Читатели держат в руках новую книгу о работе внешней разведки. Большинство авторов уже публиковали свои произведения о различных случаях из своей богатой разведывательной практики. Многие разведчики, выйдя в отставку, стали профессиональными писателями, как, например, Борис Григорьев, Александр Киселев, Алексей Ростовцев. Их перу принадлежит ряд книг о разведке, неизменно получающих благожелательную оценку читательской аудитории, журналистов, литературной критики. По сюжетам некоторых книг снимаются телепередачи и кинофильмы. Многие произведения авторов-разведчиков стали ярким событием современной исторической прозы.

Цель нашего сборника, разумеется, гораздо скромнее. Готовя его к печати, мы постарались собрать наиболее типичные случаи из разведывательной практики, прежде всего то, что составляет будни разведки. Думаем, что это поможет читателю понять, какими заботами живут люди этой героической профессии.

Внимательный читатель, разумеется, обратит внимание на то, что видное место в сборнике отведено деятельности отечественной внешней разведки органов госбезопасности в Германии. Это, конечно, не случайно: в 30-е годы именно от Германии исходила угроза новой мировой войны, и перед разведкой стояли задачи по выявлению истинных замыслов ее правящей нацистской верхушки. В годы «холодной войны» через Германию, разделенную на два государства, проходила «линия фронта» между Востоком и Западом. О том, как работала советская внешняя разведка в этой стране в довоенные и послевоенные годы, рассказывается в очерках журналиста С. Маслова, воспоминаниях ветеранов разведки В. Кукушкина и Б. Наливайко.

Но деятельность нашей внешней разведки, разумеется, не ограничивалась Германией, и читатель, знакомясь с очерками А. Киселева, Э. Колбенева, Н. Самарина, Б. Григорьева и других авторов, узнает из первых рук немало интересного для себя о работе разведки в других странах. И здесь перед ней стояли непростые проблемы, с которыми, как свидетельствуют ветераны, разведка успешно справлялась.

Не секрет, что жизнь каждого разведчика богата самыми разнообразными событиями, порой невероятными. Каждый разведчик мог бы рассказать массу интереснейших примеров из своей оперативной жизни и рабочей практики. О жизни «бойцов невидимого фронта» можно было бы написать не один увлекательный роман. Многие из них, став писателями, такие романы пишут. При этом, разумеется, они строго соблюдают государственную и служебную тайну, ибо бывших разведчиков не бывает, и даже на пенсии они вынуждены соблюдать требования конспирации.

Будни разведчика порой полны драматических событий. Но иногда бывает так, что анекдотический случай из его служебной практики оборачивается неожиданными последствиями, благоприятными и не очень, как об этом свидетельствуют рассказы Криста Алова «Ночной переполох» и Н. Самарина «Спичка». Эти невыдуманные истории говорят о том, что в разведке важно учитывать самые различные факты, в том числе и малозначительные, ибо профессия разведчика не прощает небрежности даже в мелочах.

Предлагая на суд читателей книгу «Рассекречено внешней разведкой», мы надеемся, что она будет благожелательно встречена самыми взыскательными из них, и наши встречи с любителями этого литературного жанра продолжатся.

Гитлер при скоплении штурмовиков униженно — в знак примирения — жал ему руку. Геббельс гулял у него на свадьбе. Геринг лично вытаскивал его из гестапо, отправляя в почетную ссылку в Китай. Генералиссимус Чан Кайши в нем души не чаял. А он — работал на советскую разведку.

Расхожая фраза: в разведке имена людей становятся известными порой только после провала. Это верно. Но все-таки чаще — после смерти. И то не сразу. Я не имею в виду недопрожитые жизни. Многие доживают свой век спокойно, некоторые — вполне комфортно. Есть и долгожители, об одном из которых пойдет речь. Но людям разведки — кадровым ли офицерам или агентуре — не позавидуешь. Потому, что часто их хоронят дважды. Сначала с негромкими почестями (это еще если позволяют обстоятельства) предают земле. А затем они оказываются погребенными под слоем архивной пыли до лучших времен. И ничего не попишешь. Судьба…

С такими, не самыми веселыми мыслями, я взялся за историю жизни Вальтера Стеннеса. Скудность фактуры настроение не поднимала. Имя Стеннеса как важнейшего источника информации для советской разведки рассекретили недавно. Написано у нас о нем мало. Йозеф Геббельс, вечно озабоченный Стеннесом, потратил на него в своих дневниках, пожалуй, больше чернил. Но можно ли у нас кого-то за это осуждать? Нет уже в живых главного действующего лица, умерли непосредственно знавшие Стеннеса участники событий, в которые тот был вовлечен. Что осталось? Архивная папка со шнурками и ворохом документов в ней. Бумажная развертка человеческой судьбы. Там уж пером особо не разгуляешься. Какой бы пухлой ни была та папка, все равно в итоге получится плоско. И ничего не попишешь. Специфика…

Тогда почему все-таки Стеннес? Зачем браться за безнадежную с виду тему? Отвечу вопросом: а зачем вообще заниматься журналистикой?

Есть у меня, впрочем, и другие объяснения. Вот уже окончательно развеяна легенда создателя западногерманской разведки Райнхарда Гелена о том, будто Борман после войны (и не иначе как наш агент) укрылся в Советском Союзе. Теперь с американской подачи проверяем похожую версию уже в отношении шефа гестапо Мюллера. Не ново. Когда-то к выводу о том, что советская разведка активно пользовалась услугами Мюллера, приходили только на основании того, что на него, реального, не похож артист Леонид Броневой, сыгравший в известном фильме. Ну неспроста же, мол, такое! А Мюллером в результате оказывался… Штирлиц — по тому же самому принципу внешнего сходства. Мы ищем — и находим! — прототип Штирлица среди разведчиков, которые работали в Латинской Америке… Да что мы — ослепли, что ли?

По состоянию рассекреченности архивов СВР на сегодняшний день никто, повторяю, никто — из людей, работавших на советскую разведку, — не был столь близок к нацистской верхушке, как Стеннес. Более того, Стеннес был не просто вхож в нее — он к ней принадлежал. Гитлер при огромном скоплении штурмовиков униженно — в знак примирения — протягивал ему руку. Геббельс гулял у него на свадьбе. Геринг лично вытаскивал его из гестаповских застенков — с условием, что Стеннес в считанные часы отправится в почетную ссылку: немецким военным советником в Китай. Борман пытался продвинуть по службе «людей Стеннеса» уже после того, как тот оказался в опале. А Чан Кайши в нем души не чаял…

Только не надо делать из него Штирлица! Уже хотя бы потому, что Стеннес, племянник иерарха номер два католической церкви в Германии, никогда не назвал бы католического священника Шлага пастором. Это почти то же самое, как если бы он назвал его раввином или муллой. Мелочь? Эта мелочь стала бы первой, на которой Штирлиц засыпался.

Если уж ставить кого-то вровень со Стеннесом, то, несомненно, фигуру посерьезнее. Я бы не испугался назвать в этой связи имя Рихарда Зорге, с которым, кстати, Стеннеса свела судьба на Дальнем Востоке. Конечно, они были скроены из разного материала. Что для Зорге было естественным — неприятие нацизма — стало для Стеннеса итогом мучительного внутреннего развития личности. Но по своему масштабу, по насыщенности жизненного опыта эти личности, безусловно, сопоставимы.

Разница же в том, что Стеннес, выражаясь грубоватым языком сегодняшнего дня, фигура абсолютно «нераскрученная». Его имя пока не на слуху. В советские времена ставить его в пример было немыслимо. Уже только потому, что западногерманский гражданин Стеннес тогда был жив (хотя и полностью свободен от каких-либо обязательств перед КГБ). Но будь это и не так, попытки воздать должное заслугам Вальтера Стеннеса были бы перечеркнуты догматиками по причине его «идеологического несоответствия». Хотя это не мешало ему в труднейшие для страны годы считаться «нашим человеком».

В Москве я пытался получить хоть какую-то дополнительную информацию о Стеннесе. Было очевидно, что все пригодные для огласки материалы уже использованы и воплощены в своего рода краткий биографический канон, помещенный в «Очерках истории российской внешней разведки». Но любой канон — не эталон. И это подтвердили уже самые первые шаги при расширении сферы поисков. Нашему читателю известен только год рождения Стеннеса — 1896-й. Год смерти мне назвали уже в мюнхенском Институте современной истории — 1989-й. Вальтер Стеннес умер девяносто трех лет от роду. Неплохой возраст для человека, который в середине жизни совершил попытку самоубийства и до конца дней стыдился своей минутной слабости (об этом, кстати, у нас либо не знают, либо не говорят).

Могу впервые назвать полное — и правильное — имя нашего героя: Вальтер Франц Мария Штеннес. Фамилия Стеннес постоянно резала ухо немцам. «Ст» — это непривычно и даже несколько затруднительно для их артикуляции. Они даже не знают города с названием Сталинград! Символом военной катастрофы в минувшую войну для немцев стал Шталинград, а Сталин и по сей день остается Шталиным. «Штеннес», — подтвердили мне немецкие историки. Откуда взялась коррекция фамилии на англоязычный лад, сейчас уже трудно выяснить. Но я тем не менее буду придерживаться ее в дальнейшем, дабы не сбивать с толку читателей разночтениями. Раз уж существует канон…

Первую скромную журналистскую лепту в работу по прояснению кое-каких установочных, как говорят в разведке, данных на Вальтера Стеннеса мы уже внесли. Начиналась же эта работа в 1939 году с сообщения советского разведчика Николая Тищенко, работавшего в ту пору под дипломатическим прикрытием в гоминьдановском Китае. Перед первой конспиративной встречей с немецким любимцем Чан Кайши он направил в Москву шифротелеграмму. «Прошу проверить Вальтера Стеннеса по учетам Центра и высказать ваши соображения о целесообразности установления с ним контакта» — вот главное, что волновало Тищенко.

Стеннес отнюдь не запутался в сетях советской разведки. Но он осторожно, через посредника, давал понять, как следовало из сообщения Тищенко, что был бы не прочь сам прибиться к нашему берегу. Естественно, к донесению из Китая в Центре отнеслись с особым вниманием. Начальник разведки Павел Михайлович Фитин дал указание поднять дела по Германии и составить справку на Стеннеса. Выполнить задачу, вероятно, было несложно: разведка, оказывается, долгое время присматривалась к Стеннесу как к одному из возможных лидеров антигитлеровской оппозиции. Я не видел той справки, на теперь это, пожалуй, и неважно. Осмелюсь высказать предположение, что я сегодня располагаю куда более богатым материалом о Стеннесе, — о том, кем и (что особенно важно) каким был этот человек. Надеюсь, разведчиков мое заявление не обидит. Ведь в противном случае не стоило бы и браться за перо.

Но делить Стеннеса нам тем не менее незачем. И я не могу не пересказать ключевой для нашей истории диалог Тищенко и Стеннеса во время их первой конспиративной встречи. Она состоялась 14 марта 1939 года на квартире у немца. Первые фразы — что-то вроде светского разговора о политической погоде, зондаж.

Почувствовав взаимопонимание, Стеннес стал более конкретен.

Гитлер говорил своим генералам, что при захвате Австрии и Судет никто из великих держав не выступит против Германии. К сожалению, он оказался прав. Я считаю своим долгом предупредить вас, что Германия активно готовится к войне против СССР. Моя информация основывается на достоверных источниках.

Что вас побуждает к подобной откровенности? Вы понимаете, что я должен задать этот вопрос, — сказал Тищенко и, выслушав собеседника, произнес: — Я понял: цель вашей жизни — уничтожить режим Гитлера.

Но не только это. Когда Гитлер будет низвергнут, необходимо, учитывая особенности нынешней международной обстановки, заключить союз, какое-то соглашение между Германией, СССР и Китаем. Этот альянс станет базой их успешного экономического развития, без каких-либо территориальных притязаний с чьей бы то ни было стороны.

Стеннес еще долго делился своими планами на случай развязывания Гитлером новой мировой войны. Тищенко находил в них немало здравого смысла. Но особый интерес у него вызвало последовавшее вслед за этим открытое предложение сотрудничества.

В мои обязанности советника Чан Кайши входит также руководство его разведкой, — сказал Стеннес. — Я обмениваюсь здесь информацией с представителями разведок США, Англии и Франции. Я мог бы на «джентльменской» основе делиться информацией и с Советским Союзом, но не раскрывая моих источников. Мой опыт подсказывает, что так будет наиболее безопасно для всех, особенно для тех лиц, которые мне доверяют.

Нам нужны союзники в борьбе против Гитлера, и в вашем лице мы видим единомышленника и друга. Что же вы хотите взамен? У нас деловой разговор, и мой вопрос, надеюсь, не выглядит неуместным.

За все, что я буду вам передавать, я прошу только одного: помочь мне проехать в Европу через СССР, когда для этого наступит время.

Понятно было, что Стеннес кое-что не договорил, рассчитывая на сообразительность партнера. Но в Москве после тщательного анализа сочли предложение Стеннеса искренним. На Лубянке завели личное дело особой секретности, закодировав его как «Друг».

…Если б наша разведка выбрала для Стеннеса его самый первый «псевдоним», это, право, была бы не меньшая головоломка для противника. В начале первой мировой войны Стеннес заработал кличку Мэри, чем был обязан добродушным окопным острякам-зубоскалам. Собственно, в молоденьком лейтенанте не было ничего женственного, если не считать женского имени в ряду прочих, мужских. Кстати, Мария — нормальное, обычное второе или третье имя для мальчика, родившегося в католической семье, где неизменно царит культ Пресвятой Девы. Но за это имя Стеннеса постоянно дергали, как девочку за косичку. Страсть лейтенанта к трофеям стала новой мишенью для острот. Стеннесу всегда было важно собственноручно убедиться в надежности и удобстве оружия и снаряжения британских «томми». В итоге Мария «стала» Мэри. А еще его называли Лейтенант Аист — за долговязость и худобу. Но эти ярлыки приклеились к нему ненадолго.

В одном из боев Стеннес получил ранение в ногу. Приказав денщику оставаться на передовой,׳он сам дополз до лазарета. И уже на следующий день — и все последующие недели, пока не зажила рана, — он по-стариковски ковылял с палочкой от полевого госпиталя до своего окопа. С тех пор сослуживцы называли его не иначе как Старик. И в этом уже не слышалось ни капли иронии, равно как и панибратства. В конце концов, девятнадцатилетний Старик уже десять лет не снимал военной формы, впервые примерив ее еще мальчиком в Королевском прусском кадетском корпусе.

Тут недавно в известной газете автор отрапортовал: Стеннес — «отпрыск известного германского аристократического рода». Насколько это соответствует действительности, можно судить уже хотя бы по тому, что у рода Стеннесов не было даже фамильного герба. А в аристократических кругах, знаете ли, положение обязывает. Никакой «голубой крови», никаких дворянских «фон» и «цу» в фамилиях ни по отцовской, ни по материнской линии. Отец Вальтера был чиновником, как сказали бы у нас, районного масштаба. Однако в роду Стеннесов можно отыскать не только чиновников, но и бравых вояк. Отсюда известность семьи в офицерских кругах и вполне логичное зачисление мальчика в кадетский корпус. Вот там из него и делали аристократа. Там учили не только военному делу, но и, к примеру, тому, как правильно надевать перчатки, как входить в ресторан; а танцы преподавал знаменитый балетмейстер Берлинской оперы. Все это, правда, не очень пригодилось Стеннесу в окопах.

Но воспоминания о тех годах остались самыми теплыми.

Я не случайно заговорил о детстве: оно многое предопределяет. В этом был убежден и сам Стеннес: «Мое детство было исполнено счастья, поэтому я и вырос счастливым человеком. Может быть, с Геббельсом мы и не понимали друг друга из-за того, что он никогда не был счастлив — только удачлив. Он был озлоблен из-за своей колченогости, из-за не сложившихся отношений с католицизмом (его ведь воспитывали как будущего священника), но более всего — из-за пережитой в юные годы бедности, которую он никогда не мог забыть. Он был, безусловно, самым способным партийным фюрером. У него был шарм, очень много шарма. Но юность оставалась для него открытой раной. Какое-то время мы тесно сотрудничали, но смотрели на все вещи под противоположными углами зрения, и не было никакой надежды, что мы когда-нибудь поймем друг друга».

О том, как воевал Стеннес, в германской армии ходили легенды. Но при всем его бесстрашии, как ни странно, воевал он без ненависти. Был случай, когда британцы после очередного боя бросили на простреливаемой со всех сторон ничейной земле двух своих убитых офицеров. По приказу Стеннеса его солдаты соорудили трехметровый дубовый крест — настолько тяжелый, что поднять его можно было только вчетвером. Под прицелами неприятеля сорвиголовы из роты Стеннеса выползли с крестом из окопа, дотащили его до места гибели англичан и, вырыв могилы, похоронили павших.

И это при том, что в кайзеровской армии роту Стеннеса — свои же — называли не иначе как «кучка бандитов». Рота отнюдь не была штрафной, но в нее почему-то откомандировывали самых недисциплинированных солдат. Самых строптивых из них располагало к Стеннесу то, что он никогда не был слепым исполнителем приказов, а умел мыслить самостоятельно. Не случайно он заработал на фронте еще один псевдоним — «и.и.». Эта пометка в секретных характеристиках для служебного пользования начальства означала «неудобный подчиненный».

Ну а «кучкой бандитов» его солдат называли все же в первую очередь за дерзость вылазок, в которые Стеннес лично водил небольшие группы в полторы дюжины человек. В период позиционной войны в нем обнаружились уникальные способности организатора фронтовой разведки. Из ночных рейдов он никогда не возвращался без «языка» или ценной информации, к которой, кстати, не всегда прислушивались штабные офицеры. Перед сражением под французским городком Лос Стеннес выяснил, что англичане готовятся к газовой атаке. Начальство отнеслось к его докладу скептически. В результате только тот полк, в котором служил Стеннес, оказался готов к команде: «Газы!» — и только он сумел удержать позиции.

В одном из боев осколок камня после разрыва снаряда угодил ему в висок. С тех пор он уже не мог носить каску: от боли раскалывалась голова. Всего ранений было четыре. И некоторые доброхоты-завистники начали поговаривать, что после них Старик уже не тот. Что, мол, слабо уже ему в разведку. Подначивая, ставили на кон ящик шампанского. А он спокойно уходил в ночь и вскоре возвращался с пленными. Шампанское в итоге пил тот, кто рисковал…

Домой он вернулся с шестью боевыми наградами, среди которых были «железный крест» 1-й степени и «рыцарский крест с мечами». Позже награды постигнет печальная участь. Эти знаки воинской доблести не посмели бы осквернить ни французы, ни англичане, не раз державшие Стеннеса в створе прицела. Но это сделают эсэсовцы, когда Гитлер придет к власти. Они ворвутся в дом Стеннеса, чтобы арестовать его по личному приказу фюрера, но, не застав хозяина, изобьют служанку, а ордена побросают в ведро. И поочередно справят в него нужду. (Когда известный представитель прусского юнкерства барон фон Ольденбург-Янушау узнает об этом и, возмущенный, примчится, с докладом к президенту Гинденбургу, то генерал-фельдмаршал, бывший в конце первой мировой фактически главнокомандующим кайзеровской армией, оборвет собеседника: «Чепуха. Такое в Пруссии невозможно».)

В первый раз Стеннес увидел Гитлера в марте 1920 года в Берлине в доме графа Эрнста цу Ревентлова, куда приехал обсудить кое-какие дела. С разговором пришлось немного повременить, поскольку граф был занят приемом другого посетителя. Графиня, поприветствовав Стеннеса, сказала:

«Мой муж беседует сейчас с одним человеком из Баварии, который станет новым Мессией — по крайней мере, так говорят в Мюнхене. Хотите взглянуть на него? Это удобней сделать здесь». Графиня чуть-чуть отодвинула край тяжелой дверной занавеси. Из-за портьеры на Стеннеса излился будущий «свет в окошке» для всей Германии. Излился, надо сказать, тускло и уныло.

«М-да, — произнес Вальтер. — А в парне-то ничего особенного. Он не выглядит ни Мессией, ни даже лже-Мессией».

Таково было первое впечатление.

Чуть позже, в том же году, Стеннес и Гитлер познакомились в мюнхенском салоне. Хелены Бехштайн. Эта фамилия (как «Бекштейн», марка музыкального инструмента) знакома сегодня, даже более, чем историкам, тем, кто увлекается фортепьянной музыкой. Муж фрау Бехштайн, фабрикант, был рояльных дел королем. Но отнюдь не любовь к музыке сводила собиравшихся в салоне влиятельных персон. Стеннеса и Гитлера представил друг другу все более симпатизировавший национал-социалистам генерал Людендорф — со времен первой мировой идол германского офицерства. Разумеется, до союза с дьяволом было еще далеко. Но Людендорф подталкивал к нему Стеннеса, выражая надежду на то, что он с Гитлером поладит.

Со временем они стали общаться. Когда Гитлер останавливался в Берлине, оба часто завтракали вместе в отеле «Сан-Суси» на Линкштрассе. А послеполуденный чай пили втроем: Вальтер приходил со спутницей. Позже Стеннес вспоминал: «Он говорил без пауз о делах, которые наметил свершить. И, надо заметить, он действительно сдержал почти все обещания. Спустя пятнадцать лет, в Китае, я часто·читал в газетах про те вещи, о которых он говорил нам за чаем».

Было ли вовлечение Стеннеса в сферу влияния Гитлера неизбежным? Думаю, нет. Но оно было вполне объяснимым׳. Придя с фронта, Стеннес вдруг с ужасом осознал, что война для Германии не закончилась. Она превращалась в гражданскую. И хотя на ней не было фронтов, повсюду возникали спорадические очаги волнений и мятежей. Но, помимо внутреннего врага, которого Стеннес видел, прежде всего, в коммунистах, оставался и враг внешний. Часть Германии, по условиям Версальского договора, была оккупирована войсками союзников. Флаг Королевского британского военно-морского флота развевался над Рейном. На Германию постоянно оказывалось внешнее давление, чтобы добиться еще большего ее национального унижения и изоляции. Для Стеннеса все это стало войной на два фронта.

Где, в чем, посреди, царившего в Веймарской республике хаоса, мог найти себе опору он, убежденный правый монархист? Конечно, он искал ее во фронтовом товариществе, в окопном братстве. Но, оказывается, и новые власти искали в нем опору: социал-демократы (и лично «сильный человек» в партии, министр внутренних дел Пруссии Карл Северинг) востребовали Стеннеса раньше, чем нацисты. Ему было предложено создать в структуре полиции безопасности элитное подразделение — роту особого назначения, которая, на казачий манер, называлась сотней.

Людей Стеннес подбирал с особой тщательностью. «Гражданская война, — говорил он, — это нечто совершенно отличное от «нормальной» войны. Из сотни хороших фронтовых офицеров для нее могут оказаться пригодными, может быть, двое. Потому что на гражданской войне нельзя доверять никому».

В самое короткое время — к январю 1920 года — Стеннес создал полностью моторизованное спецподразделение, в распоряжении которого находились даже бронеавтомобили, что было открытым вызовом положениям Версальского договора. Боевая готовность была доведена до такой высокой степени, что рота с тяжелым вооружением и трехдневным запасом провианта могла выступить на марш в течение семи минут. Делегации полицейских чинов из Копенгагена, Стокгольма и других европейских столиц цокали языками во время визитов.

Впрочем, вскоре Стеннес получил новое предложение. Приняв его, он стал одним из организаторов «черного рейхсвера» — теневого придатка легальной армии, численность которой была строго ограничена диктатом победителей. Вскоре Стеннес создает ударный егерский батальон, где только в пулеметной роте насчитывалось тридцать восемь кавалеров «железного креста». Помимо этого, в его задачи входила организация саботажа и диверсий на территориях, занятых оккупационными войсками. На конспиративном языке это называлось «активной частью пассивного сопротивления в Рурском бассейне». Стеннес наравне с подчиненными выдалбливал полости в кусках угля, закладывая в них взрывчатку. В результате были выведены из строя четыре локомотива. «Партизаны» Стеннеса уже строили планы настоящей рельсовой войны…

И опять новое предложение. Фатерланд позвал капитана Стеннеса на самолет. Правительство вдруг стало активно поддерживать «спортивные аэроклубы» — с целью подготовки резерва для не существующего (пока) «люфтваффе». Стеннес совершил даже два полета на воздушном шаре, один из которых завершился на тогдашней границе с Польшей. После первичной подготовки Вальтеру предстояло на долгое время отправиться в таинственную страну Россию, где на новейших советских машинах он должен был обучаться мастерству военного пилота. Но этой задумке не суждено было сбыться. Стеннеса посетила целая делегация друзей-ветеранов, от которых он услышал: «Так не пойдет, Вальтер. Ты нужен здесь, в Германии». Он не смог отказать.

У нас пишут, что весной 1923 года Стеннес окончательно примкнул к Гитлеру и занялся организацией штурмовых отрядов в Берлине и на севере Германии. Это вовсе не так. В подтверждение приведу хотя бы один факт. Летом того же года Гитлер предложил Стеннесу принять участие в печально известном «пивном путче», который он на пару с Людендорфом организовал в ноябре. Якобы «примкнувший к ним» Стеннес отказался.

Еще факт. В 1925 году, уже после того, как Гитлер был выпущен из тюрьмы Ландсберг, их отношения возобновились. Гитлер настаивал на том, чтобы Вальтер вступил в НСДАП. Ему нужны были личности, за счет которых можно было бы поднять престиж партии в обществе. Стеннес не поддавался искушению почти два года. Для него это было время мучительных раздумий. Левые, правые, центристы — все постепенно дискредитировали себя своей политикой. Фигура престарелого Гинденбурга как «отца нации» поблекла после двух лет его президентства, и он уже грозил отставкой. Уже влиятельные социал-демократы заявляли: «Если бы в Германии была возможна диктатура на десять лет, то это следовало бы считать благом».

И Стеннес решился. Но он не хотел быть пешкой среди нацистов, эдаким «свадебным генералом» в капитанском звании. Весной 1927 гола он с несколькими друзьями поехал в Мюнхен и заявил Гитлеру: «Если вы назначите меня командиром группировки СА «Ост», я пойду с вами. Это единственный пост, который я приму».

Гитлер согласился.

Так Вальтер Стеннес оказался во главе самого мощного (из пяти) территориального формирования штурмовых отрядов «коричневых рубашек», дислоцированных восточнее Эльбы, пересекающей страну наискось — от Дрездена до Гамбурга. В зону ответственности Стеннеса как командира группировки и заместителя начальника штаба СА входили семь провинций, включая Восточную Пруссию, а также столица Берлин. Гитлер доверил своему фавориту мощнейший кулак боевой организации НСДАП. Но Стеннес все еще не был членом партии и не торопился со

вступлением. Это был своего рода нонсенс в национал-социалистском движении и в какой-то степени вызов. Политический отдел партии терпел это почти год, но потом стали возникать проблемы. И Гитлер, проявив принципиальность, попросил Стеннеса «легализовать свое положение в НСДАП». В декабре 1927 года Вальтер Стеннес официально оформил свои отношения с партией.

«Почему я это сделал? У меня не было выбора, — вспоминал он потом. — Люди из окопов 14 тГ0 года хранили верность мне и таким, как я. Но Гитлеру между тем удалось завоевать молодежь. Для нее только он что-либо значил».

