразительных средств, возвышает ее пафос, усиливает ее образность и делает возможным эту странную апелляцию к „человеку либеральных нравов“. В этой интерпретации секрет его способности проникать в суть процесса [французской] революции частично объясняется подавленной симпатией к этой революции в сочетании с интуитивным пониманием разрушительных возможностей контрреволюционной пропаганды, столь сильно воздействующей на устоявшийся порядок в родной его земле… силы революции и контрреволюции для него существовали не только в большом, внешнем, но и во внутреннем его мире…»

Если поменять кое-что местами, очень похоже на случай Оруэлла. Он вынужден был подавлять в себе недоверие и нелюбовь к бедным, отвращение к толпам «цветных», которыми кишела империя, подозрительность к евреям, неловкость в отношениях с женщинами и антиинтеллектуализм. Он учился самостоятельно, учился теории и практике, иногда — с излишним педантизмом, и смог стать великим гуманистом. И лишь одно из врожденных его предубеждений — одна мысль о гомосексуализме заставляла его вздрагивать — во всей видимости оказалось неподвластно процессу самоусовершенствования. Но даже это «извращение» он часто изображал как результат жестокости судьбы или уродство, вызванное неестественными для человека, ужасными условиями; его отвращение было направлено на «грех», а не на «грешника» (когда он не забывал делать это фальшивое разграничение). (Существуют некоторые намеки на то, что частично виной этому был некий неудачный опыт, полученный в иноческой среде британской частной школы).

Так, Оруэлл, который считается человеком, символизирующим все английское не в меньшей степени, чем ростбиф и теплое пиво, родился в Бенгалии и первую свою работу опубликовал на французском. Оруэлл, который никогда не любил Шотландию и шотландский культ, построил свой дом на Гебридских островах (по общему мнению, необитаемых) и оказался одним из немногих писателей того периода, предугадавших потенциальную силу шотландского национализма. Оруэлл, который в юности мечтал всадить штык в кишки бирманского жреца, становится защитником независимости Бирмы. Сторонник равноправия и социалист, в то же время он раздумывает о вреде централизации и государственной собственности. Человек, ненавидящий милитаризм, поддерживает войну ради спасения страны. Брезгливый анахорет, выпускник частной школы ночует под открытым небом в компании босяков и уличных женщин и заставляет себя терпеть в ночлежках клопов и нечистоты. Самое неожиданное в этом его дауншифтинге состоит в том, что осуществлен он был с сознательной самоиронией, но без тени религиозного самоуничижения или смирения. Враг ура-патриотизма и агрессивного христианства был лучшим автором, писавшим о патриотической поэзии и литургической традиции.

Эти творческие метания, помноженные на с трудом обретенную уверенность в собственных убеждениях, позволяли Оруэллу проявлять необычную прозорливость не только по поводу всяких «измов» — империализма, фашизма, сталинизма, — но и разбираться во многих темах и вопросах, и сегодня не дающих нам покоя. Перечитывая собрания его сочинений, погружая себя в обширный новый материал, собранный в образцовом труде профессора Питера Дэвидсона, я чувствовал, что нахожусь в обществе писателя, все еще необыкновенно современного. Вот несколько тому примеров:

— его работы об «английском вопросе»[6], а также на схожую тематику, включающую региональный национализм и европейскую интеграцию;

— его убежденность в важности языка, предвидение того, что многие современные дебаты будут строиться на основе использования наукообразного жаргона, бюрократизмов и с учетом «политкорректности»;

— его интерес к народной или популярной культуре и к тому, что сегодня называется «культурологией»;

— его увлеченность проблемой объективности и доказательности истины — центральной проблемой дискуссии, сегодня предлагаемой нам теоретиками пост-модернизма;

— его влияние на развитие художественной литературы, включая романы так называемого течения «рассерженных молодых людей»[7];

— его тревоги об окружающей природной среде, о том, что сегодня признается экологическими проблемами;

— его активное беспокойство по поводу опасности гонки ядерных вооружений и наличия ядерных держав.

Этот список совсем неполон. В нем есть один зияющий пробел: относительное равнодушие Оруэлла к США как к укрепляющейся господствующей культуре. Но даже здесь он сумел сделать несколько интересных наблюдений и прогнозов, и его работы нашли благодарного читателя среди тех американских авторов, которые ценят английскую прозу и политическую честность[8]. Первым вспоминается Лайонел Триллинг, которому принадлежат несколько острейших наблюдений насчет Оруэлла. Прежде всего необходимо сказать, что он — Оруэлл — был очень скромным человеком, потому что скромность требовалась ему во многом: «Если вы спросите меня, что он защищал, что собой воплощал, мой ответ будет: добродетель не быть гением, добродетель обращаться к миру, вооружившись лишь простотой, прямотой, честностью и интеллектом, и уважение к сильным качествам человека и к проделанной им работе… Он не был гением — какое облегчение! Это воодушевляет! Потому что благодаря этому понимаешь: то, что было сделано Оруэллом, может быть сделано любым из нас».

Это осознание — дело первостепенной важности еще и потому, что объясняет чистейшую ненависть по отношению к Оруэллу, которую еще можно встретить в некоторых местах. Всей своей жизнью и всеми своими трудами он дискредитировал отговорку «историческим контекстом» и другие невнятные оправдания, суть которых сводится к тому, что при определенных обстоятельствах ничего другого невозможно было сделать. Следующие строки из труда профессора Триллинга — прекрасно сформулированный абзац, в котором он размышляет о природе человеческой принципиальности:

«Оруэлл упорно хватался за мрачную, ироничную гордость старого образа жизни уходящего класса и руководствовался старыми порядками. Иногда его, должно быть, даже удивляло, как так получилось, что он призван воспевать мужество, и благовоспитанность, и послушание, и физическую стойкость. Похоже, он полагал, и вполне вероятно в этом был прав, что все эти качества могут оказаться очень полезными для дела революции».

«Не давайте сбить себя с толку, — знаменитые слова капитана Мак-Вера из „Тайфуна“ Джозефа Конрада, — идите навстречу. Навстречу, всегда навстречу, — вот единственный способ пробиться!»

«Я знал, — в 1946 году напишет Оруэлл о своей ранней юности, — что обладаю умением складывать слова и волей идти навстречу неприятным фактам». Не способностью идти навстречу, а волей, как вы, должно быть, заметили. Прекрасно сказано. О комиссаре, понявшем, что его пятилетний план — полный провал и что люди его ненавидят либо смеются над ним, можно сказать, что он как минимум столкнулся с неприятными фактами. Примерно то же самое можно сказать о «сомневающемся» священнике. Реакция подобных людей на неприглядную действительность редко бывает активной по отношению к себе, у них нет «воли идти навстречу». Противодействие фактам принимает форму уверток, реакцией на неприятное открытие являются усиленные попытки отрицать очевидное. «Неприятные факты», навстречу которым идет Оруэлл, обычно оказываются тем, что подвергает проверке его собственную позицию и его собственный выбор.

Оруэлл, несколько лет проработавший в радиоподразделении BBC, драматически популяризовавший концепцию всемогущих «телекранов»[9], умер слишком рано и в бедности, еще до того, как эпоха затягивания поясов сменилась эпохой знаменитостей и всемогущих СМИ. У нас нет ни одной записи, которая могла бы достоверно рассказать, как бы он выглядел или звучал на телевизионных шоу. Возможно, это и к лучшему. На его фотографиях мы видим человека худого, почти изнуренного, но явно обладающего чувством юмора; гордого, но ни в коем случае не тщеславного. И да, по правде говоря, у нас есть записи его голоса, и не похоже, что мы достигли уровня, позволяющего сказать, что у нас больше нет острой в них необходимости. Что же касается его «моральной гениальности» — фраза Роберта Конквеста, случайно оказавшаяся в оппозиции к мыслям Триллинга, — в деталях ли она проявилась? Возможно, да, возможно, и не только.

Про Оруэлла как-то раз писали, что он, вращаясь в обществе безработных и неимущих Британии, ассимилировался в своей родной стране. Замечание это даже глубже и точнее, чем кажется на первый взгляд, что я в дальнейшем надеюсь доказать, однако прежде всего хочу обратить внимание на глагол «ассимилироваться», который можно заменить более простым «отуземиться». Так презрительно говорили о белом человеке, не выстоявшем под гнетом обстоятельств. «Туземец» — колониальное словцо для чурки, или ниггера, или узкоглазого, высокомерный термин, обобщающий все покоренные народы. Так бывает: юноша неопытный, отделенный от родины океаном, начинает вести себя неподобающе — пьянствовать, или прохлаждаться, или, в особо вопиющих случаях, сожительствовать с местной девушкой или парнем. Старшие и более стойкие товарищи из числа чиновников или бизнесменов способны распознавать и гасить подобные симптомы — это часть их работы.

Старый парадокс: в стремлении повелевать меньше соблазнов, чем в стремлении подчиняться. Мы не можем достоверно сказать, что побудило Оруэлла отказаться от жизни колониального полицейского, однако похоже, без этого принципа со всей его двусмысленностью здесь не обошлось. Современное толкование слова «озвереть» в значении перехода к грубому или жестокому обращению сильного со слабыми («зверства Российской армии в Чечне» и так далее) глубоко ошибочно. В действительности смысл этого слова глубже — это буквальное описание эффекта расчеловечивания, который оказывает на сильного его собственная жестокость.

«В Моулмейне — это в Нижней Бирме, — пишет Оруэлл в начале своего эссе „Как я стрелял в слона“, — я стал объектом ненависти многих людей; с того момента моя персона уже никогда не имела столь важного значения для окружающих. В городе, где я занимал пост окружного полицейского…»[10] Прелестное совпадение — топоним Моулмейн также фигурирует в первой строчке «По дороге в Мандалай», прекрасного и не перегруженного смыслами стихотворения Киплинга, полного имперской ностальгии. («Там, где пагода в Мулмэйне сонно смотрит на залив/Знаю, есть одна девчонка, что вздыхает, полюбив»)[11]. Однако в оруэлловском описании нет романтики; он явно опасается, что опыт службы копом превратит его в садиста или бездушную машину. В эссе «Казнь через повешение» он описывает гнетущую абсурдность казни и пугающую наигранность шуток из репертуара висельного юмора; честность Оруэлла заставляет его сознаться, что и он присоединился к пустоголовому веселью. В «Как я стрелял в слона» Оруэлл дает короткую зарисовку имперской ментальности с самой омерзительной ее стороны:

«Уже тогда я осознал, что империализм есть зло и чем скорее я покончу со службой и распрощаюсь со всем этим, тем лучше. Теоретически и, разумеется, негласно я безоговорочно вставал на сторону бирманцев в их борьбе против угнетателей-англичан. Что же касается службы, то к ней я питал столь лютую ненависть, что, наверное, даже выразить не смогу. На такой должности вплотную сталкиваешься со всей грязной работой имперской машины. Скорчившиеся бедолаги в клетках вонючих камер предварительного заключения; посеревшие, запуганные лица приговоренных к длительному сроку; шрамы на ягодицах мужчин, подвергшихся избиению бамбуковыми палками, — все это вызывало во мне нестерпимое, гнетущее чувство вины».

Эта личная неприязнь, это смятение собственного духа никоим образом не перерастали в симпатию к «туземцам», которые превращали работу Оруэлла в каторгу, как только у них доставало для этого сил; и мысль о том, что поспешность, с которой он оставил службу, объясняется страхом свыкнуться с этим противоречием, представляется по меньшей мере не лишенной оснований. Флори, главный герой более позднего романа, «Дней в Бирме», за образом которого угадывается задыхающаяся от зноя вселенная банановых республик Грэма Грина, которая увидит свет лишь спустя несколько лет, вынужден жить в «комически бездарном, бесплодном мире. Мире, где сама мысль под цензурой… Свобода слова немыслима… потайной бунт разъедает, как скрытая болезнь. Живешь сплошной ложью»[12]. Вне всякого сомнения, мы видим яркий прообраз Уинстона Смита из «1984», без преувеличений, что подтверждается воспоминаниями Кристофера Холлиса, друга и современника Оруэлла, который навестил его в Бирме в 1925 году, где застал своего товарища, погруженного в высокомерные размышления в духе банального принципа закона-и-порядка: «Он из кожи вон лез, чтобы быть хорошим имперским полицейским, объясняя, что все эти теории об излишней жестокости и запрете телесных наказаний очень хороши для частных школ, но совершенно не работают с бирманцами».

Четыре года спустя на страницах парижского издания Le Progrus Civique появилась написанная неким Э. А. Блэром статья под французским заголовком ‘Comment on exploite un peuple: L’Empire britannique en Birmanie’ («Как эксплуатируется нация: Британская империя в Бирме»). Эту статью вполне справедливо можно было бы характеризовать как бесстрастный деловой отчет: она начиналась с подробных описаний топографических и демографических особенностей страны и продолжалась доскональным изучением методов, практикуемых колониальной державой для того, чтобы как липку ободрать бирманцев, отобрав у них и природные ресурсы, и плоды их собственного труда. В общей сложности это было исследование срежиссированной экономической отсталости, тех средств, с помощью которых сырьевые запасы одной страны обеспечивают индустриальный прогресс другой. Но кто-то, возможно, расслышал появление в статье другого мотива: острого и печального интереса автора к покорности и пассивности жертв, которые ничего или почти ничего не знали о мире больших денег, путь в который для их нации был закрыт.

Эта статья была последней из серии эпизодически печатавшихся в прогрессивной парижской прессе материалов под именем «Э. А. Блэр», его настоящим именем — так его звали в Итоне, так его звали в полиции Бирмы, — от которого он не отказывался вплоть до появления в 1933 году повести «Фунты лиха в Париже и Лондоне», подписанной «Дж. Оруэлл». Самая первая заметка этого цикла, опубликованная еженедельником Monde Анри Барбюса, представлявшим собой культурно-литературную трибуну коммунистической партии Франции, разбирала проблему цензуры в Великобритании. Эта заметка, будучи детальным исследованием поставленного вопроса, содержала, помимо прочего, одно любопытное умозаключение. Британские власти, писал «Э. А. Блэр», не придерживались столь строгих нравов, как пуритане, и не видели особой необходимости в цензуре вплоть до укрепления в обществе протестантской и капиталистической этики. Довольно заурядная мысль даже для того времени, но важно то, что в ней проскакивает будущий непреходящий интерес к тому, как связаны между собой власть и подавление сексуальности (и нельзя сказать, что эта тема отсутствует в раздумьях его героя Флори в душном воздухе «Дней в Бирме»).

То, что заметки Оруэлла, написанные с самого дна бездны, его повествования о временах, когда он за гроши мыл посуду в Париже и бродяжничал в Лондоне, скитаясь от одной ночлежки к другой, демонстрируют его деликатный интерес к так называемому «национальному вопросу», никогда специально не подчеркивается. С точки зрения Оруэлла, сильным звеном низших слоев парижского общества выступают алжирцы, марокканцы и другие уроженцы французской Африки. По возвращении же на родину вынужденный слоняться между Вапингом и Уайтчепел автор отмечает: «Женщины в Ист-Энде хорошенькие (возможно, результат смешения кровей), Лаймхауз щедро приправлен Востоком — и китайцы, и отпущенные в увольнение моряки-индийцы, и торгующие шелковыми платками дравиды, и даже несколько бог знает как попавших сюда сикхов»[13]. Не каждый молодой человек в возрасте около двадцати восьми лет, только начинающий зарабатывать на жизнь своими писаниями, смог бы отличить дравида от сикха, не говоря уже о том, чтобы определить родной порт встреченных иноземных моряков.