Я не хочу делать из Стеннеса ангела. Даже падшего ангела — свалился, мол, в навозную жижу да и крылья распластал. Ангелы не летают там, где копошатся мухи. Конечно, его штурмовики были обязаны маршировать под песни, тексты которых публиковались в геббельсовской газете «Ангрифф» («Атака»), С ее страниц в репертуар берлинских «коричневых рубашек» в 1928 году, к примеру, перекочевала песня о «штурмовых колоннах», готовых к «расовой борьбе». Но примечательно, что в том же году Геббельс публично бросил Стеннесу упрек в том, что он и ему подобные не умеют ненавидеть и срывать маски с евреев. Показателен один эпизод. В 1929 году в Нюрнберге со свойственным только нацистам размахом проходил очередной съезд НСДАП. К этому времени «под ружьем» у Стеннеса находилось уже пять тысяч штурмовиков, готовых принять участие в параде. Перед его началом к Вальтеру подошел петушиной походкой Юлиус Штрайхер, патологический антисемит (как один из главных нацистских преступников он по приговору Международного трибунала закончит свою жизнь в петле — здесь же, в Нюрнберге). Штрайхер заявил:

— В силу моих полномочий гауляйтера (партийного фюрера. — С. М.) Нюрнберга, отряды СА торжественным маршем поведу я.

— Ни в коем случае, — ответил Стеннес. — Вы гражданское лицо, и вам это не положено.

О разгоревшейся дискуссии доложили Гитлеру. Он принял сторону Стеннеса. Это не успокоило Штрайхера, и он продолжал что-то недовольно бубнить себе под нос. Стеннес не выдержал:

— Вы не только гражданское лицо — вы кусок дерьма. Вы преследуете евреев, многие из которых сражались в войну лучше, чем вы. Да я даже в перчатках к вам не прикоснулся бы.

Нет, Стеннес был, конечно, не ангелом, но и не мухой, от которой легко отмахнуться и которую легко прихлопнуть. Это вскоре поняли и другие представители нацистской верхушки. Любопытны характеристики, которые давал им позже Стеннес:

«Геринг тогда был еще не столь влиятелен. Во время гитлеровского путча его авторитет значительно пострадал. Незадолго до нашего знакомства он вернулся из-за границы. Позже он проявил себя как мой хороший друг. Но в ту пору мы все время спорили на одну и ту же тему: о непогрешимости фюрера. По мнению Геринга, Гитлер не делал ошибок. Я в этом не был убежден.

Гесс был того же мнения, что и Геринг. Мы называли его «Парсифалем», «преданным дураком». После того как я порвал с Гитлером и начал борьбу против него, люди говорили мне: «Дурак — это вы, а не Гесс». Но сейчас эти люди мертвы (повешены либо застрелены), в лучшем случае приговорены к пожизненному заключению. В то время как я, хотя и потрепан, но все еще жив и счастлив. Конечно, Гесс не был дураком, но в голове у него всегда сидело одно и то же.

Чаще всего я имел дело с Геббельсом, и это было трудно. Он, без сомнения, был самым интеллигентным из всех нас, но он был неконструктивен. Он постоянно выступал с подстрекательскими речами, от которых мои люди были готовы немедленно лезть на баррикады. Я вынужден был ему сказать:

— Послушайте, вы сумасшедший. Вы даже не умеете стрелять. Как же вы собираетесь идти на баррикады и делать революцию?

Но когда он приходил к нам домой в гости, то оказывался, пожалуй, единственным, кто умел расшевелить компанию. Он был блестящим музыкантом и великолепным рассказчиком. У него были самые выразительные глаза и руки из тех, что я когда-либо видел. Если он хотел, то мог быть действительно очень приятным человеком».

Интриганство в нацистской верхушке, постоянная возня вокруг места поближе к Гитлеру — разумеется, от всего этого Стеннес был далек. Но главной проблемой становился сам Гитлер. Прозревая, Вальтер все больше понимал, какими опасными иллюзиями тот одержим. Об этом свидетельствуют сохранившиеся обрывки воспоминаний Стеннеса:

«Я должен быть честным. Я противопоставил себя Гитлеру не из-за его жестокости. & оказался в открытой оппозиции к нему в 1930 году — более чем за два года до создания первых концлагерей. Отторжение возникло на основе многочисленных бесед с ним, моих знаний о так называемом руководящем корпусе и понимания того, что от этого движения и его представителей нельзя ожидать ничего хорошего».

Конфликт с Гитлером был неизбежен в большей степени, чем союз с ним. При этом идеологические разногласия поначалу оставались как бы на заднем плане. Все выглядело расхождением во мнениях по оргвопросам. Стеннес и его штурмовики становились в партии все более серьезной и самостоятельной силой. Они все менее считались с попытками гауляйтеров навязать партийное руководство отрядам СА. У зреющего конфликта был и четко выраженный социальный подтекст. Партийные бонзы швырялись деньгами, огромную долю бюджета партии «съело» строительство главной штаб-квартиры НСДАП — так называемого Коричневого дома в Мюнхене. А штурмовики Стеннеса, большую часть которых составляли безработные, должны были все туже затягивать свои портупеи.

Раздраженные, напуганные растущим влиянием Стеннеса и его вмешательством в политику, гауляйтеры «подведомственных» ему провинций понимали, что поодиночке с ним не справиться. И тогда они решили объединить свои силы. Обстановка накалялась.

Подчиненные Стеннесу командиры штурмовиков тем временем выдвинули список из семи требований к руководству партии. Важнейшие пункты: фиксированная часть членских взносов должна была направляться из партийной кассы в распоряжение СА; штурмовые отряды необходимо было полностью отделить от политической организации партии. Стеннес фактически ставил Гитлера перед выбором, который сам он сформулировал предельно лаконично: «Либо кирпичи для Коричневого дома в Мюнхене, либо подметки для сапог моих штурмовиков в Берлине».

Осенью 1930 года терпение штурмовиков лопнуло. В Берлине они отказались охранять залы, в которых проходили собрания и митинги нацистов. В ответ Геббельс, гауляйтер Берлина, послал отряд СС с задачей занять в отсутствие Стеннеса его бюро на Хедеманнштрассе. Эсэсовцы забаррикадировались за стальными дверями. Стеннесу, впрочем, было несложно выкурить непрошеных гостей из своих служебных помещений. Громилам из СС, которых блокировал в бюро подоспевший 31-й штурмовой отряд СА, был предъявлен ультиматум, по истечении которого люди Стеннеса проломили двери и избивали эсэсовцев до тех пор, пока те с позором не ретировались, волоса за собой раненых.

Гитлер поспешил в Берлин. Он пытался договориться с подчиненными Стеннеса за его спиной. Но те всякий раз требовали приглашения своего командира. Один из штурмовиков — косая сажень в плечах — схватил Гитлера за грудки и угрожающим тоном произнес: «Адольф, ты ведь не бросишь СА в беде!» Гесс, по свидетельствам очевидцев, в этот момент от страха чуть не лишился чувств. Кое-как, правда, ему удалось довести фюрера, в отношении которого было совершено святотатство, до автомобиля.

На следующий день в семь утра Стеннеса разбудил телефонный звонок. Голос Гесса в трубке:

— Фюрер еще раз все обдумал. Он принимает ваши предложения. Немедленно приезжайте.

Каносса — название этого замка в Северной Италии стало нарицательным с тех пор, как в 1077 году император Священной Римской империи Генрих IV униженно вымаливал там прощение у своего противника, римского папы Григория VII. После унизительной капитуляции перед Стеннесом Гитлер отправился искать утешения у эсэсовцев. Обращаясь к ним, он произнес: «Я только что побывал в Каноссе. Но горе победителю!»

Гитлер сместил начальника штаба штурмовиков, взяв руководство СА на себя. Но отправить в отставку Стеннеса не решился, прекрасно сознавая, насколько велики его авторитет и популярность. Хитрый политик, фюрер решил разлучить Стеннеса со штурмовиками и лишить его тем самым влияния методом посул. После очередных провинциальных выборов у Гитлера появилась возможность направить своего человека в качестве министра внутренних дел в Брауншвейг. Понятно, на кого пал его выбор. Но Стеннес ответил, что согласится только при условии сохранения за ним поста командира восточной группировки СА.

Это невозможно, — встрепенулся Гитлер. — Я посылаю вас в Брауншвейг только для того, чтобы вы освоились в сфере гражданского управления. Если вы согласитесь лишь скоротать там какое-то время, я предложу вам настоящий ключевой пост. Вы станете министром внутренних дел Пруссии!

Сожалею, но мой ответ останется прежним: нет. И ваше обещание ничего не меняет. Я вступил в вашу партию не ради того, чтобы непременно стать министром.

Искушение на этом не закончилось. В голосе Гитлера становилось все больше меда:

— Я не предлагаю вам деньги. Я знаю, что вы помолвлены с девушкой из богатой семьи. Но вы можете иметь в Германии все, что пожелаете. Только не делайте резких движений и немного потерпите. Я ожидаю от вас лишь одного: вы никогда не должны ставить под сомнение серьезность моей персоны и мои способности. Вы должны безоговорочно верить в меня и следовать за мной, не задавая вопросов. В остальном же вы вольны делать все, что вам заблагорассудится. И когда наступит верный момент, я одарю вас всеми земными благами.

— Я останусь с вами только до той поры, когда вы придете к власти, — сухо ответил Стеннес. — Затем я уйду в отставку, поеду домой и займусь выращиванием капусты. Потому что вся эта лавочка у меня уже в печенках.

Гитлер пришел в ярость:

— Вы становитесь все более независимым от меня. Слишком независимым, чтобы это было хорошо для вас. У вас слишком много собственных идей в политике. Было бы лучше и безопаснее для вас, если бы вы, оставаясь солдатом, выполняли приказы.

Стеннес прекрасно понимал, что перемирие продлится недолго. Уґрозы Гитлера не были пустыми словами. И он решил «любой ценой выйти из игры». Опираясь на поддержку старых друзей в офицерской среде, он получил назначение отправиться военным советником в Китай, но этому помешали два обстоятельства. Во-первых, сам Гитлер (лиса!) поспешил в Берлин, чтобы попросить Стеннеса остаться в Германии. «Так просто бросить меня — это не по-товарищески», — сказал фюрер. Во-вторых, родители невесты — Хильды — возражали против того, чтобы Стеннес увез их дочь куда-то на край света на неопределенное время. Вальтер смирился. И на какое-то время даже успокоился, почувствовав, что с браком в его личной жизни появился надежный, крепкий тыл. К этому времени и конфликт казался уже улаженным. На свадьбу 17 декабря 1930 года приехал Геббельс. Гитлер прислал поздравительную телеграмму…

Но все это не значит, что фюрер перестал плести паутину интриг вокруг Стеннеса. Принятие Гитлером на себя непосредственного руководства СА было чистой воды проформой и даже обузой для него. Чтобы обуздать строптивого командира группировки штурмовиков «Ост», следовало поставить во главе штаба СА преданного человека. Гитлер остановился на кандидатуре Эрнста Рема — соратника по «пивному путчу». Рем только что вернулся из Боливии, где долгое время отсиживался в качестве военного советника. Перспектива возглавить штурмовые отряды (СА), численность которых намечалось увеличить до 60 тысяч человек, привлекла его.

Стеннес и Рем были старыми знакомыми. Это располагало Вальтера к большей откровенности с новым непосредственным начальником, и он предостерег его:

— Я буду работать с вами до той поры, пока вы не изучите весь тот опыт, который был накоплен фюрерами СА в последние годы. Я хорошо знаю, что Гитлер призвал вас, чтобы нейтрализовать мое влияние. Он использует вас, чтобы избавиться от меня. Но я предупреждаю: однажды, когда ему представится подходящий случай, он уберет и вас.

Рем уклонился от ответа. Но слова Стеннеса окажутся пророческими. В июне 1934 года, в «ночь длинных ножей», по приказу Гитлера Рем и вся верхушка штурмовиков будут ликвидированы.

Подмять под себя Стеннеса Рему тем не менее не удалось. Да на это, пожалуй, он и не был способен. Еще 27 ноября 1930 года Геббельс записал в своем дневнике: «Вчера приходил капитан Рем. Отличный парень, но до Стеннеса не дорос». Рем был гомосексуалистом, и у штурмовиков вызывало недовольство то, что он, по их мнению, внедряет себе подобных в руководство СА. Стеннес по-прежнему не смирился с курсом мюнхенской «бонзократии», отвергавшей «социализацию» движения. Обстановка вновь накалялась. Но гром грянул неожиданно.

31 марта 1931 года Стеннес инспектировал подразделение штурмовиков в Штеттине, вернулся в Берлин в 4 часа утра, а уже в семь ему позвонил тесть: «Локаль-анцайгер» пишет, что тебя переводят в Мюнхен шефом организационного отдела СА». Каким-то образом распоряжение Гитлера просочилось в прессу на день раньше, чем его предполагалось довести до сведения Стеннеса. Если сообщение соответствовало действительности, то его отправляли на должность канцелярской крысы в Коричневый дом. Стеннес телеграфировал Гитлеру просьбу подтвердить или опровергнуть информацию. Ответ фюрера пришел незамедлительно: «Вам надлежит не спрашивать, а подчиняться». Еще одной телеграммой Стеннес поставил окончательную точку в своих многолетних отношениях с Гитлером: «Я отказываюсь выполнять приказ».

В историографии давно закрепилось понятие «путч Стеннеса». По сути их было два. И второй тряхнул нацистов пуще первого. Штурмовики Стеннеса очистили от партийных функционеров помещения Берлинского правления НСДАП и заняли также редакцию геббельсовской газеты «Ангрифф», чтобы напечатать в ней воззвание, которое означало открытое объявление войны Мюнхену. Стеннес заявил, что, облеченный доверием подконтрольных ему подразделении штурмовиков, «передает СА руководство движением в провинциях Мекленбург, Померания, Бранденбург-Остмарк, Силезия и в Берлине».

Для либерально настроенной части общества в Германии забрезжила надежда, что с наметившимся расколом в национал-социалистском движении НСДАП уже миновала зенит своего могущества и теперь ее влияние в массах пойдет на спад. Геббельс забил тревогу по поводу «величайшего кризиса» в партии, 2 апреля 1931 года он записал в своем дневнике: «Гитлера мне жаль. Он похудел и бледен… Гитлер старается изображать мужество, но он совершенно сломлен». Удар, который нанес Стеннес нацистам, был особенно чувствителен оттого, что симпатий к нему не скрывали Даже непримиримые противники. Вот что, к примеру, говорил о нем командир элитного формирования СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» (того самого, что расстреливало верхушку штурмовиков в июне 34-го) Зепп Дитрих: «Стеннес был настоящей угрозой, возможно, самым опасным врагом, которые когда-либо были у НСДАП. Но многие любили его, я тоже».

Силы оказались неравными. Через нацистский рупор — газету «Фелькишер Беобахтер» — была организована мощнейшая кампания по дискредитации Стеннеса: его называли скрытым коммунистом, полицейским шпионом, который предъявлял к партии завышенные требования. Геббельс и его штаб проявили невероятную изобретательность, расцвечивая клевету все новыми красками и нюансами. В результате рейхсвер отказал «коммунисту» Стеннесу в поддержке. Один из оставшихся ему верных подчиненных заметил по этому поводу: «Гитлер, ясное дело, пообещал каждому генеральский мундир». На пятый день мятежа фюрер обратился за помощью в берлинскую полицию, чтобы вынудить Стеннеса и его людей покинуть занятые ими помещения НСДАП. В конце концов Стеннес предоставил своим подчиненным полную свободу выбора: они должны были сами решить, за кем им следовать. С ним остались немногие, несколько сотен. Но уже вскоре они составили костяк созданной Стеннесом партии «Революционное боевое движение». В Берлине, все более превращавшемся в арену уличных битв, где постоянно выясняли отношения коммунисты и нацисты, схватки стали уже трехсторонними. Стеннес начал выпускать собственную газету «Рабочие, крестьяне, солдаты!», в которой главной мишенью критики стали нацисты. Но Гитлера было уже не остановить…

Арестовали Стеннеса в мае 1933 года в его мекленбургском охотничьем домике. Видно было, как внезапно появившийся чиновник, предъявивший свой полицейский жетон и предложивший Стеннесу следовать за ним, дрожал от страха. Вместе с Вальтером были его друзья из «Революционного боевого движения», и каждый имел при себе спортивную винтовку. Для полицейского все это могло кончиться очень печально, но Стеннес подчинился.

Друзья же срочно связались по телефону с женой Вальтера Хильдой, а та в свою очередь позвонила в штаб Геринга, который к тому времени уже стал министром внутренних дел Пруссии. Тот отдал приказ: мекленбургская полиция несет лично перед ним полную ответственность за безопасность Стеннеса.

«Геринг в любом случае спас мне жизнь — и не однажды, а спасал многократно, — вспоминал Стеннес. — Я так до конца и не понял, почему он делал это. Он был, как и я, офицером и учился в кадетском корпусе на два класса старше меня — другой причины для его благосклонности ко мне я не вижу. Возможно, он относился ко мне с уважением, потому что я никогда не скрывал своего мнения и открыто возражал Гитлеру, вместо того чтобы интриговать у него за спиной. Я полагаю, втайне он разделял многие мои взгляды, хотя и не высказывал никогда ничего подобного».

Затем Геринг приказал привезти Стеннеса в Берлин со всеми предосторожностями. Шеф мекленбургской полиции получил задание лично сопровождать его и «закоулками» доставить в следственный изолятор на Александерплатц. Здесь Вальтер почувствовал себя почти как дома — многие служащие тюрьмы помнили его еще с тех пор, как Стеннес служил в полиции. Обращались с ним предельно корректно, что его недругов отнюдь не, устроило. И Стеннеса переводят в тюрьму-крепость Шпандау. Там он различными способами продолжал протестовать против своего ареста. И допротестовался.

Его доставили в штаб-квартиру гестапо на Принц Альбрехт-штрассе. «После долгого заключения вы хорошо выглядите, — сказали ему там. — Испробуем-ка мы на вас другие методы».

Стеннесу надели наручники и отправили в Колумбия-хаус. Изначально это была обычная военная тюрьма. Но с приходом Гитлера к власти СС по сути «приватизировала» ее. Людей здесь доводили «до физического и морального совершенства», как любили выражаться новые хозяева застенка.

…Восемь десятков эсэсовцев выстроились квадратом. Их командир захлебывался от цинизма:

— Я долго ждал этого дня. Для меня огромная радость видеть вас здесь. Сейчас мы вам кое-что организуем. Вы не заслуживаете того, чтобы прожить еще день. Мы покончим с вами, и никто не сможет вас спасти.

Эсэсовец еще долго говорил о Гитлере, о Боге, и в этом было столько пафосного надрыва, что Стеннес, на секунду забыв об опасности, расхохотался.

— Увести! — раздался истеричный крик оратора в эсэсовской форме.

Стеннес вспоминал позже, что над ним издевались особым образом, пытаясь нагнать на него страх. Но не рассказывал, как именно. Из российских источников известно, что ему устраивали инсценировки расстрелов. Это выглядит вполне правдоподобно, по крайней мере, «стыкуется» с только что описанным эпизодом. Но Стеннеса — что странно — не пытали, не били, в то время как из соседних камер доносились истошные крики заключенных. Его даже не остригли наголо, как других невольников Колумбияхаус. Комендант Родде почему-то берег его.

Так или иначе, Стеннесу каким-то образом удалось стать тайным обладателем небольшого металлического крючка, который он целый день затачивал о стену, расхаживая по камере. Вечером он перерезал себе вены. Спасло его только то, что надзиратели обходили камеры, заглядывая в глазок, каждые десять минут. Хотя Стеннес потерял уже немало крови, тюремный врач не дал ему уйти на тот свет. Комендант Родде, узнав о мотиве, который побудил Стеннеса совершить попытку самоубийства, пообещал снять с него наручники, если тот даст слово чести, что не будет вторично пытаться свести счеты с жизнью. Вальтер дал слово, и с этого момента его руки были свободны. Вскоре Стеннеса снова перевели в следственный изолятор на Александерплатц, и Родде, надо полагать, был этому рад.

Собственно, никакой он был не Родде. Офицеры-эсэсовцы по договоренности придумали себе другие имена. Сейчас в это верится с трудом, но в первое время после прихода Гитлера к власти получившие полную свободу действий палачи все еще боялись возмездия. А «терпимость» Родде по отношению к Стеннесу объяснялась просто: в очередной раз вмешался Геринг. Он, правда, не смог предотвратить перевод Стеннеса в Колумбия-хаус, но по телефону предупредил коменданта, что тот будет расстрелян в течение 48 часов, если с головы Вальтера упадет хоть один волос.

Страх, проникший во все поры души Стеннеса, не сковал его волю к жизни. Ее сковали… наручники. Для него они оказались куда большим оскорблением его чести и достоинства офицера, чем просто издевательства. Кто их, немцев, разберет…

Тем временем вне тюремных стен развернулась настоящая борьба за жизнь Стеннеса и его освобождение. Напрямую к Гитлеру обратился дядя Вальтера— кардинал Йозеф Шульте, архиепископ Кельнский. Папский нунций Чезаре Орсениго также вступился за Стеннеса. А уж он-то имел в то время немалый вес, поскольку Гитлер тогда пытался заключить конкордат с папским престолом.

Отец Вальтера в юности служил в полку, которым командовал молодой Людендорф. Гордый и независимый, отец второй раз в жизни воспользовался этим знакомством. Внутри НСДАП Стеннесу благоволил не только Геринг, но даже и первый шеф гестапо Рудольф Дильс. На помощь Стеннесу пришла и «военная хитрость» старого прусского офицерского корпуса. Военные дождались годовщины Восточно-прусской операции. Когда президент Гинденбург и генералы собрались у внушительного монумента, ветераны подступили к Гитлеру с просьбой об освобождении Стеннеса. «Дожал» фюрера подошедший к нему Гинденбург, единственный, пожалуй, человек, на чей авторитет Гитлер не решился бы посягнуть. Гитлер выдавил из себя:

— Стеннес может идти, если представит свидетельство о зачислении на службу за пределами Европы.

Гитлер, возможно, потому и согласился, что считал выдвинутое им условие невыполнимым. Хильда, посетив мужа в тюрьме, не могла сдержать слез: «Он нигде не ·оставит тебя в покое». Вальтер попросил ее через друзей повторить запрос о возможности отправиться военным советником к Чан Кайши. Времени с момента первого запроса прошло немало. Надежда была зыбкой. Вполне вероятен был и такой ответ: «У вас был шанс, но вы его упустили». А ситуация вокруг Стеннеса отнюдь не разрядилась. Активизировались не только его друзья, но и враги. Была предпринята попытка — и уже не первая — перевести его в концлагерь Дахау. Но, к счастью, подоспела телеграмма от китайского генералиссимуса: «Немедленно приступить к исполнению служебных обязанностей».

Вот последний разговор Стеннеса с Герингом.

Сначала хозяин кабинета подошел к двери и удостоверился, что никто не подслушивает, затем заглянул за гардину и требовательным тоном произнес:

— Я хочу знать абсолютную правду. Не пытайтесь что-то скрыть от меня.

Вальтер дал полную картину того, что творится в тюрьмах, в которых он успел побывать, и закончил рассказ со свойственной ему откровенностью:

— Я знаю, что вы начнете войну, как только к ней подготовитесь. Но я хочу сказать, что вы проиграете ее. Люди в тюрьмах, их близкие и друзья станут гвоздями в ваших гробах.

Слова Стеннеса тем не менее не вызвали припадка гнева у Геринга. Он парировал их, как бы защищаясь:

— Вы живы только потому, что я предупредил коменданта Родде о его ответственности. Дильс, шеф гестапо, хороший парень, я доверяю ему. Он спас уже многих людей. Он никогда не станет убивать только ради убийства. Но в большинстве случаев я мало что могу сделать.

Для Стеннеса было несколько необычно наблюдать спесивого, самоуверенного Геринга в подобном настроении. Тому было чего опасаться: Гиммлер — еще недавно мелкая рыбешка — набирал силу…

Геринг наконец перешел к делу:

— Одно из условий вашего освобождения — немедленное препровождение вас за границы рейха. Для вас это будет опасное путешествие. Кого вы хотите взять с собой?

— Моего кузена Фритца Беринга. Он верный друг и, что не менее ценно, хорошо стреляет из пистолета. Но, послушайте, я должен проститься с отцом. Я, вероятно, никогда не увижусь с ним снова.

— Хорошо, вы можете взять господина Беринга. Полицейский чиновник из отдела СА будет, разумеется, вас сопровождать. На случай неприятностей — три единицы оружия. Вы можете посетить отца, но не дольше получаса. Чем быстрее вы покинете Германию, тем будет лучше для нас всех.

В дороге Стеннес внутренне приготовился ко всему. Оружие все время было под рукой. Неподалеку от Магдебурга на скорости 75 километров в час раздался сильный треск. Машину резко развернуло, и она по инерции полетела задом в кювет. К счастью, никто не пострадал. Водитель, после нескольких минут, проведенных под днищем, выполз с безрадостной вестью: «Лопнула задняя ось». Было ли это случайностью, сейчас невозможно определить. Гитлера, однако, удивило, что Стеннес относительно благополучно добрался до границы. По некоторым свидетельствам, он возвращался к этой теме вновь и вновь, повторяя: «Я не понимаю, как Стеннесу позволили уйти».

Племяннику Стеннеса в одном из ближайших городков удалось взять машину напрокат. Вальтер пересек германо-голландскую границу около Гронау. Ни немецким чиновникам, ни голландским таможенникам не пришло в голову досматривать его багаж.

Через пару дней, вновь ощутив всю роскошь свободы, Стеннес перебрался в Англию, а оттуда вскоре пароход увез его в неизвестность — на долгие годы.

Тем временем немецкий' посол в гоминьдановском Китае уже явно заерзал в своем кресле, запрашивая в Берлине инструкции о том, как ему вести себя с известным противником нацистского режима. В ответ пришла телеграмма Гитлера: «Ни при каких обстоятельствах не пробуйте тягаться с этим Стеннесом!»

В ставку генералиссимуса Вальтер прибыл в декабре 1933 года. Чан Кайши уже при первой встрече произвел на него куда более сильное впечатление, чем он мог ожидать. «Я уже познакомился со многими китайскими генералами, и среди них были безупречные командиры. Но высокому, худому человеку с довольно строгим лицом, поднявшемуся из-за письменного стола, чтобы пожать мне руку, просто не пошла бы никакая другая профессия, кроме военной. Острые черты лица, угловатый подбородок, усы щеточкой, широко открытьГе, изучающие глаза — так мог бы выглядеть офицер прусского Генштаба».

Беседу Чан Кайши закончил следующими словами: «Вы приписаны к моему личному штабу и будете заботиться о моей персональной безопасности. Вам надлежит подготовить мою охрану по образцу прусской гвардии. Я хотел бы также, чтобы вы проявляли бдительность и сообщали мне обо всём, что привлекло ваше внимание, — о хорошем и плохом. Я не ограничиваю вашу деятельность никакими рамками».

Эта деятельность могла быть ограничена только продолжительностью суток. Возложенные задачи оставляли Стеннесу время только для сна. Система безопасности лидера Гоминьдана в условиях постоянной войны с коммунистическими силами была эшелонированной. Сначала Стеннесу предстояло четко отладить механизм действий непосредственной личной охраны Чан Кайши, которая насчитывала четыреста человек. Затем он вплотную занялся боевой подготовкой трехтысячного полка специального назначения, который, в случае прорыва противника, должен был обеспечить оборону штаб-квартиры генералиссимуса. Третьим этапом стало создание еще более мощного прикрытия — отборной дивизии, где все командные посты были укомплектованы особо преданными Чан Кайши офицерами. Помимо этого, в задачи Стеннеса входила подготовка местных полицейских сил и военной жандармерии. Вдобавок ко всему генералиссимус стал направлять за границу своих военных атташе. Натаскивать их тоже пришлось Стеннесу. Три приставленных к нему переводчика-китайца едва успевали за его объяснениями.

Стеннес был рядом с Чан Кайши во время всех его инспекционных поездок, всех военных походов против коммунистов. Доверие к нему генералиссимуса не знало границ. Полунамеки на необходимость бдительности остались в прошлом. Стеннес получает должность «руководителя европейской информационной службы генералиссимуса» — попросту говоря, начальника разведки. Оставаясь шефом личной охраны Чан Кайши, Вальтер Стеннес получает еще один ответственный пост — «руководителя транспортного авиаотряда генералиссимуса».

Парк личной авиации лидера Гоминьдана составляли около десяти самолетов, среди которых были две «Дакоты», один «Юнкерс-52», «Боинг», гидросамолет Сикорского и даже один «Савойя-Маркетти» (подарок Муссолини). Среди пилотов и техников были немцы, американцы, итальянцы, китайцы и, как свидетельствуют некоторые источники, несколько белорусов. В первые же дни Стеннес столкнулся с проблемами: то не хватало топлива, то запчастей, то пилотам нечего было есть… В результате пехотный капитан и в авиации оказался на высоте.

Что отличало Стеннеса от других немецких военных советников в Китае? У многих, если не у большинства, были проблемы дома. У нескольких блестящих офицеров оказалось не все в порядке с «чистотой расы». Другие были заподозрены в симпатиях к левым идеям. Третьи просто по неосторожности нажили себе врагов среди партийных бонз. Но какой бы ни была их несложившаяся прошлая жизнь, все они, не чувствуя за собой вины, желали тем не менее «реабилитировать» себя. Все они добивались милости. Они хотели вернуться в Германию и снова служить ей, даже если это была Германия Гитлера. Стеннес же в своем сопротивлении Гитлеру решил идти до конца. Но для этого ему нужны были союзники. Полагаю, это явилось одной из причин, по которой Стеннес вошел в контакт с советской разведкой. Известная формулировка «враг моего врага — мой друг» оказалась равнеприемлемой для обеих сторон.

Разумеется, в душу закрадывалась тревога и за собственную жизнь. В Германии желающие лично пустить ему пулю в лоб или в затылок выстроились бы в очередь. Вопрос об отзыве из Китая немецких военных советников был фактически предрешен после вторжения в страну японских войск в июне 1937 года. На Дальнем Востоке Гитлер делал основную ставку не на гоминьдановского лидера, не веря в него как в надежного и перспективного союзника. Поддержка же его немецкими военными советниками неминуемо негативно сказалась бы на японо-германских отношениях. Допустить этого Гитлер не мог.,

После случившегося в конце концов отъезда германской военной миссии Вальтер Стеннес представлял в Китае исключительно самого себя. Это была довольно зыбкая позиция — особенно в условиях, когда гоминьдановская армия терпела от японцев одно поражение за другим. Некоторые высокопоставленные китайцы в конфиденциальных разговорах уже обсуждали вопрос о том, что в случае победоносной войны Гитлера пребывание в Китае его заклятого врага может поставить страну в несколько щекотливое положение.

И приблизительно в тот же момент удачно начавшееся сотрудничество советской внешней разведки со Стеннесом — «Другом» — внезапно оборвалось. Этому, кстати, нет никаких документальных объяснений. Скорее всего произошло недоразумение, накладка. Причина, не исключено, заключалась в том, что установивший контакт со Стеннесом Николай Тищенко был переведен на другой участок работы без замены. Недоразумение — понятие само по себе малопозволительное в практике разведки. Но уж что было — то было.

О «Друге» вспомнил сам Берия. 25 ноября 1940 года резиденту советской разведки в Токио Долбину было послано подписанное им указание разыскать Стеннеса и восстановить связь. Москва решила действовать через своего сотрудника в японской столице из-за отсутствия других возможностей. В конце декабря Долбин уже мог докладывать о выполнении задания. «Друг» был рад возобновлению контакта, внезапное прекращение которого подействовало на него удручающе: он терялся в догадках. Он не отказался от намерения совершить поездку в СССР, но условия для этого пока не созрели.

Долбин рассудил иначе. Сообщая в Центр о встрече со Стеннесом, он предложил воспользоваться предстоящим проездом через Москву в Китай Хильды Стеннес. В советской столице она. могла бы задержаться из-за «болезни» (Хильда и впрямь нередко жаловалась на здоровье, что уже не было семейной тайной), а Стеннес бы ее навестил.

Берия совещался по этому вопросу с заместителем начальника разведки Павлом Судоплатовым. Тот счел целесообразным проведение этой операции — она могла способствовать переходу сотрудничества в новое качество. Берия дал «добро».

Реализация плана была поручена Василию Михайловичу Зарубину, разведчику с пятнадцатилетним стажем нелегальной работы в Европе, Азии и США. Вскоре после Нового года «Друг» принял представителя Центра Зарубина на вилле во французском квартале Шанхая, где обосновался весной 1940 года.

Договориться о создании условий, при которых поездка Вальтера в Москву не вызывала бы особых подозрений в его окружении, было нетрудно. Стеннес написал для жены записку, в которой просил задержаться в Москве. Он рекомендовал Зарубина как хорошего знакомого по Китаю, который на словах передаст все остальное.

Зарубин предложил Стеннесу деньги на покрытие расходов, связанных с выполнением поручений советской разведки. Этим Василий Михайлович едва не оскорбил «Друга»:

— Я согласен сотрудничать с вами в соответствии с моими убеждениями, а не ради получения денег, — несколько изменившимся тоном ответил Стеннес. — Я не коммунист и едва ли когда-нибудь им стану. Но кем бы я ни был, я всегда и всеми средствами буду бороться против Гитлера, и именно поэтому я с вами.

(Стеннес не бедствовал. Но даже тогда, когда его материальное положение не просто ухудшилось, а стало катастрофическим, думаю, и тогда он, человек с чувством собственного достоинства, вряд ли бы стал обращаться за материальной помощью на Лубянку.) Немецкие чиновники в Шанхае решили поприжать Стеннеса в финансовом плане. Сначала предложили ему взять на себя пропагандистскую работу с выплатой тысячи долларов ежемесячно. Услышав отказ, приняли издевательское решение: «Тогда ваши доходы упадут до уровня ночного сторожа в консульстве». С тех пор Стеннесу было позволено снимать и переводить в Китай с частного счета в Берлине не более трехсот марок. И это в то время, когда только за год обучения дочери Ингрид в немецкой школе в Шанхае он должен был платить, помимо «обычных» 560 долларов, еще и 1100 долларов надбавки, поскольку не являлся членом «Имперского немецкого сообщества». По тем временам это были не просто большие, а бешеные деньги.

Общение с Зарубиным было не просто возможностью излить душу. Стеннес не знал, что такое «задушевный» антифашизм.

— Сейчас, когда Гитлер одерживает одну победу за другой, невозможно начать что-либо серьезное в самой Германии. Но после тяжелых поражений настроения немцев могут измениться не в пользу Гитлера.

— Когда это может произойти? — спросил Зарубин.

— Каким бы ни был исход теперешних сражений в Европе, Гитлер не остановится и обязательно выступит против СССР. В настоящее время в интересах СССР помогать Китаю, который парализует сухопутные силы Японии. Тогда последняя не сможет помочь Гитлеру в решении европейских дел, как того добивается рейхсканцлер.

— Германия и Япония — союзники по «Антикоминтерновскому пакту», — заметил Зарубин.

— Поверьте, Василий, мне-то известно, что в германо-японских отношениях не все благополучно.

От Стеннеса Зарубин получил ответ на главный вопрос, который тогда волновал советскую разведку: возможно ли нападение Гитлера на СССР, и если да, то как скоро? Стеннес сообщил, что, по сведениям крупного чиновника, только что прибывшего из Германии, выступление против СССР в военном и экономическом отношении практически подготовлено. «Друг» назвал и конкретные, известные на тот момент сроки: май 1941 года (начало агрессии Гитлер впоследствии передвинет на июнь). Все высшие военные. и гражданские круги в Германии полагают, что война против СССР продлится не более трех месяцев.

Зарубин мог не знать, что подобную информацию наши разведчики направляли в Центр и из других стран. Но ведь от этого каждое отдельно взятое сообщение не становилось менее ценным. Советская разведка получила возможность убедиться, что «Друг» — это не просто псевдоним.

Каналы разведки все-таки так же неисповедимы, как и пути Господни. Растерзанный войной с японцами Китай. Откуда там, на Дальнем Востоке, взяться «телепатам», которые могли бы «читать» мысли Гитлера? Но ведь и Зорге свои сообщения не из Верлина слал. В дневнике Георгия Димитрова, к примеру, зафиксировано, что Чжоу Эньлай, соратник Мао, представитель ЦК КПК при гоминьдановском правительстве, передав в Москву по каналам Коминтерна сообщение о точной дате нападения Гитлера на СССР, «ошибся» всего лишь на один день — он назвал 21 июня. И эта информация, разумеется, тоже была почерпнута из окружения Чан Кайши. Так. что не все штирлицы сидели «под колпаком» у Мюллера.

Кстати, о Зорге. «Друг» встречался с «Рамзаем», когда тот, корреспондент газеты «Франкфуртер цайтунг», приезжал в Шанхай. Они обменивались информацией, из которой вырисовывалась крайняя напряженность советско-германских отношений и неизбежность войны в ближайшие недели. Стеннес не знал, что Зорге направляет свои сообщения непосредственно в Москву. Но «Друг» имел возможность продублировать их через Зарубина.

Поездка в Москву откладывалась. В конце концов Стеннес посчитал ее нецелесообразной на данный момент и попросил ускорить приезд жены в Китай. Настало время прощаться с Зарубиным. «Друг» сказал, что из идейных побуждений согласен информировать СССР по важнейшим дипломатическим вопросам, и попросил дать ему для этой цели связника. Сотрудничество с советской разведкой тем самым выходило за рамки прежних, «джентльменских» отношений.

Война, которую Стеннес считал неизбежностью, стала свершившимся фактом. Новая ситуация — новые ориентировки.

«Друг» информировал советскую разведку о германо-японских отношениях, о политике Германии и Японии в отношении Китая. Важнее всего были прогнозы Стеннеса относительно того, выступит ли Япония против СССР. Свои сообщения Стеннес периодически передавал через оперативного работника легальной резидентуры в Шанхае Рогова, официально работавшего в Шанхае «под крышей» ТАСС.

На одну из встреч в конце января 1942 года Стеннес принес Рогову печальную весть, сообщив об аресте в Японии группы Рихарда Зорге.

— Не обвиняют ли арестованных в связях с СССР? — поинтересовался «журналист».

— Вам это известно? — слегка удивившись, спросил Стеннес.

— Нет, я пока не могу утверждать на этот счет ничего определенного. Но антисоветизм японцев заставляет предположить, что все постараются списать на «русский шпионаж».

Стеннес, прервав затянувшееся молчание, спокойно сказал:

— Японцы могут и меня арестовать.

22 января 1942 года Рогов отправил в Москву подробную шифротелеграмму, сообщив о разговоре с «Другом» и об аресте Зорге. Начальник внешней разведки Фитин, получив ее, посчитал необходимым переправить «Друга» в СССР. Но, как пишут, в более высоких сферах это предложение не нашло поддержки. Посчитали, что наш источник никак не «засвечен» в глазах японцев.

Как посмотреть. Если в качестве источника — согласен. Но в качестве личного врага Гитлера… Фюрер Стеннеса не забыл и жаждал его крови. Риббентроп собственноручно начертал текст телеграммы в немецкое посольство в Китае: «Стеннес должен быть ликвидирован». Это как же должны были витать в облаках наши «сферы», чтобы с их высоты нельзя было узреть смертельную опасность, которая ходила за Стеннесом по пятам. С одной стороны, щупальца гестаповцев дотянулись уже до Китая. С другой стороны, к Вальтеру подбирались их коллеги из японской тайной полиции «кэм-пентай».

Стеннеса в очередной раз спасли находчивость и кураж. Не дожидаясь, пока его арестуют японцы, он сам отправился к ним. Официально заявил, что состоял на службе у Чан Кайши. Представители военной полиции оказались в замешательстве. Ход мысли у них был примерно такой. Япония — союзница Германии, а у Вальтера немало друзей в вермахте, к которому они, японцы, относятся с глубоким уважением. При этом большинство высокопоставленных японских чиновников и офицеров испытывают глубокое, почти инстинктивное недоверие к Гитлеру. «Ваше счастье, что вы сами явились к нам, — сказали ему позже. — Папка с вашим делом — десятисантиметровой толщины. И мы уже приняли решение вас ликвидировать. Но ваше мужество и прямота нам понравились. Когда же вы упомянули, что и по сей день остаетесь монархистом и храните верность Дому Гогенцоллернов, то задели нас за живое. В этом есть что-то от самурайской преданности».

Гитлер, узнав, что Стеннес еще жив, вновь потребовал обезвредить его, устранить. Японцы выжидали. Они сообщали, что Вальтер находится под наблюдением, что он-де арестован, что за совершенный проступок он предстанет перед судом, что он содержится под стражей и, в конце концов, он «не причинит больше вреда». Но формулировалось это так, что при переводе с японского на немецкий возникало впечатление, будто Стеннес действительно обезврежен, т. е. уничтожен. Гитлер был доволен.

«Сегодня я думаю, — вспоминал позже Стеннес, — что как раз эти приказного характера требования моей смерти со стороны Гитлера разозлили японцев и побудили их оставить мне жизнь».

После этого смешно читать о размашистой резолюции одного из представителей нашего высшего руководства, не поставившего даже подписи на поступившей из Китая шифротелеграмме, касавшейся Стеннеса. Сообщение поступило в Москву еще до капитуляции Японии, и в нем высказывались соображения о полезности включения «Друга» в Национальный комитет «Свободная Германия». Резолюция одним махом перечеркнула судьбу «Друга» и личного врага Гитлера: «Источник переоценивает личность Стеннеса».

Не чувствуя поддержки, Стеннес поделился с Роговым сомнениями в целесообразности своего возвращения в Германию. Позже, в начале 47-го, встретившись с Роговым, «Друг» рассказал, что на него буквально наседали американцы с предложением работать на них во вновь создаваемой немецкой разведке (будущей «организации Гелена»). Американцев Стеннес невзлюбил, когда еще только приехал в Китай, — по разным причинам. И сейчас отказался сотрудничать с ними наотрез. А вот люди из советской разведки ему приглянулись. Через жену Стеннес переслал Рогову записку с берлинским адресом на случай возобновления контакта. А сам с. войсками Чан Кайши отбыл в 1948 году на Тайвань.

…В середине июня 1949 года Вальтер Стеннес перешел германо-голландскую границу на том же самом КПП под Гронау, где 16 лет назад расстался с родиной. Вскоре он нашел себе дело. С конца 1951 года Стеннес стал выпускать информационный бюллетень по вопросам внешней и внутренней политики, который был адресован представителям промышленных и финансовых кругов. При этом он строго следовал идее экономического возрождения Германии при ее полном отказе от милитаризации. «Друг» обзаводился новыми связями, но не забывал, и старых. Стеннес несколько раз встречался с представителями аппарата уполномоченного КГБ в Берлине. Он сам предложил продолжить сотрудничество с советской разведкой на «чисто немецкой основе», действуя, как пояснил он, в национальных интересах Германии. Для него, впрочем, нашлось бы немало работы в общих интересах.

Старый «Друг» лучше новых двух — это Центр, однако, не счел за аргумент. Аппарат КГБ в Берлине в 1952 году прекратил связь со Стеннесом. У нас своих великих идей хватало, чтобы еще думать о «немецкой национальной основе».

Был ли Вальтер Стеннес нашим агентом? После всего сказанного вопрос может показаться странным. О «статусе» Стеннеса в советской разведке говорят и пишут по-разному. Одни считают, что речь надо вести не об агентурных, а чисто доверительных отношениях. Другие возражают: а завуалированная просьба о предоставлении политического убежища, а конспиративные встречи, а связник? Какой же он после этого не агент? Тут каждый пусть по-своему рассудит. А по мне — пусть будет друг. Без кавычек.

Похоронен Вальтер Стеннес в городе Люденшайд, земля Северный Рейн-Вестфалия.

16 ноября 1931 года в постпредство СССР в Берлине явился посетитель. Он был сильно взволнован и заявил, что может сообщить о деле, непосредственно интересующем Советский Союз. При этом, однако, добавил, что находится в весьма стесненных материальных обстоятельствах и за свои услуги хотел бы получить некоторую сумму.

Подобные таинственные посетители советских учреждений в Берлине не были особой редкостью, и первой реакцией на них всегда был вопрос: а не провокация ли это? Однако посетитель был так искренне возбужден, что беседовавший с ним сотрудник берлинской резидентуры был склонен поверить ему и не выдворил сразу же из постпредства. Он заявил посетителю, что постпредство не занимается сбором секретных сведений и внутренними германскими делами не интересуется. Однако если заявитель добровольно сообщает о деятельности лиц или организаций, направленной против Советского Союза, то его готовы выслушать и направить сообщение в Москву.

Такой ход развязал язык посетителю, и он рассказал о себе: барон Курт фон Поссанер, австрийский гражданин, происходит из старой аристократической семьи, племянник вождя австрийских фашистов князя Штаремберга, член нацистской партии Германии и до последнего времени — начальник одной из разведок в Коричневом доме, штабе руководства партии в Мюнхене. Недавно через свои связи Поссанеру стало известно, что он включен руководителями партии в список лиц, подлежащих ликвидации в связи с крупными разногласиями между вождями национал-социализма и руководителями штурмовых отрядов. Эти сведения подтверждались тем, что Поссанер был внезапно уволен, и ему даже не выплатили жалованья.

Берлинская резидентура сразу же попыталась организовать оперативную проверку сведений, сообщенных посетителем постпредства. Случилось так, что неожиданно помощь пришла со стороны… местной прессы. 28 ноября 1931 года одна из газет, оппозиционно настроенная к фашистам, решила разоблачить их внутрипартийные козни и опубликовала сенсационное сообщение о существовании в Коричневом доме списков намеченных к убийству членов НСДАП. Среди лиц, попавших в эти списки, фигурировало и имя Поссанера. Из публикации следовало, что он работал во втором отделении секретного отдела руководства национал-социалистской партии. Это была секретная разведка штурмовиков, возглавлявшаяся принцем Вальдеком фон Пирмонтом.

В беседе с сотрудником резидентуры Поссанер объяснил мотивы, побудившие его обратиться в советское постпредство. После первой мировой войны, рассказал Поссанер, он долгое время верил, что Гитлер искренне борется за социализм и его партия является антикапиталистической. Активный характер и личные данные позволили Поссанеру выдвинуться и занять пост руководителя одного из отделов партийной разведки. Эта работа раскрывала перед ним многие закулисные тайны партии. Ему стало известно о финансировании нацистов крупным капиталом, а когда у руководства партии стали появляться огромные оклады, собственные автомобили и роскошные особняки, у него возникли первые глубокие сомнения. Свое недовольство Поссанер не скрывал от окружающих. Первое время это сходило ему с рук. Однако, когда он начал вслух возмущаться поведением Геринга, имевшего гомосексуальные связи, все отвернулись от него из страха перед Герингом. Начали распространяться слухи, что он якобы выдает партийные секреты государственным организациям. Последовало увольнение без выплаты жалованья. Не желая обострения конфликта, руководство партии, однако, предложило Поссанеру соглашение: он отказывается от всяких претензий к партии, а партия реабилитирует его, о чем выдаст официальный документ. Такой документ ему действительно был выдан.

«Четыре часа — очень много времени, и, конечно, мы говорили весьма обстоятельно обо всех актуальных политических вопросах, — писал в своем отчете в Центр сотрудник берлинской резидентуры, проводивший беседу с Поссанером, — и в конце концов договорились до того, что он целиком переходит на нашу сторону; он обещал быть дисциплинированным солдатом, безоговорочно выполнять все и выдать нам все, что ему известно, в письменном виде и впредь также продолжать информировать нас обо всем, доступном ему».

С декабря 1931 года с Поссанером началась активная работа как с источником информации. «Нет надобности много говорить на тему о той фактической и потенциальной ценности, которую представляет собой Поссанер, — писал в Центр резидент в Берлине. — Это наш первый действительно серьезный источник пο национал-социалистам, т. е. той самой партии, которая сегодня играет одну из крупнейших ролей и которая за последнее время, одержав ряд побед, готовится к власти. Поссанер ценен для нас не только как бывший начальник разведки гитлеровцев, но и как человек, оставшийся сейчас в партии и имеющий действительно крупные связи».

Поссанер оправдал надежды резидентуры. В течение двух лет он передавал доступную ему информацию о деятельности национал-социалистской партии, ее руководителях, работе партийной разведки, по ряду вопросов внутриполитической обстановки в стране. К сожалению, сотрудничество оборвалось трагически для Поссанера. В марте 1933 года, когда нацисты были уже у власти, он был арестован и зверски убит в лесу под Потсдамом сотрудниками СА. Это не было провалом. С ним расправились его «старые друзья» по нацистской партии, знавшие об оппозиционных настроениях Поссанера в отношении Гитлера и его соратников.

Почему так подробно о Поссанере, хотя основное повествование пойдет совсем о другом человеке? Дело в том, что еще до визита в постпредство СССР в Вер1 лине он, сам того не ведая, уже оказал содействие сотруднику советской разведки.

Когда Поссанер явился 16 ноября 1931 года в постпредство СССР в Берлине и предложил свое сотрудничество, в качестве главного доказательства искренности своих намерений он передал собственноручно написанную информацию о советском гражданине. «Примерно 20–25 июня 1931 года, — писал фон Поссанер, — к Гаральду Зиверту[1] явился один член Высшего совета народного хозяйства. Зиверт говорил мне, что этот господин во что бы то ни стало хочет иметь встречу с Гитлером, вождем национальной Германии.

По соображениям конспирации мне не назвали его фамилию. На ужине у Зиверта (у которого он остановился без прописки) я познакомился с ним лично. Он извинился передо мною, что не может назвать свою фамилию, однако лично Гитлеру он удостоверит свою личность (я поставил ему такое условие, в противном случае я не могу организовать встречу).

После этого я узнал от него, что он является руководителем одной контрреволюционной организации в Советском Союзе, верхушка которой находится на советской службе. Сам он получил инженерный диплом в Швейцарии, является русским доцентом и членом Совета народного хозяйства.

В июне он находился на лечении на одном чехословацком курорте (Карлсбад или Франценсбад) и свое лечение, вернее, отпуск использовал для поездки в Берлин, чтобы вступить в связь с Гитлером. Ему рекомендовали обратиться к Гаральду Зиверту».

Далее Поссанер сообщал, что он устроил русскому незнакомцу встречу с Гитлером, за что последний его благодарил.

Получив такое сообщение от фон Поссанера, берлинский резидент немедленно проинформировал Центр и просил сообщить, «достаточны ли данные о «члене ВСНХ» для раскрытия этой личности». Одновременно резидент сообщил, что дал резиденту в Праге телеграмму с просьбой срочно проверить, лечился ли в июне 1931 года в Карлсбаде или Франценсбаде человек с приметами, сообщенными фон Поссанером.

На этом практически обрываются в деле фон Поссанера дальнейшие сведения о незнакомом русском. В деле подшита лишь короткая записка от руки на бланке ИНО ОГПУ от 26 ноября 1931 года: «Справка. Артур предложил Петру немедленно прекратить разработку задания Берлина об установке человека ВСНХ, якобы лечившегося в Франценсбаде или Карлсбаде. Верно (подпись неразборчива)». Артур — начальник ИНО Артузов, Петр — резидент ИНО в Праге. Уже в другом, архивном деле было обнаружено сообщение из Праги о том, что резидентура получила телеграмму из Берлина и начала поиск «человека из ВСНХ», однако по получении из Москвы телеграммы № 1404 эта работа была прекращена. Для резидентов в Берлине и Праге все говорило о том, что речь идет о чрезвычайно секретном лице, выполняющем задание ИНО ОГПУ. Так оно и было.

Александр Матвеевич Добров родился в 1879 году. По окончании Московского высшего технического училища в 1906 году выехал для продолжения учебы в Мюльхаузен (Швейцария), где получил диплом инженера по химической обработке текстильных изделий. В 1907 году переехал в Базель, здесь он некоторое время трудился на красильной фабрике. В том же году вернулся в Россию, работал на различных предприятиях текстильной промышленности. По роду деятельности был связан с представителями немецкой фирмы «Фарбверке», имевшей свои интересы в России. Был хорошим специалистом своего дела.

В период, когда Добров обратил на себя внимание органов внешней разведки СССР, он занимал должность старшего инженера текстильного директора ВСНХ РСФСР. Его знания, жизненный опыт и связи в Германии, видимо, и послужили основанием для ИНО ОГПУ привлечь его в 1929 году к секретному сотрудничеству. Отсутствие архивных материалов не дает возможности получить представление, как он использовался в этот начальный период внешней разведкой. Но, видимо, сотрудничал честно и проявил себя способным разведчиком, так как в 1931 году был избран для выполнения особо секретного и весьма небезопасного задания, которое разведка могла поручить только надежному человеку. В это время в Германии все активнее проявляли себя нацисты, рвавшиеся к власти, и становилось ясно, что в ближайшее время эта партия будет играть все большую роль в политике Германии. Поэтому советская внешняя разведка активизирует свою деятельность, чтобы выйти на НСДАП и приобрести ценные и надежные источники относительно фашистской партии. Центр дает соответствующие указания берлинской резидентуре, но одновременно действует и сам.

В июне 1931 года разведка организует выезд Доброва для лечения на один из курортов Чехословакии, откуда он должен неофициально посетить Берлин для выполнения трех задач:

выйти на верхушку нацистской партии и установить постоянную связь с ее представителями с целью получения информации;

установить связь с английской разведкой и «подставить» себя для вербовки;

установить связь с представителями белой эмиграции в Берлине, прощупать их отношение к процессу «Промпартии» и получить их явки в СССР.

В Москве для Доброва отработана легенда, под которой он должен действовать для выполнения трех названных задач. Добров должен выдавать себя за одного из руководителей якобы существующей в СССР контрреволюционной организации, ищущей поддержки и финансовой помощи в антисоветских кругах за границей. Эта роль ему неплохо удается.

Путь Доброва на чехословацкий курорт лежит через Берлин. Здесь он связывается со знакомым ему по прежней, в том числе дореволюционной, работе представителем фирмы «И.Г.Фарбениндустри». Несколько дней живет у него, рассказывает ему о жизни в «советском аду», дает понять, что он представляет некую «контрреволюционную организацию» и намекает на желание познакомиться с Гитлером как руководителем наиболее ярко выраженной антибольшевистской партии в Германии. С тем он и отбывает на курорт.

Однако через 15 дней Добров уже из Чехословакии вновь приезжает в Берлин, и знакомый из «Фарбениндустри» представляет его тесно связанному с нацистами профессионалу-разведчику Гаральду Зиверту. Зиверт — прибалтийский немец, служил в абвере, а после прихода Гитлера к власти стал руководителем русского отделения Иностранного отдела НСДАП. С одним из вождей нацистов — Альфредом Розенбергом он вместе учился в Риге и состоял в одном студенческом союзе.

Зиверт предлагает Доброву на время пребывания в Берлине поселиться у него. В беседах с Зивертом Добров делится своими «антисоветскими настроениями», рассказывает о своей «контрреволюционной организации» и подводит его к мысли о желательности встречи с кем-либо из руководящих деятелей. НСДАП. О том, что происходило дальше, свидетельствует процитированное выше донесение Поссанера. Гитлер действительно согласился на встречу с Добровым в Мюнхене, но затем уклонился от нее, поручив переговорить с русским Розенбергу.

Знакомство Доброва с Розенбергом состоялось в берлинском ресторане при отеле напротив вокзала Ангальтербанхоф. На встрече присутствовал также Зиверт. Разговор, продолжавшийся два часа, шел о создании в СССР фашистской партии. Розенберг давал подробные советы. Была также обсуждена техника дальнейшей связи Доброва с руководством нацистской партии. Так было выполнено одно из трех заданий Центра.

Для выхода на английскую разведку Добров использовал проживавшую в Риге знакомую, русскую актрису Ольгу Танину. Видимо, ИНО было известно, что Танина является двоюродной сестрой и сожительницей установленного английского разведчика Эдуарда Кару, действовавшего в Риге.