В мае 1936 года Оруэлл пишет своему агенту, Леонарду Муру, письмо с тем, чтобы, помимо прочего, обсудить поступившее от американского продюсера предложение написать сценарий по «Дням в Бирме». «Если из всего этого проекта может что-нибудь получиться, — пишет Оруэлл, — я бы предложил для него название „Бремя черного человека“». Не знаю, является ли эта шутка первой версией ироничной перефразировки Киплинга, которая звучала с тех пор много раз (самый свежий пример — превосходная история доколониальной Африки, написанная Бэзилом Дэвидсоном), однако она прекрасно иллюстрирует неоднозначное отношение Оруэлла к великому поэту и вполне однозначное его отношение собственно к заявленной теме — показатель его принципиального отказа судить о литературе с точки зрения политических стандартов. Во вступительной части своего эссе 1940 года Оруэлл вспоминает случай проявления отвратительного насилия в порту города Коломбо, свидетелем которому он стал в первый же день своего пребывания в Азии. Под общий одобрительный гул наблюдавших за инцидентом пассажиров-англичан белый полицейский наградил яростным пинком местного кули:

«Это было около двадцати лет назад. Случаются ли подобные вещи в Индии по сей день? Полагаю, что, возможно, да, однако происходит это все реже и реже. С другой стороны, в наши дни где-то некий немец бьет ногой поляка, и это совершенно точно. Некий немец где-то пинает еврея, и это также совершенно точно. Достоверно известно (по свидетельствам немецкой прессы), что немецкие фермеры приговариваются судом к тюремным срокам за проявленную преступную мягкость в отношении к работающим на них польским заключенным. Результатом мрачных событий последних двадцати лет стало распространение расизма в самом сердце Европы… расизма совершенно особого рода. Это расизм не народов порабощенных, но народов-поработителей. Это — доктрина, изображающая эксплуатируемых людей не принадлежащими к роду человеческому, что уводит уровень эксплуатации за все разумные пределы.

Реальная власть практически любой аристократии опирается на народ, от нее отличный. Норманны господствуют над саксами, германцы — над славянами, англичане — над ирландцами, белые люди — над людьми черными и так далее, и так далее. До сих пор в нашем собственном языке остаются свидетельства нормандского господства. Аристократу гораздо проще оставаться безжалостным, представляя, что собственная его кровь и плоть совершенно отлична от плоти и крови холопа. Отсюда — нездоровый интерес к расовым различиям, вся эта современная муть о форме черепов, разрезе глаз, составе крови и прочее, и прочее. В Бирме мне приходилось слышать расовые теории не столь, возможно, жестокие, как доктрина Гитлера, но точно не менее идиотские».

Совсем недавно я был занят чтением эссе покойного С. Вэнна Вудворда, блестящего американского историка, автора академических трудов о «Старом Юге». Однажды ему довелось исследовать параллели между рабовладением в Америке и крепостничеством в России. Тогда он обнаружил (и это не сильно его удивило), что российские аристократы действительно были убеждены в принадлежности своих холопов к существам низшего порядка. (К примеру, бытовало мнение, будто кости у них черные…)[14]

В период написания этого эссе Оруэлл пристально следил за развитием ситуации в Северной Африке, глубоко сожалея о том, что правительствам Англии и Франции не хватает воображения, чтобы организовать вторжение во Французское Марокко и помочь установить там независимый антифранкистский режим во главе с изгнанными испанскими республиканцами. Во время испанской гражданской войны подобная формула, пусть и несколько адаптированная к военным условиям, предлагалась левым фронтом испанской революции. Левые поддерживали независимость Марокко из принципа, хотя и не без мысли о том, что поскольку изначально военно-фашистский мятеж Франко вспыхнул именно в Марокко, подобная стратегия дает хороший шанс ослабить его тылы. Официальные левые, а в особенности — сталинисты, выступали против данного плана на том основании, что его реализация может вызвать раздражение французских и английских властей, у которых в Северной Африке были свои интересы. Не собираясь ограничиваться этими малодушными доводами, они развернули шовинистическую пропаганду против диких «мавров», которых принудительно призвали под католические знамена крестового похода Франко. Хотя маврам приписывалась крайняя жестокость, и сражавшиеся на стороне республики изо всех сил старались не попадать к ним в плен, однако в текстах Оруэлла того периода в отношении к подданным испанских колоний не проскакивает ни тени ксенофобских — или, в современной терминологии, расистских взглядов. (Более того, перед самым началом Второй мировой войны Оруэлл провел в Марокко пару сезонов за написанием романа, и его записи того периода полны искренней симпатией к населению страны, включая евреев и берберов).

Его глубокое неприятие империализма настойчиво и громко звучит в каждой теме его творчества. Неприятие это может принимать противоречивые формы — он искренне восхищался строками Киплинга: «Пускай вам кажется смешным грошовый наш мундир. Солдат-то дешев, но хранит он ваш покой и мир»[15], поскольку ему казалось, что в них верно схвачено ханжество, во многом свойственное либерализму сытых. Однако в общем и целом он всегда настаивал на том, что колониальный «рэкет» развращает британцев и приводит к деградации жителей колоний. Даже в годы Второй мировой войны, когда господствующие умонастроения формировались желанием не-раскачивать-лодку и сплотить ряды перед общим врагом, Оруэлл придерживался мнения о том, что одним из исходов войны должна стать деколонизация. В серии брошюр под названием «Прожектор», составителем которой он был, звучали его требования повысить статус Индии с колонии до полноценного и независимого союзника («Лев и единорог»). В этой же серии появилась его вступительная статья к брошюре Джойса Кэри «Свобода Африки». Работая в индийской службе ВВС, где, по его собственным словам, сражался за то, чтобы сохранить чистоту «их маленького уголка эфира», трудился бок о бок с признанными сторонниками независимости, которые могли оказаться и коммунистами, и националистами.

В действительности он не просто сохранял чистоту их маленького уголка, он делал гораздо больше. Его радиожурнал «Голос» был высококачественной передачей о литературе, где самые современные идеи излагались без тени снисходительной надменности, где обсуждались новейшие произведения Э. М. Форстера, Т. С. Элиота, Стивена Спендера, Уильяма Эмпсона и Герберта Рида. Благодаря «Голосу» его аудитория, состоявшая из образованных индийцев, была в курсе последних тенденций. В серии авторских комментариев на военную тему Оруэлл особое внимание уделял забытым «фронтам», делавшим эту войну мировой: столкновениям колониальных и антиколониальных сил в Эфиопии, Тиморе, на Мадагаскаре, Яве, в Марокко и других местах, где обещания союзников сражаться на стороне свободы подвергались серьезному сомнению. Когда его приглашали выступить в передачах, транслирующихся в Индии, под его собственным именем, аргументируя это высокой его популярностью на субконтиненте, он ставил обязательным условием возможность без оговорок и купюр излагать свои антиколониальные взгляды. В своих письмах он неустанно критиковал недостаток мужества и шаткость принципов британского правительства в центральном вопросе индийского самоуправления и никогда не прекращал доказывать, что предоставление независимости само по себе было бы крайне желательным шагом и, кроме того, могло бы стать сильным тактическим ходом перед лицом японской агрессии. Он практиковался в некоторых известных ему азиатских языках и всегда живо интересовался происходящим в нежно любимой им Бирме.

В 1938 году, сам того не зная, он прошел «проверку» со стороны министерства по делам Индии. Один либерально настроенный редактор в Индии хотел пригласить Оруэлла в качестве автора редакционных статей для издания Pioneer, г. Лакхнау, и обратился по этому поводу за советом к лондонским властям. В ответ им был получен настоящий шедевр бюрократической утонченности за авторством А. Ч. Джойса, начальника отдела информации министерства по делам Индии:

«По некотором размышлении у меня не возникло сомнений в его способностях как автора редакционных статей, однако полагаю, что, принимая во внимание то, что я рассматриваю не просто как принадлежность к левому крылу, но, возможно, как склонность к экстремистскому мировоззрению и очевидную силу характера, вам следует быть готовым к затруднениям, когда дело дойдет до столкновения взглядов…»

Этого своего уважения к «очевидной силе характера» Оруэлла министерство иностранных дел не раскрывало вплоть до 1980 года: до сих пор остаются закрытыми некоторые разделы заведенного на него досье. Надзор за вещанием Имперской службы BBC осуществлял все тот же А. Джойс. Огромное количество времени Оруэлл тратил на то, чтобы обойти, избавиться от подобного надсмотра и вмешательства. С одной стороны, Оруэлл был вынужден посоветовать Э. М. Фостеру не упоминать работ К. С. Шелванкара на том основании, что книги его в Индии были запрещены. Однако всего несколько месяцев спустя мы видим Оруэлла, пишущего Шелванкару с просьбой выступить с несколькими передачами на тему истории фашизма под собственным своим именем. Бирманский коллега Оруэлла (из Моулмейна) по имени М. Мьят Тан получил строгий выговор от Джойса за передачу «Значение тред-юнионизма для рабочего». Посвященная этой дискуссии раздраженная записка Джойса позволяет предположить, что он подозревает, что за всем этим стоял как раз сам Оруэлл.

При написании романа «1984» Оруэлл, несомненно, использовал свой опыт работы на BBC. Комната, в которой проходили редакторские совещания Восточной службы компании, — номер 101 в здании штаб-квартиры BBC на Портленд Плейс, само по себе являющемся возможным архитектурным прототипом «Министерства правды» («миниправ»). Более того, в описаниях концепции интеллектуального двуличия и головокружительных перемен курса политической линии очевидно слышится нечто, с чем ежедневно сталкивался Оруэлл, имея дело с пропагандой. В августе 1942 года, сразу же после того, как все руководство Индийского национального конгресса было арестовано британцами, Оруэлл пишет в своем дневнике следующие строки:

«Сегодня в эфире был Хоррабин, и, как обычно, мы представили его как человека, составлявшего карты для „Набросков истории“ Уэллса и „Взгляда на всемирную историю“ Неру. Информация эта проталкивалась при каждом удобном случае, реклама запускалась задолго до передачи, связь Хоррабина с Неру способна привлечь многих в Индии. Сегодня все упоминания о Неру были вырезаны из анонса — Н. в тюрьме и поэтому теперь он Плохой парень».

Оруэлл часто делал ссылки на радиовыступления Черчилля, отношение к которому у него колебалось от полного восхищения до неприятия иногда проскакивающего у Черчилля высокопарного тона. Возможно, его бы позабавило открытие факта, разглашенного лишь в конце 1970-х годов, — многие из этих звездных упражнений в риторике были записаны и выпущены в эфир мистером Норманом Шелли, обладавшим способностью к мимикрии актером, ведущим «Детского часа», который занимал одну из самых маленьких студий в штаб-квартире на Портленд Плейс. Для масс голос чревовещателя стал голосом Лидера…

В душе читателей «1984» найдет свой отклик и одна ранняя дневниковая запись, утрированно аполитичная: «Единственное время, когда в офисе BBC можно было услышать поющие голоса, было раннее утро, между 6 и 8 часами. В это время работали приходящие уборщицы. Огромная их армия прибывала всегда в один и тот же час. Они усаживались в приемной в ожидании, когда им выдадут их щетки, щебеча так громко, как если бы комната была заполнена попугаями, а затем, метя коридоры, чудесно пели хором. В это время в офисе была совершенно другая атмосфера, чем та, что царила в другие часы».

Это та самая концепция женщины-«труженицы», обладающей способностью выжить в условиях диктатуры Партии (просто ее игнорируя), извечный и непреходящий образ материнского начала.

Способность Оруэлла к едкой иронии никогда его не оставляла, и не всегда ирония эта была направлена только против его скучного политического руководства. В апреле 1942 года Неру — официально оставаясь еще «хорошим парнем» — выступил с обращением к индийскому народу, употребив перефразировку строчки из стиха Киплинга «За все, что есть у нас». «Из сегодняшней речи Неру: „Кто мертв, коль Индия жива?“ Это произведет впечатление на прогрессивную общественность, и как же дальше они будут насмехаться над „Кто мертв, коль Англия жива?“» В отличие от некоторых представителей «прогрессивной общественности» Оруэлл никогда не романтизировал жертв колониализма, его часто раздражала ограниченность и склонность к межконфессиональной вражде определенных борцов за свободу Индии. В своих советах некоторым азиатским коллегам он прилагал все усилия, убеждая их не обходить вниманием бедственное положение евреев в Азии. И хотя сам Оруэлл ни в коей степени не являлся энтузиастом сионизма, он без устали опровергал заявления Германии и Японии, будто попытки спасения европейских евреев являются частью плана колонизации Палестины. Он твердо стоял на позиции интернационализма, насколько только это было возможно в атмосфере поддерживаемого государством патриотизма.

Оказавшись в конце войны в Париже в качестве корреспондента, он продолжал уделять особое внимание распространению борьбы с фашизмом на третий мир. Он с энтузиазмом относился к редакционной политике Libertés, парижского издания, левосоциалистического эквивалента Tribune, которое стойко следовало антиколониальной линии. Оруэлл был одним из немногих, кто понимал значимость попыток генерала де Голля восстановить влияние Франции в Индокитае. В своем сообщении для Observer он комментирует это так:

«События во французских заморских территориях вряд ли смогут пробиться на страницы французской прессы, если только не случится какой-нибудь дикости. Только покопавшись в малоизвестных непонятных изданиях, возможно узнать, к примеру, что в Алжире и Марокко органы власти правительства Виши все еще более-менее функционируют, а местная социалистическая и коммунистическая пресса вынуждена бороться за выживание в конкуренции с хорошо субсидированными изданиями реакционного толка… Забавно, что здесь мало принимают в расчет стратегическую зависимость Французской империи от других сил. Огромные ее территории без британской и американской помощи оказались бы довольно беззащитны, и что особенно очевидно, крайне маловероятно, что Индокитай сохранился бы в ее владениях без согласия на то со стороны Китая…»

Эти краткие строки могли бы послужить вступлением к тому, что вскоре станет известно всему миру под названием вьетнамской войны; не пройдет и десяти лет, и французское военное влияние во Вьетнаме и Комбодже будет вытеснено влиянием Соединенных Штатов, а коммунистический Китай окажется в числе государств, подписавших Женевские соглашения, временно разделившие Вьетнам на северную и южную части. Атмосфере этой тихой американизации там, где был Французский Индокитай, суждено было воплотиться через несколько лет на страницах романа «Тихий американец» Грэма Грина. (В 1948 году на страницах New Yorker Оруэлл не удержался от выпада в адрес Грина. Составляя рецензию на роман «Суть дела», он пришел к выводу, что образ майора Скоби является совершенно неправдоподобным ни с богословской, ни с матримониальной точки зрения, и с жаром написал: «И можно добавить, что если бы он был тем человеком, каким он, как нам говорят, и является, — то есть человеком, основная черта характера которого — страх причинить боль, — он не мог бы быть офицером подразделения колониальной полиции». Дни в Бирме не оставляли Оруэлла до конца его жизни.)

Мэри Маккарти, большая почитательница творчества Оруэлла, на страницах своего романа «Надпись на стене» призналась, что всегда испытывала некий тайный страх. Непримиримая антикоммунистическая позиция Оруэлла, опасалась Маккарти, не позволила бы ему присоединиться к ней в протесте против американской войны во Вьетнаме. (В интервью того же времени и Ноам Хомский, и Норман Мейлер приводили труды Оруэлла в качестве основания для своей активной антивоенной позиции.) Однажды я имел честь рассказать мисс Маккарти, почему я считаю, что они — правы, а она ошибается: очевидно, что он выступал за деколонизацию без всяких условий и оговорок, что ясно из всего, им написанного, а поэтому Оруэлл ясно распознал бы амбициозное намерение Соединенных Штатов выступить в роли имперского преемника. Все оставшиеся сомнения на этот счет были развеяны благодаря письму, которое он написал герцогине Атолльской в ноябре 1945 года.

Она пригласила его выступить с трибуны Лиги свободы для Европы на митинге протеста против жестокости коммунистического режима в Югославии. Он ответил:

«Безусловно, все, произносимое с ваших трибун, — более правда по сравнению с ложью пропаганды, распространяемой большинством газет, однако я не могу позволить связать свое имя с по существу консервативной группой, которая заявляет о защите демократии в Европе, но о британском империализме не говорит ни слова. Мне кажется, что сегодня позволительно клеймить преступления, совершаемые в Польше, Югославии и так далее, только в том случае, если одновременно ты столь же убежденно призываешь покончить с нежелательным правлением Британии в Индии. Я принадлежу к левым и должен работать среди них, сколько бы я при этом ни ненавидел русский тоталитаризм и его ядовитое влияние на эту страну».

Для герцогини, возможно, обращение к Оруэллу в принципе было наивностью: к тому времени он уже написал для Tribune испепеляющий отзыв о собрании ее Лиги, где напомнил читателям о ее предыдущей роли преисполненной энтузиазма сторонницы испанских коммунистов:

«Прошло всего около семи лет с тех пор, как герцогиня — „Красная герцогиня“, как ласково ее величали, — была любимой игрушкой для Daily Worker и своим авторитетом добавляла значительный вес к любой лжи, которую случалось тогда высказывать коммунистам. Сегодня она сражается с чудовищем, которое помогла произвести на свет. Я уверен, что ни она сама, ни ее бывшие коммунистические друзья не извлекут из этого никакой морали».