В расчете на то, что Танина сообщит об этом Кару, Добров направил ей из Берлина письмо, которое начиналось словами: «Наконец-то я вырвался из «Советского Рая» и дышу гнилым капитализмом». Одной этой фразы было достаточно, чтобы Танина передала письмо Кару, сказав, что его автор— «инженер, на очень хорошем счету в Союзе и хороший друг». Получив рекомендательное письмо от Таниной, Кару немедленно выехал в Берлин для встречи с Добровым.

На этой встрече Добров так расписал свои «настроения» и «планы вредительства» в СССР, что английский разведчик сразу дал согласие на оказание ему помощи и договорился о связи через одно из иностранных посольств в Москве.

Не менее убедительным при изложении своей лёгенды «контрреволюционера» был Добров и в беседах с руководящим деятелем «Братства Русской Правды» Александром Кольбергом. Договорившись с этим представителем белой эмиграции в Берлине о встрече, Добров рассказал, что действует не лично от себя, а представляет группу, связанную ранее с организацией Рамзина и занимающуюся вредительством и саботажем в промышленности СССР. Он просил Кольберга осветить ему положение в белых эмигрантских кругах и снабжать его группу литературой.

Кольберг все принял за чистую монету и договорился с Добровым об условиях дальнейшей связи и способах переправки эмигрантской литературы в Москву. За эту доверчивость Кольберга впоследствии отчитал в письме один из руководителей белой эмиграции, напомнив ему об успешном проведении чекистами операции «Трест».

Выполнив задание, Добров благополучно вернулся в Москву и доложил руководству ИНО о результатах поездки в Германию. По причине, о которой речь пойдет позже, в архивах разведки нет сведений о дальнейшей разведывательной деятельности Александра Матвеевича. Лишь в архивном деле на Зиверта сохранилась служебная записка на имя Артузова, датированная 14 июля 1932 года, из которой следует, что работа по созданию через Доброва канала для получения информации из окружения руководства нацистов продолжалась и в 1932 году.

17 мая 1939 года Добров был арестован. В это время он занимал в Москве должность управляющего трестом «Бюробин» (Бюро по обслуживанию иностранных представительств). Ему было предъявлено обвинение в шпионской деятельности в пользу германской и английской разведок. В основу обвинения следствие положило два имевших место факта: неофициальная встреча Доброва в 1931 году в Берлине с руководством национал-социалистской партии и установление им в том же году связи с английской разведкой. Вокруг этих фактов изощренными следователями была сочинена внешне довольно «складная» история «падения» советского гражданина Доброва. Следствие утверждало, что еще задолго до того, как Добров стал секретным сотрудником ИНО, а именно с 1918 года, он уже являлся агентом германской разведки, а с 1931 года — и английской. Сочинить эту версию было не так уж сложно, так как Александр Матвеевич многие годы учился и работал за границей и имел там неплохие связи. Ну а выбивать «признания» тогда умели.

На последнем допросе, а затем на закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР, состоявшемся 19 июня 1940 года под председательством армвоенюриста Ульриха, Добров виновным себя не признал и показал, что шпионской деятельности против СССР не проводил, а был честным советским разведчиком. На предварительном следствии признал себя виновным в результате применения к нему мер физического воздействия. Добров показал в суде, что с 1929 года был секретным сотрудником ИНО ОГПУ и, выполняя задания советской разведки, действительно установил в 1931 году в Берлине связь с руководящими деятелями национал-социалистской партии Розенбергом и Зивертом, а также «завербовался» в английскую разведку. Однако для следователей и судей это уже не имело значения. Приговор был предопределен. 19 июня Добров был приговорен к высшей мере наказания. Так погиб один из талантливых неофициальных сотрудников Иностранного отдела ОГПУ.

Через 18 лет дело Доброва было пересмотрено и по определению Военной коллегии Верховного суда СССР от 21 января 1958 года приговор 1940 года был отменен за отсутствием состава преступления. Как вытекало из материалов следственного дела, ни в органах госбезопасности, ни в центральном государственном особом архиве не было установлено сведений о проведении Добровым шпионской деятельности против СССР. Добров был реабилитирован, о чем официально была проинформирована дочь Александра Матвеевича.

Казалось бы, на этом можно поставить точку. Но небезынтересно было бы узнать, что полезного еделал Добров за 10 лет сотрудничества с внешней разведкой своей страны. Уже один столь длительный срок сотрудничества, прерванный необоснованным арестом и расстрелом, говорил о том, что оно не могло быть безуспешным. Не любому сотруднику могло быть поручено весьма Сложное и опасное задание, как установление контакта с руководством нацистов. И не любой сотрудник ИНО мог быть назначен на такой ответственный пост, как управляющий «Бюробина». Но в архивах бывших органов госбезопасности нет ни личного, ни рабочего дела на Доброва. Видимо, они были предусмотрительно уничтожены теми, кто хотел замести следы ложных обвинений в его адрес.

Тем не менее после тщательных поисков в архивах все же удалось обнаружить отдельные документы, позволившие восстановить события, связанные с поездкой Александра Матвеевича в Берлин. Она была насыщенной и результативной и свидетельствует о том, что Добров честно и на высоком профессиональном уровне выполнял задания внешней разведки своей страны.

Яркую страницу в историю внешней разведки нашей страны вписал выдающийся разведчик Станислав Мартынович Глинский, проходящий под оперативным псевдонимом Петр. В Кабинете истории внешней разведки ему посвящена отдельная экспозиция, из которой видно, насколько результативно работала в 30-х годах возглавляемая им резидентура НКВД в Париже. Однако до недавнего времени многие факты из биографии С. Глинского не были известны даже в Службе внешней разведки России.

Петр, он же Станислав Мартынович Глинский, родился в 1894 году в Варшаве в семье рабочего-железнодорожника. Точной даты своего рождения он и сам не знал: бедной польской семье, из которой он происходил, было не до составления родословных. После окончания ремесленного училища работал моделыциком на заводе. Его отец, Мартын Томашевич Глинский, являлся активным членом социал-демократической партии Царства Польского и за революционную деятельность в 1908 году был сослан в Иркутскую губернию на поселение.

В 1911 году, будучи еще шестнадцатилетним юношей, Станислав вступает в РСДРП, а через два года вместе с матерью, сестрами и братьями переезжает из Варшавы к отцу в Сибирь. Здесь он включается в работу большевистского подполья, переезжая из города в город. Черемхово, Чита, Иркутск, Нижнеудинск, Усолье… Дважды арестовывается царской охранкой. После второго ареста совершает побег и переходит на нелегальное положение.

После Февральской революции, в мае 1917 года, С. Глинский добровольцем вступает в 12-й Сибирский полк и в конце того же месяца вместе с ним отправляется на Северный фронт, под Ригу. Вскоре он переводится в 17-й Сибирский полк, где избирается председателем полкового комитета. Во время выборов в Учредительное собрание России баллотируется по знаменитому 5-му, большевистскому списку и вместе с В.И. Лениным и другими большевиками избирается депутатом.

Согласно итогам голосования на выборах в Учредительное собрание за большевиков в целом по стране проголосовало 24 % избирателей. Однако среди наиболее политически активной в то время части населения им отдали голоса девять десятых рабочего класса и более половины 7-миллионной армии, истекающей кровью в окопах империалистической войны. Для сравнения отметим, что главная буржуазная партия (кадеты), руководившая Временным правительством, получила 4,7 % голосов, а меньшевики и того меньше — всего 2,6 %.

Крупнейшая политическая партия того времени — эсеры — собрала 40,4 % голосов, однако весь парадокс состоял в том, что в момент выборов эта партия еще в июне 1917 года раскололась на две части — левых эсеров во главе со знаменитой Марией Спиридоновой и правых, которых возглавлял небезызвестный Александр Керенский. Левые эсеры име

ли подавляющее число членов партии, в то время как за Керенским и К° шло примерно 10 % эсеров. Однако путем закулисных махинаций Керенскому и Чернову удалось провести в Учредительное собрание подавляющее число своих сторонников и таким образом сфальсифицировать волю народа.

6 января 1918 года Учредительное собрание начало свою работу. Бывший министр Временного правительства В. Чернов, которого заместитель военного министра Борис Савинков подозревал в шпионаже в пользу Германии и с которым отказывался обсуждать военные вопросы, уселся в председательское кресло. Подтасованное «большинство» Учредиловки, как его презрительно называли в народе, отказалось утвердить предложенную ВЦИК Советов «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», закрепляющую победу Октябрьской революции.

Не желая прикрывать преступления правых эсеров, большевики и левые эсеры покинули Таврический дворец. Перед уходом лидер фракции левых эсеров В. Карелин сделал заявление: «То положение, которое сейчас создается, ясно показывает, что большинство членов Учредительного собрания пользуется случайным представительством, явившимся результатом подтасованных выборов, для того, чтобы провести свои решения, ни в коей мере не соответствующие настроениям и воле народных масс, и стать на путь лицемерия и обмана».

После ухода из Таврического дворца большевиков и левых эсеров Учредительное собрание даже с формальной точки зрения потеряло свою легитимность, и 6 января 1918 года ВЦИК принял декрет о его роспуске. Известный матрос Железняков, возглавлявший охрану Таврического дворца, произнес знаменитую фразу: «Караул устал…». Этого было достаточно, чтобы Учредиловка, не пользовавшаяся поддержкой трудящихся масс, прекратила свое существование.

Как ни парадоксально, но адмирал Колчак, возглавивший контрреволюцию на Востоке России, поддержал роспуск Учредительного собрания, заявив, что «это надо поставить в плюс большевикам». Но адмирал не ограничился лишь заявлением. Когда так называемый «Комитет Учредительного собрания» в том же году попытался провести свой съезд в Екатеринбурге, он разогнал его. При этом часть «учредиловцев» была брошена им в тюрьму, а остальные расстреляны. Станислав Глинский участвовал в работе Учредительного собрания и решительно отстаивал линию большевиков, вместе с которыми покинул зал заседаний.

В январе 1918 года следует очередное задание мол одой власти. Глинский и его полк направляются на Урал для установления советской власти вдоль Транссибирской магистрали. По прибытии в Челябинск С. Глинский поступает в распоряжение будущего советского полководца В. К. Блюхера. По постановлению краевого ревкома 17-й пехотный полк принимает активное участие в борьбе с белоказаками атамана Дутова.

В конце марта 1918 года казачье движение на Урале было разгромлено. Однако летом вспыхивает мятеж 40-тысячного корпуса белочехов. Мятеж был поддержан белогвардейцами, которые занимают Уфу, Самару, Казань и Екатеринбург. Возглавляемый Глинским отряд оказывается отрезанным от Центра. В районе Белорецка он вливается в партизанское объединение под командованием В.К. Блюхера, а после выхода из окружения преобразовывается в 30-ю дивизию Красной Армии. С. Глинский назначается начальником ее штаба.

В ноябре 1918 года Станислав переводится на работу в Екатеринбургскую Чрезвычайную комиссию, где занимает сначала должность уполномоченного по информации Особого отдела ЧК, а вскоре становится начальником этого отдела, выполнявшего разведывательные функции. В Екатеринбурге он прослужил почти три года.

В сентябре 1920 года Глинский, как польский коммунист, был откомандирован в распоряжение Центра. Только что закончилась война с панской Польшей, и в тылу Красной Армии, а также вблизи советскопольской границы осталось множество не выявленных польских агентов. Станислав получает новое назначение: помощника начальника Особого отдела 16-й армии по агентурной работе. Вместе с другими чекистами принимает активное участие в операции «Синдикат-2», завершившейся в 1925 году арестом знаменитого террориста Бориса Савинкова. В архивах внешней разведки России сохранились сведения о том, что Глинский персонально отвечал за переход Савинкова и его сподвижников участка советско-польской границы, который находился в его ведении.

Активно участвуя в этой операции, Глинский выдавал себя за члена легендированной чекистами подпольной антисоветской организации «Либеральные демократы». По перехваченным явкам посещал отряды организации Савинкова, принимал непосредственное участие в ликвидации одного из них, численностью в 500 человек, укрывавшегося на глухом хуторе в Горецком районе Могилевской губернии.

В дальнейшем «либеральный демократ» Глинский встречался в районе Слуцка с представителем атамана Булак-Булаховича и обсуждал с ним планы организации антисоветского восстания в Белоруссии и захвата его отрядами Минска. Деятельность чекистов по ликвидации савинковских террористов была успещной и эффективной. 29 августа 1920 года Станислав был награжден орденом Красного Знамени под номером 49.

В июне 1921 года Глинский становится начальником Особого отделения при Белорусской ЧК, а в июле того же года — уполномоченным Ударной группы по разработке иностранных миссий в Белоруссии.

Через год следует новое назначение: 16 июня 1922 года Глинского переводят на пост начальника Заславльского пограничного Особого отделения. Это было связано с продолжением оперативной игры чекистов с савинковцами. Здесь он прослужил до 1923 года. Прощаясь с доблестным разведчиком, отбывавшим к новому месту службы, друзья-пограничники преподнесли ему приветственный адрес, в котором писали (сохранен стиль оригинала):

«Дорогой Станислав Мартынович!

Расставаясь с Вами после долгой совместной службы на поприще охраны границы Республики трудящихся от проникновения наймитов Европейских акул, поставивших себе целью разложение трудящихся масс и подрыв экономической мощи Воскресающей Советской Республики, мы, оставшиеся здесь, наученные совместным опытом, будем с тем же рвением и успехом продолжать свою работу, осуществляя наш лозунг: «Смерть контрреволюции и шпионам!».

В дальнейшем, до конца 1924 года, Глинский работает заместителем начальника Минского Особого отдела ОГПУ, а затем — помощником председателя ГПУ Белоруссии. В начале 1925 года он переводится в центральный аппарат ОГПУ в Москву и в течение нескольких месяцев служит в его контрразведывательном отделе.

Внешняя разведка органов государственной безопасности испытывала в то время острую нужду в опытных кадрах, особенно владеющих иностранными языками. Поэтому руководство ОГПУ принимает решение перевести Глинского в Иностранный отдел (внешнюю разведку), а уже в 1926 году он выезжает помощником резидента ОГПУ в Данциг. В том же году Глинский, снабженный советским дипломатическим паспортом на имя Смирнова, назначается резидентом внешней разведки в Польше и руководит работой резидентуры до 1927 года.

В Варшаве, ставшей одним из центров белогвардейских заговоров против молодой Советской Республики, он продолжает активную борьбу с антисоветской эмиграцией. Принимает непосредственное участие в осуществлении разработанной руководством внешней операции «Трест». Проводившиеся в рамках операции мероприятия, в которых активно участвовал Глинский, привели к аресту в СССР известного агента британской разведки Сиднея Рейли, который еще в годы русско-японской войны занимался в Маньчжурии шпионажем в пользу Японии, а в 1918 году был одним из организаторов «заговора послов» против советской власти. 3 ноября 1926 года С. Рейли был расстрелян по приговору Ревтрибунала, вынесенному ему еще в 1918 году.

В Варшаве перед Глинским стояла задача дезинформировать польские спецслужбы относительно вооруженной мощи нашей страны, выявлять их связи с вооруженной белогвардейской эмиграцией. До польской «двуйки» по оперативным каналам доводились преувеличенные сведения о боевой мощи Красной Армии. Эта «информация», получаемая польской разведкой, служила основанием для соответствующих расчетов польских штабов. В немалой степени вследствие разведывательных мероприятий по дезинформации противника польские власти отказались от новой интервенции против СССР.

В феврале 1927 года операция «Трест» была завершена. За активное участие в ее осуществлении 18 декабря того же года Глинский был награжден почетной грамотой Коллегии ОГПУ. Он возвращается в Центр. Однако передышка была недолгой. Уже в 1928 году он выезжает в новую командировку, на этот раз в Финляндию.

Под его руководством резидентуре вскоре удалось приобрести солидные источники секретной информации в финском правительстве и руководстве политических партий страны. Советские разведчики смогли также проникнуть в вооруженное белогвардейское «Братство русской правды», террористические молодежные организации Хельсинки и Выборга, а также в антисоветский «Особый русский комитет». Это позволило избежать многих подготовленных ими террористических актов против советских представителей за рубежом и внутри СССР.

В 1930 году Глинский руководит резидентурой ОГПУ в Риге, а в 1931 году ему поручается возглавить резидентуру внешней разведки в Праге. И здесь он, используя свой богатый оперативный опыт, ведет активную работу по проникновению в белогвардейские организации генерала Кутепова, известного ему по операции «Трест». В Чехословакию Глинский выехал под фамилией Смирнов. Москва регулярно читает шифровки из Праги, подписанные оперативным псевдонимом Петр. В них, в частности, сообщается о подрывной антисоветской деятельности таких белоэмигрантских организаций, как Русский общевоинский союз (РОВС), «Галлиполийцы», «Крестьянская Россия». Из содержания телеграмм следует, что белогвардейцы не отказались от новой военной интервенции. Руководство РОВС рекомендовало своим членам в Праге, Варшаве, Софии, Париже, Берлине,

Белграде и других европейских столицах готовить «тройки», «пятерки» и индивидуальных боевиков для проведения терактов против советских дипломатов, а также для заброски диверсионных групп на территорию СССР с целью организации вооруженных выступлений против Советской власти.

Информация резидента Петра получает высокую оценку в Москве. Сотрудникам его резидентуры удалось также проникнуть в Организацию украинских националистов (ОУН) и постоянно быть в курсе их террористических планов.

В это время в соседней Германии набирает силу фашизм. В Москве понимают, что Гитлер — это война. Куда он направит свой первый удар — на Запад или на Восток? Начальник внешней разведки А. Артузов принимает решение провести операцию по проникновению в верхушку нацистской партии. Главным исполнителем операции становится секретный сотрудник ИНО ОГПУ А. М. Добров, работавший под прикрытием старшего инженера текстильного директората ВСНХ РСФСР.

О том, как А.М. Добров выполнял это ультрасекретное задание начальника внешней разведки Артура Артузова, подробно рассказано в предыдущем очерке. Отметим лишь, что в Карловых Варах (Карлсбаде) с ним встречался резидент Петр, т. е. Станислав Глинский, которого вскоре было решено вывести из этой агентурно-оперативной комбинации. Объяснялось это лишь тем, что ее реализации Центр придавал исключительное значение и поэтому стремился предельно сократить число лиц, посвященных в операцию, чтобы ее не «засветить». В семейном архиве Глинских сохранились фотографии этого модного европейского курорта, куда Петр выезжал для встречи с А.М. Добровым вместе со своей женой Анной, оказывавшей ему помощь в работе.

Начиная с 1932 года Добров стал поддерживать регулярный контакт с руководством нацистской партии, снабжая его специально подготовленной чекистами «информацией» о положении в Советском Союзе и росте рядов его партии. Каждый раз эта тонкая дезинформация готовилась на Лубянке под личным контролем начальника ИНО ОГПУ А. Артузова. Оперативная игра с нацистами позволяет Москве быть в курсе замыслов Гитлера в отношении СССР. Из донесений советской разведки в начале 30-х годов становится ясно, что в случае прихода к власти Гитлера в Германии военного столкновения с ней Советскому Союзу не избежать.

После трех лет активной работы в Праге Глинский возвращается в Москву. За активную разведывательную работу по обеспечению безопасности СССР от внешних угроз его награждают вторым орденом Красного Знамени. В то время в разведке мало кто мог похвастаться двумя такими орденами.

В феврале 1933 года в Германии к власти пришли нацисты. Сталину были хорошо известны притязания Гитлера на территорию Советского Союза, однако в тот период никто не мог сказать, как дальше развернутся события. Разведка докладывает ему из Берлина, что Гитлер вынашивает захватнические планы, а в своем ближайшем окружении заявляет: «Мне придется играть в мяч с западными демократиями и сдерживать (их) при помощи призрака большевизма, заставляя верить, что Германия — последний оплот против красного потопа. Для нас это единственный способ пережить критический период, разделаться с Версалем и снова вооружиться».

В мае 1934 года Политбюро на своем специальном заседании рассмотрело вопрос о работе внешней разведки. Было принято решение усилить Иностранный отдел ОГПУ и сосредоточить его работу на приоритетных направлениях, прежде всего европейском. 10 июля 1934 года постановлением ЦИК СССР был образован союзно-республиканский Народный комиссариат внутренних дел. В его составе было создано Главное управление государственной безопасности, сосредоточившее в своих руках руководство разведкой и контрразведкой. Внешняя разведка органов государственной безопасности была также значительно усилена в кадровом отношении.

С учетом этих обстоятельств летом 1934 года в Москве был разработан план реорганизации работы резидентуры НКВД в Париже. Им предусматривалась активизация разведывательной работы по Германии на французской территории. После непродолжительного отдыха в Москве С. Глинский, как опытный разведчик, в том же году назначается резидентом НКВД в Париже. Центр потребовал от возглавляемой им резидентуры обеспечить освещение деятельности во Франции немецкой эмиграции, национал-социалистских организаций и их агентуры. В утвержденном руководством разведки плане работы резидентуры стояла задача разработки посольства Германии, ее других официальных представительств и их персонала.

Видное место в работе резидентуры занимала борьба против белогвардейской эмиграции. Во Франции был осуществлен очередной этап операции «Трест», направленной против самой активной вооруженной белогвардейской организации — Русского общевоинского союза. Поскольку Петр участвовал в ее реализации с самого начала, ему поручается продолжить ликвидацию белогвардейских организаций в Париже, где сосредоточились их основные центры. Ранее, в 1930 году, чекисты похитили здесь старого знакомого Петра генерала Кутепова, прославившегося своими зверствами во время гражданской войны.

На этот раз речь шла о нейтрализации сменившего Кутепова на посту главы РОВС генерала Миллера. Для осуществления акции из Москвы в Париж прибыла специальная группа во главе с опытным боевиком Шпигельгласом. Петр принимал активное участие в разработке и подготовке акции против Миллера, которая закончилась его похищением в сентябре 1937 года, когда сам разведчик уже был в Москве. После похищения генерала Миллера Русский общевоинский союз, объединявший под своими знаменами около двадцати тысяч вооруженных членов, практически прекратил свое существование. Однако планам чекистов использовать Миллера в пропагандистской борьбе по разложению вооруженной эмиграции не суждено было сбыться: он скончался от сердечного приступа во время транспортировки в СССР на советском судне.

В 30-е годы Франция играла активную роль в европейской политике. Поэтому перед резидентурой Петра стояла задача добывать информацию главным образом о политике французского правительства, планах Парижа в отношении нашей страны, ее возможного блока с нацистской Германией. И с этой задачей резидентура успешно справилась. Она регулярно получала информацию из канцелярий президента и премьер-министра страны по важнейшим политическим вопросам, интересующим Москву, в частности, об отношении Франции к СССР и к нацистской Германии. Резидентурой были также получены ценные сведения о вооруженных силах Франции, образцы новейшей военной техники, поступавшей на вооружение французской армии.

Так, летом 1935 года Петр сообщает в Центр, что британский посол донес в свой МИД о сильном беспокойстве французского кабинета министров в связи со значительным отставанием Франции от Германии в области вооружений. В телеграмме посла говорилось, что отдельные министры французского правительства считают неизбежным нападение Германии на их страну, которое может произойти в 1937 году.

У парижской резидентуры НКВД, возглавляемой Петром, не было недостатка в документальных материалах, свидетельствующих о том, что Франция и Англия, опасаясь новой мировой войны, от которой они ничего не приобретут, но многое могут потерять, пытаются отвести от себя угрозу гитлеровского нашествия, канализировав агрессию Германии на Восток. Поток подобной информации из Парижа усилился в 1937–1938 годах, то есть накануне аншлюса Австрии и Мюнхенского сговора, отдавшего Чехословакию на милость Гитлеру.

Не менее важной была работа против троцкистской эмиграции, поскольку в Париже обосновался сын Троцкого Сергей Седов. Здесь же хранился и архив возглавляемого Троцким IV Интернационала. Выполняя задания Центра, Глинский в 1934 году завербовал близкого к троцкистам эмигранта Марка Зборовского, который был включен в действующую агентурную сеть резидентуры под кличкой Мак. В 1935 году он поручил Маку связаться с группой французских троцкистов и получить информацию об их деятельности. Вскоре состоялось знакомство Мака с сыном Льва Давидовича Седовым, который устроил его на работу в Международный секретариат IV Интернационала. Зборовский, именовавшийся в кругах троцкистов Этьеном, получил доступ к документам Седова и стал регулярно информировать резидентуру о всех действиях и намерениях Троцкого и его сына. Эта информация немедленно направлялась в Москву и докладывалась непосредственно Сталину.

В конце 1936 года Троцкий поручил сыну разделить находившийся у него архив IV Интернационала на три части и одну из них передать в парижский филиал голландского Института социальной истории. Об этом намерении Зборовский сообщил резиденту Петру. Спустя несколько дней архивы Троцкого были похищены и переправлены в Москву.

В 1937 году парижская резидентура, возглавляемая Глинским, получила значительное количество документов английского посольства и мексиканского консульства в Бордо. Из документов британского Форин-офиса следовало, что Лондон намерен проводить политику «умиротворения» гитлеровской Германии и поощрять ее агрессию на Восток. Проводимая Петром разведывательная работа заслужила высокую оценку Центра. Глинскому было присвоено звание старшего майора государственной безопасности, что соответствовало армейскому званию комбриг, а позднее — генерал-майору.

В 1937 году на внешнюю разведку органов госбезопасности обрушиваются репрессии. Жертвой репрессий стал и выдающийся разведчик Станислав Глинский. Зная о трагической судьбе своих боевых товарищей, он в узком кругу сказал, что не верит в их предательство и что за многих из них мог бы отдать свою голову. Но… круг оказался не столь уж узким. 23 августа 1937 года он был отозван в Москву якобы для получения очередной награды, а уже 30 августа арестован по личному распоряжению наркома Ежова. Вместе с ним была арестована и его жена Анна, долгие годы являвшаяся помощницей мужа в разведывательной работе. Еще во время гражданской войны она выполняла разведывательные задания в тылу белогвардейцев, была арестована деникинской контрразведкой и чудом спаслась от расстрела.

С. Глинскому, как поляку, было предъявлено обвинение в сотрудничестве с польской разведкой. В сохранившемся в архивах следственном деле имеются сведения о том, как ежовские следователи пытались связать его и В.А. Антонова-Овсеенко, бывшего послом в Праге, с вымышленной польской националистической организацией.

9 декабря 1937 года С.М. Глинский был расстрелян по постановлению Особой тройки. Родственникам позднее была выдана справка о смерти Глинского, которая якобы наступила 17 сентября 1939 года. Его жена была сослана на десять лет в Карагандинские лагеря. В 1947 году, после отбытия наказания, она, больная, возвратилась к родственникам в Москву, но была вновь арестована и сослана в Воркуту. По дороге Анна скончалась и похоронена в безымянной могиле в воркутинской тундре.

22 сентября 1956 года Военная коллегия Верховного суда СССР посмертно реабилитировала генерала Глинского.

В Кабинете истории внешней разведки хранятся документы и фотографии С.М. Глинского. Их собрал племянник Станислава Мартыновича, бывший армейский политработник Ольгерд Романович Глинский. Долгие годы он буквально по крупицам искал в различных архивах сведения о своем родственнике — замечательном советском разведчике. Среди них — последняя прижизненная фотография разведчика. Она сделана в ежовских застенках незадолго до его гибели, очевидно, для сфабрикованного палачами дела о «шпионаже». С пожелтевшего листа глянцевого картона смотрит измученный, небритый Станислав. Его затравленный взгляд как бы говорит: «Все происшедшее со мной — это кошмарный сон, который, я верю, должен рано или поздно кончиться». Разведчик глядит с мольбой и надеждой, — надеждой, которой, увы, не суждено было сбыться.

Это случилось 9 октября 1970 года. В тот вечер Владиславо Месконис, владелец небольшой, но преуспевающей экспортно-импортной конторы в Буэнос-Айресе, ждал агента туристической компании и складывал чемодан, собираясь лететь в Чили. Агент должен был привезти билеты.

Как всегда неожиданно, зазвонил домофон, по-испански шепеляво спросил незнакомым голосом:

— Сеньор Гонсалес?

— Вы ошиблись, сеньор, такого здесь нет.

— Тысяча извинений, сеньор!

«Что за Гонсалес? — удивился Владиславо. — В нашем доме вроде бы его вообще нет. Интересно, кто это спрашивает?»

Он взял бинокль и вместе с женой вышел на балкон. Дверь парадной оставалась закрытой — очевидно, Гонсалес все-таки сыскался. Плохо освещенная улица была пустынной. Потом проехал джип с вооруженными полицейскими, свернул за угол. Нормальное явление — рядом Президентский дворец…

Тогда Месконис отправился в ванную, чтобы принять душ, а его супруга вернулась на кухню, накрывать на стол к ужину.

…За шумом воды он не сразу услыхал неясный шум в коридоре. Внезапно от сильного удара распахнулась дверь, и в ванную комнату ворвался белобрысый крепыш с револьвером в руках. Увидев ствол 38-го калибра, направленный ему прямо в лоб, Владиславо механически отметил про себя: «Полицейское оружие!» Узкий коридорчик за спиной белобрысого был забит людьми в штатском, среди них затесался полицейский с автоматом.

Резких движений в такой ситуации делать категорически нельзя, да и вопросы задавать не стоит. Все, очевидно, объяснится в ближайшее время. Хотя, конечно, не очень приятно стоять перед добрым десятком вооруженных людей в чем мать родила, да еще и покрытым мыльной пеной. Впрочем, стоять перед вооруженными людьми неприятно даже в одетом состоянии.

Не опуская револьвера, крепыш снял с крючка полотенце и стал вытирать Месконису спину. Он сам, кажется, был смущен, и не совсем понимал, что в такой ситуации делать: сотрудник СИДЕ, аргентинской службы безопасности, выступает в роли банщика. Потому вскоре он сердито отшвырнул полотенце:

— Это что, я тебя вытирать должен?! Давай сам! И побыстрее!

Требование следовало выполнять буквально, а потому Месконис кое-как стер с себя мыло, торопливо оделся. Ему тут же связали руки брючным ремнем, боясь, очевидно, что он станет сопротивляться. Но нужно быть круглым дураком, чтобы оказывать сопротивление, когда квартира буквально забита вооруженными людьми, профессионалами из спецслужбы. Ну, разобьешь кому-то нос, так из тебя отбивную сделают…

Его вывели в гостиную, где было полно народу. Тут же появились еще двое — здоровенные, оба в ботинках на толстой подошве, каких аргентинцы не носят. По виду явные американцы, очевидно, специалисты из ЦРУ. Ну, эти просто так, по ошибке, не приедут…

Где были жена и дочки, он не видел.

Развязав ремень, Месконису завели руки за спину, защелкнули наручники, потом набросили на голову пиджак, очевидно соблюдая секретность ареста, и вывели из квартиры. Во всем доме стояла зловещая тишина. Его посадили в машину, два здоровенных «сидовца» вжали его своими плечами в спинку сиденья — и поехали…

…Уже потом Месконис узнал, что полицейских, замеченных им с балкона, вызвали бдительные граждане, заметившие за углом дома — с той стороны, которая ему была не видна, — автомашины с вооруженными людьми в штатском. Полиция подъехала, наставила на контрразведку автоматы, но «сидовцы» популярно объяснили, кто они такие, и приказали «стражам порядка» исчезнуть, да не спеша, не привлекая внимания…

Минут через сорок его привезли в какой-то полицейский участок и сразу начали допрос:

— Нам все известно, вы — шпион, офицер русской разведки!

На какое-то мгновение стало жутко. Ладно, заподозрить шпиона можно в любом практически человеке, тем более — эмигранте, имеющем обширный круг общения, любознательном, бывающем за границей… Но «офицер русской разведки». Это что, на лбу у него написано?! Месконису — будем пока что именовать его так — стало ясно, что произошло предательство. На то, чтобы доказать эту версию, ему потом потребовалось двадцать лет…

Ну а пока он — еще хозяин экспортно-импортной конторы в Буэнос-Айресе — стоял в полицейском кабинете, охваченный противной дрожью. Он плохо вытерся, волосы остались мокрые, на улице и в помещении было холодно, и его бил страшный озноб. Кажется, этот озноб даже отвлек его от того, что говорили «сидовцы»: мол, жену его отдадут солдатам в казарму, что-то там сделают с детьми, и вообще в стране военный режим, поэтому всю его «шпионскую семейку» могут расстрелять, бросить в яму, и о том никто никогда не узнает… Он понимал, что это не пустые угрозы — в ту пору в Аргентине каждый день бесследно исчезали десятки людей. Эти десятки постепенно складывались в сотни и тысячи… Но дрожь, которую он тщетно пытался унять, и мысли о том, что же теперь делать, как-то помогли абстрагироваться от угроз. Так бывает, когда, например, больной зуб заставляет человека позабыть про все служебные или личные неприятности…

Тут в коридоре, совсем рядом, раздался пронзительный детский крик, перешедший в горький плач. Месконис напрягся, но вскоре понял, что это — магнитофонная запись. Ее потом пришлось слышать еще не единожды.

— Все это недоразумение, — стараясь выглядеть спокойным, отвечал Месконис. — Произошла ошибка, и, я думаю, вы скоро во всем разберетесь…

По счастью, жизнь устроена так, что порой даже в самой ужасной ситуации вдруг происходит нечто, заставляющее человека невольно улыбнуться и почувствовать, что не все еще так плохо. В дверь помещения, где он находился, заглянул полицейский; Месконис узнал в нем завсегдатая того небольшого ресторанчика, которым он владел три года тому назад. Ресторанчик находился рядом с одним из участков. Заглянувший заулыбался и радостно воскликнул:

— Ага, попался! Не надо было с нас столько драть за кока-колу!

Этакий приятельский «черный юмор» человека, решившего, что Владиславо «загребли» за какой-то пустяк.

«Сволочь! — беззлобно подумал Месконис. — Я же вам, полицейским, все продавал со скидкой…»

Сидевший здесь офицер тут же так цыкнул на полицейского, что того мигом и след простыл.

…Ночь Владиславо провел в камере, если только можно так назвать «каменный мешок» с цементным полом, политым водой, и без крыши. Здесь можно было только стоять или сидеть на корточках, что он и делал, непрестанно раскачиваясь, как китайский болванчик, чтобы не замерзнуть. Он думал, думал и думал: что теперь делать? почему они знают, кто я такой? где случился прокол?

Между тем его жена с двумя маленькими дочками тоже были арестованы и находились где-то неподалеку — хорошо хоть, как он потом узнал, не в такой «каталажке». У них пол был паркетный, на нем можно было спокойно сидеть. И еще там было теплее.

Не станем утверждать, что, как говорится в романах, «в этот момент перед ним прошла вся его жизнь». Ему тогда было совсем не до ностальгических воспоминаний… Зато нам сейчас никто не мешает прервать более-менее стройную цепь повествования и рассказать о том, что за человек скрывался под именем Владиславо Месконис. Все равно он сам после зрелых размышлений сделает это поутру, хотя окажется менее правдив, чем мы.

Доказать? Элементарно! Он скажет, что его подлинная фамилия — Мартынов, Вадим Михайлович Мартынов. Мы между тем честно скажем, что это — вымышленная оперативная фамилия, а подлинная известна лишь тому, кому это положено по долгу службы. Мы назовем его оперативный псевдоним: Вест — но опять-таки признаем, что это не совсем так, хотя и будем в дальнейшем называть Вадима Михайловича именно так…

Ну а все далее изложенное — правда. Почти правда. Но ведь разведка без тайн и недоговоренностей — это как-то даже и неинтересно.

Ранним солнечным, по-весеннему свежим утром 10 февраля 1962 года произошло событие, интерес к которому, несмотря на то, что с тех пор прошло уже не одно десятилетие, не угасает и по сей день.

В то памятное утро на пограничном мосту между ГДР и американским сектором Берлина состоялся обмен советского разведчика, известного под именем Рудольфа Абеля, на пилота американских ВВС Френсиса Гарри Пауэрса.

Мне, автору этих строк, работавшему в то время в Берлине, довелось быть одним из тех, кто непосредственно участвовал в организации и проведении этой акции. О том, как она готовилась, какие препятствия приходилось преодолевать на пути ее осуществления, я и хочу рассказать.

Представлять Абеля — советского разведчика-нелегала Вильяма Генриховича Фишера, работавшего в США по атомным секретам, сегодня нет нужды. Его имя широко известно во всем мире. И тем не менее, говоря о нем, я не могу не вернуться в мыслях к осени 1957 года, когда впервые услышал это имя.

В то время я работал в Чехословакии в качестве советника у заместителя начальника чешской разведки. Не успел я войти в свой рабочий кабинет и снять плащ, как вдруг открывается дверь, на пороге появляется один из моих подопечных коллег и, обращаясь ко мне, взволнованным голосом спрашивает:

— Вы уже читали сегодняшнюю западную прессу?.

— Нет, — отвечаю, — а что случилось?

— Почти во всех газетах, со ссылкой на официальные источники, помещена информация об аресте в США крупного советского разведчика-нелегала полковника Абеля.

— А ну, покажи! Где это?

— Вот, посмотрите. Здесь сообщается, что в ближайшее время Абель предстанет перед американским судом.

Быстро просматриваю газеты, из которых явствует, что предстоящий процесс станет самым громким за всю историю борьбы с советским шпионажем.

На наш запрос по этому поводу Центр ответил, что речь действительно идет о нашем разведчике-нелегале, но распространяться об этом пока не следует, ограничившись конфиденциальным информированием руководства чешской разведки.

Уже тогда, когда я находился в Чехословакии и довольствовался единственно доступным источником информации по этому делу — западной прессой, мне стало очевидно, что Рудольф Иванович Абель — личность незаурядная. Парадоксально, но симпатии практически всех освещавших этот «процесс века» иностранных репортеров были явно на стороне подсудимого. Что же касается главного свидетеля обвинения — предателя Хэйханена, то он рисовался в откровенно темных тонах. Различного рода эпитетов в его адрес было более чем достаточно (бабник, пьяница, аморальный тип и т. п.).

О том, кто был в действительности тот человек, который при аресте назвал себя Рудольфом Абелем, я узнал позже, после моего возвращения в Центр и прохождения дальнейшей службы в подразделении, являвшемся до ареста Абеля его непосредственным куратором. Именно в этом подразделении состоялось мое, пока, правда, заочное, знакомство с Абелем — человеком-легендой, о чем, кроме всего прочего, свидетельствует и тот факт, что по завершении суда, приговорившего его к тридцати годам тюремного заключения, он по представлению руководства разведки был удостоен высокой государственной награды — стал кавалером ордена Красного Знамени. Это, пожалуй, первый, и, насколько мне известно, пока единственный случай, когда советский разведчик, находящийся в ситуации, подобной той, в которой оказался Абель, удостаивался государственной награды до возвращения на Родину. Случай поистине уникальный. Но уникальна и личность. Своим поведением в экстремальных условиях Рудольф Иванович Абель, может быть, как никто другой, кроме разве что еще Рихарда Зорге, а также Бена (Конона Трофимовича Молодого), возвеличил образ советского разведчика и советскую разведку в целом.

В нашей стране и за рубежом имя Абеля связывается с совершенно конкретным событием — обменом советского разведчика на американского летчика Пауэрса, сбитого в районе Свердловска. Но далеко не каждый знает, что это имя не принадлежит ему, оно взято им на вооружение лишь как средство защиты. С ним, с этим именем, он прошел через все испытания, выпавшие на его долю. С ним он вошел и в историю.

Так кто же такой Абель? Существовал ли такой человек вообще? Да, существовал. Это не выдуманное имя. Рудольф Иванович Абель — один из двух наиболее близких, давних, еще со времен службы в Красной Армии, друзей Марка (псевдоним Фишера). Вторым был известный полярник, Герой Советского Союза, радист экспедиции Папанина на Северный полюс Эрнст Кренкель. Все трое в 1925 году были призваны в армию и проходили службу в качестве рядовых только что созданного в то время радиотелеграфного полка московского военного округа. Там они познакомились, там подружились и сумели сохранить эту дружбу до конца дней своих.

Оказавшись в результате предательства в американской тюрьме и лишившись какой-либо связи с внешним миром, Марк, трезво оценив обстановку, твердо решил изыскать возможность проинформировать Центр о случившемся, одновременно дав понять, что ни себя, ни людей, с которыми был связан, он не раскрыл и делать этого не намерен. Взвесив все «за» и «против», он решил обратиться через адвоката непосредственно в Советское посольство в Вашингтоне с письмом от имени Рудольфа Абеля, о многолетней дружбе Марка с которым Центр был хорошо осведомлен. Правда, к тому времени уже два года, как Абеля не было в живых. Так Вилли Фишер стал Рудольфом Абелем.

Поиском путей вызволения товарища по работе, оказавшегося в американской тюрьме, внешняя разведка занялась буквально с первых дней после окончания суда и вынесения ему приговора. После всесторонней оценки положения дел стало очевидным, что единственным путем, позволяющим рассчитывать на успех, мог стать только обмен. А это означало, что необходимо вступить в контакт с противником — американской стороной, заручиться ее принципиальным согласием на подобное решение вопроса, найти удовлетворяющий другую сторону эквивалент обмена и, наконец, договориться о процедуре, месте и времени проведения операции.

Дело осложнялось тем, что из-за легенды, которой придерживалась наша сторона на всем протяжении следствия и собственно процесса, какие-либо действия непосредственно от имени Советского Союза полностью исключались. Нужна была страна-посредник. Таким посредником стала ГДР. Немецкие коллеги отнеслись к нашей просьбе с полным пониманием, пообещав всяческое содействие со своей стороны. Почему наш выбор пал именно на ГДР — станет ясно из последующего развития событий. Скажу лишь, что главным было геополитическое положение Германии и наши позиции в то время в ее восточной части, т. е. на территории ГДР.

План наших действий схематично сводился к следующему.

Проживавшая на территории ГДР «тетушка» Мартина Коллинза (под этим именем Р. И. Абель проживал в США) направляет на нью-йоркский адрес, где жил ее «племянник» до ареста, одно за другим несколько писем, в которых выражает беспокойство его затянувшимся молчанием.

Расчет был на то, что рано или поздно письма попадут в руки спецслужб США и, таким образом, явятся своего рода сигналом о намерении (пока не совсем ясно, с чьей стороны) вступить в контакт.

Ответа «тетушка», естественно, не получает. На это и делалась ставка. Тогда, не имея возможности обратиться непосредственно к американской стороне, поскольку на территории ГДР отсутствовали какие-либо ее представительства, «тетушка» обращается за содействием к берлинскому адвокату Фогелю. Последний официально принимает дело к производству и для наведения необходимых справок о Коллинзе, в свою очередь, связывается со своим коллегой — западноберлинским адвокатом Штанге. Эта пара адвокатов — люди не случайные. На протяжении ряда лет они неоднократно выступали в качестве посредников между Востоком и Западом по делам арестованных либо осужденных той или иной стороной. Штанге аналогично Фогелю также принимает дело к производству и направляет официальный запрос в посольство США в ФРГ.

Спустя некоторое время тем же путем, но в обратном направлении, следует официальное уведомление о том, что «племянник» осужден за шпионаж сроком на 30 лет и отбывает наказание в тюрьме города Атланта. Одновременно сообщалось, что его интересы, с согласил последнего, представляет адвокат Донован, осуществлявший его защиту на процессе, к которому при необходимости и надлежит обращаться впредь.

Таким образом, было преодолено первое препятствие на пути реализации общего плана действий — легализован контакт, с американской стороной; цепочка «тетушка» — Фогель — Штанге — Донован — Абель замкнулась. Впоследствии через адвоката Донована осуществлялась также и почтовая связь между Абелем и его семьей.

Следующим шагом стало обращение «тетушки», по рекомендации Фогеля, к Председателю Государственного совета ГДР Отто Гротеволю. В своем письме-мольбе «тетушка», информируя о случившемся, пытается всячески доказать, что в данном случае произошло какое-то недоразумение, что ее племянник на подобное просто не способен. Поэтому она молит о помощи и просит изыскать хоть какую-нибудь возможность для облегчения участи оказавшегося в тюрьме своего любимого племянника.

В результате в адрес Донована следует сообщение о том, что власти ГДР, руководствуясь чисто человеческими соображениями в стремлении оказать помощь своей соотечественнице, готовы рассмотреть вопрос о помиловании и досрочном освобождении с правом свободного выезда любого, отбывающего наказание в ГДР иностранца, в ответ на аналогичный встречный шаг со стороны США в отношении осужденного ими Абеля.

Таким образом, идея обмена, будучи доведенной до американской стороны, приобрела материальное воплощение, стала предметом обсуждения. Правда, поначалу реакция американской стороны была сдержанной, если не сказать больше. Однако с течением времени тема обмена стала занимать в переписке все большее место. Решение вопроса, к сожалению, упиралось в отсутствие у нас соответствующего Абелю эквивалента для обмена. Предложений с нашей стороны было много. В их числе фигурировал и крупный нацистский преступник, отбывавший пожизненное тюремное заключение в ЧССР. Однако ни одно из этих предложений американскую сторону не устраивало.

И только после того, как весной 1960 года над территорией Советского Союза в районе города Свердловска частями ПВО был сбит самолет-разведчик ВВС США, а пилотировавший его военный летчик Френсис Пауэрс катапультировался и через некоторое время предстал перед советским судом, переписка с обеих сторон резко оживилась. К концу 1961 года уже можно было говорить о том, что дело наконец-то подходит к своему логическому завершению.

Именно в это время, в конце 1961 года, я был направлен на работу в Берлин и с этого момента стал уже не созерцателем или сторонним наблюдателем, а непосредственным участником разработки и практической реализации всех последующих мероприятий по этому делу.

Четыре с половиной года находится в заключении Р. И. Абель. Почти четыре года ни на минуту не прекращается неустанная напряженная работа по его вызволению. И вот наконец блеснул луч надежды! В первых числах февраля поступает сообщение Донована о том, что такого-то числа он прибывает в Берлин и на следующий день (указывается время) намерен посетить советское посольство в Демократическом Берлине для встречи с его ответственным дипломатическим представителем. Он просит через соответствующие органы ГДР уведомить об этом советское посольство и обеспечить его беспрепятственный проход в Восточный Берлин через контрольно-пропускной пункт на Фридрихштрассе.

Необходимость личной встречи с советским дипломатическим представителем обусловливалась необходимостью получения официального подтверждения советской стороной ее готовности помиловать Пауэрса и депортировать его в ГДР для последующей передачи представителям США в обмен на Абеля. Правомерность подобного шага для американской стороны более чем очевидна. Ведь Пауэрс отбывает наказание в СССР, а переговоры (переписка) о его помиловании ведутся с адвокатом Фогелем, представляющим ГДР.

Для переговоров с Донованом был выделен свободно владеющий английским языком сотрудник Аппарата Уполномоченного КГБ СССР в ГДР, в прошлом на протяжении нескольких лет работавший в Англии в качестве второго секретаря посольства. Забегая вперед, должен сказать, что с возложенной на него миссией он справился блестяще. Такая же оценка дана ему и в книге Донована «Незнакомцы на мосту».

На состоявшейся в здании посольства СССР на Унтер-ден-Линден встрече, куда Донован прибыл точно в указанное им в письме время, кроме упомянутого выше официального представителя посольства, присутствовали также прибывшие накануне из Москвы жена Абеля Елена Степановна, дочь Эвелина и выступавший в роли «кузена» оперативный работник, в производстве которого находилось дело Абеля. Поскольку «кузен» свободно владел как немецким, так и английским языками, нужды в переводчике не было.

Нужно сказать, что переговоры с Донованом были непростыми. Проинформировав о принципиальном согласии американской стороны на обмен Абеля на Пауэрса и получив заверение от представителя посольства о готовности советской стороны помиловать Пауэрса и депортировать его в ГДР, Донован выдвинул дополнительные условия американской стороны.

Учитывая, — заявил Донован, — явное несоответствие по своему калибру Абеля и Пауэрса: Абель — «ас», а Пауэрс — лишь рядовой пилот, американские власти уполномочили меня дать согласие на их обмен при условии, что дополнительно к Пауэрсу немецкая сторона освободит и депортирует в ФРГ двух человек (называются их фамилии), а советская — американского студента, арестованного и отбывающего наказание в Советском Союзе (также называется фамилия).

Но это не в моей компетенции, — возражает представитель посольства. — Я не могу решать вопросы за правительство ГДР.

Я понимаю, — отвечает Донован. — По этому вопросу я сегодня же свяжусь с адвокатом Фогелем. Но что касается американского студента, прошу вас переговорить на этот счет с Москвой. Надеюсь, что решение вопроса не заставит долго ждать. Ведь речь идет о простом студенте. Встретиться же снова мы можем завтра или послезавтра. Как вам будет угодно.

Учитывая изложенную Донованом позицию американской стороны, возникла необходимость согласования этого вопроса с Центром и информирования немецкой стороны, чтобы и она могла определить свое отношение к выдвинутым условиям обмена.

В конечном счете было достигнуто согласие обеих сторон об обмене Абеля на Пауэрса, но теперь уже не трех, а только двух дополнительно к Пауэрсу лиц: американского студента, освобождение которого советской стороной должно последовать в течение двух месяцев после обмена главных действующих лиц, и одного человека, отбывающего наказание, в ГДР. Последний депортируется одновременно с Пауэрсом, но в другом пункте обмена.

Следующим этапом было определение и согласование места, времени и процедуры обмена. В этом вопросе больших трудностей не возникло. Пунктами обмена были определены: пограничный в районе Потсдама мост между ГДР и американским сектором Берлина — Альтглиннике-Брюкке, переименованный в 1945 году в Мост Мира (Фриденс-Брюкке), где должен быть произведен обмен Абеля на Пауэрса, и контрольно-пропускной пункт в центре Берлина на Фридрихштрассе, где предусматривалась синхронная депортация согласованного с американской стороной гражданина ФРГ — одного из двух «довесков», как мы их между собой называли.

Автомашин, обеспечивающих операцию по обмену в районе Потсдама, было по четыре с каждой стороны. В их числе три легковые и одна с рацией для связи с пунктом обмена на Фридрихштрассе. Присутствие корреспондентов, фоторепортеров, других представителей средств массовой информации исключалось. Кроме того, обе стороны обязались не делать никаких сообщений для печати или радио.

Собственно обмен Абеля на Пауэрса, согласно договоренности, должен был состояться на середине моста Альтглиннике. Процедурой предусматривалось, что с каждой стороны на мост выйдут по три человека: подлежащие обмену Абель и Пауэрс следуют в центре, по бокам от них: слева — лицо, лично знакомое с обмениваемым для опознания, справа — официальный представитель, уполномоченный осуществить депортацию помилованного.

Проведение операции было назначено на 8 часов утра 10 февраля.

Пока в Берлине шли переговоры об условиях и процедуре обмена, в Москве, по представлению Комитета государственной безопасности, Президиумом Верховного Совета СССР был принят указ о помиловании Пауэрса и его депортации.

9 февраля, накануне обмена, Пауэрс в сопровождении заместителя начальника Владимирского управления КГБ полковника В.И. Шевченко был доставлен в Берлин и помещен на виллу в Карлсхорсте. Почему Владимир, а не Москва, объясняется просто: в тюрьме города Владимира Пауэрс отбывал наказание.

Поскольку должного опыта в проведении подобного рода операций у нас в то время еще не было (за послевоенный период обмен разведчиков осуществлялся впервые), а также с учетом определенной напряженности в отношениях между нашими двумя странами, нами, во избежание каких-либо непредвиденных эксцессов, был предусмотрен ряд защитных мер. В частности:

— для контроля за обстановкой в районе, непосредственно примыкающем к месту проведения операции, был предусмотрен выход в Западный Берлин двух оперативных работников с сигнальной аппаратурой;

— на вилле в Карлсхорсте, где временно содержался Пауэрс, была организована круглосуточная вооруженная охрана;

— жену и дочь Абеля к месту проведения операции было решено не брать, а поэтому и не сообщать им заранее о ее дате и времени;

— машина с Пауэрсом на пути к месту обмена и с Абелем в направлении в Карлсхорст обеспечивалась двойным прикрытием — оперативными машинами спереди и сзади.

Накануне операции все ее участники были еще раз проинструктированы в соответствии с задачей каждого из них.

Возможно, у читателя некоторые из этих мер предосторожности вызовут улыбку. Но в то время поступить иначе мы не могли. Ведь это был первый и пока единственный случай за всю историю советско-американских отношений, когда в официальный контакт вступали не дипломаты, а, по сути дела, спецслужбы этих стран.

Возвращаясь вечером домой, когда, наконец, была завершена вся подготовительная работа к предстоящему на следующий день событию, к которому мы шли на протяжении долгих четырех с лишним лет, у меня, не знаю даже почему, вдруг возникла потребность увидеть Пауэрса, человека, судьба которого по воле случая пересеклась с судьбой Абеля. До этого я с ним никогда не встречался, хотя заочно знал его с момента появления пилотируемого им самолета в нашем небе. Дело в том, что в тот праздничный день 1 мая 1960 года я был заместителем ответственного дежурного по Комитету государственной безопасности, в связи с чем одним из первых был проинформирован о сбитом в районе Свердловска американском самолете-разведчике.

В тот же день спустя несколько часов Пауэрс был доставлен в Москву и помещен во внутреннюю тюрьму КГБ. Мы, дежурившие в тот день по Комитету, буквально сбились с ног, так как телефонные звонки не умолкали до позднего вечера. Особенно много их было из Министерства обороны, Генерального штаба и ГРУ. Будучи проинформированными по своим каналам о том, что Пауэрс в Москве, руководство этих ведомств активно зондировало возможность встречи с ним своих представителей/ Все эти просьбы, в ряде случаев граничившие с прямыми требованиями, нами неизменно отклонялись под предлогом физического и психического состояния Пауэрса.

Мог ли я тогда предположить, что спустя несколько лет мне представится случай встретиться с Пауэрсом, да еще при таких не предсказуемых в то время обстоятельствах. Но, видимо, судьбе было угодно свести нас вместе и в первый, и в последний день пребывания Пауэрса у нас.

Внешне Пауэрс выглядел отменно свежим, бодрым, ухоженным. Мой визит встретил без эмоций. Правда, наше общение из-за отсутствия общего языка было затруднено. Английским я почти не владел, знал только отдельные, наиболее часто употребляемые выражения. Запас русских слов у Пауэрса был немногим больше. В результате пробел в языке пришлось восполнять жестами. Все же нам, хотя и с трудом, удалось понять друг друга. У меня сложилось впечатление, что Пауэрс был искренним, когда выражал сожаление по поводу своего участия в задуманной Пентагоном провокации. Вообще нужно сказать, что он произвел впечатление открытого, честного человека, которому хотелось верить. Больше всего он был обеспокоен тем, что его уволят из ВВС и он больше не сможет летать. А без неба, без полетов он свою жизнь просто не мыслил. По поводу содержания в тюрьме каких-либо жалоб не выражал. Наоборот, он подчеркивал корректное, внимательное к себе отношение со стороны тюремной администрации. Рассказал о прочитанной им в тюрьме литературе и о том, что за эти два года он на многое стал смотреть другими глазами. Наш разговор проходил за игрой в шахматы. Вопроса предстоящего обмена мы практически не касались. Почему так получилось, не знаю сам. Но, наверное, это и лучше. Будь иначе, разговор принял бы другой оборот.