В любом случае самым наивным с ее стороны было ему ответить. Ухватившись за поднятый Оруэллом индийский вопрос, она обрушилась на него с поучениями: «Не думаю, что дети и слишком молодые люди готовы разделить ответственность самоуправления, я также считаю, что мы вынуждены признать существование в Империи рас, в этом отношении более юных, чем мы сами, а следовательно, нуждающихся в аккуратном руководстве на пути, ведущем к самоуправлению». Киплинг в своем «Бремени белого человека», безусловно, более красноречиво изложил концепцию народов-детей:

Было бы очень неразумно забывать, как долго среди британцев бытовал подобный подход, как много Оруэлл с ним боролся и как много вынес он из этой борьбы.

Через год или около того Оруэлл публикует в Tribune гневную отповедь появившейся на страницах Daily Herald заметке, являвшей собой образец некомпетентного популизма:

«1 января 1947 года Daily Herald вышла с заголовком „Люди, говорившие от имени Гитлера“. Под этим заголовком — фотография двух индусов, также сообщается, что люди эти прибыли „из Берлина“, их имена — Бриджлал Макерджи и Анджит Сингх. В продолжении мы читаем в размещенной под фотографиями новостной колонке, что „четыре индуса, которых следовало бы расстрелять как предателей“, разместились в лондонском отеле, далее следует описание нескольких индусов, во время войны работавших на немецком радио, как „коллаборационистов“. Стоит внимательнее взглянуть на каждое это утверждение в отдельности.

Для начала, здесь есть две фактические ошибки, одна из них — очень грубая. Анджит Сингх не вел передач на нацистском радио, он выходил в эфир только с итальянских станций, в то время как человек, названный „Бриджлалом Макерджи“, — индиец, всю войну проведший в Англии, хорошо известный как лично мне, так и многим другим людям в Лондоне…»

В продолжении статьи Оруэлл защищает право индийцев действовать, как действуют «граждане оккупированной страны», даже если сам он не согласен с отдельными выбранными ими акциями, и призывает четко отделять их от таких коллаборационистов, как Квислинг или Лаваль, которые предали свои собственные народы. Он заканчивает статью, обращая внимание на то, что «фотография» Бриджлала Макерджи на самом деле является фотографией кого-то другого, и саркастически вопрошает: совершила бы газета столь вопиющую ошибку, если бы речь шла о белом человеке? «Но поскольку это всего лишь индус, ошибки такого рода не имеют значения, — вслух об этом не говорят, но таково всеобщее мнение. И это происходит не в Daily Graphic, а в единственной британской лейбористской газете».

Пребывая на службе в Азии, Оруэлл взял на себя труд выучить хиндустани[17] и бирманский язык, а также более загадочный для широкой публики каренский язык горных бирманских народностей. К тем британским поселенцам, которые провели в этой части мира всю жизнь, не выучив ничего, кроме нескольких выражений-команд, позволявших распоряжаться слугами, Оруэлл чувствовал презрение, не делая исключения и для членов своей семьи. По той же причине неподдельный его интерес вызывало немалое количество индийцев, освоивших английский на уровне литературного мастерства, а также группа писателей англо-индийского происхождения, среди которых был, к примеру, Кедрик Довер. В июле 1942 года в обзоре романа под названием «Меч и серп», написанном его другом, Мулком Раджем Анандом, Оруэлл рассказывал читателям Horizon:

«Бурное развитие англоязычной индийской литературы, особенно в последнее время, — довольно странный феномен, который еще окажет свое воздействие на мир после войны, если не на сам ее исход… На настоящий момент английский язык в Индии в значительной степени является языком официального и делового общения: пять миллионов индусов могут грамотно на нем писать, еще миллионы общаются на упрощенной его версии; пресса на английском языке в Индии выходит огромными тиражами, а единственный англоязычный журнал, полностью посвященный поэзии, редактируется индусами. Кроме того, индусы в среднем имеют лучшее произношение и грамотнее пишут на английском, чем представители любого европейского народа…»

Сделав в своем анализе столь далеко идущие выводы, в заключении Оруэлл начинает отыгрывать назад, выдвигая предположение, будто конец имперского правления приведет к сворачиванию использования английского языка в Индии. (Помимо всего прочего этот горький его пессимизм заставлял Оруэлла считать радиовещание на Индию пустой тратой времени, хотя влияние его было гораздо значимее, чем он предполагал.) Тем не менее в 1943 году он вернулся к этому вопросу на страницах Tribune, на этот раз напрямую обращаясь к Ананду посредством открытого письма-обзора: «Наилучшим мостом между Европой и Азией, лучшим, чем торговля, чем линкоры или аэропланы, является английский язык; и я надеюсь, что и Вы, и Ахмед Али, и другие продолжите на нем писать, даже если из-за него Вас подчас называют „бабу“[18] (как это было недавно) на одном конце земного шара и ренегатом — на другом».

Когда Салман Рушди в 1997 году выпускал собственную антологию англоязычной индийской литературы под совместной редакцией с Элизабет Вест, он подчеркивал, насколько жизнеспособным, в ничуть не меньшей, если не большей степени, чем раньше, оказался английский язык в качестве литературного посредника между субконтинентом и его диаспорой. Разумеется, он тоже попал под горячую руку некоторых чересчур усердных патриотов «на исторической родине». Но полки книжных магазинов Англии, заставленные книгами Рохинтона Мистри, Арундати Рой, Панкаджа Мишры, Ханифа Курейши, Аниты Десаи, Викрама Сета и многих других, включая рожденную полькой Рут Правер Дхвабвалу[19] (к слову сказать, любопытный факт, среди прочего позволяющий поставить интересный вопрос: где же именно находится та самая «историческая родина»?), ярче всего свидетельствуют о его правоте. Предыдущее поколение английских читателей уже успело насладиться творчеством Нирада Чаутхури, Р. К. Нарайана и Г. В. Дисани (чье имя для некоторых из нас — бессмертно). В предисловии к своей работе, вышедшей через пятьдесят лет после обретения независимости, Рушди говорит следующее:

«Написанная за этот период работающими на английском языке индийскими писателями проза — как художественная, так и публицистическая, — собрание произведений более сильных и значительных, чем большинство из тех, что вышли за тот же период времени на 16 официальных языках, так называемых местных языках Индии. И безусловно, эта новая, все еще дающая свежие побеги „индо-английская“ литература представляет собой, возможно, наиболее ценный вклад Индии в литературный мир».

Непосредственно столкнувшись с обвинениями в использовании языка завоевателей, Рушди ответил спокойно, но твердо:

«Мой родной язык, урду, — жаргон военного лагеря предыдущих, мусульманских, завоевателей, укоренился в качестве одного из субконтинентальных языков много лет назад; то же самое происходит сейчас и с английским языком. Английский становится индийским языком… Во многих районах Южной Индии люди предпочитают общаться с приезжими из северных регионов на английском, а не на хинди, который, по иронии судьбы, скорее воспринимается теми, кто говорит на тамили и малаялам, языком колонизаторов, чем английский, что приобрел на Юге статус лингва франка — языка культурного нейтралитета».

В антологии Рушди почетное место занимает короткий рассказ Мулка Раджи Ананда под названием «Лжец». Рушди презрительно называли «бабу», но он во многих смыслах оказался выше оскорблений.

Не будет преувеличением сказать, что, возможно, яркая наглядность и мужество прозы Оруэлла, качества, благодаря которым его произведения с такой готовностью переводятся на польский и украинский языки, сыграли свою роль в превращении английского языка во внеколониальный лингва франка. Как бы то ни было, колониализм в творчестве Оруэлла был одной из его вечных тем, наряду с проблемами жестокости власти, насилия, отсутствия гуманности и грязной, хотя и не слишком очевидной взаимосвязи между тем, кто подавляет, и тем, кто подвергся давлению. Поскольку постепенное освобождение мира бывших колоний является главным достижением его, да и нашего времени, и мир этот через эмигрантов и беженцев все полнее заявляет о своем присутствии в землях «Запада», Оруэлла можно считать одним из основателей направления постколониализма, а книги его — документальным литературным свидетельством исторического преобразования Британии из общества колониального и монокультурного (и парадоксальным образом ограниченного) в многонациональное и мультикультурное общество.

Джордж Оруэлл потратил значительную часть своей молодости на изучение условий жизни рабочего класса Великобритании; не ограничиваясь при этом только ее описанием, он сводил воедино и сравнивал между собой все относящиеся к этому вопросу статистические данные (подготовительная работа и собранные заметки для романа «Дорога на Уиган-Пирс» сделали бы честь самому Фридриху Энгельсу). Когда над Испанией нависла угроза фашизма, он был одним из первых, кто закинул на плечо винтовку, а за спину — походный ранец. В Англии он помогал выживать социалистической прессе на протяжении долгих неблагоприятных для нее лет. К идеалам равноправия он относился с такой непоколебимой серьезностью, что это выглядело несколько старомодно. Его имя с уверенностью можно поставить в один ряд с такими представителями антиимпериалистической традиции, как Э. Д. Морель, Р. Б. Каннингем-Грэхем и Уилфрид Скоуэн Блант; людей, чье «благородное негодование» (слова Джозефа Конрада, посвященные его другу, Каннингему-Грэхему) заставляло их стать на одну сторону с угнетенными и приносило им известность в других странах, но не в «своей собственной» — как это случилось с современником и коллегой Оруэлла, Феннером Броквейем.

И тем не менее одного имени Оруэлла достаточно, чтобы вызвать в политической и культурной левой среде дрожь отвращения. Позвольте предоставить вам несколько примеров:

Некоторые левые и националисты в Европе и Канаде, а к югу от Рио-Гранде — гораздо большее количество людей — возражают против использования термина «Америка» для обозначения США. Они предпочитают говорить «США» или «Соединенные Штаты», хотя Мексика и Сальвадор, к примеру, официально тоже называются Los Estados Unidos de Mexico и Los Estados Unidos de El Salvador, и различия практически стираются, сливаясь в единое целое. Все дело в одной простой истине: Америка и идейно, и географически представляет собой нечто большее, чем пятьдесят штатов, объединенные в союз.

Но стоит только упомянуть «американскую революцию», число споров вокруг идеологии по этому вопросу резко упадет. Человеком, первым употребившим фразу «Соединенные Штаты Америки», мысленно представляя себе республику, которой суждено стать чем-то большим, нежели объединение тринадцати бывших колоний, вполне мог бы быть Томас Пейн, один из самых ярких радикалов 1776 года. И, без всяких сомнений, он был тем, кто предложил Томасу Джефферсону совершить Луизианскую покупку, поспособствовав таким образом более чем двукратному увеличению территории страны (напрасно при этом надеясь на уничтожение рабства в новых владениях).

Поскольку американская революция долгое время теснейшим образом была связана с революцией французской, а происхождением своим обязана английской революции 1640-х годов, она вполне заслужила место в генеалогической схеме радикальных потрясений. В полной мере ей были свойственны собственные противоречия и негативизм: начнем с того, что провозглашена она была рабовладельцами, утверждавшими, что «люди созданы равными», и это один из первых известных поводов горько пошутить о том, что некоторые люди все же более равны, чем остальные. Однако на старте нового тысячелетия, когда за горизонтом скрылись и русская, и китайская, и кубинская революции, возможно, есть смысл утверждать, что американская революция с заложенным в ней обещанием космополитической демократии является единственной оставшейся у человечества революционной «моделью».

Оруэлл восхищался Томасом Пейном, он учился у него, считая Пейна прообразом современного правдоискателя, независимого от издателей и заказчиков. Однако когда речь заходила о второй родине Пейна, обнаруживалось, что страна эта странным образом выпадала из зрения Оруэлла. Он никогда не был в Соединенных Штатах и проявлял к ним мало интереса. Он с подозрением относился к их коммерческой, меркантильной культуре, возмущался их имперскими амбициями, брезгливо сторонился их гигантизма и вульгарности. Другими словами, Америка стала большим исключением из в основном правдивого его предсказания на век, в котором он жил.

В этой картине есть своя мера света и тени. Как и многие критики его времени, Оруэлл с готовностью проходился по пошлости и жестокости американских комиксов и бульварного чтива. Его неприятие садизма выливалось в форму повышенного беспокойства насчет мерзостного содержания некоторых предназначенных для детей журналов: он увидел там взаимосвязь с гангстерской этикой, вошедшей позднее в моду в киноиндустрии. Журналам этим он противопоставлял сравнительно качественный британский «Еженедельник для мальчиков». Однажды Оруэлл высокомерно обронил, что если бы Аль Капоне был англичанином, он не отделался бы тюремным сроком за уклонение от уплаты налогов.

Однако все же он попытался избежать снобизма и предубежденности, очень осторожно подбирая слова в написанном в ноябре 1935 года обзоре «Тропика Рака» Генри Миллера: «Американский язык менее гибок и изящен, чем английский, однако в нем, как представляется, больше жизни». Эта оговорка «как представляется» прекрасно выражает ту двойственность отношения, от которой он так до конца и не избавился, двойственность, непреодолимую даже для искреннего почитателя американской культуры. В апреле 1936 года он привел в одном своем эссе цитату из дешевой американской книжки, описывающей сцену жестокости и насилия, и добавил от себя:

«Эта отвратительная дрянь (провозглашаемая чем-то „гениальным“, если преподносится в слегка облагороженной манере от Хемингуэя) все множится и множится. Некоторые трехпенсовые Yank Mags[42], что вы покупаете в Woolworths, не содержат больше ничего. Пожалуйста, обратите внимание, какие мрачные перемены произошли в важном подразделении американской художественной литературы. В романах Филдинга, Мередита, Чарльза Рида тоже, видит бог, было достаточно физической жестокости, но

В старомодном английском романе вы ударом кулака сбиваете вашего противника с ног, затем по-рыцарски ждете, когда он поднимется, прежде чем нанести повторный удар; в современной американской версии он даже не успеет повалиться, а вы уже пользуетесь возможностью прыгнуть каблуками в его лицо».

Это почти пародийное высказывание в духе Джона Булля[44] — дополненное романтической вставкой из Байрона — через месяц получило альтернативный вариант в виде обзора, который начинался так:

«Как получилось, что типичный английский роман отличается солидностью, а по существу дела — чопорностью, а типичный американский роман взрывается шумом, „экшеном“ и физической жестокостью? Я думаю, главная причина в том, что в Америке жива еще традиция свободы девятнадцатого века, хотя, я уверен, реальность там так же уныла, как и у нас.

Жизнь в Англии выхолощена, задавлена. Англичане живут осторожно, с оглядкой. Все в ней определяется семейными связями, социальным статусом и необходимостью с большим трудом находить средства к существованию, и все это настолько важно, что ни один писатель не может об этом забыть. В Америке же либо все это не работает, либо складывается такой порядок вещей, который позволяет писателю отрешиться от суеты. Таким образом, герой американского романа представляется не винтиком общественной машины, а индивидуальностью, ищущей собственного спасения вне запретов и ограничений, не ощущая ответственности».

Недолгая карьера Оруэлла в качестве кинокритика для Time and Tide, имевшая место в самом начале Второй мировой войны, не стала его звездным часом как критика, но прекрасно продемонстрировала все ту же двойственность его отношения к Соединенным Штатам. Его расстраивала грубость кинопродукта («обычный дворец американского кино машинной сборки»); одновременно он превозносил «колоссальное техническое превосходство американцев, их понимание того, что впечатляет, а что — нет, их нетерпимость к дилетантству во всем». Он мог периодически ворчать по поводу относительного иммунитета Америки к бедствиям войны. Примерно в это же самое время он становится лондонским корреспондентом Partisan Review — еще один пример странного наития, благодаря которому люди, будто предназначенные для встречи друг с другом, действительно встречаются. Этот журнал и его редакция столь же решительно, как и сам Оруэлл, отвернулись от сталинского режима, за океаном их единомышленниками были Филип Рав и Дуайт МакДональд. Военные письма Оруэлла для Partisan Review были интеллектуальным эквивалентом передачам Эдварда Мэроу на CBS из Лондона: они вызывали чувства сопричастности и солидарности. Впервые Оруэлл вынужден брать в расчет американскую аудиторию.