Утро 10 февраля, по сравнению с предыдущими пасмурными днями, выдалось на редкость светлым и солнечным. Свежесть и чистота воздуха напоминали о приближении весны. Не знаю, как у других участников предстоящей операции, но у меня на душе было двоякое чувство: с одной стороны, я испытывал необычную легкость, подъем, удовлетворенность от сознания того, что в эти последние дни вроде бы сделано все, что можно и нужно было сделать. С другой — напряженное ожидание того значительного и радостного, что должно произойти в ближайшие часы.

В назначенное время все участники операции собрались вместе, в соответствии с оговоренным накануне порядком разместились в трех автомобилях и заехали на виллу за Пауэрсом и доставившим его в Берлин В.И. Шевченко. Затем через Кепеник выехали за пределы Большого Берлина и направились к месту проведения операции в районе Потсдама. Машина с Пауэрсом следовала, как и было предусмотрено, в середине колонны.

Без четверти восемь мы прибыли на место. Автомашина с рацией находилась уже там. Кругом ни души. Такая же картина и на противоположном берегу.

Не успели мы развернуть машины в обратном направлении — в сторону Берлина, как из расположенного рядом леса выехал велосипедист, молодой парень лет 25–30, судя по всему — немец. Он взглянул на нас и удалился в сторону, противоположную берегу. Почти одновременно на дороге, по которой мы только что приехали, появилась автомашина с опознавательными знаками американской военной миссии, которая, не останавливаясь, свернула налево и вдоль берега проследовала в сторону расположения миссии. Видимо, и американская сторона, подобно нам, осуществляла визуальный контроль обстановки в районе проведения операции.

Спустя несколько минут на противоположном берегу появляются три американских машины. Из них выходят люди, о чем-то переговариваются. Напряжение нарастает. Точно за две минуты до назначенного срока на стартовые линии выходят: с нашей стороны — Алексей Николаевич Корзников, на протяжении многих лет близко общавшийся с Р.И. Абелем, Пауэрс и сопровождавший его из Москвы в Берлин В.И. Шевченко.

Три фигуры выстраиваются и на противоположном берегу. Сопровождал Р.И. Абеля из США в Западный Берлин, как мы узнали позже, начальник тюрьмы в городе Атланте на юго-востоке США, в которой Абель отбывал наказание. В 8.00 обе стороны одновременно принимают по рации сигналы с КПП Фридрихштрассе о состоявшейся там операции, о чем взаимно обмениваются сигналами (отмашка рукой). Теперь пора. Обмен начался.

Обе группы начинают медленно двигаться к середине моста. Не доходя нескольких метров до середины, они останавливаются. Мы, находящиеся на берегу, хорошо видим радостного, улыбающегося Рудольфа Ивановича Абеля (за долгие годы мы привыкли к этому имени), узнавшего своего друга и соратника Николая Алексеевича Корзникова. Процедура опознания завершена. Сопровождающие застыли на своих местах. Абель и Пауэрс отделяются от своих групп и медленно начинают двигаться навстречу один другому. Напряжение нарастает. Все взгляды на них. Вот они поравнялись. На самой середине моста их только двое — два человека, чьи имена теперь будут всегда произноситься вместе. По неведомому, исходящему из глубины души сигналу оба вдруг на какое-то мгновение как бы замирают, впиваются глазами друг в друга и, не в силах оторвать взгляда, поворотом головы провожают один другого. Расстояние между ними все увеличивается. И вот они буквально падают в объятия своих друзей. Наконец! Среди своих! Дома!

На этом, однако, официальная процедура обмена еще не закончена. В.И. Шевченко и начальник тюрьмы в Атланте отходят к парапету моста, приветствуют друг друга пожатием рук, после чего скрепляют подписями соответствующие документы своих стран о состоявшейся депортации, обмениваются этими документами, снова пожимают друг другу руки и возвращаются на свои места.

Теперь обе группы разворачиваются каждая к своей стороне и чуть ли не бегом устремляются к ожидающим их на берегу товарищам. Объятия, поцелуи, громкая речь. Заместитель уполномоченного подает команду, и все быстро рассаживаются по машинам, которые буквально рвут с места и исчезают за поворотом. В кинофильме «Мертвый сезон», благодаря консультациям Р.И. Абеля, процедура обмена на мосту показана почти с документальной точностью. Единственным отступлением является то, что в фильме после завершения операции машины на сумасшедшей скорости разворачиваются, поднимая облако пыли, после чего уже исчезают из вида. На самом же деле, как было сказано выше, и мы, и американская сторона развернули свои машины заранее, сразу же по прибытии на место. Но вариант, представленный в фильме, производит на зрителя, конечно, более эффектное впечатление.

Как и было предусмотрено, Р.И. Абель следовал в средней машине. В ней, кроме оперативного шофера, находились: заместитель уполномоченного КГБ при СМ СССР в ГДР, курировавший проведение этой операции, а на заднем сиденье, по обе стороны от Р.И. Абеля, или Вилли, как мы его снова стали называть, Н.А. Корзников и я. Вилли, хотя и был рад и счастлив, и его глаза светились, выглядел, однако, не лучшим образом. Лицо бледное, усталое, осунувшееся. Особенно бросалась в глаза его чрезмерная худоба. Усугублялось впечатление еще и тем, что в отличие от Пауэрса, на котором были новые, вполне приличные костюм, пальто, туфли и даже меховая шапка-ушанка, Абель был доставлен в Берлин в длинном арестантском халате, в котором содержался в тюрьме. В Берлине его поместили в караульное помещение комендатуры, по сути дела в карцер, где он и провел всю ночь. На завтрак получил одно яйцо и кружку кипятка. Вот такие разные формы гуманности.

— Ну как ты? Веришь, что наконец дома?

— А я никогда не сомневался, что рано или поздно это должно будет произойти. Я был убежден в этом и верил, что ни Родина, ни Служба не оставят меня в беде. А когда узнал о сбитом американском самолете-разведчике и осуждении Пауэрса, то не только уверовал, что освобождение состоится, но и стал подсчитывать сроки, когда это может произойти.

— Ну и как, вычислил?

— Конечно, вычислил. Я буквально подсчитывал дни. Когда же был приглашен в тюремную администрацию, а затем доставлен на аэродром, и самолет поднялся в воздух (а это было ночью накануне), я по звездам определил направление движения. Хотя о цели полета мне никто ничего не говорил, я понял, что дело идет к освобождению — самолет летел на Восток!

— Но это, Вилли, не единственный для тебя сегодня сюрприз.

— А что еще? — насторожился он.

— Через полчаса ты встретишься с женой и дочерью.

— Не может быть! Они здесь?!

— Да, здесь. Мы специально организовали их приезд в Берлин.

— Огромное вам спасибо. Такого я при всем своем желании не мог предполагать. Надо же, через каких-нибудь полчаса я их увижу, — радовался он.

— Но и это еще не все, Вилли. Твое поведение при аресте, а затем и во время суда высоко оценено советским правительством. Ты по представлению службы награжден орденом Боевого Красного Знамени.

— Спасибо за все, — только и вымолвил он, прослезившись.

В девять утра мы уже были в Берлине. Жена и дочь встретили Рудольфа Ивановича с букетами цветов на улице перед виллой. Еще за завтраком им сообщили о предстоящем обмене и назвали ориентировочное время нашего приезда в Карлсхорст. Радость их встречи невозможно описать словами. Мы все, чтобы не мешать им, остались сидеть в машинах. Только Николай Алексеевич Корзников, на правах самого близкого (из всех присутствовавших) этой семье человека, вышел из машины и вместе с ними вошел в дом.

В этот же день, несколькими часами позже, Рудольф Иванович Абель, его жена Елена Степановна и дочь Эвелина вместе с руководством Аппарата Уполномоченного и всеми, кто принимал участие в операции, встретились за праздничным столом. Перед встречей, пока Рудольф Иванович принимал ванну и отдыхал, двое сотрудников, один из которых более или менее соответствовал по комплекции Абелю, побывали в берлинских магазинах, где приобрели для него все необходимое, начиная от носков, белья и обуви и кончая верхней одеждой.

В результате на обеде Рудольфа Ивановича было не узнать. В строгом костюме и белоснежной сорочке с галстуком он выглядел свежим и, я бы даже сказал, торжественным. Мы сидели, словно завороженные, боясь пропустить хоть слово из того, что поведал нам Абель. А говорить пришлось, естественно, в основном ему. Мы же желали ему только хорошего отдыха, быстрейшего восстановления сил и возвращения к делам.

Вечером того же 10 февраля Рудольф Иванович вместе с семьей поездом Берлин — Москва отбыл домой на Родину.

Спустя два месяца, в соответствии с имевшей место договоренностью, был освобожден и депортирован с территории Советского Союза и второй «довесок» к Абелю. На этом была поставлена точка в деле, которое на протяжении почти пяти лет было главным в работе большой группы оперативных работников как в Центре, так и за рубежом.

По прибытии в Москву Рудольф Иванович был принят руководством КГБ и разведки, встретился с коллективом своего подразделения, прошел медицинское обследование и рекомендованный врачами курс реабилитации, отдохнул с семьей в одном из санаториев на берегу Черного моря и, как все мы ему и желали, приступил к работе.

Моя же очередная встреча с Рудольфом Ивановичем, о которой мне также хочется рассказать, произошла пять лет спустя, летом 1967 года, незадолго до моего отъезда из Берлина. Рудольф Иванович прибыл в Берлин в качестве личного гостя Министра государственной безопасности ГДР Эриха Мильке. По времени визит был непродолжительным, всего несколько дней, но необычайно теплым и до предела заполненным знака. ми внимания к гостю со стороны хозяев.

У трапа самолета Абеля встречал заместитель министра, руководитель разведки ГДР Маркус Вольф. Затем он был принят членами коллегии министерства во главе с Мильке. Вечером того же дня в честь гостя был устроен товарищеский ужин-прием, на который были приглашены и мы. Главным распорядителем за столом, как всегда, был Мильке. Он же руководил и рассадкой приглашенных за стол. При этом мы обратили внимание на то, что слева от Абеля один стул остался свободным, незанятым. В это время в дверях появляется всем нам хорошо знакомая фигура начальника управления генерал-лейтенанта Кляйнюнга. Поначалу мы было подумали, что он просто несколько запоздал, но тут же возникли сомнения: что-то не то… Кляйнюнг, не торопясь, приближается к стулу рядом с Абелем. Оба внимательно вглядываются друг в друга и… о неожиданность! Их лица расплываются в улыбке. Абель поднимается с места, и они бросаются в объятия друг друга.

Оказывается, Мильке, с присущей ему выдумкой, решил преподнести очередной сюрприз и Абелю, и всем нам. Дело в том, что в годы гражданской войны в Испании Рудольф Иванович Абель, уже работавший тогда в органах государственной безопасности, занимался подготовкой радистов, в их числе иностранцев, засылавшихся в Испанию в составе групп бойцов-интернационалистов. Одним из его учеников в то время и был, тогда еще совсем молодой и никому не известный, а ныне убеленный сединами генерал-лейтенант.

Их встреча была настолько трогательной, душевной, что придала всему приему какую-то особую теплоту, я бы сказал, близость, семейственность. Несколько часов, пока продолжался прием, пролетели совершенно незаметно. Были и воспоминания, и песни. Причем и дирижером, и запевалой, как всегда, был сам Мильке.

На следующий день выдалась прекрасная солнечная погода, и немецкие друзья пригласили Абеля, вместе с ним и меня с женой, на прогулку по воде вокруг Берлина. Мы также посетили дом-музей Тельмана, как он в то время назывался. Именно здесь состоял ось последнее заседание ЦК Компартии Германии с участием Тельмана. К этому ничем не примечательному маленькому деревянному домику, расположенному у самой воды, мы приплыли на небольшом прогулочного типа теплоходе, наслаждаясь зрелищем живописных зеленых берегов озер и многочисленных каналов, опоясывающих город. Приятных впечатлений от той прогулки было много, но, конечно, самое большое удовольствие мы получили от общения с Рудольфом Ивановичем.

Это пребывание Рудольфа Ивановича Абеля в Берлине было не последним. Спустя два года он снова прибудет туда, где ему в торжественной обстановке министром государственной безопасности Эрихом Мильке будет вручен диплом почетного доктора юриспруденции.

После моего возвращения в конце 1967 года в Москву наши встречи с Р.И. Абелем стали практически повседневными. Когда я возглавлял отдел по подготовке нелегалов, я постоянно обращался к нему с просьбами встретиться, побеседовать с будущими разведчиками. Такие встречи для них имели огромное значение, прежде всего в воспитательном плане, способствовали их морально-психологической закалке, выработке стойкости, гордости за выбранную профессию. А собеседником, в особенности когда разговор велся с глазу на глаз, Рудольф Иванович был редким. Широта его мышления, убежденность, эрудиция, любовь к людям, наконец, сама манера вести беседу, буквально завораживали.

Эта совместная работа сблизила нас и в личном плане. И мне приятно, что на моем пятидесятилетии в числе гостей были и Рудольф Иванович с Еленой Степановной. Их подарок — картина Абеля «Осенняя мозаика» с его дарственной надписью — и сегодня украшает мою квартиру. В конце 1970 года наши встречи прервались, так как я вновь уехал работать за границу.

Последняя моя встреча с Рудольфом Ивановичем была печальной. Очередной мой отпуск поздней осенью 1971 года совпал по времени с его болезнью и кончиной.

Умер Рудольф Иванович 15 ноября 1971 года. По просьбе жены Елены Степановны и дочери Эвелины он был похоронен на Донском кладбище рядом с могилой его родителей. Спустя два года умерла и Елена Степановна. Нет в живых и многих других из тех, о ком я рассказал. Разбился на вертолете в 1977 году Пауэрс. Умер Донован. Погиб в автомобильной катастрофе Хэйханен. Ушел из жизни Н.А. Корзников. Умер Кляйнюнг.

Возвращаясь мысленно в прошлое, я благодарен судьбе за то, что мне выпало счастье встретить на своем пути такого неординарного человека, каким был Рудольф Иванович Абель, а теперь и рассказать о нем людям. Его уникальность определялась не только его духовным богатством, но и диапазоном жизненных интересов. Юрист по образованию, превосходный лингвист, профессиональный радист и фотограф — все это позволило ему стать незаурядным разведчиком, много сделавшим для своей страны. Рудольф Иванович находил также время и для серьезных занятий математикой и астрономией, физикой и химией, играл на многих музыкальных инструментах. Увлекался живописью и графикой.

При встречах с будущими разведчиками, когда мне задают вопрос о том, что сделал Абель как разведчик, я, проводя аналогию между поведением Р.И. Абеля в экстремальных условиях в США (арест, следствие, процесс, тюрьма) и поведением Ф.Э. Дзержинского в Седлецкой пересыльной тюрьме в 1890 году, стараюсь все же выделить то особенное и главное, что принесло Абелю известность.

Один из современников Дзержинского в своих воспоминаниях рассказывает, что вместе с ним в тюрьме находился некий Антон Россол, сын известного польского социал-демократа, на квартире у которого не раз скрывался Дзержинский. В тюрьме у Антона открылось кровохарканье. Он все время лежал, не поднимая головы. И вот однажды, когда заключенные вернулись в камеру после очередной прогулки, Антон поделился с Дзержинским своей мечтой: еще хотя бы раз в жизни, увидеть солнце и вдохнуть свежий воздух. На следующий день, когда был объявлен выход на прогулку, Дзержинский, никому ничего не говоря, подошел к Антону, поднял его, взвалил на спину и вместе с ним направился к выходу. Охранники попытались было возражать, но, столкнувшись с решительным отпором, вынуждены были ретироваться. Так продолжалось в течение всего лета. Дзержинский, сам будучи больным, регулярно выносил Россола на прогулку. И вот, давая оценку этому простому, человеческому поступку, автор воспоминаний говорит, что если бы за всю свою жизнь Ф.Э. Дзержинский не сделал ничего другого, кроме того, что он сделал для Антона Россола, то и тогда люди должны были бы поставить ему памятник.

Думаю, что такая оценка в полной мере применима и к Р.И. Абелю, чье имя навсегда вошло в историю разведки, стало символом стойкости и мужества, силы воли и патриотизма. Несмотря ни на какие посулы, Рудольф Иванович стойко перенес все выпавшие на его долю тяготы и испытания, остался верен Родине, возвысив тем самым нравственный облик советской разведки.

Настал день, когда я с разовым пропуском оказался в пятом подъезде учреждения, о котором одни говорили с глубоким уважением, другие — со страхом и слезами на глазах. К последним чаще всего относились все те, кто не по своей воле побывал в этих малоизвестных для простого люда кабинетах. Лично я об этом ведомстве в ту пору знал очень мало. С большим волнением и настороженностью открыл массивную дверь подъезда дома на площади Дзержинского. За дверью меня обдало не тем воздухом, которым я дышал во владениях НКВД и МВД на Кузнецком мосту, а затем на Смоленской площади. Душа бывшего гвардейца сразу почувствовала военный стиль жизни нового ведомства: все на своем месте, ничего лишнего, повсюду чистота и порядок.

Начало семидесятых годов было ознаменовано повышенной активностью в развитии отношений между СССР и Федеративной Республикой Германией. Заключенный в 1970 году Московский договор после многолетней конфронтации и «холодной войны» открывал новые перспективы сотрудничества двух держав на Европейском континенте. Надо признать, что такие изменения в политике были по вкусу далеко не всем. Тем не менее это событие стало этапным в истории взаимоотношений двух государств.

Листаю настольную книгу всех востоковедов — «Ислам. Энциклопедический словарь». На странице 33 читаю: «Ашура» — первоначальный пост в день 10 мухаррама, заимствованный у иудеев Мухаммедом после его переезда в Медину… В настоящее время отмечается как траур по шиитскому имаму аль-Хусейну в течение первых десяти дней мухаррама с кульминацией траурных церемоний в день ашуры. В этот день, 10 октября 680 года, в сражении при Кербеле были убиты имам аль-Хусейн, его брат Аббас и 70 их сподвижников. В память об их мученической смерти в местностях с шиитским населением совершаются ежегодные траурные церемонии — таазийя… На улицах организуются процессии-представления, некоторые участники шествий бьют себя кулаками в грудь, наносят удары цепями и кинжалами».

Мне этот десятый день месяца мухаррам памятен не только как фрагмент теоретического знания мусульманской обрядности, но и как яркий эпизод оперативной молодости, сопряженный, правда, с изрядной нервотрепкой.

Октябрь 1964 года. Пакистан, Карачи. Официальная статистика умалчивает, сколько шиитов в этом городе. Некоторые утверждают, что не менее двадцати процентов. Но траур по имаму аль-Хусейну и его соратникам отмечается здесь весьма широко.

В советской колонии повальное увлечение любительскими киносъемками. Я и наш шифровальщик Борис, повинуясь «стадному инстинкту», тоже дерзаем на этом поприще. Кажется, все в округе снято и переснято десятки раз. А наши азартные души алкают все новых уникальных и экзотических сюжетов. И вот рождается лихая идея — а что, если заснять таазийю во всем ее кроваво-потном ужасе и многоцветье? Такого никто из советских людей еще не делал. Американцы такие редкие кадры снимали, сам видел. Правда, из-за толпы зевак на тротуаре, когда колонна фанатиков, бичующих себя цепями с остро заточенными стальными пластинками на концах, двигалась мимо мостовой. А мы решили запечатлеть процессию целиком и обязательно в оригинальном ракурсе.

Стали искать для съемки такие точки, которые позволили бы проявить наше операторское мастерство на все сто процентов. Задача облегчалась тем, что за несколько дней до поминальной даты в местных газетах была опубликована детальная схема маршрута таазийи. Накануне с помощью местных пацанов, которые, как и все пронырливые отроки мира, знают и умеют почти все, мы нашли отличнейшую позицию: у окна чердака трехэтажного многоквартирного дома. Улица просматривалась по крайней мере метров на двести.

Итак, в день ашуры при содействии той же вездесущей босоногой братии мы с Борисом заблаговременно расположились на наблюдательном пункте с кинокамерами и фотоаппаратами. Минут через двадцать появилась голова колонны. Чтобы было сподручнее снимать, мы вылезли на крышу и стали ждать приближения процессии на оптимально выгодную дистанцию.

Шествие открывали две шеренги полицейских, вооруженных бамбуковыми дубинками. Они очищали проезжую часть, оттесняя зевак на тротуары. Для выравнивания зрительских рядов частенько применяли упомянутый бамбук. И стражи порядка, и зазевавшиеся аборигены, получавшие палками по шее или по темечку, были настроены в целом добродушно и беззлобно обменивались «любезностями» в стиле: «Вася, ты не прав!». За «чистильщиками» двигалась открытая легковая машина, в которой лицом к толпе, стало быть, спиной по ходу движения, стоял рослый и дородный полицейский чин. Затем снова шеренга полицейских, взявшихся за руки. И, наконец, группа примерно из сотни бичующихся, босоногих, в одних набедренных повязках. Размеренный лязг цепей, окровавленные спины, бока, груди. Какой-то отхаркивающий, утробный выдох сотни мужских глоток в унисон:

— Шах Хусейн! Вай, Хусейн!

По-русски смысл этого восклицания можно передать словами: «Царь Хусейн, о Хусейн!» Не могу взять в толк, почему всеведущее, конечно, «цивилизованное», европейское ухо восприняло этот ритуальный стон как «шахсей-вахсей». Именно в таком нелепом переводе траурная дата, о которой мы ведем речь, теперь известна в большинстве стран Европы и Америки.

Однако вернемся на нашу крышу. Только мы расчехлили съемочные средства, как почувствовали на своих плечах чьи-то руки. Раздалась негромкая, но четкая и отрывистая команда:

— Стоп! Отдать камеры. Следовать за мной.

Оглянулись и увидели трех полицейских. Двое держали нас за плечи, третий, сержант, руководил операцией. В ответ на мой протест и попытку объяснить, что мы иностранцы, просто хотим заснять процессию и ничего дурного не замышляем, последовала чеканная реплика:

— По приказу генерального инспектора полиции города Карачи вы задержаны. В случае сопротивления прикажу надеть на вас наручники.

Пришлось повиноваться. Нас доставили в ближайший полицейский участок, где дежурный офицер установил личности по имевшимся при нас удостоверениям. Убедившись, что я дипломат, коротко бросил:

— Вы свободны, сэр. С вами разберется наш МИД. А вашему спутнику придется дождаться решения генерального инспектора после окончания таазийи. Он возглавляет процессию. Ваши камеры мы сдадим на проверку экспертам.

Меня такой вариант, разумеется, не устроил. Хорошенькое дело! Оставить в лапах полиции товарища, да еще шифровальщика — резидентуры. Поэтому от освобождения наотрез отказался. Пересказал Борису, не владевшему иностранными языками, суть проблемы и заверил, что не брошу его ни при каких обстоятельствах. Офицер воспринял мой отказ равнодушно. Только пожал плечами.

Так мы просидели в приемной комнатушке полицейского околотка не менее трех часов под надзором одного нижнего чина. Периодически нас угощали чаем и кока-колой.

Затем дежурный объявил, что нашему «временному задержанию» пришел конец, и мы можем убираться восвояси. При этом он добавил, что наше съемочное оборудование останется пока в полиции на одни сутки и по истечении оных будет возвращено владельцам, если не выявится каких-либо «новых, препятствующих этому фактов». И тут же протянул мне аккуратно оформленный документ об изъятии кино и фотокамер.

Попрощавшись с нашими любезными «тюремщиками», мы на всех парах помчались прямо к резиденту, не сомневаясь, что «на орехи» нам будет выдано сполна. Шеф Сергей Иванович, человек добросердечный и интеллигентный, внимательно выслушал исповедь, произвел разбор содеянного по всем канонам разведывательного искусства, но ограничился такой мерой наказания, которую можно приравнять к легкому отеческому подзатыльнику нашалившему чаду.

На следующий день я получил в полицейском участке нашу аппаратуру. После завершения этой процедуры уже другой дежурный офицер неожиданно для меня торжественным тоном произнес буквально следующее:

— Позвольте передать Вам, советскому дипломату, искренние извинения генерального инспектора полиции города Карачи за причиненные неудобства. Его превосходительство приказали задержать Вас и Вашего спутника, поскольку ему доложили, что Вы пытались фотографировать пакистанских женщин без их согласия и одобрения их родственников мужского пола.

В душе я так и обомлел от изумления, но виду не показал. Сердечно поблагодарил «Его превосходительство за столь быстрое восстановление справедливости» и откланялся самым вежливым образом.

Последующей проверкой нашей съемочной аппаратуры техническим сотрудником резидентуры было установлено, что пакистанцы ее даже не вскрывали.

Многие годы затем я проработал в разных мусульманских странах. Не единожды наблюдал таазийю, но фотографировать эту колоритную церемонию мне больше так и не захотелось. В моем кино и фотоархиве до сих пор нет таких снимков.

Июль 1966 года. Сижу в зале Карачинского аэропорта среди пассажиров, ожидающих выхода на посадку в самолет, вылетающий рейсом Карачи — Тегеран — Москва. Отдыхаю от неизбежной предполетной суеты, привожу мысли в логический порядок. Словом, сосредотачиваюсь. Рядом на диване — красивая молодая пакистанка в нарядном сари. Всем своим обликом излучает любопытство. Глаза огромные, пытливые, приглашающие к общению. Держится уверенно, ни тени застенчивости. Поведение для азиатки нетипичное. Так обычно ведут себя в Пакистане представительницы лучшей половины человечества из высших кругов аристократии и интеллигенции, получившие образование и шлифовку манер на Западе. Встречаемся взглядами.

— Ассалям-о-алейкум, — почтительно здороваюсь я.

— Ваалейкум-ассалям, — с готовностью отвечает она. — Мне кажется, вы из России. Да?

Киваю головой в знак согласия. Мусульманка явно хочет сказать что-то еще, ерзает, но не решается. Некоторое время молчим. Однако любопытство в ней берет верх.

— А можно задать вам один не совсем обычный вопрос?

— Пожалуйста.

— У нас говорят, что все русские, которые выезжают за границу, обязательно служат в КГБ. Это Действительно так?

В глазах собеседницы пляшут бесенята. По всему видно, что «задирается» она умышленно. Что ж, подумал я, коли так, получай, что называется, наотмашь и сполна.

— Нет, совсем не так. В Советском Союзе, частью которого является Россия, живут не только русские. И в КГБ зачисляются сразу после рождения не одни русские, но и украинцы, и узбеки, и евреи, и аварцы, и сваны. То есть выходцы из более чем ста наций и народностей, населяющих нашу страну. Представляете, какая мощная и грозная сила наш КГБ?

Пакистанка остолбенела, ее лучистые глаза ошалело таращились, темно-карие зрачки, казалось, готовы были выпрыгнуть из глазниц. Перейдя с английского на язык урду, я продолжал:

— Посмотрите, бегум-сахиба, сколько наших кэгэбистов в зале (кивок в сторону нескольких семей советских специалистов-нефтяников и газовиков, работающих в Пакистане по линии ГКЭС). Даже их детишки в поте лица добывают свое пропитание на шпионской ниве.

Попутчица оказалась сообразительной, с хорошо развитым чувством юмора. Несмотря на мою нарочитую напускную серьезность, быстро поняла, что ее разыгрывают. Придя в себя от шока, она разразилась веселым несдерживаемым смехом. На нас стали оглядываться.

Ситуацию разрядила стюардесса, пригласив пассажиров своим приятным, но будничным голосом на посадку.

И надо же! В салоне самолета мы с этой Пакистанкой опять оказались соседями. Умостившись в своем кресле первой, она приветливо «сделала мне ручкой», как старому доброму знакомому. Полет до Тегерана, куда она следовала, прошел, как изволят выражаться дипломаты, в теплой, непринужденной обстановке. Моя спутница теперь ни в чем шпионском меня не подозревала и щебетала, как беззаботная птаха. Мне оставалось только направлять поток этой пестрой информации в полезное для себя русло. Пакистанка рассказала, в частности, что происходит из именитого пенджабского клана, после окончания Оксфорда ее выдали замуж за офицера пакистанской армии, майора, выпускника Какульской академии и знаменитого Королевского военного колледжа в Сандхерсте. Теперь она возвращается в Тегеран, где ее супруг служит в аппарате пакистанского представителя «в каком-то комитете» СЕНТО. И после общения со мной она поняла: «эти противные дядьки из военной контрразведки безбожно врут, что все русские — шпионы».

Июль 1967 года выдался в Карачи на редкость жарким и очень мокрым. Дневная температура зашкаливала за +38 °C, а относительная влажность подпрыгивала до 98 процентов, не реже двух раз в сутки на город обрушивались тропические ливни. Все это именовалось мансуном, т. е. сезоном дождей. В этот период советская колония, как правило, заметно редела. Кому было положено и кто мог, отбывали в двухмесячный «тропический» отпуск на Родину. Естественно, у оставшихся обладателей дипломатических паспортов мужского пола в таких условиях прибавлялось число дежурств по генеральному консульству. Неизбежные сезонные «потери» восполнялись за счет наличных «штыков» из других советских учреждений, в частности, из Агентства печати «Новости» и Союза советских обществ дружбы (ССОД), удостоенных чести быть причисленными по паспортному признаку к местному консульско-дипломатическому корпусу. Самая хлопотная функция этой «нагрузки» состояла в приеме посетителей-иностранцев и посильном участии в решении их проблем, обилие и разнообразие которых невозможно представить, будь ты даже семи падей во лбу. Убедился я в этом и на собственном опыте.

В один из банно-парных июльских дней упомянутого выше года я заступил на вахту. Все-таки мансун сковывал до известной степени неуемную энергию карачинских обывателей, жаждавших общения с представителями Советского Союза. Но вот примерно к трем часам пополудни монотонность моего дежурства была прервана.

На пороге появился белый мужчина среднего роста, лет тридцати, изрядно взъерошенный, истекающий потом, в рубашке, которую хоть выжимай, с кожаной сумкой на ремне через плечо. Усадив его на диван в кондиционированной приемной и предложив ему бокал холодного севен-апа, я вежливо справился, чем могу быть полезен. Посетитель, мгновенно проглотив поднесенную влагу, перевел дух и на английском языке с явным американским акцентом выпалил:

— Вы себе не представляете, как мне стыдно за свою страну!

— Простите, а вы откуда?

— Я американец, гражданин США. Мне совестно смотреть в глаза людям, когда я вспоминаю, что наши военные творят во Вьетнаме по приказу президента!

— Как вам, очевидно, известно, Советский Союз осуждает американскую агрессию во Вьетнаме. Но в данном случае, что вас привело сегодня к нам?

Мой собеседник немного поостыл в прохладе приемной и рассказал следующее.

Он — матрос американского сухогруза, идущего из Бангкока в Марсель. Вчера корабль встал в Карачинском порту под выгрузку-погрузку. Сегодня с раннего утра, получив увольнительную, он почти целый день разыскивал в городе любое представительство

Вьетнама, чтобы выразить сочувствие героическому народу этой страны и обсудить бесчинства своих соотечественников.

— Вьетнамцы, да и все люди в мире, должны знать, — взволнованно звенел его голос, — что далеко не все американцы одобряют действия Вашингтона. В этом рейсе я сэкономил немного денег и очень хочу внести их в фонд борьбы Вьетнама против агрессии США. Но, проблуждав по городу в этой ужасной жаре, убедился, что Вьетнам здесь никем и ничем не представлен. Правда, один европеец возле большой гостиницы посоветовал обратиться в русское консульство. Вот я и пришел к вам. Прошу принять 50 долларов и переслать их по назначению.

Моряк говорил так искренне и убежденно, что я, признаться, расчувствовался и выразил готовность помочь ему в этом благородном деле. В ответ американец быстро достал из своей сумки пять десятидолларовых купюр и обрадованно шлепнул их на разделявший нас журнальный столик.

— Огромное спасибо! Как здорово, что вы меня выручили, — воскликнул он и заторопился к выходу.

— Постойте! Как вас зовут? Мне же надо выдать вам расписку.

— Зовут меня Джек Куин, но это никакого значения не имеет. И расписки мне никакой не надо. Еще раз большое спасибо. Теперь от души у меня отлегло. Мне бы не опоздать на корабль.

У самой двери на улицу Джек обернулся и выкрикнул:

— Поверьте, честное слово, мне очень стыдно за свою страну!

А я остался один на один с «зелеными». На следующее утро доложил о случившемся управляющему делами генконсульства (генеральный консул, естественно, был в отпуске) и попытался вручить ему неожиданно свалившуюся на меня валюту. Многоопытный мидовский «волк» внимательно выслушал мою эмоциональную исповедь, искоса и брезгливо взглянул на американские денежные знаки и отрезал:

— Устав консульской службы СССР не предусматривает приема денежных средств от иностранных граждан для передачи представителям других зарубежных государств, да еще и с явной политической подоплекой. Забирай с глаз моих долой свои бумажки. Я их не видел. И о твоем американском морячке ничего не слышал. Все!

— А что мне делать с ними?

— Что хочешь. Не мое дело.

Пару дней я промучился в поисках выхода из щекотливого положения, в котором оказался, я понимал, по своей вине. Но корить себя за содеянное почему-то все-таки не хотелось. Я чувствовал, что сермяжная правда на моей стороне, а не в буквах консульского устава, в который меня, как котенка, ткнули носом.

И наконец — озарило!

Будем считать, сказал я себе, что эти деньги приняты не официальным представителем генконсульства СССР, а заведующим отделением ССОД в Карачи, коим я и являлся по прикрытию. ССОД — не государственное учреждение, а общественная организация, укрепляющая узы дружбы и развивающая культурные связи с зарубежными странами и их гражданами.

Приняв такое решение, очередной почтой я направил в Москву по линии ССОД письмо о беседе с американским моряком и приложил к нему полученные 50 долларов. Ответа я не получил, но был уверен, что слова Джека Куина и его святые трудовые баксы дошли по назначению. И при этом мне за мою Державу не было ни стыдно, ни обидно.

Что такое кибла? Уверен, далеко не каждый русский даст ответ на этот вопрос. А для мусульманина он элементарен: конечно же, это направление в сторону Мекки, куда следует обращать лицо при совершении намаза, то есть молитвы. Стало быть, прочно сидящее в сознании наших граждан представление о том, что правоверные молятся, глядя только на восток, не назовешь совсем точным. Например, приверженцев ислама, проживающих в европейской части России, скорее надо величать мусульманами южной ориентации, поскольку Саудовская Аравия с ее священным городом Мекка находится к югу, а не к востоку от нашей страны. Следовательно, широко известный афоризм «Восток — дело тонкое» было бы вернее перефразировать так: «Юг — дело тонкое». Ведь легендарный товарищ Сухов вершил, между прочим, свои подвиги в Туркестане. Но все это, так сказать, присказка. А рассказать я хочу читателям о другом.

Жителей Пакистана, где мне снова довелось работать в первой половине 70-х годов, с учетом его географического положения мы в шутку называли слугами Аллаха прозападной ориентации. Мекка, Лондон и Вашингтон находятся от них в западном направлении. Но однажды там я повстречал мусульманина, который полагал, что кибла — это не к западу, а к северу от Исламабада.

Как-то в выходной день пополудни, то бишь в пятницу, мы с супругой поехали на озеро Равал (тогда это была окраина пакистанской столицы). Хотелось подышать предвечерней прохладой и дать нашей овчарке Лобзику вволю порезвиться на прибрежных просторах. Сказано — сделано.

Подъезжаем к озеру. Вокруг ни души. Примерно в километре впереди маячит одна легковая машина.

По форме кузова и окраске как будто знакомая. Вдруг из-за гряды низкорослого кустарника появляются двое мужчин. Один — пакистанец, другой — хорошо известный мне третий секретарь посольства США Джон Р. По данным нашей резидентуры, кадровый сотрудник. Личность активная, я бы сказал настырная, многодетная.

Мы с ним регулярно обменивались деловыми ланчами, «дружили» семьями. И вот эта пара, завидев нашу машину, застывает на миг в немой сцене типа «не ждали», а затем стремительно разбегается в разные стороны. Пакистанец скрывается в кустах, а солидный Джон с олимпийской скоростью убегает от нас по песчано-галечному берегу в сторону своего лимузина. Достигнув финиша, он затравленно озирается, узнает мое авто (не мог не узнать известное ему автотранспортное средство с расстояния примерно в двести метров!), суетливо садится за руль и с космическим ускорением, «рвет когти», аж шины дымятся.

Останавливаемся, выпускаем собаку. Верный Лобзик ныряет в кусты. Через пару минут подает голос. Подходим к нему и видим…

Стоит на коленях пакистанский спутник сбежавшего Джона, якобы совершая намаз. Молитвенный коврик, обязательный в таких обстоятельствах для каждого правоверного, под ним не постелен. Коленки — на мелких, не очень-то закругленных голышах. Ну прямо нашкодивший пацан из церковно-приходской школы далекого прошлого, поставленный учителем-изувером на горох. Час для молитвы совсем неурочный: салят аз-зухур уже отстояли, а к салят альаср муэдзин еще не звал. Всем телом дрожит, словно осиновый лист на ветру. Но главное — обращен своим смуглым ликом… на север!

Рядом интеллигентно в классической позе восседает мой умный пес, подавший голос и ожидающий подхода хозяина с очередной командой. На несчастного богомольца смотрит с любопытством, склоняя голову то на одну, то на другую сторону, но вполне доброжелательно. Я скомандовал Лобзику: «Рядом», и мы пошли своим путем. Пакистанец немедленно прервал беседу с Аллахом и задал стрекача.

Поразмыслив над случившимся, я посчитал, что, видимо, сорвал американскому разведчику встречу с агентом либо изрядно ее омрачил. Так и доложил резиденту.

Больше я не встречал Джона. Вскоре от наших общих знакомых узнал, что он с семьей срочно выехал на родину, как будто по причинам личного характера. Пробыл он в Исламабаде никак не больше года. Но это еще не венец нашей истории.

В конце 70-х годов в Центре мне повстречался старый товарищ, приехавший в отпуск из Бангкока. Между нами состоялась, в частности, такая беседа:

— Слушай, я тебе привез привет от твоего знакомого — Джона Р. Он говорит, что вы с ним в Исламабаде дружили. Очень тебя хвалил.

— Помню такого. Спасибо за привет. А что он в Таиланде делает? Не иначе уже второй секретарь?

— Да ты что? Он из технического персонала американского посольства. Рядовой клерк административно-хозяйственного отдела, без дипломатического паспорта.

Теперь наверняка можно утверждать, подумал я, что Джон Р. из ЦРУ. А не я ли тогда в Исламабаде подмочил ему карьеру? Учел ли он, что иметь дело с мусульманами северной ориентации не совсем безопасно?

В мае 1970 года Европа торжественно и широкомасштабно отмечала четверть века с момента окончания второй мировой войны. Датские политики, комментируя это событие, пересказывали нам точку зрения НАТО на это событие, пытаясь убедить в том, что «пора забыть прошлое и перестать делить Европу на победителей и побежденных». Они заявляли, что День Победы над Германией будет праздноваться в стране последний раз и по этому случаю устроили невиданные до тех пор в стране празднества.

В Копенгаген съехались многочисленные делегации из бывшего союзнического антигитлеровского блока, были организованы встречи с ветеранами датского Сопротивления и масса других официальных мероприятий. Застрельщиками всех событий, естественно, оказались коммунисты, но и представители буржуазии и консервативных кругов Дании были вынуждены присоединиться к проводимым повсеместно мероприятиям: встречам, банкетам, возложениям венков на могилы, приемам в посольствах, концертам и народным гуляньям.

Впервые удалось ощутимо и зримо почувствовать последствия сохранившегося за двадцать пять лет расслоения в датском обществе на «красных» и «белых», на антигитлеровцев и приспешников фашистов, на бедных и богатых. Бывшие узники концентрационных лагерей с возмущением шикали на какого-нибудь высокопоставленного полицейского, помогавшего в годы оккупации наводить немецкий порядок в стране и сидевшего теперь рядом с ними за столом. Нажившиеся на поставках мяса и масла германским войскам фюнские бароны кривили физиономии при виде активистов из общества дружбы «Дания — СССР». Неприятие друг друга было вполне искренним, недостаточно сдержанным и пристойным. До драк, рукоприкладства и плевков в «морду лица» дело не доходило.

В предмайские дни посольство лихорадочно и напряженно готовилось к торжествам. Все дипломаты были распределены по группам, каждая из которых отвечала за проработку и подготовку какого-нибудь вопроса. Меня, как консульского работника, включили в группу с условным названием «Память», куда вошли в основном сотрудники военно-морского атташата посольства. Кажется, впервые после войны МО СССР попыталось навести хоть какие-то справки о понесенных во время войны потерях и отыскать следы погибших и пропавших без вести.

Дания не была фронтовой страной в полном смысле этого слова, но некоторые военные действия все-таки имели место на ее территории. Во время высадки войск фельдмаршала Монтгомери на полуостров Ютландия германские войска почти не оказывали сопротивления и сдавались англичанам в плен целыми дивизиями. Волею судеб в Дании к концу войны оказались какие-то части РОА генерала Власова. Вот они-то и воевали с английскими войсками. Воевали упорно и обреченно, понимая, что помощи им ожидать неоткуда. Они попали в классическое окружение, которое им устроили в начале войны где-нибудь под Киевом и Минском танковые части Гудериана. Видно, им на роду было написано все время попадать в «котлы» и в плен. Но в плен британцам «ютландские» власовцы решили не сдаваться, потому что боялись, что Монтгомери непременно выдаст их Сталину. «Томми» устроили им настоящую «молотилку», перемолов и смешав авиацией и артиллерией человеческую плоть с землей.

Когда мы вместе с сотрудником атташата выехали в Ютландию, чтобы составить для себя хотя бы грубую картину захоронений русских на полуострове, то убедились, что эта задача нам не по плечу. Во-первых, потому что датчане не очень охотно открывали перед нами свои архивы, а во-вторых, велись эти архивы в отношении погибших власовцев не так уж тщательно. Единственное, что отложилось у меня в памяти после этой поездки, так это большое число погибших — сотни, если не тысячи наших соплеменников остались в песчаной почве Ютландии. Хоронили их датчане, и нужно отдать им должное, отнеслись они к к русским по-христиански. Но захоронения проходили в спешке, полную информацию о личности солдат им получить, естественно, не удалось.

В те годы всем уже было известно, кто такие власовцы, но чувство щемящей жалости к рязанским, воронежским и псковским ребятам все равно присутствовало. Кто знает, какой могла бы быть судьба тысяч обманутых людей, лишившихся родины, если бы не безобразное отношение к пленным.

Списки могил по соответствующим церковным приходам сохранились, но составлялись они на основании попавших в руки датчан личных документов погибших, а хоронившие не всегда владели немецким или русским языками. К моменту нашего появления на кладбищах холмики с могилами власовцев стали уже зарастать травой и постепенно исчезать с поверхности земли. Нужна была целая экспедиция архивных работников, чтобы описать всех погибших и установить их личность.

На востоке же Дании оставили свой след солдаты Советской Армии. Дивизия генерала Ф.Ф. Короткова освобождала от немцев остров Борнхольм — самую восточную часть Дании, примечательную в основном тем, что здесь родился и жил известный пролетарский писатель Мартин Андерсен Нексё («Дитте — дитя человеческое»), имя которого носит небольшой поселок острова, и что на этом, рыбачьем в основном, острове ловят и по-особому коптят «беклинга» — борнхольмскую то ли селедку, то ли корюшку.

Генерала Короткова сейчас мало кто помнит, а в послевоенные годы он был хорошо известен и в Норвегии, и в Дании. Так уж получилось, что его дивизии пришлось освобождать северные районы Норвегии от горных егерей генерала Дитла — отборных частей германского вермахта, прославившихся успешными боевыми действиями против англичан на Крите и в Нарвике. Состоявшая на первых порах почти из одних ополченцев, дивизия Короткова первой на Карельском фронте получила звание гвардейской, первой приняла на себя удар корпуса Дитла, остановила его на подступах к Мурманску, три года на скалистых сопках тундры держала оборону, а когда пришло время наступать — первой устремилась вперед в норвежские фьорды, десантировалась на берег у Киркенеса и освобождала губернию Финмарк.

Сам генерал Коротков, по свидетельствам очевидцев, внешне мало походил на героя — невысокий, сухонький, безусый офицер выглядел не по-гвардейски. Писатель Геннадий Фиш, в прошлом фронтовой журналист, создавший несколько книг о Скандинавии, вспоминает о том, как во время наступления коротковцев он с трудом отыскал штаб их дивизии и валился с ног, когда в штаб вошел Коротков.

— Откуда? Как дела? Устал. На, выпей и ложись спать, — приказал генерал, протягивая Фишу полный стакан водки.

— Я не пью.

— Ты что — больной? — искренне удивился генерал.

Трудно сказать, почему генерал Коротков в Дании превратился в полковника Короткова, но отлично помню, что все в посольстве и в Копенгагене называли его именно полковником. То ли из-за пристрастия к алкогольным напиткам, которым на Руси подвержены очень многие талантливые, неординарные личности, то ли из-за строптивости и непокорности начальству, то ли еще по каким причинам, которые в те непростые времена и придумывать не нужно было, чтобы «загнать за можай», но на Борнхольм прославленная дивизия, вероятно, пришла с пониженным в звании начальником. Впрочем, уже после высадки на Борнхольм Ф.Ф. Короткову было возвращено генеральское звание — скорее всего потому, что на остров собирался прибыть кронпринц Фредерик с супругой, и для его встречи звания полковника в Москве показалось недостаточным.

Весной 1945 года на острове скопилось тысяч полтораста гитлеровцев, бежавших из-под ударов Советских войск в Прибалтике и Польше. Отрезанные стремительно продвигавшимися к Берлину советскими частями, немцы морским путем уходили на запад. Но Дания и север Германии были уже заняты войсками союзников, поэтому единственным прибежищем для разгромленных частей вермахта оказался Борнхольм. К весне 1945 года он буквально кишел деморализованными и мародерствующими немцами.

Вполне понятно, почему выбор советского командования пал на Короткова и его дивизию. Кроме чисто воинских достоинств, коротковцы при освобождении северной Норвегии получили опыт дипломатической и административной работы со скандинавами, а какие мысли относительно слишком удаленного от Копенгагена острова блуждали в голове у московских руководителей, можно только предполагать.

В то время когда Гитлер с Евой Браун в бункере рейхсканцелярии ходили вокруг импровизированного брачного алтаря, гвардейцы Короткова на самодельных подручных средствах высаживались с десантных судов на остров. Напуганные нашими бомбардировщиками и штурмовиками, немцы оказали им, в отличие от солдат РОА в Ютландии, слабое сопротивление. В коротких схватках дивизия потеряла всего с десяток солдат и офицеров. Остатки Курляндской группировки Гитлера сложили оружие. Началась оккупация Борнхольма советскими войсками.

Однако Борнхольму было суждено недолго оставаться под администрацией Короткова. Наши западные союзники «поднажали» на Сталина, и через несколько месяцев дивизия Короткова покинула остров. Дания полностью перешла под эгиду Запада. А в каменистой земле Рённе — главного города острова — так и остались лежать тела погибших при его освобождении наших земляков. Могилы перешли на содержание местных коммунальных органов, а представители советского посольства каждый год 9 мая приплывали из Копенгагена и возлагали на них венки.

К началу 70-х годов, когда дух боевого сотрудничества союзников окончательно выдохся и над Европой навис жупел «холодной войны», датские власти все менее охотно стали предоставлять нашим дипломатам возможность посещать Борнхольм. На острове возникли инфраструктуры НАТО, в частности, была смонтирована мощная радиолокационная станция слежения за акваторией Балтийского моря и всем прилегающим побережьем, а также размещена датская воинская часть, а у коммунальных властей Рённе почему-то стал сказываться недостаток в средствах на содержание могил советских солдат. Ко времени моего пребывания в Дании за могилами было поручено ухаживать на общественных началах одному датчанину.

Теплым тихим вечером 8 мая 1970 года наша группа, состоящая из четырех человек: «чистого» секретаря посольства Толи Тищенко, двух сотрудников военно-морского атташата — военно-воздушного и военно-морского (фамилии их запамятовал) и меня на причале внутренней гавани Копенгагенского порта грузилась на борт парома «Борнхольм» для участия в церемонии возложения венков на могиле советских солдат в Рённе. В связи с 25-летием Победы датчане скрепя сердце разрешили советским дипломатам посетить Борнхольм, но еще раз подчеркнули нежелательность сохранения этой традиции в будущем.

У Тищенко своей машины не было, а военные, экономя на бензине, попросили моего шефа, чтобы я взял с собой в командировку закрепленный за мной и успевший побывать в соприкосновениях с другими машинами «форд».

— Соседям нужно кое-что посмотреть на острове, так ты помоги мужикам, повози их на своей машине, — сказал на прощание резидент.

Если бы я был более опытным и озабоченным своей карьерой работником, я бы отказался от такого «почетного» поручения и привел в оправдание «железный» довод: какая же тут конспирация, если мне придется вывозить на визуальную разведку установленных разведчиков? Я расшифруюсь, даже не приступив к оперативной работе! Но я был молод и неопытен и согласился удружить «соседям» «пожабить» глаза на натовские военные объекты, а заодно посмотреть, как они работают, как работает датская «наружка» и слегка пощекотать свои нервы.

Автомашины бригады наружного наблюдения военно-воздушный атташе «усек» сразу, как только мы прибыли на Хаунегаде. Это были «фольксваген» и «форд» с копенгагенскими номерами. Они буквально подпирали меня, когда я на своей машине заезжал в трюм парома и по пятам ходили за мной в Рённе и его окрестностях. Они и вернулись вместе с нами в Копенгаген на том же пароме. Это была классическая демонстрационная слежка, и я внутренне был горд вниманием, которое датская контрразведка уделили нашим скромным персонам.

— Ну, Боб, принимай боевое крещение, — сказал летчик свое ветеранское напутственное слово, кивая головой в направлении «фольксвагена» и «форда». Этот молодой подполковник ГРУ справедливо считал себя бывалым разведчиком и полагал необходимым опекать меня во время поездки. Капитан 1 ранга, пришедший в ГРУ прямо с палубы или из трюма боевого корабля, сдержанно помалкивал и при дидактических упражнениях своего коллеги улыбался в усы. Тищенко делал вид, что его все это мало касается. Да так оно и было на самом деле.

…В Рённе утром 9 мая нас встретил адъютант военного коменданта острова и сопроводил до местного «гранд отеля». После размещения в гостинице мои коллеги отправились в город наносить визиты: Тищенко — местному демиургу — губернатору Борнхольма, а «вояки» — военному коменданту. Я на некоторое время был предоставлен самому себе, и пошел побродить по городу. Каменная кирха с кладбищем, несколько магазинчиков, ратуша с обязательной площадью, рыбацкие причалы, порт — и безбрежное море. Вот и все, что представлялось взору. Провинциальность выглядывала из каждого дома и дворика главной улицы борнхольмской столицы и сопровождала меня до номера в гостинице с громким названием.

Казалось, здесь мало что изменилось с момента посещения острова нашим писателем и историком Н.М. Карамзиным, побывавшим на Борнхольме почти двумя столетиями раньше. Н.М. Карамзин, возвращаясь из Англии в Россию на борту английского судна «Британия», плыл шестеро суток и изрядно измучился от приступов морской болезни, пока наконец «Британия» не бросила якорь в виду нелюдимого, обрамленного каменной грядой острова. Судя по рассказу, судно подошло к Борнхольму с северной стороны, по выражению капитана, к месту дикому и опасному для кораблей.

Нашего славного земляка на остров неумолимо тянула тайна несчастной романтической любви, о которой он случайно узнал перед отплытием из Лондона, и вопреки предупреждениям капитана он добился того, чтобы его свезли в шлюпке на берег. Он целую ночь провел в заброшенном замке и при весьма таинственных обстоятельствах разузнал-таки об этой страшной тайне, но наотрез отказался поведать ее нам, пообещав сделать это как-нибудь в другой раз и в другом месте. Эту тайну он унес с собой, так и не успев выполнить свое обещание 1793 года, — помешала многотрудная работа над «Историей государства российской».

Кстати, историк утверждает, что беседовал с борнхольмцами на датском языке, которому выучился в Женеве у своего приятеля, некоего NN. Если так, то это делает честь и без того заслуженно знаменитому Карамзину!

Скоро со своих протокольных мероприятий вернулись оживленный летчик с моряком и пригласили меня «прокатиться» на моей машине по острову. Времени до возложения венков было достаточно. «Парадом», естественно, командовал летчик. Он заранее выбрал маршрут и корректировал наше движение, заглядывая в истрепанную туристскую карту Борнхольма, приобретенную, вероятно, еще предыдущим поколением сотрудников атташата.

«Наружка» четко взяла нас от самой гостиницы и вела всю дорогу, не делая каких-либо попыток маскироваться. Наш путь пролегал вдоль берега, и мы должны были против часовой стрелки объехать весь остров и вернуться через пару часов обратно в Рённе. Справа мы непрерывно видели голубое с белыми барашками море, в некоторых местах берег круто обрывался к воде и обнажал белую известняковую породу. Местность была пересеченной, и за холмами открывался вид то на одинокий хутор с постройками, то на возделанные угодья и мирно пасшееся на лугу стадо коров, то на какую-нибудь сельскохозяйственную букашку-машину, ползущую по полю. Изредка небо протыкали шпили церквей или отдельно стоящих деревьев.

Я был полностью поглощен окружавшей нас природой и машинально выполнял команды сидевшего на заднем сиденье летчика притормозить, замедлить ход, остановиться или свернуть на проселочную дорогу. У моих спутников в груди клокотали прозаические шпионские страсти, им нужно было что-то сверить по карте, отметить на местности признаки каких-то военных объектов, остававшихся для моих глаз невидимыми, а я наслаждался путешествием как турист. Ни цель, ни результаты этого визуального приключения меня не интересовали. В зеркале я постоянно видел знакомые силуэты автомашин копенгагенских контрразведчиков, но они только дополняли картину борнхольмского ландшафта.

Эх, мчись, мой Гипомах[3], по гладкой асфальтовой дорожке! Когда еще подвернется случай сочетания приятного с полезным? Какой же русский не любит быстрой езды?[4]

Движение по кругу рано или поздно предполагает возвращение в исходную точку. В Рённе мы все вернулись довольные. Нужно было торопиться на возложение, и обычно флегматичный и спокойный, как тюлень, Тищенко встревоженно встретил нас в холле гостиницы и сделал реприманд за опоздание.

Кладбище с могилами советских солдат располагалось на высоком холме рядом с церковью и занимало территорию не более 0,1 га, обсаженную деревцами типа туи. Могилы были ухожены, аккуратно обложены дерном, надгробные плиты чисто вымыты, а весь комплекс украшал привычный, типовой обелиск с красной пятиконечной звездой. С холма открывался живописный вид на море. Если отвлечься от вида солдат и офицеров в чужой униформе — комендант острова по сложившейся традиции выделил в почетный караул взвод солдат — и гортанной датской речи, то можно было подумать, что мы отдаем дань павшим в боях где-нибудь на Смоленщине или Псковщине.

При нашем появлении почетный караул стал вылезать из крытых грузовиков и под командой молоденького лейтенанта выстраиваться в шеренгу. У меня создалось впечатление, что строевая подготовка не принадлежит к сильной стороне датской армии. Впрочем, жесткая дисциплина и формалистика никогда не были в характере лукавых и слегка ленивых датчан. На «вольво» защитного цвета подъехал полковник — комендант борнхольмского гарнизона — и подошел к нам, чтобы поздороваться. Вскоре пожаловал вице-губернатор — его босс оказался где-то занятым. Рядом с нами появилась небольшая кучка датчан в гражданском — то ли живших поблизости зевак, то ли активистов местного общества дружбы с Советским Союзом, то ли людей из свиты вице-губернатора.