В одном из этих писем, датированном мартом 1942 года, Оруэлл, описывая антиамериканские предрассудки англичан, продемонстрировал что-то похожее на скрытую самокритику:

«Чувства, испытываемые английской культурой к Америке, сложны, но определить их можно вполне точно. В слоях среднего класса люди, не являющиеся антиамериканцами, принадлежат к деклассированным технарям (например, радиоинженерам) или к молодежи из интеллигенции. Вплоть до 1930 года почти все „культурные“ люди испытывали к США, считавшимся вульгарной версией Англии и Европы, неприкрытое отвращение. Исчезновение подобной позиции связано, возможно, с утратой греческим языком и латынью ведущего своего положения в перечне школьных предметов. Более юные интеллектуалы не испытывают никакой неприязни к американскому языку и имеют склонность к несколько мазохистскому отношению к США, которых считают богаче и могущественнее Британии. Разумеется, именно этот момент возбуждает ревность в кругах обычных представителей патриотически настроенного среднего класса. Я знаю людей, автоматически выключающих радио, как только начинается время американских новостей, и бóльшая часть самых банальных английских фильмов всегда найдет поклонников среди представителей среднего класса, поскольку „такое облегчение — отдохнуть хоть немного от этих американских голосов“. Американцы представляются людьми хвастливыми, плохо воспитанными, поклоняющимися деньгам, кроме того, их подозревают в намерении присвоить себе наследство Британской империи».

(Когда вскоре после войны Оруэлл ворчливо писал что-то о новой американской империи, «проявляющейся за дымовой завесой романистов», он забыл об этом маленьком своем отрывке.) Другими словами, он мог укорять других за упрощенный антиамериканизм, не изжив его полностью в самом себе. Эта двойственность, как я уже попытался тут указать, всплывает практически во всех его рассуждениях на тему предрассудков.

В одном из своих писем для Partisan Review Оруэлл дал адрес своего офиса и домашний телефон, послав открытое приглашение всем читателям журнала звонить ему и заходить. Не многие американские солдаты были подписчиками Partisan Review, однако этот братский жест все же привлек нескольких визитеров. В то же время Оруэлл не обошел вниманием проблему, вызывавшую сильную нервозность среди части британских властей:

«Даже если вы будете старательно обходить Пиккадилли с ее бурлящими толпами пьяниц и проституток, в Лондоне почти не найти места, где бы вы не чувствовали, будто Британия является оккупированной территорией. По общему мнению, единственные американские солдаты с приличными манерами — это негры. До войны в этой стране антиамериканские настроения не были столь популярны. Все началось с прибытия американских войск, а негласное соглашение никогда не обсуждать этого в прессе лишь ухудшает положение».

Следуя своим эгалитарным инстинктам, Оруэлл сильно раздражался, видя гротесковую разницу в оплате, получаемой английскими и американскими солдатами («с финансовой точки зрения вся американская армия — это средний класс»), его интуитивный патриотизм сквозит в описании того, как выглядит англичанин на театральных сценах и экранах Америки: «Осел с безвольным подбородком, титулом, моноклем и привычкой говорить „тэкс, тэкс“. В эту легенду верят и достаточно влиятельные американцы, например, маститый писатель Теодор Драйзер, который в своей публичной речи заявил, что „англичане — помешанные на верховой езде снобы-аристократы“ (сорок шесть миллионов помешанных на верховой езде снобов!)».

С какой бы неприязнью это ни было сказано, упоминание Теодора Драйзера не случайно, здесь — зацепка, с помощью которой Оруэлл пытался разрешить свою внутреннюю дилемму. Оруэлл, всегда относившийся к американской литературе серьезно (чего ни в коем случае нельзя сказать о его современниках), пришел к выводу, что ее успех как нового литературного явления имеет некоторое отношение к сущности свободы. Разумеется, он был склонен говорить скорее о незаконченной борьбе за свободу, а не о свободе как о чем-то гарантированном или обещанном свыше, — в ноябре 1942 года на BBC вышла превосходная передача, где Оруэлл представил эту тему, особо выделяя при этом бескомпромиссные произведения Джеймса Т. Фаррелла, Джона Стейнбека и Арчибальда Маклиша. Однако передача эта касалась не только притесняемых иммигрантов и людей, зарабатывающих копейки тяжелым трудом, в ней прозвучала несколько личная оценка «Пруфрока» Томаса Элиота, с глубоким уважением упоминались имена Уитмена и Генри Джеймса, а также был предложен большой отрывок из «Белого бушлата» Германа Мелвилла, который Оруэлл прочитал вслух лично. Была приглашена писательница Уна Марсон, уроженка Вест-Индии, чтобы поговорить о тех, кого до сих пор называют «негритянскими писателями», и представить слушателям собственное произведение. Вместе с Уильямом Эмпсоном, Гербертом Ридом и Раджем Анандом Оруэлл обсудил влияние Брета Гарта на Диккенса и чудачества Марка Твена.

Хемингуэй великодушно озвучил бесспорную, в общем, истину о том, что американская литература началась с Марка Твена, поэтому приятно удивляет письмо Оруэлла, написанное его агенту в 1932 году, где он предлагает себя (безуспешно) в качестве биографа Марка Твена. Вместо этого в 1943 году он посвятил ему длинное эссе, где определил стиль фронтира, пробуждающий, невзирая на все прегрешения и даже обманчивость основной своей легенды, к жизни реальный мир, в котором «по крайней мере не было ничего сродни тому, чтобы судьба человека определялась обстоятельствами его рождения. Миф в стиле „из хижины в Белый дом“ остается правдой, пока сохраняются свободные земли. В известном смысле именно ради этого парижская толпа шла на штурм Бастилии, и пока люди читают Марка Твена, Брета Гарта и Уитмена, верится, что их усилия не пропадут даром». Оруэлл был одним из немногих английских критиков, хранивших то, что двадцатый век уже успел переврать и исказить, — память английского народа о временах, когда Америка была землей обетованной свободы и равенства. В 1944 году, году столетней годовщины романа «Мартин Чезлвит», Оруэлл подверг критике даже своего любимого Диккенса за то, что тот написал роман, задачей которого было низвести и оклеветать эту благородную идею. «Мартина Чезлвита» никак нельзя отнести к лучшим романам Диккенса даже с точки зрения самых непоколебимых его защитников, и он просто вынудил Оруэлла написать о тех его страницах, на которых Диккенс «растворяется в потоках тепленькой патоки», и что «главы, посвященные Америке, являются хорошим примером привычки Диккенса допускать маленькую ложь с целью особо подчеркнуть то, что считается им великой правдой». Эта мысль, в свою очередь, подсказала ему следующее сравнение:

«Настроение ума в американской интерлюдии того же рода, что стал нам хорошо знаком по книгам, написанным британскими путешественниками после посещения Советской России. Некоторые из них сообщают, что все хорошо, другие — что все плохо, однако практически все повторяют пропагандистские штампы. Сто лет назад Америка, „страна свободы“, в воображении европейца занимала то же место, что Советская Россия — сегодня, и „Мартин Чезлвит“ — это эквивалент романа „Возвращение из СССР“ Андре Жида из 1844 года. Однако атаки Диккенса, куда более жесткие и несправедливые по сравнению с критикой Жида, были быстро прощены; в этом есть признак перемен, происходящих в мире».

В 1945 году Фредрик Варбург просит Оруэлла подготовить обзор новелл Ф. Скотта Фицджеральда, а латиноамериканское отделение BBC заказывает ему рецензию автобиографии Бенджамина Франклина. Ни один из этих заказов он так и не закончил. В тот же год он, однако, смог написать работу по Джеку Лондону, полную глубокого понимания его жизни и творчества. В этот период здоровье Оруэлла начало сильно его подводить, и можно расслышать определенную нотку зависти в его восхищении мужественной силой и жесткостью Лондона, его «властным характером и богатырским телосложением». Все это, в сочетании с общей привлекательностью необъятных пространств и энергичного индивидуализма Северной Америки, не могло не задеть струнку в душе хворого, лишенного болезнью сил человека.

В следующем году, анализируя выборку популярной художественной литературы США, Оруэлл писал: «На заре своей жизни я освоил другую воображаемую страну, которая называлась Америка. Если я мысленно задержусь на слове Америка, и, сознательно отбросив в сторону современную ее реальность, воскрешу в памяти детское мое представление о ней, я увижу две картинки…» Далее идет очень искусная зарисовка вселенных Тома Сойера и дяди Тома и следует вывод: «Цивилизация Америки девятнадцатого века была капиталистической цивилизацией в лучшем ее виде». Однако всего несколько месяцев спустя он пишет своему агенту с просьбой сообщить от его имени, что хотя он был бы счастлив писать обзоры для New Yorker (что он позднее и делал), но «что касается визита в США, у меня никогда не было ни малейшего намерения этого делать, и я не понимаю, откуда могли взяться эти слухи». Казалось, ему было достаточно посещения страны в своем воображении.

Однако по мере приближения конца он практически полностью поменял свое мнение. Филип Рав писал Оруэллу от имени Partisan Review, уговаривая его приехать и встретиться с многочисленными американскими почитателями. Испытывая сильное беспокойство по поводу состояния здоровья Оруэлла, он добавлял, что в Америке есть много мест с замечательным климатом, прекрасно подходящим для человека, больного туберкулезом. Некоторое время Оруэлл раздумывал над возможностью пожить немного на Юге и написать серию статей о повседневной жизни в Дикси[45]. Но в конце он был слишком слаб, чтобы рискнуть на любую поездку подобного рода. Невозможно размышлять о нереализованных проектах Оруэлла на Миссисипи, не испытывая при этом острого чувства утраты.

Взаимосвязь между здоровьем Оруэлла и Америкой присутствовала и в более прозаичной плоскости: стрептомицин, единственное лекарство, способное вылечить его легкие, производился только в США, и с приобретением его в Англии были сопряжены определенные бюрократические, а также финансовые, трудности. Пытаясь получить доступ к регулярным поставкам этого медикамента, Оруэлл заручился помощью Дэвида Астора. Однако вновь этого оказалось слишком мало, и было слишком поздно: их переписка вызывает ту же грусть, что и его письма к Дуайту Макдональду (к тому времени в одиночестве работавшему над собственным блестящим изданием Politics, с которым сотрудничал Оруэлл) с мольбами приобрести пару ботинок большого размера для человека, впавшего в нужду в стране, живущей по карточкам. Последнюю ссылку на Америку я сумел обнаружить в его письме к Астору, написанному совсем близко к концу, в июле 1949 года, в котором он спрашивал: «Читали ли вы „Нагие и мертвые“? Ужасно хорошая книга, из всех вышедших — лучшая книга о прошедшей войне». Вот еще один проблеск невоплотившихся надежд на начало нового плодотворного литературного мероприятия, которому так и не суждено было расцвести.

Инновационная медицина, способная спасти ему жизнь, контакты с собратьями-диссидентами, предварительно установленные, но не подкрепленные личным знакомством, неизведанные пространства другой литературы и другого языка — американская тема во всех смыслах стала для Оруэлла упущенной возможностью.

Фраза «английский до мозга костей», столь часто сопровождающая имя Оруэлла, ему самому послужила бы, практически несомненно, мишенью для презрительных насмешек. Немногие из сцен его художественных произведений столь же автобиографичны, как отрывок из начальной главы романа «Да здравствует фикус!», воспроизводящего время, проведенное им в должности помощника продавца книжного магазина на углу Саут-Энд-Грин, Хампстед. И вот мы видим, как ничтожный в своем положении Гордон Комсток вынужден сдерживать себя, со всей вежливостью общаясь с лишенным всякого литературного вкуса снобом, миссис Пенн:

«Понимаете ли, мистер Комсток, в Голсуорси чувствуется что-то поистине великое. Такая широта, такая мощь, столько чисто английского и вообще человеческого. У него каждое произведение — человеческий документ».

«И у Пристли, — вступил Гордон. — Вы не находите, что Пристли тоже мыслит весьма широко?»

«О да! Так широко, так человечно! И такой выразительный язык!.. Нет ли последней книги Хью Уолпола? — перебила миссис Пен. — Меня сейчас как-то тянет к эпической, классической литературе. Вы понимаете, Уолпол мне видится поистине великим писателем, он у меня сразу за Голсуорси. Что-то такое в нем высокое, и в то же время что-то такое человеческое».

«И язык — истинно английский», — поддакнул Гордон.

«Несомненно. Дивный, дивный английский»[46].

Взаимоотношения Оруэлла с женским полом были не самыми благополучными, и он был склонен демонстрировать это. В его последней записной книжке мы находим следующий отрывок: это либо набросок для короткого рассказа, либо, что более вероятно, автобиографический фрагмент:

«Разговор между его матерью, тетей, старшей сестрой (?) и их друзьями-феминистками, который он случайно услышал еще ребенком. Вот каким образом он, никогда не слышав ничего на этот счет напрямую и не имея никакого, кроме самого смутного, представления о взаимоотношениях между полами, получил твердое впечатление, что женщины не любят мужчин, что они смотрят на них как на своего рода больших, уродливых, вонючих и нелепых животных, которые всячески помыкают женщинами, а прежде всего — заставляют женщин о них заботиться. В его сознание глубоко впечаталось и застряло примерно до двадцатилетнего возраста убеждение в том, что сексуальный акт приносит удовольствие только мужчине… картинка, которую рисовало тут его воображение: мужчина преследует женщину, сбивает ее на землю и наскакивает сверху, как петух — он это часто видел — проделывает это с курицей».

Рассказчик в «Да здравствует фикус!» так открывает шестую главу:

«Женщины, женщины! Неотвязная проблема! Ну что бы человеку забыть про это или, как дано прочей живой твари, лишь изредка прерывать равнодушное целомудрие вспышками минутного вожделения?! Как петушок — потоптал, спрыгнул и пошел, ни обид, ни угрызений, никакой занозы в мозгах. Без острой надобности вообще не замечает своих подружек и, если те вертятся слишком близко, клюет, чтоб не хватали его зернышки. Повезло хохлатому самцу! А вот злосчастному венцу творения вечно трепыхайся, мучайся памятью и совестью»[66].

Так много правильных слов говорится в шутку, и представленный выше отрывок явно ироничен, но не будет преувеличением сказать, что писал Оруэлл для мужчин. Более того, и в его художественных произведениях, и в его публицистике слово «феминистка» или не встречается вообще, или сопровождается презрительной усмешкой. Он включил феминисток в свою знаменитую классификацию носителей странных до абсурдности убеждений, наряду с пламенными поборниками фруктовых соков и сандалет на босу ногу, беглыми квакерами и прочими чудаками из «Дороги на Уиган-Пирс». Похоже, он считал, что если уж говорить о балансе сил между полами, то женщины, если хотите, уже и так обладают достаточными привилегиями.

Об источнике или источниках подобного неприятия биографы не могут сказать ничего точнее, чем написано в его книгах. Обсуждение его матери было, вероятно, запретной темой (хотя и в меньшей степени, чем обсуждение отца). Он постоянно ощущал свою непривлекательность для противоположного пола. В его печально известной школе, которая обрела бессмертие благодаря эссе «О радости детства», присутствовала жена директора, бессердечная и, что ни говори, хитрая и лицемерная «Флип», легко находившая его слабые места и унижавшая его. В этом эссе есть особенно сильная сцена: ужасная женщина сумела смешать в одном невыносимом эпизоде бесчестье ночного недержания мочи, угрозу телесного наказания и муку стыда перед представительницей другого пола. Маленького Эрика Блэра заставили столкнуться с проблемой непристойности и неприличия задолго до того, как у него появилось первое представление о любви и сексе, не говоря уже о взаимоотношениях между двумя этими понятиями.

Многие юные англичане, травмированные психически совершенно таким же образом, отправлялись в колонии и наживали себе неприятности с «местными» женщинами. Оруэлл не оставил даже намека на причину своего поспешного увольнения из полиции Бирмы, но я фактически уверен в наличии здесь этого скрытого момента, в конечном счете заставившего — наряду с общим отвращением к империализму — Оруэлла поменять свои воззрения. В социальном плане система эксплуатации в Бирме была основана на двойных стандартах. В доступе в Английский клуб могло быть и бывало отказано даже самым образованным из бирманских и индийских мужчин. Но даже самая необразованная бирманская девушка могла быть принята в бунгало белого мужчины — с оплатой и через заднюю дверь. (Флори, главный герой «Дней в Бирме», в едва заметной ремарке признает, что реально выкупил свою сожительницу из местных у ее семьи.) Более того, в издевательствах над бирманцами как над людьми чувствуется несомненная дрожь возбуждения: достаточно всего нескольких фраз, сорвавшихся с губ Элиса, садиста из местного клуба, чтобы понять, какого рода непристойности постоянно мечутся в его мозгу и с каким знанием дела Оруэлл их подмечает.

Последний пункт может представлять особую важность, поскольку подобные вещи лучше понимают те, кто имел грех личного с ними знакомства. Оруэлл мог иронично отшучиваться на этот счет, как сделал он это в письме к своему другу, Бренде Солкед, написанном в 1934 году:

«Вчера я обедал с мистером Эде. Он несколько феминистичен и думает, что если женщина выращена точно так же, как мужчина, то она сможет метать камни, составлять силлогизмы, хранить секреты и так далее. Он заявил мне, что мои антифеминистские взгляды объясняются, возможно, садизмом! Я никогда не читал романов маркиза де Сада — к сожалению, они слишком сложны для моего понимания».

Позднее, в 1960 году, мисс Солкед расскажет в эфире «Третьей программы» BBC, что «в действительности он не любил женщин». С тех пор подобные бездоказательные заявления прозвучали со стороны множества феминисток «левого» толка, особенно ярко — в работе «Снова на Уиган-Пирс», написанной в 1984 году Беатрис Кэмпбелл. Эта книга несколько перегружена попытками покритиковать Оруэлла за то, что тот рассматривает собранный им материал с точки зрения представителя среднего класса, что и было — для Беатрис — разумеется, первоначальной и главной целью его экспедиции, и о чем четко заявлено на первых же страницах. Описывая его маскулинные воззрения, она оказывается на более надежной почве — хотя бы потому, что это не то, в чем он готов был открыто признаться.

Зная об идеологической связи между телом человека и его разглядыванием, мисс Кэмпбелл поспешила отметить акцентированное внимание Оруэлла к физическим данным шахтеров, его открытие, что «только когда вы видите шахтеров внизу, в угольной шахте, с обнаженными торсами, вы понимаете, насколько это первоклассные мужчины. Большинство из них небольшого роста (высокие мужчины на этой работе находятся в невыгодном положении), однако практически все они обладают самыми первостатейными телами: широкие плечи, грудная клетка суживается книзу, переходя в гибкую, тонкую талию, четко очерченные небольшие ягодицы и мускулистые бедра, и нигде ни одной унции избыточной плоти». Разумеется, здесь не обошлось без классовых отличий: слова вроде «первоклассный» и «первостатейный» употребляются офицерским составом в отношении выдающихся «экземпляров» из людей другого ранга, и разумеется, Оруэлл, утверждавший, что шахтеры имеют фигуры, подходящие для гвардейцев, допускал комплимент в духе, как выразилась Кэмпбелл, похвалы выпускника Итонского колледжа. (До середины 1980-х годов Национальный союз шахтеров был известен как «Бригада гвардейцев лейбористского движения».)

Нет ли в этом тексте налета гомоэротики? Сложно с уверенностью утверждать о полном ее отсутствии. Мы знаем, как в Итоне Оруэлл подвергался немилосердным насмешкам со стороны Сирила Коннолли из-за того, что он якобы ослеп от любви к другому мальчику, а также располагаем заверениями его друга и коллеги Рейнера Хепенстолла в том, что тот сам был объектом взрослого гомосексуального «пылкого вожделения» Оруэлла (хотя подобные утверждения в то время могли быть вполне обычным делом). В его художественных произведениях единственная действительно привлекательная девушка, Элизабет Лакерстин из «Дней в Бирме», изображена обладательницей необыкновенно мальчишеского телосложения. Возможно, неразумно заходить столь далеко, однако вторая по привлекательности девушка из его творчества, Розмари из романа «Да здравствует фикус!», особенных похвал удостаивается за очарование ее «вида сзади». И кстати, его вторая жена, Соня Броунелл, имела прозвище Броунелл-задница, известное даже за пределами пользующегося дурной славой офиса журнала Horizon. Однако Д. Г. Лоуренс также демонстрировал некоторый интерес к ягодицам и ярко описывал красоту шахтерских тел, избежав при этом подозрений в скрытом гомосексуализме. Однажды я спросил Ирвина Кристола, в 1960-х годах помогавшего Стивену Спендеру редактировать Encounter, как в те времена ему виделся культурный Лондон из культурного Нью-Йорка. Кристол ответил довольно холодно, рассказав, что он и его жена были ошеломлены тем, как много, судя по всему, здесь было гомосексуалистов. Я помню, насколько меня удивило его удивление. Аналогично упорное удивление со стороны Оруэлла тому, что в мире искусства и литературы может быть столько джентльменов, предпочитающих джентльменов, кажется как минимум странным.

Более многообещающим с точки зрения популярной психологии выглядит очевидный факт, что Оруэлл был просто не способен пройти мимо этого вопроса. Он не упускал ни одного случая, из кожи вон лез, чтобы наподдать хорошенько «женоподобным мальчикам», «голубым» и «содомитам», а это, как мы знаем, может быть плохим знаком. Тем не менее нельзя быть полностью уверенным, даже при всем перечисленном, что мисс Кэмпбелл имеет все права утверждать, будто мужчины практикуют «массовый нарциссизм», тогда как женщинам, ввиду «подчиненности их пола», это не свойственно. Однако здесь напрашивается один с виду нелогичный вывод. А не может ли нарциссизм стать утешением в подчинении?

Основой производства тех индустриальных областей, которые посещал Оруэлл, были хлопок и уголь, и мисс Кэмпбелл абсолютно права, указывая, что игнорируя первый вид производства в пользу последнего, он не обращал никакого внимания на индустриализацию женского труда. Он точно так же не обращал на нее никакого внимания и в случае с углем, либо ничего не зная о долгой истории работы женщин на приемных площадках шахт, либо оставаясь к ней равнодушным; этот трудовой вклад женщин в дело разгрузки угля особенно был привычен на сосредоточенных вокруг Уигана шахтах. Ни в коем случае нельзя сказать, что женщины вообще отсутствовали в путевых заметках Оруэлла, однако являлись они там в качестве жен, или дочерей, или юных особ, погрязших в скуке домашнего хозяйства. Если бы он знал о том, что женщины работают в шахтах, скорее всего, он пришел бы в ужас; по представлениям большинства образованных людей, женщин и детей должны были оберегать от столь адской работы как минимум со времен лорда Шефтсбери[67].

Однажды Оруэлл попробовал повторить свой успех в деконструкции «Еженедельников для мальчиков» в эссе о женских журналах. Основываясь на фрагментах, что Оруэлл все же написал, Дейдра Беддоу, еще одна критик-феминистка, выразила сомнение в том, что его так и не удавшаяся и не воплотившаяся статья представляла бы какую-либо ценность:

«Осведомленность Оруэлла о существующем в обществе классовом неравенстве идет рука об руку с недостатком понимания неравенства гендерного, сходясь с ним в одной точке в его рассуждениях относительно женских журналов. Подсознательно Оруэлл понимает, что эти журналы помогают скучающим девочкам с фабрик или изнуренным матерям пятерых чад мечтать „прикинуться богаче, чем они есть“, но по большому счету совершенно не осознает, насколько сильно укрепляют эти журналы гендерное неравенство, продвигая в обществе доминирующий в межвоенные годы стереотип женщины — образ домашней хозяйки».

Возможно, здесь мы все же имеем грех недеяния. Мисс Беддоу продолжает перечисление недостатков Оруэлла, жалуясь на женские образы в его произведениях, которые выходили либо сварливыми ведьмами, либо дурами, либо хищницами, либо старомодными чучелами, либо дамами жадными и беспринципными (Элизабет из «Дней в Бирме» — не исключение). И это, между прочим, чистая правда. Это правда даже в отношении Молли, «глупенькой хорошенькой белой кобылы», которая позволила купить себя за несколько ленточек и пару кусочков сахара. Не то чтобы мужчины в этих романах — неопрятные, эгоистичные, злопамятные и подавленные — являются образцом. Тем не менее в одном мисс Беддоу права. Абсолютно каждый женский персонаж практически полностью лишен и намека на способность мыслить и размышлять. Элизабет Лакерстин бессмысленно примитивна до такой степени, что понимание этого шокирует даже потерявшего голову от любви Флори. Дороти из «Дочери священника» оперирует элементарными понятиями слепой христианской веры, которая не может поддержать ее в простейшем споре с деревенским атеистом и кончается вместе с крушением всех ее убеждений. Хильда, супруга Джорджа Боулинга, героя романа «Глотнуть воздуха», принадлежит к типу прижимистых, постных дам, единственные выходы, совершаемые ею с мужем, — это собрания Клуба левой книги, поскольку там бесплатный вход. Обладательница сладчайшего характера Розмари из «Да здравствует фикус!» даже и не претендует на то, чтобы хотя бы в общих чертах понять, о чем там говорит Гордон. Когда Уинстон Смит из романа «1984» начинает читать вслух волнующе опасную, запрещенную рукопись Эммануэля Голдстейна, его предполагаемая соучастница Джулия немедленно засыпает.

Что можно сказать здесь в защиту Оруэлла? Частично его большие литературные проекты были предназначены для того, чтобы показать глухую беспросветность, во многом свойственную английской жизни. Немногие образы могли подчеркнуть это столь же ярко, как образ бессмысленно увядающей женщины. В одной из лучших сцен «Дочери священника» Дороти осознает, что попала в ловушку, став учительницей в отвратительной школе, истинное предназначение которой состояло в преднамеренном оболванивании юных девушек. Джордж Боулинг чувствует крайнее отвращение при виде того, как отвратительный мужчина-контролер запугивает и мучает женщину-продавца. В романах и газетных колонках Оруэлла часто упоминается жалкое существование, которое влачит этот «класс домработниц», хотя ни Кэмпбелл, ни Беддоу этого не замечают, продолжая обвинять его в том, что он игнорирует страдания погрязшей в нищете прислуги. И когда Беддоу заявляет по поводу романа «Да здравствует фикус!», будто в нем изображаются недалекие читательницы, потерявшие голову от женщин-писательниц десятого плана, но при этом отсутствуют мужские эквиваленты как авторов, так и читателей, она просто изобличает себя в том, что не дочитала довольно короткий и очень сильный роман.

Мы знаем, что в свое время Оруэлл женился на Эйлин О’Шогнесси, одной из самых трезвомыслящих и интеллигентных женщин, чья жизнь оборвалась во время неудачно проведенной операции. Позднее он признавался, что иногда обращался с ней дурно, однако все люди, знавшие их лично, согласны с тем, что он был ей бесконечно предан, а после ее смерти буквально онемел от горя. Он влюбился в Селию Керуан, одну из самых блестящих и одновременно самых красивых женщин своего поколения, и безуспешно просил ее руки. Почти в предсмертной агонии он попросил руки Сони Броунелл, на этот раз успешно. Каким бы сложным человеком ни была Соня, ее трудно описать как женщину поверхностную или бездарную. Это событие заслуживает того, чтобы записать его на правую, кредитную сторону счета, хотя, как мы узнаем позже, умирающему Оруэллу в голову иногда приходили мысли, будто женщины могли быть влекомы искушением заполучить пожизненную синекуру «писательской жены». Но несмотря на всю беспомощность и трагичность своего положения, Оруэлл не мог бы сделать предложения руки и сердца женщине, которая давала хотя бы малейший повод называть себя безмозглой.

«Женщины в художественной прозе Оруэлла, — по довольно банальному замечанию Беддоу, — не могли быть счастливы без мужчины». С той же остротой можно было бы сказать, что женщины эти — Дороти, к примеру, — вообще не были созданы для счастья или, возможно, несчастными их делали мужчины. И определенно есть все основания говорить о том, что все мужчины в его романах совершенно неспособны быть счастливыми без женщин. Да, их возмущала собственная потребность в женщинах, как и многих других мужчин, как, очевидно, и самого Оруэлла. Да, они с недоверием относились к узам брака как к «силкам», расставленным ханжеским и жадным обществом. Но в любые времена писать о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами, пренебрегая этими моментами, было бы равносильно отказу от правдоподобия.

Если и искать дискриминацию, то найти ее можно в настоящем предубеждении, которое испытывал Оруэлл в отношении женщин бесполых или потерявших свою женственность, покрывшихся морщинами и (или) превратившихся в мужеподобные существа. Это старый мужской мотив; в случае Оруэлла в нем, похоже, слышится созвучие с крайне неприязненным или подозрительным его отношением ко всему «ненатуральному». Изучая критику Оруэлла со стороны феминисток, удивительно было обнаружить полное игнорирование ими его особого отношения к противозачаточным средствам и абортам. Он никогда не выражал своего отношения к этим вопросам в полноценном эссе, но брезгливо уклонялся, если все-таки вынужден был обращать на них внимание. Во время Второй мировой войны он заметил, что товары, для производства которых требовался дефицитный каучук, потеряли в качестве и их трудно найти, в то время как мужские контрацептивы имели качество прекрасное и были широко доступны. Составляя словесное описание будущего бездушного устройства социальных служб, он непременно включал в перечень полуутопических его отличительных черт наличие центров по контролю за рождаемостью или центров искусственного прерывания беременности, описываемых им крайне пренебрежительно. И когда бы он ни рассуждал о проблеме народонаселения, он обязательно вставал на позиции мрачного антимальтузианства, утверждая, что его самовоспроизводство без должного темпа и известной энергии станет невозможным. Содержание некоторых писем и воспоминаний позволяет предположить, что Оруэлл считал себя бесплодным, и это добавляло веса к тому грузу, что тяготел над ним в его отношениях с женщинами.

Важным исключением здесь является образ Розмари из романа «Да здравствует фикус!». Забеременев в результате своего самого первого (и очень разочаровывающего) сексуального опыта, она все же отказывается пойти на моральный шантаж в отношении не слишком достойного любви Гордона Комстока. Поэтому Комсток по своей собственной инициативе решает взвалить на себя ответственность выбора между грехом аборта и «силками» женитьбы, то есть решения одной из старейших дилемм новейшей литературы. К этому моменту мы уже хорошо знаем слабый, жалостливый голос Комстока, поэтому в прозрении внезапно повзрослевшего Гордона нам явно слышится голос самого Оруэлла:

«Гордон вздрогнул. До него вдруг дошло, о чем они толкуют. „Ребенок“! Крохотный живой зародыш, растущий там, в ее утробе. Глаза их встретились, и промелькнул момент какой-то небывалой близости. Как будто их самих тайно связала невидимая пуповина. Нельзя, почувствовал Гордон, нельзя по-другому! Это будет, ну, святотатство, что ли»[68].

Невозможно пожелать более четкого и короткого доказательства того, насколько герой полагался на основные инстинкты. Неосязаемая пуповина связывает пару столь же крепко, как мать и дитя; преждевременно их разделить, руководствуясь эгоистическими мотивами, означает совершить не имеющее названия, но тем не менее вполне определенное преступление против человечности.

Разумеется, как только Гордон отправился в публичную библиотеку, чтобы проконсультироваться по поводу каких-нибудь книг по эмбриологии и беременности, он столкнулся с неприятной дамой другого рода: «В отделе выдачи книг за барьером восседала недавно кончившая университет, блеклая, крайне неприятная дама в очках. Насчет всех посетителей (по крайней мере, мужского пола) у нее имелось твердое подозрение: ищут порнографию»[69].

Существует предел старому доброму здравому смыслу и элементарной порядочности, мы можем быть в этом уверены. В одном из домов в трущобах Йоркшира Оруэлл стал причиной семейного спора, в который был вовлечен, потому что поступил как любой хорошо воспитанный человек из среднего класса и помог миссис Сирл помыть посуду. Ее муж и другие гости мужского пола были этим сильно смущены. Сама миссис Сирл держалась в споре нейтральной позиции. И тут он заметил, что женщины ничуть не меньше мужчин были настроены считать домашние дела ответственностью женской стороны: «Я полагаю, они, так же как и мужчины, боялись, что мужчина растеряет мужские свои качества, если он, лишь по причине отсутствия работы, превратится в этакую Мэри-Энн». Также он писал, что этим пролетарский дом отличается от дома среднего класса, в котором на хозяйских ролях вполне могла оказаться женщина, если не ребенок. Взяв эту мысль в качестве отправной точки, Дженет Монтефьоре поставила вопрос по поводу объективности Оруэлла в отношении женщин. Ее книга «Писатели-мужчины и писатели-женщины 1930-х: опасный паводок истории» по прошествии многих лет представляется самым проницательным феминистским текстом своего периода. Тем не менее в отношении хорошо известного оруэлловского описания несчастной молодой женщины, промелькнувшей перед рассеянным взглядом человека, по-барски обозревающего мир из окна проходящего поезда, она употребляет довольно стандартный набор слов:

«С помощью документального описания бессловесной девушки из трущоб, чье неприглядное физическое страдание отражает общую ничтожность рабочего класса, Оруэлл использует образ женского тела как символ классового различия… Риторический троп, основанный на изображении женского тела в качестве олицетворения целого класса, является отличительной чертой литературы социалистического направления тридцатых годов… — и в действительности чем-то напоминает и даже превосходит образ матерей-гарпий из пьес Одена, Ишервуда и Спендера, во всем остальном имеющих мало с ним общего».

Довольно правдиво, однако, зрелище юной девушки, у которой отобрали ее весну и выбросили в безнадежность каторжной работы и унижения, — это «троп», за помощью к которому в деле борьбы с бесконечной нищетой и невежеством никто не пожелал бы обратиться, если бы без этого можно было обойтись. И если бы Оруэлл обошел вниманием эту фигуру и другие ей подобные, обязательно нашлись бы феминистки, заявляющие, будто он наделяет женщин некой формой «невидимости». Мисс Монтефьоре, судя по всему, одновременно и допускала, и исключала такую возможность, позднее написав: «Оруэлловская девушка из трущоб, кажется, страдала, полностью отдавая себе отчет в своей „ужасной судьбе“, хотя увидеть и озвучить это ее безмолвное осознание могли только глаза и разум буржуазного писателя». Такого рода «объективный» диагноз непременно будет балансировать на грани тавтологии: мы не увидели бы эту женщину, если бы Оруэлл не был поражен, столкнувшись с такой острой нуждой; именно он понял, взглянув в ее лицо, что страдает она не как бессловесное животное, что не все в ней умерло для осознания ужаса ее положения. Разве он не выразил то, о чем беззвучно сообщала она? Поэтому фраза Монтефьоре: «то, каким образом физическое бедственное положение женщины превращается в метоним страдания класса, намекает на наличие неких ярких, специфически буржуазных фантазий о гендерной дифференциации тела и знания» — заявление, подтвердить которое невозможно. Альтернатива, ею предлагаемая, — самому быть этой женщиной, на практике ощутить все то, что было столь ярко и детально описано: взмокшее, зудящее тело, пальцы, сдирающие с кожи въевшуюся грязь. Нельзя было бы дальше уйти от субъективности восприятия, как самому стать субъектом — невозможное требование при любых обстоятельствах и одно из тех, что категорически отрицают весь смысл реалистичной, на основе личного опыта написанной заметки.

Один вывод можно сделать точно: Оруэлл любил и желал женственность, но женоподобность его скорее отпугивала. И он точно не любил, даже боялся женоподобных мужчин и мужеподобных женщин. Где-то в глубине своего сознания он догадывался о том, что война между полами является неотъемлемой частью естественного порядка вещей. В лучшие свои моменты он не позволял себе оправдывать природным предначертанием существование таких вещей, как разделение труда на мужской и женский или тиранию в семейных отношениях. Сам будучи жертвой патриархальных предрассудков, он как нельзя лучше подходил на роль твердого, но любящего отца. Однако благожелательный патриархат и есть та самая концепция, против которой совершенно справедливо восстают феминистки, так как в этом — их предназначение. Мы до сих пор остаемся свидетелями и участниками битвы, ведущейся вокруг того, что является, а что не является «естественным» в человеческих и сексуальных отношениях. В конце концов, в защиту Оруэлла можно сказать, что он обозначил свое участие в этом бесконечном конфликте с достоинством и минимумом лицемерия.

В предыдущих главах мне было довольно просто утверждать, что Оруэлл по существу оказался «прав» по поводу трех величайших проблем человечества: фашизма, сталинизма и империализма, и «правоту» эту ему обеспечила его твердая приверженность интеллектуальной честности и независимости. Но встает один вопрос: была ли у него возможность еще и отстоять все свои завоеванные позиции?

Я выбрал одну очень показательную цитату из книги «Секретная пропагандистская война Британии» Поля Лашмара и Джеймса Оливера, представляющую собой историю Департамента информационных исследований (IRD) министерства иностранных дел Великобритании:

«Репутация Оруэлла как иконы левого движения получила сокрушительный удар, от которого, возможно, он и не оправится, в 1996 году, когда стало известно о его близких контактах с „рыцарями холодной войны“, которым он даже предлагал собственный черный список из восьмидесяти шести „сочувствующих“ коммунистам. Как отметила Daily Telegraph: „Для некоторых это было подобно тому, если бы Уинстон Смит по собственной воле стал сотрудничать с полицией мысли в „1984““».

Это, или что-то подобное этому, является пересказом событий, который с тех пор с успехом пользуется довольно широкой известностью. Совершенно не трудно продемонстрировать его полную ошибочность, хотя бы опираясь исключительно на доказательства, приведенные Лашмаром и Оливером. Я предпочитаю краткое изложение их работы, поскольку оно лишено ненависти к Оруэллу, которой обезображены другие версии этой истории.

Только документально подтвержденные факты:

1. Оруэлловский список сочувствующих сталинизму интеллектуалов не был «обнаружен» в 1996 году. Он появился в биографии профессора Бернарда Крика, впервые опубликованной в 1980-м.

2. Черный список — это перечень имен, составляемый теми, кто имеет возможность повлиять на увольнения или прием на работу. Попасть в черный список означает лишиться возможности устроиться на работу по политическим причинам, не связанным с рабочими качествами человека. Это словосочетание не имеет и никогда не имело никакого другого смысла.

3. Даже если Daily Telegraph и писала что-то подобное, и даже если слова эти были выбраны не для того, чтобы упомянуть «некоторых», кто действительно так думает, Департамент информационных исследований не имеет ничего общего ни с какой «полицией мыслей», не говоря уже о той полиции мыслей, что появляется на страницах романа «1984».

Но на этом полное искажение мотивов Оруэлла ни в коем случае не заканчивается, как и не ограничиваются этим методы, с помощью которых были стремительно, но не глубоко посеяны семена этого «разоблачения». Все обстоятельства дела заключаются в следующем. Оруэлл и его друг, Ричард Рис, одно время были увлечены тем, что Рис называл «комнатной игрой». Игра эта заключалась в угадывании, кто из известных персон мог бы оказаться предателем в случае вражеского вторжения или наступления диктатуры, а кто — нет. Оруэлл играл в эту игру годами, относясь к ней одновременно и с серьезностью, и с фривольностью. В новогодние праздники 1942 года он написал длинное письмо в Partisan Review, в котором сообщал о разнообразных пораженческих настроениях, царящих среди британских журналистов и интеллектуалов. Его тон был беспристрастен; он указывал на странный альянс между во многом расходящимися друг с другом фракциями. Он также анализировал попытки многих интеллектуалов приспособиться к власти силы, в качестве примера беря происходящее по ту сторону Ла-Манша:

«И немцам, и вишистам довольно просто удалось сохранить существование фасада „французской культуры“. Многие французские интеллектуалы с готовностью поменяли веру, и немцы также оказались готовы привлечь их к делу, даже тех из них, кто был „декадентом“. В этот самый момент Дрие ла Рошель редактирует Nouvelle Revue Française, Паунд облаивает евреев на римском радио, Селин выступает ценным экспонатом в Париже, а если не он, так его книги. Всех перечисленных можно было бы собрать под заголовком культуробольшевизмусы, однако они также ценны как сильные карты в игре против британской и американской интеллигенции. Если немцы войдут в Англию, здесь произойдет то же самое, и я думаю, я мог бы составить хотя бы предварительный список людей, которые могли бы переметнуться на другую сторону» (выделение мое. — К. Х.).

Обратите внимание на дату этого письма. Здесь следует принять во внимание, что до недавнего времени Советский Союз состоял с Гитлером в военном альянсе — альянсе, громко защищаемом английскими коммунистами, — и московское радио осудило морскую блокаду нацистской Германии со стороны Великобритании как варварскую борьбу с цивилизацией. В 1940 году немецкая коммунистическая партия опубликовала заявление, в котором по некоторым диалектическим основаниям приходила к выводу, что Британская империя в некотором отношении была хуже германского национал-социализма. Оруэлл никогда не уставал разоблачать подобные вещи; они относились к иллюзиям или заблуждениям того рода, что имеют реальные последствия. И не упускал он возможности описать разновидность интеллектуалов — Э. Х. Карр выступает в качестве известнейшего примера, — способных со зловещим спокойствием сменить верность одному деспотическому режиму на верность другому.

Не в меньшей степени относится к делу и совершенное им в Испании открытие: коммунистический режим во многом опирается на террор и страх перед анонимными обвинениями, на секретных информаторов и шпионов в полиции. В те времена официальным героем всех юных коммунистов был Павлик Морозов, 14-летний «пионер», который выдал советской полиции свою собственную семью за преступное укрывательство зерна. В результате он был убит жителями деревни; изваяния ребенка-мученика в Советском Союзе были обычным делом; долгом добросовестного члена партии считалось желание превзойти его пример.

Отвращение Оруэлла к этой культуре предательства не сводилось лишь к беспощадной правдивости стиля, в котором он писал, и к тому, как он заклеймил эту культуру в романе «1984». Всю свою жизнь он ненавидел цензуру, травлю и черные списки в любой их форме. Даже когда на пике Второй мировой войны из тюрьмы был выпущен сэр Освальд Мосли — жест снисходительности, пробудивший сильное недовольство со стороны людей, считавших себя антифашистами, — Оруэлл заметил, что ему было неприятно видеть левых, протестующих против права заключенного быть доставленным в суд. Той же линии он придерживался и в отношении тех, кто протестовал против снятия правительственного запрета на публикацию Daily Worker, уделив лишь немного времени, чтобы отметить привычное отсутствие толерантности, свойственное многим сотрудникам собственно редакции Daily Worker. В мае 1946 года он писал, что основной опасностью образования любой руководимой коммунистами фракции внутри лейбористского движения он считает следующее: «Очень вряд ли подобное приведет к формированию подконтрольного коммунистам правительства, но может способствовать возвращению во власть консерваторов — которые, полагаю, с точки зрения России представляют меньшую угрозу, чем зрелище успехов, достигнутых лейбористским правительством».

В последнем предложении изложена вся суть вопроса. И крайние левые, и левые демократы с помощью разных подходов пришли к единому заключению: сталинизм — это отрицание социализма, а не одна из его версий. Оруэлл был свидетелем массовых расправ, проводимых агентами Сталина в Испании, он был одним из немногих, призывавших обратить внимание на приговоры, вынесенные социал-демократам Эрлиху и Альтеру в сталинизированной Польше. Ожесточенный конфликт со «сталинтерном» был для Оруэлла не вопросом академических разногласий или расхождения во мнениях. Он воспринимал его как личную и очень реальную угрозу. И компания по запрету или ограничению доступа к его книгам — внесения его и его творчества в «черный список» — возглавлялась тайным сторонником коммунистов, который имел отношение и к издательской деятельности, и к официальным властям Британского государства. Бюрократ из министерства информации по имени Питер Смолка — вот кто тихо помогал организовать фактический запрет «Скотного двора». Здесь можно было бы подвести следующий итог: в конце 1940-х годов Оруэлл сражался за собственное выживание как писатель, кроме того, он верил, что в борьбе против Сталина на карту поставлено сохранение демократических и социалистических ценностей.

Было ли возможно вести эту борьбу, не прибегнув к помощи «сил реакции»? Во всем, что делал и писал Оруэлл в тот период, чувствуется, какое решение он стремился принять. Он помог составить и распространить заявление от лица Комитета защиты свободы, протестующего против чисток лиц, подозреваемых в крайних политических взглядах, в органах государственных служб. Комитет настаивал на запрете скрытых проверок и на введении следующих предохранительных мер:

1. Человек, чье дело проходит проверку, должен иметь возможность призвать профсоюзного или любого другого представителя выступать от его имени.

2. Необходимо потребовать, чтобы все обвинительные утверждения подкреплялись прямыми доказательствами, это особенно актуально в тех случаях, когда с обвинениями выступает МИ5 или же Особая служба Скотленд-Ярда, источники информации которых скрыты.

3. Имеющие отношение к делу органы государственной службы или их представители должны быть допущены к перекрестному допросу лиц, предоставляющих против них улики.

Это заявление, подписанное среди прочих Оруэллом, Э. М. Форстером, Осбертом Ситуэллом и Генри Муром, впервые было опубликовано в Socialist Leader 21 августа 1948 года. (Тут я не могу не указать на то, что было это ровно за двадцать лет до ввода советских войск в Чехословакию; это заявление появилось в то время, когда шла эффективная сталинизация этой страны, сопровождающаяся этническими чистками всего немецкоязычного населения при содействии множества «внепартийных» организаций. Оруэлл был одним из немногих, кто яростно выступал против подобного развития событий, опередив и Эрнеста Геллнера, и Вацлава Гавела в своем предвидении того, как антигерманский расизм будет использоваться в качестве демагогического прикрытия построения авторитарного и националистического государства.) Все эти детали невозможно найти ни в одной из изданных работ, посвященных предполагаемой роли Оруэлла как агента полиции, в большинстве оценок авторы предпочитают в негодовании шарахаться от одной идеи о возможности контактов с министерством иностранных дел Британии.

Насколько все-таки обширным был масштаб этих контактов? 29 мая 1949 года лежащий в больнице Оруэлл удостоился визита Селии Керуан, которая, помимо прочего, была служащей IRD. Кроме того, еще она состояла в родстве с Артуром Кестлером, благодаря чему Оруэлл уже был с нею знаком и даже предлагал ей руку и сердце. Они обсуждали необходимость привлечь к борьбе против коммунистов социалистов и независимых радикалов. Эта тема была близка сердцу Оруэлла и прежде, что мы знаем из истории его усилий распространить «Скотный двор» в Восточной Европе, не выходя из дома. Мисс Керуан также была близка его сердцу, и некоторые из защитников Оруэлла по доброте своей допускают, что это обстоятельство вкупе с крайней болезненностью его состояния могло привести к моменту слабости. Я считаю, что подобные аргументы и слишком сентиментальны, и вовсе неправдоподобны. Он сказал ей то, что сказал бы любому другому, и что он повторил бы при любой возможности в печати, а именно: многим респектабельным представителям левых взглядов с отличной репутацией нельзя доверять, если дело дойдет до их обольщения Москвой. 6 апреля он писал к Ричарду Риису с просьбой найти и передать ему его «записную книжку в четверть листа с бледно-голубой картонной обложкой» в которой можно найти «перечень коммунистов-подпольщиков и сочувствующих, который мне хотелось бы обновить». Эта инструкция сама по себе показывает, что первоначальный список составлялся Оруэллом не по приказу государственных служб. Вне всякого сомнения, был и другой список, с именами старых сторонников нацистов и потенциальных коллаборационистов, но не в этом суть. Сегодня Оруэлла порицают скорее не за то, что он вел список, а за то, что включал в него не тех людей.

Неизлечимость глупости бюрократического аппарата Британии и необходимость хранить «государственную тайну» означают, что список из 35 имен, переданный Селии Керуан, до сих пор недоступен для нашего изучения. Государственный архив Великобритании с глухой бессмысленностью повторяет, что «документ удерживается министерством иностранных дел». С одной стороны, понятно, что меры эти принимаются для защиты еще живущих людей от посмертных домыслов Оруэлла, хотя даже эта абсурдная оговорка со временем должна терять остатки смысла. Тем не менее у нас есть его записная книжка, пусть и не обновленная, и нам не нужно официального разрешения, чтобы составить о ней собственное мнение.

Без сомнения, список иллюстрирует эксцентричность Оруэлла и приоткрывает его личные обиды. По сути, очень немногое из него материализует утверждения Рииса, будто «это было своего рода игрой, в которую мы играли — обсуждали, кто может быть платным агентом и агентом чего и пытались определить глубину предательства, на которое могли бы быть способны те, кого мы так любим ненавидеть». Чтобы быть точным, только один человек из списка когда-либо обвинялся в агентурной деятельности, но даже в этом случае было использовано определяющее слово «почти наверняка». Это был Питер Смолка, он же Смолетт, бывший менеджер Breaverbook newspaper и кавалер ордена Британской империи, тот самый чиновник министерства информации, кто оказал давление на издательство Jonathan Cape с тем, чтобы оно отказалось от «Скотного двора». С тех пор было достоверно установлено, что Смолка действительно являлся агентом советских секретных служб; здесь мы видим стопроцентное соответствие между заявлением Оруэлла о том, что конкретное лицо было завербовано иностранной спецслужбой, и известными ныне фактами. Как сам он выразился, впрочем, довольно мягко, в письме к Селии Керуан, приложенному к списку: «В нем нет никаких сенсаций, и я не думаю, что он расскажет вашим друзьям что-нибудь, им неизвестное… если бы это было сделано раньше, возможно было бы остановить людей наподобие Питера Смолетта, сумевших доползти до серьезной пропагандистской работы, где они, весьма вероятно, получают возможность причинять нам много вреда». «Мы» здесь — это левые демократы. В тот же самый день Оруэлл пишет Ричарду Риису, заявляя, что только потому, что некий конкретный член парламента от Лейбористской партии оказался другом всем печально известного, ужасного Конни Циллиакуса, нельзя считать доказанным, что он «подпольщик». И добавляет: «Мне кажется очень важным пытаться угадать субъективные чувства людей, поскольку в противном случае невозможно будет предсказать их поведение в ситуации, где результат определенных действий будет очевидным даже для того, кто сам себя обманывает… Самое трудное — это решить, каких позиций придерживается тот или иной человек, придется рассматривать каждый случай индивидуально». Сотрудники сенатора Джозефа Маккарти не демонстрировали даже намека на подобную проницательную бдительность.

Немногие из кратких записей списка содержат более чем десяток слов, написанных от руки. И многие из них выдержали проверку временем на удивление успешно. Кто может возразить по поводу такой обобщающей характеристики Мартина Кингсли: «Испорченный либерал. Очень непорядочный?» Или если взять описание другого редактора New Statesman, позднее пришедшего в журнал: «<??? Политический карьерист. Сионист (в этом случае — искренний). Слишком нечестен, чтобы быть выраженным попутчиком». В последнем предложении — забавный парадокс: Оруэлл искренне уважал честных ленинцев. Практически треть его записей заканчивается вердиктом: «Возможно, нет» или же «Только симпатизирующий», — записанным на месте, выделенном для обозначения партийности. Дж. Б. Пристли обозначен как человек, получивший крупную сумму, вырученную от успешного издания его работ в Советском Союзе; что ж, и действительно получил, как теперь известно.

Многие критики, и особенно — Фрэнсис Стонор Сондерс в книге «Who Paid the Piper?» («Культурный фронт холодной войны»), позволяют себе деликатно морщить нос, упоминая о включении Оруэллом в список информации о расе и, как это теперь называется, «сексуальных предпочтениях». Это правда, что Исаак Дойчер включен в список как «польский еврей», но также правда, что он и был польским евреем. Затем Луис Адамич идентифицируется — а почему нет? — как «рожденный в Словении, а не в Хорватии». По поводу разносторонней личности, Конни Циллиакуса, позднее — очень влиятельной фигуры, скорее возникают вопросы: «Финн? Еврей?» (он был и тем, и тем). Должен заметить, что долго и громко смеялся, увидев характеристику Стивена Спендера как человека, «имеющего склонность к гомосексуализму»: характеристика, разумеется, не была абсолютно полной; а также имя Тома Дриберга, который попросту записан как «гомосексуалист», что не может и половины рассказать об этом человеке. Мисс Сондерс высокомерно пояснила, что обвинения подобного рода в те дни могли грозить парню неприятностями. Да, но только не со стороны британской разведки или министерства иностранных дел, в чем мог бы заверить ее Гай Берджесс. Хью Макдиармид, поклоняющийся Сталину шотландский поэт, был описан Оруэллом как «крайний англофоб». Мой друг Перри Андерсон, редактор New Left Review, пытался к этому прицепиться, пока я не указал ему, что Макдиармид назвал «англофобию» одним из своих любимых развлечений в «Кто есть кто». Именно Перри Андерсон и опубликовал в «Компонентах национальной культуры», напечатанных в New Left Review в 1968 году, схему, согласно которой холодная война в этическом и национальном плане происходит из британской среды интеллектуалов-эмигрантов, от Нэмира, Берлина, Гомбриха и Малиновского до Поппера, Мелани Кляйн и, разумеется, Исаака Дойчера. В 1992 году вновь напечатал эту диаграмму, на этот раз — в своей книге «Английские вопросы». Я защищал его оба раза. Лучше знать о людях подобные вещи.

Есть в списке очень небольшое количество странностей, как, к примеру, комментарий «крайний черный расист» напротив имени Поля Робсона. Но даже некоторые из самых ориентировочных суждений об американцах в некоторых случаях оказываются весьма проницательными. Генри Уоллес, будучи редактором New Republic, однажды уже заставил Оруэлла прекратить посылать свои материалы в журнал, в котором тот почувствовал излишнюю мягкость к Сталину. Сделавший ставку на поддержку со стороны коммунистической партии в своей президентской кампании 1948 года, Уоллес скомпрометировал и уничтожил репутацию американских левых на несколько поколений вперед. Заслуженный ветеран борьбы на фронтах критики с администрацией Трумена, И. Ф. Стоун, морально и интеллектуально был слишком упрям, чтобы в свое время на это указать.

Слишком уж сильно был раздут этот относительно тривиальный эпизод, дающий недоброжелателям Оруэлла последний шанс очернить его имя, опираясь на его правоту. Причины, по которым к этой теме следует относиться осторожно, заключаются в следующем: IRD не был ни заинтересован в слежке за личной жизнью людей, ни вовлечен в нее, его целью было привлечение к работе твердых социалистов и социал-демократов; по причине изложенного Оруэллом личного его мнения никто не пострадал, да и не мог пострадать; «конфиденциально» Оруэлл не сообщил ничего отличного от того, что систематически повторял публично. И хотя некоторых из фигурантов списка Оруэлл знал лично, большинство не были ему знакомы. Это немаловажный факт, поскольку любой доносчик и «наседка»-осведомитель по праву считается тем, кто предает друзей и коллег в расчете либо на сделку с правосудием, либо на получение личной выгоды. Однако мнение Оруэлла насчет конгрессмена Клода Пеппера или вице-президента Уоллеса абсолютно немыслимо было притянуть к данной категории. Не могло оно (и не смогло) и помешать их карьере. Более того, ничто в списке не сравнится со степенью ядовитости презрения, которое сквозило в опубликованном его обращении к профессору Дж. Д. Берналу и другим редакторам Modern Quarterly с призывом прояснить, сознательно ли они действовали как агенты Сталина или нет. В мае 1946 года на страницах недолго просуществовавшего Polemic он спросил следующее:

«Что конкретно имеет в виду профессор Бернал, говоря о „братстве“ и „самом тесном в истории“ взаимопонимании между Британией и СССР? Значит ли это, к примеру, что большому количеству независимых британских наблюдателей следует позволить свободно передвигаться по территории Советского Союза и отсылать домой сообщения без цензуры? Или что советских граждан следует поощрять к чтению британских газет, прослушиванию BBC или убеждать более дружески смотреть на общественные установления в этой стране? Очевидно, имел в виду он не это. Следовательно, он имел в виду, что русскую пропаганду в этой стране следует усилить, а критикам советского режима (заклейменным „коварными распространителями взаимного недоверия“) следует закрыть рот»[70].

Возьмем, к примеру, случай Конни Циллиакуса, сегодня — почти забытого, который, однако, еще на моей памяти был одной из главных фигур левых лейбористов. На страницах Tribune Оруэлл обвинил его в том, что он добровольно взял на себя обязанность представлять интересы советского мироустройства, вследствие чего между двумя мужчинами разгорелся довольно колкий обмен мнениями. Закончилось все следующим образом. В 1946 году Оруэлл и другие призвали Циллиакуса подтвердить или опровергнуть предполагаемое свое отношение к коммунистическим Польше и Восточной Германии как к истинным демократиям. Циллиакус ответил:

«Что я действительно говорил касательно советских зон ответственности в Германии и Польше: то, что я увидел, не было парламентской демократией в том виде, к которому мы привыкли на Западе и который является наиболее зрелой и развитой ее формой, но было революционной демократией, демократией в самом простом, истинном смысле, демократией как „правления народа, избранного народом и для народа“, по великому определению Авраама Линкольна».

Тогда это звучало точно так же, как звучит сейчас, — как приговор Циллиакусу, вынесенный им самим. Но что сегодня не до конца понимается — так это относительная устойчивость подобных взглядов среди ученых, интеллектуалов и профсоюзных лидеров того времени. Именно против этой вездесущей ментальности и боролся Оруэлл. Позвольте, однако, заметить, что он абсолютно не одобрял британскую интервенцию в Грецию (по секретной части договора между Сталиным и Черчиллем о судьбе Польши) и что он, хоть и скрепя сердце, подписал петицию о смягчении приговора Алану Нанну Мэю, ученому, передавшему секретные данные ядерных исследований — маловероятно, что они действительно были «секретными», как считал Оруэлл — Советскому Союзу.

Меркантильные мотивы тоже можно исключить. Некоторые из тех, кто работал на IRD, позднее получили деньги, правда довольно скромные, за свои памфлеты или брошюры, показывающие Сталина или Мао не совсем энтузиастами-реформаторами. В поздние годы своего существования IRD повторил путь многих британских структур времен холодной войны и попался на темной истории со щедрыми вознаграждениями со стороны ЦРУ. Как бы то ни было, Оруэлл продолжал публиковаться бесплатно, отказывался брать авторские вознаграждения с эмигрантских групп и вообще вел себя так, будто его кормили вороны[71]. Щедрость, с которой в дальнейшем ассоциировалась публикация в таких журналах, как Encounter, была достаточным аргументом для пробуждения подозрений и презрения в людях, гораздо более алчных, чем был он. Поэтому предположение, будто в более циничные, грабительские времена он смог бы разработать и предпринять какие-либо действия, избегать которых предпочитал даже в пору лишений, должно представляться очень сомнительным.

Было время, когда самиздатовский тираж «Скотного двора» Оруэлла был конфискован американскими властями в Германии и книги были либо сожжены на месте, либо переданы в руки Красной армии. Оруэллу действительно было очень трудно противостоять одновременно и сталинизму, и западному империализму, стараясь при этом сохранять свою независимость. Однако глупость государства лишь прибавляла ему уверенности, что в любом случае, пока жив, он всегда будет его жертвой и никогда — его слугой. Британскому министерству иностранных дел, почти десять лет действовавшему на стороне Сталина, в середине 1940-х внезапно потребовались антисталинские силы. И теперь, в своем поиске честных и достойных доверия авторов, ему не к кому было обратиться, кроме левой Tribune. С точки зрения средней или длительной исторической перспективы это нельзя было отнести к позорным моментам в развитии британского социализма. И здесь — одна из причин, по которым Британию минули панические настроения и чистки маккартизма. «Предательству людей просвещенных»[72], как чистым сталиноидам, так и их консервативной разновидности, твердо противостояли такие группы, как Комитет защиты свободы. Оруэллу нельзя отказать в посмертном его вкладе в дело сохранения жизнеспособности этой свободолюбивой, искренней традиции. В холодную войну было многое, включая головокружительно опасную гонку вооружений, стремление сохранить колониализм как систему жизнеобеспечения, невообразимое число случаев подкупа (или преследования и запугивания) известных интеллектуалов и даже откровенный сговор с бывшими пронацистскими элементами в Центральной и Восточной Европе. Однако также в ней присутствовало противостояние с отравляющей иллюзорностью притязаний советской системы на роль левой демократии. И в ходе напряженной конфронтации Оруэлл содержал свой маленький участок фронта этой войны в неизменной чистоте.

Статус Оруэлла как образца правдоискательства, объективности и приверженности истине, закрепившийся за ним при жизни и не снятый после смерти, в еще большей степени поддерживает жизнеспособность его идей, чем обманчиво простой вопрос о том, является ли он эталоном «английскости». Я ставлю все это в один ряд, поскольку существует глубокое расхождение между англосаксонской традицией и попытками объяснить этот мир, предпринимаемыми «континентальными» теоретиками.

В последние три десятилетия двадцатого века англосаксонский мир подвергался интенсивной колонизации школами, проповедующими постмодернизм и «деконструкцию» текста, нашествию идей «нового романа», а также тех, кто считает «объективизм» идеологией. В общежитиях британских и американских университетов наличие книжек Фуко и Дерриды считалось чем-то большим, чем следование моде. На левом фланге попытка Луи Альтюссера возродить коммунизм как интеллектуальную абстракцию отражала, возможно, последний вздох идеи, умиравшей вместе с погружением Альтюссера в собственное безумие. Принадлежавший к наиболее бесстрастным и беспристрастным философам («постмодернизм» — это квинтэссенция идеи, заключающейся в том, что ничто на этом свете не повторяется второй раз, как в первый) Жан Бодрийяр заработал себе репутацию такими предположениями, как вымышленность природы войны в Персидском заливе, войны, которой, по его парадоксальному заявлению, «в реальности» никогда не было.

В противостоянии между культом всего скрытого, потенциально возможного, «виртуального» и его критиками постоянно всплывало имя Джорджа Оруэлла. Новая фаза старого спора началась с предложения журналу Social Text сатирической статьи профессора Алана Сокала, что было в 1997 году. В своей статье профессор утверждал, что контроль и эксперимент как основа научного метода сами являются продуктами человеческой культуры и поэтому не обладают независимой правомочностью. Увидев свои невообразимые аргументы принятыми редакторами и опубликованными, профессор Сокал признался в мистификации. С этого момента споры вокруг конкурирующих в академических трудах тенденций приняли слегка озлобленный тон. До такой степени, что в январе 2000 года в статье, опубликованной академическим журналом Lingua Franca, профессор Джеймс Миллер предложил обзор сложившейся обстановки под провокационным названием: «Обязательно ли плохо писать?»

Вопрос этот не лишен некоторого смысла. Такие гуманитарии, как Джудит Батлер из Калифорнийского университета, приводили доводы в пользу того, что «лингвистическая транспарентность» есть обман, вынуждающий интеллектуалов ограничивать себя повседневностью и мешающий им «осмысливать мир более радикально». Те, кто разделял эту позицию — Гаятри Спивак самый среди них известный, — имели склонность цитировать Теодора Адорно. Те, кто им противостоял — Ноам Хомский, к примеру, — обычно использовали в качестве опоры для своей критики приверженность Оруэлла к простой полемической речи. Противопоставляя Адорно и Оруэлла, профессор Миллер предлагает некоторые найденные им совпадения, некоторые антитезы и некоторые неожиданные обобщения.

Адорно подозревал, что «простые слова» являются проводниками единообразия, поскольку практики, как выразился он в своем классическом труде Minima Moralia, не настолько свободны, насколько им кажется. «Только то, что не требует прежде всего усилий для понимания, считается ими доступным для понимания; только то слово, что введено в обращение миром торговли, не имеющее никаких дополнительных связей, опознается ими как знакомое. Немногое способствует деморализации интеллектуалов в большей степени. Те, кто желал бы этого избежать, должны распознавать защитников коммуникабельности как предателей того, что они провозглашают». Джудит Батлер представила этот текст — если она сможет когда-нибудь простить это выражение — как свой. На самом деле смысл этого текста очевидно прозрачен, и в нем мало найдется того, с чем Оруэлл мог бы не согласиться. Он обожал привлекать внимание к тому, как манипулируют общественным мнением с помощью политических слоганов и рекламных джинглов, к тому, каким образом попавшие в ловушку манипуляции люди начинают выражать подобающие мысли, даже им не принадлежащие:

«Когда вы думаете о чем-то абстрактном, вы с самого начала склонны прибегнуть к словам; и если вы не сделаете над собой сознательного усилия, господствующий диалект ворвется в ваше сознание и сделает всю работу за вас, ценой затуманивания и даже подмены изначально вкладываемого вами смысла».

Адорно как бы отвечает любезностью на любезность, написав следующее: «Когда есть то, что необходимо сказать, безразличие к литературной форме всегда означает догматизацию содержания».

Разница между ними, однако, заключается в соответствующем отношении как к тем, кто речь произносит, так и к самой речи. Страшась демагогических популистских элеменов, свойственных современному деспотизму, Адорно полагал, что людям культуры и таким, как он сам, беженцам, следует придерживаться не склонного к уступкам интеллектуального элитизма. Противореча самому себе, он также утверждал, что «ясность, объективность и здравый смысл» — это немножко больше, чем «идеология», разработанная «редакторами, а затем и авторами, для их собственного удобства». Ну хорошо, любая форма рассуждений может считаться до некоторой степени разработанной, а любая позиция, включая очевидно нейтральную, в каждом частном случае идеологична. Однако для Оруэлла обиходный язык с его общепризнанными и понятными правилами является одним из обязательных условий для становления открытой демократии. (Я не могу доказать это при помощи приведенных в пример текстов, однако в его работах присутствует достаточно восторженных упоминаний о протестантской революции, чтобы увериться в том, что сам Оруэлл связывал ее с длительной борьбой за перевод Библии на родные языки верующих, чтобы она более не оставалась Книгой внутренней католической «латинской» партии.) «Литературная проза в том виде, в котором мы ее знаем, — писал он, — есть продукт рационализма, продукт протестантской эпохи, независимой личности».

Стилистически между двумя этими авторами имеется определенное сходство. Им нравилось начинать или заканчивать свои эссе с приковывающих внимание обобщений или парадоксов. (Адорно: «В психоанализе нет правды, кроме преувеличений»; «Нормальность — это смерть». Оруэлл: «Автобиографии не нужно доверять, если в ней не приоткрывается нечто постыдное», «Свобода — это рабство»). Оруэлл не читал Хайдеггера или Гуссерля, но он оказался бы весьма восприимчивым к точке зрения Адорно по поводу «авторитарной личности». Эти двое радикально расходились во мнении насчет соблазнительности страдательного залога или безличных имен; Оруэлл прекрасно бы понял, что двигало Адорно, когда тот писал: «Самовоспроизводящаяся неразбериха: иго насаждается теми, кто от него страдает», однако сам бы он выразился более резко и энергично, предложив, возможно, актуальные примеры.

В 1980-х и 1990-х было много пустых разговоров вокруг дихотомии понятий «язык» и «речь», обсуждений работ Лакана и Соссюра, много было дано определений структуралистской парадигмы. «Язык» пытается определить суть заранее, «речь» предлагает шанс интерполировать одно-два слова. Анализируя эти споры, Перри Андерсон отметил, что «даже величайшие писатели, чей гений повлиял на целые культуры, обычно в очень незначительной степени меняют язык». В этом смысле Оруэлл не был исключением, хотя благодаря ему в язык влился свежий ручеек политических понятий, а еще ему удалось изменить их восприятие даже самыми неграмотными людьми, заставить осознать их силу.

Адорно был высококвалифицированным музыкальным теоретиком, особый интерес проявлял к атональным работам своего друга Альбана Берга. Использовал музыкальные аналогии, описывая наследие Ницше, который нисколько не заботился об общественном мнении и любопытствовал, слушает ли его хоть кто-нибудь, когда он напевает себе «тайную баркароллу». Кто же, вопрошает Адорно, может жаловаться, если даже «самый свободный из самых свободных духом людей не пишет больше для воображаемого потомства… а только для мертвого Бога?» С тем же отчаянием, с которым Оруэлл писал свой «1984» — первоначальный заголовок которого, «Последний человек в Европе», звучал с явным намеком, — он лично ощущал, каково это — быть последним римлянином, ожидающим варваров. Свой обреченный текст мистер Смит адресовал:

«Будущему или прошлому времени, когда мысль свободна, когда люди отличаются друг от друга, когда они не одиноки, — времени, когда есть правда и сделанное нельзя назвать несделанным.

Из века однообразия, из века одиночества, из века Большого Брата, из века двоемыслия — привет!»

Этот поступок вполне выдерживает сравнение с адорновским образом Ницше, который «оставляет за собой послание в бутылке, подхваченное наводнившим Европу потоком варварства». Однако пусть Смит и не упомянул новояз в своей литании, Оруэлл ясно дает понять, что для того, чтобы противостоять двоемыслию и лжи, нет никакой необходимости в новом языке. Нужна лишь чистая и простая речь, слова которой значат только то, что они значат, а сказанное можно опровергнуть с помощью ее собственных терминов. Очень часто подобным запросам будет соответствовать старый язык, органически связанный со старыми истинами, сохраненными и переданными по наследству великой литературой.

Адорно, лично переживший отчаяние и внутреннее изгнание, подобное судьбе Смита, потерял веру даже в это. «После Освенцима поэзия умерла» — так он выразился в своем знаменитом утверждении, столь же глубоком, сколь и абсурдном. Ни один из этих двоих не поверил бы, что спустя всего лишь полстолетия после заключения пакта между Сталиным и Гитлером каждый крупный город Европы сможет утверждать, что имеет свободную прессу и свободный университет. Таким исходом мы обязаны им обоим, но в несколько большей степени все же англичанину, а не франкфуртскому теоретику.

«Объективность» мысли, на практике столь же недосягаемая, сколь и неограниченная, до некоторой степени может быть полезной, как минимум — в качестве отправной точки теоретических отсылок. Понимание собственной субъективности необходимо для того, чтобы иметь хотя бы возможность размышлять над «объективностью»; чтобы передать это осознание, наш современный диалект слегка искажает работы Гейзенберга и Геделя. Не все такие понятия, как «нейтральный», «беспристрастный», не говоря уже о «непредубежденном», «бескорыстном» и «справедливом», передают одно и то же значение, они просто являются эстетизированной формой субъективных притязаний.

Споры, дебаты и словесные перепалки, в которых принимал участие Оруэлл, уже ушли в историю, однако манера его подачи себя как их участника и писателя имеет все шансы войти в историю как своеобразный пример. Впервые я пересекся с его работами примерно в одно время с моим знакомством с поэзией У. Х. Одена, и меня сильно расстроило, что разногласия между этими людьми сделали невозможным какое-либо между ними сотрудничество или соавторство в создании произведений исключительной моральной чистоты. Виноват в этом Оруэлл: его атака на Одена стала одним из немногих случаев проявления жестокости в его прозе, что может быть связано с его необоснованным, мещанским предубеждением против гомосексуализма. Однако этот печальный эпизод имел свои последствия, искупившие многое, что я постараюсь доказать.

В мае 1937 года — самом худшем месяце битвы между Испанской республикой и губительными метастазами сталинского режима, поражавшими испанскую государственность изнутри, — Оден публикует длинный и прекрасный стих, название которого звучит просто: «Испания». Публикация эта не обошлась без пропагандистской направленности — первоначально она вышла в печать как рекламный памфлет ценою в шиллинг, выручка от продажи которого направлялась в пользу благотворительной организации «врачебной помощи» Народного фронта. Тем не менее и формой, и содержанием стих этот выражает саму суть Испании («На той засушливой территории, фрагменте, отколотом от Африки/и грубо припаянном к изобретательной Европе»)[83], места, которое вскоре захватит умы и сердца думающих людей («материализуются наши мысли,/угрожающие формы нашей лихорадки/точны и живы»); и наконец, страдания, пережитые теми интеллектуалами, которые, обычно избегая насилия, решились оставить свой нейтралитет и, подавив внутренний протест, одобрили применение силы в целях самозащиты:

Сегодня преднамеренно увеличены шансы смерти,

сознательное принятие вины за необходимое убийство;

сегодня трата усилий на тонкую эфемерную книжицу и скучную встречу.

Пер. Н. Любимова.

Пер. С. Сухарева.

Аллюзия на работу Ницше «Утренняя заря, или Мысль о моральных предрассудках» (о горячих — страстных — и холодных добродетелях). — Прим. ред.

Автором этого афоризма считается Ф. Э. Дзержинский. — Прим. ред.

«Лицемерие — это та дань, которую порок вынужден платить добродетели», Ларошфуко. — Прим. пер.

В узком смысле — вопрос о роли Англии в истории Британии, в широком — вопрос о роли Англии (и Великобритании) в мире. — Прим. ред.

Рассерженные (или сердитые) молодые люди — группа молодых британских писателей 1950-х гг., основной темой творчества которых был протест молодого современника против окружающей действительности. Представителями этого течения были, в частности, Джон Осборн, Джон Уэйн и др. — Прим. ред.

И продолжают ценить. Немедленно после событий 11 сентября 2001 года, когда огромное количество интеллектуалов и псевдоинтеллектуалов продемонстрировали что-то вроде нейтралитета по отношению к жертвам в Нью-Йорке, и в Пенсильвании, и в Вашингтоне, и к фашистам-теократам из «Аль-Каиды» и «Талибана», по электронной почте люди пересылали друг другу следующий отрывок из «Заметок о национализме», эссе Оруэлла 1945 года: «Большинство пацифистов или принадлежат к малоизвестным религиозным сектам, или просто являются проповедниками гуманности, которые выступают против пресечения человеческой жизни и в своих рассуждениях предпочитают не идти дальше этого. Существует, однако, меньшинство интеллектуальных пацифистов, подлинным, хотя и непризнаваемым, мотивом которых выступает ненависть к западной демократии и преклонение перед тоталитаризмом. Пацифистская пропаганда обычно сводится к утверждению, что одна сторона так же плоха, как и другая. Но если присмотреться повнимательнее к описаниям молодых пацифистов, то можно обнаружить, что в них нет и следа беспристрастия и что они почти всегда направлены против Британии и Соединенных Штатов» (пер. В. Мисюченко и В. Недовишина). — Прим. авт.

Прямая отсылка на устройство, описанное в романе «1984», — телевизор, оснащенный камерой слежения, транслирующей информацию о владельце полиции мыслей. — Прим. ред.

Здесь и далее перевод эссе М. Теракопян.

Пер. В. Луккарева. «Мулмэйн» — поэтическая передача старого названия Моламьяйна — Моулмейн, которое, естественно, использует и Оруэлл. — Прим. ред.

Пер. В. Домитеевой.

Пер. В. Домитеевой.

Это любительское упражнение в антропологии можно оставить на совести американского историка, списав буквальное толкование фразеологизма на слабое знание русского языка и истории. — Прим. ред.

«Томми Аткинс», пер. С. Маршака.

Пер. В. Топорова.

Хиндустани — лингва франка Северной Индии (до раздела Индии термины «хиндустани», «хинди» и «урду» были синонимами, хотя эти языки все же несколько отличаются друг от друга). — Прим. ред.

В Индии — англизированный туземец, пренебрежительно. — Прим. пер.

Рут Правер родилась в семье польских евреев, в Кельне; в 1939 году семья Рут бежала в Англию. — Прим. пер.

Квиетизм — религиозное течение в католичестве, предполагающее мистико-созерцательный взгляд на мир и моральную отрешенность. В более широком смысле — непротивленчество, безвольная покорность божественной воле. — Прим. ред.

Пер. Ю. Жиловца и Е. Литвак.

Во время Второй мировой в Остерли Парк проходили обучение первые добровольцы в школе, которую с разрешения владельца организовал Уинтрингем. — Прим. пер.

Пер. В. М. Недошивина, Д. Иванова.

«Народный фронт» — распространенная в 1930-х годах концепция широкого политического союза левых и центристских партий (коммунистических и социал-демократических) для защиты демократии и прав трудящихся, а также для противостояния потенциальной угрозе фашизма. — Прим. ред.

Народное прозвание добровольческих формирований в Великобритании времен Второй мировой. — Прим. пер.

Пер. П. Глушко, А. Сергеева по изданию «Современная американская поэзия», 1975 г. — Прим. пер.

Более подробно о раскрытых московских архивах и находящихся в них доказательствах по делу Оруэлла читайте в моей вступительной статье к книге «Оруэлл в Испании» (издательство Penguin, 2001 г.). — Прим. авт.

Пер. П. Глушко, А. Сергеева по изданию «Современная американская поэзия», 1975 г. — Прим. пер.

Первая часть цитаты взята из «Памяти Каталонии», пер. Зверева, Кабалкина, Воронина, вторая часть — из «Вспоминая войну в Испании», пер. Зверева. — Прим. пер.

Пер. В. Голышева.

Пер. Е. Кассировой.

Мавсол — правитель Карии, которому после смерти была возведена гигантская гробница. Отсюда происходит, в частности, слово «мавзолей». — Прим. пер.

Пер. С. Маршака.

В тексте романа Берджесса «ОК» — объединенное королевство, или «объединенный коллектив» — закрепившаяся журналистская острота. — Прим. пер.

Вероятно, речь идет об идее Бернхема о том, что ядерным оружием должны обладать только США, в руках которых оно является «единственной защитой — свобод Западной Европы». — Прим. ред.

Без предварительной подготовки — (лат.).

Бэббит — маленький, скромный человек, изначально — герой одноименного романа Синклера Льюиса. — Прим. пер.

В психоанализе — стадия психополового развития девочек, характеризующаяся их острым желанием иметь мужские гениталии. — Прим. ред.

В оригинале — очень английский фразеологизм changed ships on a falling tide, что дословно переводится «поменял корабли в отлив». — Прим. ред.

По всей видимости, речь идет о спорах по поводу оценки войны в Испании и мюнхенского сговора, а не о реальных боевых действиях. — Прим. ред.

Пер. В. Мисюченко. — Прим. пер.

Дешевые еженедельники, традиционный формат «бульварного чтива» в США. — Прим. ред.

Байрон, «Дон Жуан», песнь 3. Перевод оригинала (…our masters then/Were still, at least our countrymen; дословно — «…те, кто нами правил тогда, были хотя бы нашими соотечественниками») адаптирован применительно к смыслу высказывания Оруэлла, обыгравшего двойное значение слова master — «властитель» и «мастер». — Прим. ред.

Собирательный образ англичанина, простодушного, грубоватого, но искреннего. — Прим. пер.

Неофициальное название юго-восточных штатов США, входивших в Конфедерацию штатов Америки. — Прим. пер.

Пер. В. Домитеевой. Адаптировано под суть высказывания автора. — Прим. ред.

Шекспир, «Ричард II». — Прим. пер.

Фраза Томаса Карлейля. — Прим. пер.

Мейджор намекает на своего оппонента, Тони Блэра, обыгрывая созвучие фамилий. — Прим. ред.

Пер. В. Воронина.

Пер. Э. Соловковой.

Государственный информационный документ. — Прим. пер.

Пер. Э. Соловковой.

Субурбия — городские окраины, Аркадия — пасторальный рай. — Прим. пер.

Пер. Б. Лейви.

Пер. Б. Лейви.

Пер. В. Домитеевой, К. МакИннес.

Пер. В. Домитеевой.

В православной версии псалтыря из-за разницы в нумерации этот псалом идет под номером 99. — Прим. пер.

Британский филолог, писатель, поэт, видный политик-консерватор. Скандально известен антииммигрантским выступлением под названием «Реки крови», которое стоило ему места в теневом кабинете консерваторов. — Прим. ред.

Лить кварту в кружку объемом в пинту — английская идиома, обозначающая принципиальную невозможность что-либо сделать. — Прим. пер.

Пер. В. Голышева.

Свифт был деканом собора Святого Патрика. — Прим. пер.

1066 год — год битвы при Гастингсе. — Прим. ред.

Пер. В. Голышева.

Пер. В. Домитеевой.

Лорд Шефтсбери (граф) — наследственный титул пэра Англии, введенный в 1672 г. — прим. ред.

Пер. В. Домитеевой.

Пер. В. Домитеевой.

Уже в своих лекциях середины 1960-х годов под названием «Две культуры» Ч. П. Сноу мог вызывающе сказать: «Если у ученых будущее — в крови, то реакцией традиционной культуры будет желание, чтобы будущего вообще не существовало… Сравните „1984“ Джорджа Оруэлла, пример сильнейшего из возможных желания того, что будущее не должно наступать, и „Мир без войны“ Дж. Д. Бернала».

Эта клевета на Оруэлла и это заискивание перед самым выдающимся поклонником Сталина из «научных» кругов были благосклонно приняты в академии, правда не после скандала с Лысенко, но после того, как стало известно содержание «секретного доклада» Хрущева 1956 года.

Вороны кормили пророка Илию, 1 Цар., 17:1–6. — Прим. пер.

Отсылка к роману Жюльена Бенд. — Прим. пер.

Пер. В. Домитеевой.

Пер. Ю. Фокиной.

Кингсли Уильям Эмис (1922–1995) — английский литератор, один из основателей литературного направления «рассерженные молодые люди». — Прим. ред.

Пер. Ю. Фокиной.

Литературный персонаж Сакса Ромера, воплощение зла, криминальный гений. — Прим. пер.

Пер. М. Теракопяна.

Отрывки из «Дочери священника» в переводе В. Домитеевой.

Персонажи из романов Диккенса «Николас Никльби» и «Дэвид Копперфильд», соответственно. — Прим. ред.

Роман Джона Брейна. — Прим. пер.

С французского на английский. — Прим. пер.

Здесь и далее пер. И. Сибирянина.

Пер. А. Кабалкина (адаптировано под аргументацию Хитченса). — Прим. пер.

Пер. П. Глушко, А. Сергеева по изданию «Современная американская поэзия», 1975 г. — Прим. пер.