Почетный караул, наконец, выстроился, взяв ружья на плечо. За ним заняли место военные музыканты. Наша группа во главе с Тищенко с венком направилась к обелиску. Датский полковник приложил руку к козырьку и замер в торжественной позе. Послышались резкие слова команды, раздался сухой треск троекратного залпа винтовок караула, спугнувшего с деревьев стаю грачей. Возложив венок, мы вернулись к полковнику и стали рядом. Под звуки какого-то датского марша караул торжественным церемониальным шагом прошел по площадке и стал спускаться вниз, где у подножия холма стояли грузовики. Вся процедура заняла по времени не более пяти минут.

Официальные датские представители стали прощаться с нами и рассаживаться по машинам. Я вопросительно посмотрел на коллег. Что же дальше?

— Подожди, сейчас будет явление Христа народу, — загадочно произнес летчик. Тищенко при этих словах заулыбался.

В это время со стороны спуска, за которым только что исчезла свита вице-губернатора и коменданта, послышался характерный треск — кто-то с трудом, надрывая маломощный мотор, поднимался на мотоцикле. И действительно, над обрывом показалась одетая в крестьянскую шляпу голова, потом мощный торс и, наконец, само транспортное средство, грубо нарушившее своим шумом и ревом овладевшее нами торжественно-приподнятое настроение. На крошечном кналлерте, по-нашему, мопеде, восседал, словно Санчо Панса на крошечном ослике, волоча ноги по земле, грузный пожилой датчанин.

— Это Енсен, — узнал седока Тищенко.

Енсен въехал на площадку, утихомирил свой кналлерт и осторожно положил его на траву. Взяв шляпу в руки и смущенно теребя ее узловатыми коротенькими пальцами, направился к нам. Он вежливо поклонился в сторону Тищенко и сказал: «гу дэ».

Это послужило сигналом к торопливым действиям со стороны наших военных. Летчик стал суетливо извлекать из своего портфеля бутылки с этикетками «Столичная» и «Московская» и передавать их Енсену-Санчо. Тот брал их из рук «грушника» и молча рассовывал спиртное по карманам потрепанного пиджака и брюк. Движения его были неторопливыми и уверенными — точно так русский мастеровой забирает у нас магарыч после какой-нибудь «халтурки» на даче. Когда, наконец, щедрая рука дипломата иссякла, Енсен поклонился, сказал: «такк»[5], поставил на ноги своего ослика, пришпорил его как следует и, в знак признательности обдавая нас вонючим дымом, медленно исчез со сцены.

Мы с моряком находились в полном недоумении относительно значения только что разыгравшейся на наших глазах немой и хорошо отрепетированной сцены. Именно отрепетированной.

— Это Енсен, тот самый датчанин, который ухаживает за могилами, — пояснил Толя Тищенко. — Ему никто не платит за эту работу, только вот коллеги подбрасывают ему 9 мая свои сувениры. Кстати, говорят, что он совсем не пьет, а нашей водкой угощает тех, кто хоть чуточку помнит о том, как освобождали Борнхольм от немцев. Сегодня он дома устроит у себя «сабантуй».

— Да, — задумчиво произнес немногословный моряк. — Датчанин уже не первой молодости. Умрет он, кто будет присматривать за нашими ребятами?

Вопрос повис в воздухе, никто из нас не попытался на него ответить. Было ясно, что он носил риторический характер.

…До конца моей командировки ни одной поездки в Рённе из советского посольства не состоялось. Не знаю, были ли они после меня. Кто сейчас ухаживает за могилами наших солдат? Доброму Енсену теперь за девяносто, если он вообще жив.

Так пел один датчанин на страницах рассказа Н.М. Карамзина, разлученный со своей родиной.

Не менее горестные чувства испытывал и сам автор, покидая остров:

«Море шумело. В горестной задумчивости стоял я на палубе, взявшись рукою за мачту. Вздохи теснили грудь мою — наконец я взглянул на небо — и ветер свеял в море слезу мою».

И ветер свеял в море слезу мою…

А датская «наружка» после возвращения с Борнхольма «села мне на плечи», чтобы не слезать с них до конца командировки.

Что ж, искусство требует жертв.

Служебные дороги дважды приводили меня в Англию. Впервые довелось провести там несколько месяцев в 1961 году в связи с судебным процессом по делу арестованного англичанами нашего нелегала Гордона Лонсдейла. Вторично и на более продолжительный срок я прибыл в Лондон в 1963 году уже в качестве директора страховой компании «Блэк энд Уайт».

Дороги разведчиков воистину неисповедимы — еще пару недель тому назад я, северный человек, искал спасительной тени от палящих лучей тропического солнца, а сегодня еду по альпийскому высокогорью на серебристо-белом «мерседесе» и радуюсь прохладному встречному ветерку. За рулем — мой давний коллега по профессии и одновременно солидный международный чиновник Семен Иваныч, или просто Сеня.

Жизнь не особенно баловала Ивана Ивановича. С точки зрения богатых молодых людей, расплодившихся вокруг в последнее время, жил он довольно скучно: питался продуктами с оптового рынка, проживал в государственной квартире, дачи и любовницы не имел, в ресторанах не бывал, даже телевизор в последнее время почти перестал включать — кино казалось ему каким-то цирковым аттракционом с летающими, кричащими, притворно любящими друг друга красивыми и бестолковыми клоунами. Но вот однажды, когда Иван Иванович случайно оказался в служебной командировке в крупном европейском городе, им заинтересовалась сильная, щедрая к друзьям, но безжалостная к врагам разведка одной восточной страны.

Произошло это почти так, как пишут в книгах, — легко и быстро. Иван Иванович выступал на небольшом семинаре по проблемам, связанным с ракетами. Его доклад очень понравился и как-то так сложилось, что только его мысли и стали обсуждать. Нет, конечно же, упаси господи, ничего секретного он там не рассказывал, потому что все, что Иван Иванович говорил, было многократно проверено и перепроверено в соответствующем месте; но люди, присутствовавшие на семинаре, в большинстве своем абсолютно ничего в ракетных делах не понимающие, были заворожены жизнеутверждающим тоном Ивана Ивановича, его энергией и верой в ракетную технику, которую предполагалось срочно перепрофилировать на мирный лад. Кроме того, Иван Иванович настолько умело жонглировал некоторыми ранее секретными словами, как то: эллипс поражения, эффективная поверхность рассеивания, несимметричный диметилгидразин и так далее, что два человека восточного вида, в процессе доклада непрерывно обменивавшиеся многозначительными взглядами, во время кофебрейка (так назывался десятиминутный перерыв для посещения туалета) отвели его в сторону и стали наперебой восхищаться его прекрасным английским и сетовать на непонимание ряда технических деталей в этих загадочных для них ракетных штуках.

Ивану Ивановичу стало очень приятно, потому что накануне отлета из Москвы он выучил весь доклад, переведенный знакомым переводчиком, и возможные ответы на каверзные вопросы наизусть. Кроме того, за бутылочкой «Русской» переводчик научил его нескольким, известным только в узком кругу профессионалов выражениям для общения. Поэтому он, спешно допивая обжигающий и крепчайший кофе (перерыв подходил к концу), небрежно бросил «востоковедам»: «I don’t fish for compliments!», что в переводе с английского, как понимал наш герой, означало: «Я не гоняюсь за комплиментами, как за рыбой!»

После этой фразы иностранцы воспрянули духом. Почуяв, видимо, что в сети идет крупнейший за всю историю их национальной разведки зверь, они взяли Ивана Ивановича в плотные тиски и просто вытянули из него согласие посетить на следующий день один ресторанчик в горах на берегу живописного озера.

Нельзя сказать, чтобы Иван Иванович сам не испугался своего решения. Испугался, да еще как! Все-таки он был кровь от крови и плоть от плоти воспитанник еще той эпохи, где и сформировалось мнение об абсолютной ценности Ивана Ивановича для его родной страны и практической невозможности его выезда за рубеж в ближайшие 25 лет. Однако он в свое время хорошо изучил один интересный тезис теории вероятностей, гласивший: «Если вероятность некоторого события равна нулю, то это не значит, что событие не может произойти!» Он и поехал-то сейчас на этот семинар только благодаря перестройке. Но одно дело — выступить с заученным докладом на семинаре, выпить дешевого пивка в небольшом баре, поменять командировочные в банке и побыстрее вернуться в Москву, и совсем другое — пойти с «востоковедами» в ресторан! Однако слаб человек, ох как слаб!

В назначенное время Иван Иванович, надев все самое лучшее, вышел из своего двухзвездочного отеля, который располагался в центре города, на одной из тихих, боковых улочек. По существу, европейского духа он еще и не прочувствовал: в первый день обустраивался в гостинице, на второй был полностью занят семинаром; этот вечер был третий. У подъезда стояло несколько машин, и Иван Иванович стал гадать, какая машина, приедет за ним. Вдруг из шикарного автомобиля совершенно незнакомой ему марки — чего-то среднего между «шевроле» и «кадиллаком» — вышел один из его вчерашних знакомых и, непрестанно улыбаясь, жестом пригласил в машину. Иван Иванович нетвердой походкой приблизился к предусмотрительно открытой дверце, вымученно улыбнулся и утонул в кожаных сиденьях. Машина плавно тронулась…

Вечерело. Улицы заполнялись европейским людом. Тихо работал кондиционер, и было удивительно уютно. Шофер был молод, молчалив и предупредителен. Иностранец то и дело улыбался и благодарил Ивана Ивановича за предоставленную возможность побеседовать. Вдруг, как бы в порыве благодарности, он протянул смущенному ракетчику небольшой пакет; развернув его, Иван Иванович увидел изумительной красоты восточную вазу. Ему объяснили, что это ваза ручной работы: на металлическую основу сотни раз наносится специальный состав, причем каждый раз после высыхания вырезается один и тот же узор. Ивану Ивановичу было очень неудобно, но ваза ему очень понравилась, он сразу представил себе, как поставит ее на полочку возле книжного шкафа. Еще неудобнее было отказаться: сложилось впечатление, что предлагалась она от души, и после дежурных фраз отказа подарок все-таки перекочевал в его пластиковый пакет, причем в сознании Ивана Ивановича непрерывно пульсировала неприятная мысль о собственной жадности, никчемности и появившейся ни с того ни с сего некой обязанности по отношению к новым друзьям. Машина, повернув еще несколько раз, медленно вырулила под огромные деревья, так, во всяком случае, показалось Ивану Ивановичу, и, наконец, остановилась.

Покрякивали утки, в полутьме белели засыпающие лебеди, и от воды тянуло прохладой. Удивительно гармонично неизвестным, но, безусловно, очень талантливым архитектором в береговую линию было вписано сооружение, сплошь состоявшее из мягких линий пластика, алюминия и стекла. Плавно распахнулась прозрачная дверь (которую Иван Иванович, если бы шел первым, не заметил бы), и перед ним открылся интерьер необычайной красоты. Плавная музыка создавала ощущение сказочного места в раю. Зимний сад, раскинув ветви пальм и вечнозеленых магнолий, манил своей доступностью, журчал небольшой фонтанчик, в огромном аквариуме плавали невиданных размеров золотые рыбины…

На входе их встретил маленький улыбающийся человечек, который стал долго и витиевато благодарить Ивана Ивановича за выбор именно его заведения. За ним в немом восхищении и почтении застыло еще несколько фигур, судя по всему, помощников. Иван Иванович был сражен искренней радостью, проявленной при его, Ивана Ивановича, встрече. Еще больше он поразился, когда узнал, что встречал их не метрдотель, а сам хозяин ресторана. Но новый знакомый пояснил, что в ресторан позвонили из посольства его страны и отметили, что сегодня вечером на ужин приедет VIP (очень важная персона), так что ничего удивительного в том, что их встречают по высшему разряду, нет.

Неудивительно, что их места оказались у самого аквариума. Улыбающийся хозяин ресторана ласково усадил гостей за широкий стол, где красовалась зажженная свеча, блики которой праздничным салютом прыгали по лицам и костюмам Ивана Ивановича и его нового знакомого. Тот протянул меню, написанное на абсолютно тарабарском языке; Иван Иванович вежливо просмотрел, абсолютно ничего не понял и с улыбкой сытого человека возвратил меню, сказав при этом вторую и последнюю выученную им коронную английскую фразу: «It is up to you!», то есть: «На ваше усмотрение!»

На столе незаметно появились минеральная вода и апельсиновый сок. Ивану Ивановичу предложили попробовать чуть-чуть вина из пузатой бутылочки, которую грациозно, немыслимо изогнув руку, держала молоденькая официантка. Иван Иванович загляделся на ее маленькие плечи и (кивнул головой. Медленно потекло в бокалы красное, удивительного цвета и вкуса вино. При этом было пояснено, что это далеко не простое вино, а итальянское, выдержанное, сделанное из винограда, выращенного на побережье Адриатического моря и именно в том году и месяце, когда там было рекордно большое количество солнечных дней.

За началом разговора появилось и первое блюдо — суп. Ивана Ивановича предупредили, что он очень горячий и совсем не острый, только чуть-чуть. Однако это самое любимое блюдо в недоступных местах Тибета. Первая же ложка показала, что слова «совсем не острый» могут пониматься по-разному. Впечатление было таким, что он взял в рот несколько стручков горького перца, смешанного с измельченным хреном. Но Иван Иванович вспомнил, что он не дома, а в Европе, и, с трудом выдавливая из себя: «Восхитительно! Бесподобно! Я ничего более удивительного не ел!» (тут он, конечно же, не лукавил!), перевел гримасу ужаса в выражение чрезвычайно довольного человека. Положив, дрожа, в рот еще три неполные ложки купающихся в адском вареве кусочков рыбы, он с чувством крайнего облегчения проследил за рукой официантки, осознавшей его трудности и изящно убравшей недоеденный суп на, слава Богу, недосягаемое расстояние.

Хозяева предусмотрительно сделали пятиминутный перерыв. И удивительное дело! Иван Иванович вдруг отметил про себя, что от жжения во рту не осталось и следа, кроме легкого приятного пощипывания. Он нейтрализовал это ощущение глотком холодной минералки и стал ждать продолжения.

Оно последовало быстро. Второе блюдо на первый взгляд смотрелось вполне по-европейски. Это были аппетитные хрустящие трубочки, внутри которых притаилась отварная капуста. С ними славно соседствовало мясо в тесте — что-то. наподобие наших пельменей. Всё это сопровождалось двумя видами соусов, светлым и. темным, поданных на специальной тарелочке. Следуя правилу, опытным путем освоенному еще в годы действительной службы: «Действуй, как я!», искоса подглядывая за действиями нового знакомого, Иван Иванович поливал трубочку белым, а пельмени — красным соусом, хрустел, пережевывал, глотал и запивал вином эту невообразимо вкусную смесь. Вдруг он почувствовал себя настолько хорошо и покойно, что ему захотелось спеть что-нибудь русское и широкое, но все слова когда-то слышанных песен никак не шли на ум, и Иван Иванович смешался.

Однако ужин, как выяснилось, еще и не начинался. Только сейчас официант подвез к столу главное блюдо. Это была огромных размеров белотелая рыбина с чуть приоткрытым в удивлении — как ее угораздило сюда попасть? — ртом, бессильно и аппетитно возлежавшая на огромном блюде с китайским орнаментом. Перед Иваном Ивановичем поставили пиалу с несоленой смесью риса, горошка и сладкого перца (только этим, подумал Иван Иванович, можно бы поужинать на 5 баллов!), но это был лишь гарнир.

Как мастер кисти и резца, как художник у мольберта, официант начал колдовать над рыбой, одновременно орудуя находящимися в двух руках вилкой, ложкой и ножом. С рыбы была медленно снята тончайшая кожура, и длинные, нежнейшие, аппетитные кусочки были разложены по тарелкам. Уже позже выяснилось, что косточки в предложенном Ивану Ивановичу блюде отсутствовали напрочь, так что сложилось впечатление, что все это было проделано предварительно на кухне, а уж потом рыбу собрали вместе, скрепили кусочки невидимым глазу образом и, положив на тарелочку, покрыли кожурой. Это мнение у Ивана Ивановича укрепилось и тем, что, разложив рыбу по тарелкам, официант снова покрыл голый скелетик кожурой, так что образ рыбы как бы воссоздался вновь, но уже изрядно похудевший, после чего снова уплыл на кухню.

Ивану Ивановичу объяснили, что рыба была поймана у побережья Китая и привезена только сегодня утром. Странно, но никаких сомнений по этому поводу даже не возникло. Мягчайшие кусочки рыбы славно поедались вместе с рисом. При этом, поскольку Иван Иванович сугубо по-российски налегал на гарнир и тот был съеден еще до завершения рыбного лакомства, то вежливые хозяева принесли лично ему еще одну, дополнительную чашку, что заставило Ивана Ивановича предательски покраснеть. Однако в уютном полумраке, к счастью, этого никто как бы и не заметил.

Но еще трепетала рыба, зажатая в деревянных палочках, еще не была исчерпана до дна вторая чашка риса, а на столе появилось очередное блюдо. Иван Иванович однажды в супермаркете видел креветок. И даже пробовал их за пивом в гостях. Но то, что принесли ему на тарелке, креветками можно было назвать лишь с большой натяжкой. Это были колоссальные мастодонты креветочного типа и запаха. То, что находилось внутри красной скорлупки, вообще говоря, есть было грешно, ибо оно было огромно, как океан, и нежно, как морская пена. Видя нескрываемое удивление Ивана Ивановича размерами и качеством моллюска, его заверили, что креветок приготовлено еще очень много, и стоит только Ивану Ивановичу пошевелить бровью, как их немедленно принесут. При этом Иван Иванович отверг это предложение бессмысленным мычанием, в котором обслуга с трудом угадала английское «пока хватит».

На столе появилась вторая бутылка вина, теперь уже французского бургундского, которое медленно перелилось сначала в бокал, а затем и внутрь Ивана Ивановича, создав бесподобное ощущение счастья.

Уже больше часа Иван Иванович находился между небом и_ землей. Неторопливо плавали золотые рыбки, выпучив на него огромные бестолковые глаза. Входили и, поужинав, выходили спокойные просто одетые люди, тихая, неторопливая музыка плыла над Иваном Ивановичем и озером, улыбающиеся официантки неслышно сновали меж столиков и кланялись, кланялись, кланялись… Ивану Ивановичу вдруг показалось, что он когда-то все это видел… но это продолжалось всего одно мгновение, ровно столько, сколько потребовалось для осознания того, зачем его сюда пригласили…

Иван Иванович вдруг напрягся и стал ждать, когда собеседник будет расспрашивать о государственных секретах. Он приготовился дать иностранцу настоящий отпор; более того, в потайном кармане пиджака лежали заначенные два года назад, еще в родных стенах, заветные 70 американских долларов, с которыми он мысленно уже распрощался, математически оценив стоимость ужина. Однако ничего особенного не происходило: иностранец неторопливо ел, и, пожаловавшись на гастрит, пил только минеральную, улыбался, рассказывал об обычаях своего народа; казалось, ему действительно было интересно с Иваном Ивановичем. Правда, они обсуждали по ходу также какие-то примитивные технические вопросы, на Родине Ивана Ивановича подробно изложенные во многих вузовских учебниках; однако партнер все время охал, ахал, восхищался глубочайшими познаниями Ивана Ивановича и что-то неразборчиво условными значками записывал в маленькую записную книжечку… но Иван Иванович думал: неужели никто в этой стране не знает таких элементарных вещей?

Потом дали еще утку, мясо и опять какие-то салатики и соусы… Ужин подходил к концу, и Иван Иванович с тоской подумал, что его представления о западном мире, наверное, сравнимы с мыслями его маленького сына о космосе… Подошел официант и, изящно перекинув салфетку через руку, осведомился о желаемом десерте. Честно говоря, Ивану Ивановичу больше уже есть не хотелось, но предложенное обилие возможных десертов поражало. Наконец Иван Иванович в меню среди нагромождения иностранных слов увидел знакомые буквы, обозначающие вроде бы мороженое… там еще была какая-то приписочка, но он не обратил на это никакого внимания и гордо ткнул в строчку с надписью «icecream»…

Буквально через полминуты принесли симпатичную тарелочку, на которой громоздился шоколадный куличик, наподобие тех, какие во множестве лепят в песочницах двухлетние дети под наблюдением внимательных мам. В руках официантки Иван Иванович боковым зрением заметил миниатюрную кокотницу, но не придал этому значения. Тарелочка была аккуратно размещена на столе, однако неожиданно из кокотницы на мороженое потекла темноватая жидкость… Запахло коньяком. Девушка щелкнула зажигалкой, поднесла ее к тарелочке… и перед Иваном Ивановичем полыхнуло голубоватое пламя. Иван Иванович был так удивлен, что почти не расслышал вежливых напутственных слов: «Приятного аппетита!»

В отблесках пламени отражались и глупые рыбки, и сияющее лицо иностранца, перед которым горел такой же чудесный костер… Никто в ресторане не обращал на них никакого внимания, как будто все они ели такие десерты каждый день. Пламя угасло, и на дне тарелочки оказалась великолепная смесь расплавленного шоколада и несгоревшего коньяка, окружившая детский шоколадный куличик. На глаза слегка опьяневшего Ивана Ивановича невольно навернулись слезы умиления…

Уже на обратном пути в гостиницу в машине иностранец неожиданно сказал, что его правительство рассматривает полученное этим вечером в ресторане объяснение Ивана Ивановича о том, почему космические аппараты не падают на землю, как весьма важную информацию… При этом он с готовностью полез в боковой карман. Там что-то призывно зашуршало; одновременно с этим заныло под ложечкой у Ивана Ивановича. Он явственно представил себе, как по возвращении в Москву в таможенной декларации в графе «ввозимая валюта» записывает «одна тысяча долларов» и неожиданно для самого себя неубедительно, но вполне искренне признался иностранцу, что в деньгах не нуждается, а то, что он рассказывал, можно прочитать в книгах… их перечисление заняло целую минуту. Неудавшийся «благодетель» смутился, но всего на миг; извинился, снова все записал в книжечку, так и не показав Ивану Ивановичу содержимого своего кармана.

Спал Иван Иванович плохо, хотя ему ничего не снилось. Через два дня он вернулся в Москву. Жена и дети остались очень довольны подарками, привезенными из-за рубежа. Вазу у него экспроприировала взрослая не по летам дочка. О ресторане он решил никому не рассказывать. Больше он иностранца не встречал. Впрочем, и за границей больше не был. Правда, иногда, в метро, в утренней толкучке, неожиданно вспыхивало видение — изящно изогнутая девичья ручка, держащая бутылочку итальянского красненького с побережья Адриатического моря… Но распахивались двери подземной электрички, и толпа выносила Ивана Ивановича в утренние сумерки…

Наступила пауза…

Гостиная сонно тонула в синеватом сумраке теплого летнего вечера. Хрустальная пирамидка люстры еще не зажигалась, только в одном углу комнаты красиво светился на высокой деревянной подставке золотисто-желтый пергаментный абажур с рисунком древней каравеллы; и от него спускался сноп лучей на маленький круглый столик со стеклянным верхом, на пушистый ковер под ним и широкое, низкое мягкое кресло, обтянутое коричневым велюром.

Сидя в этом кресле, Борис чувствовал, что оно так и тянет его в свою уютную покойную глубину. Бокалы из очень тонкого стекла, похожие на большие груши со срезанной макушкой, стояли на столике, сверкая золотыми ободками; на дне их искрился густой, насыщенный солнцем и временем арманьяк.

В гостиной было тихо, очень тихо, располагало к отдыху, к мирной беседе, к покою.

Но наступившая пауза таила в себе нечто совершенно противоположное. В ней было напряжение ожидания чего-то значительного, что непременно должно произойти в этот вечер.

О том, что так иногда бывает, Борис Гарин знал по рассказам старших товарищей. Но одно дело знать понаслышке, а другое — почувствовать самому, что к тебе и к твоему собеседнику подкралась эта самая многозначительная пауза, приостановила разговор и замерла, как гончая в стойке перед норой лесного зверя…

В таком же кресле, но несколько в стороне, в тени, сидел собеседник Бориса — лысеющий, среднего роста человек с прямыми, приятными чертами лица, в новенькой синей паре из тонкой «тропической» Материи. Поблескивало кольцо с черным агатовым камнем, золотые запонки, миниатюрная жемчужная булавка, скрепляющая светло-серый галстук с белоснежной сорочкой. Вот рука человека потянулась за бокалом, попала в освещенный круг, и Борис невольно обратил внимание на тщательно округленные ногти и подстриженную кожу. «Очень заботится о руках», — подумал Борис и еще раз посмотрел в лицо собеседника.

В нем не было ничего необычного. Чуть пухлое розовощекое лицо преуспевающего чиновника, открытый, почти без морщин, лоб, довольно большие серо-голубые глаза, которые сейчас казались темными и блестели под влиянием выпитого Шато нёф де пап. Уже давно Борис привык к немного наивному, пытливому выражению этих глаз, — когда Жозеф Дюваль расспрашивал.0 жизни в Советском Союзе, когда задавал нелепейшие подчас вопросы: «Правда ли, что у вас общие жены?», «Можно ли читать в России Бальзака?». В этих случаях Борис не говорил громких фраз и не делал жестов возмущения, — в удобный момент рассказывал о счастливой семейной жизни своего друга или вспоминал о горьких иллюзиях Люсьена Шардони. Гарий замечал, что в этот миг глаза Жозефа Дюваля оживлялись, как будто он находил ответ на какой-то свой вопрос, и Борис понимал, что пройдена новая грань в их отношениях.

Борис (да и товарищи, с которыми он советовался) часто спрашивал себя, что было причиной установившихся между ним й этим солидным чиновником важного министерства дружеских отношений. Будучи приглашен на кинопросмотр, он пришел, хотя многие из его коллег предпочли сослаться на «ранее принятые приглашения»… Здесь Борис с ним и познакомился. Дюваль согласился пообедать с Борисом в ресторане, потом дал ответный обед. И все время этот наивно-любопытный взгляд, расспросы о жизни русских и ни слова о политике, о том, что могло представлять интерес для сил, враждебных нам.

Во время второго посещения ресторана Борис, выйдя помыть руки, «случайно забыл» на столе свою записную книжку… Борису после передали, что Дюваль книжку заметил, но к ней даже не притронулся.

Нет, положительно трудно было заподозрить Жозефа Дюваля в каком-то злом умысле. Буржуазный интеллигент, который ищет правду, хочет снять шоры с глаз, понять Россию такой, какая она в действительности, — к такому выводу пришел Борис и сумел убедить в этом своих товарищей.

…Размышления Бориса прервал голос хозяина, приглашающий попробовать коньяк. Рука с длинными холеными пальцами подняла снизу грушевидный бокал, покачала в знак приветствия и унесла в тень.

— Надеюсь, мсье Гарин, вы извините меня за этот скромный дружеский ужин.

— Не столько скромный, сколько дружеский, — подчеркнул Борис и весело взглянул на собеседника поверх своего бокала.

Дюваль с готовностью кивнул головой, словно понимая сокровенные мысли Бориса, который снова и снова молча проверял и взвешивал: друг или не друг?

Дюваль охотно брал на прочтение переводы советеких романов, правда, сетуя на. то, что в них «слишком видна тенденция». В советских фильмах его привлекала глубина содержания, хотя по форме он считал наши картины стоящими ниже возможностей кино. Любил поспорить о свободе личности в Советском Союзе и на Западе, конечно, отдавая предпочтение последнему. Кстати, Борису не раз удавалось наглядно показывать Жозефу Дювалю, где подлинная свобода, а где лишь обманчивая маска ее. «Свобода — осознанная необходимость». Дюваль долго не мог уяснить себе значение этих слов и только с большим трудом добрался до сути. Отношения развивались. Борису уже казалось, что от него тянутся к уму и сердцу Жозефа Дюваля тонкие, невидимые, но прочные нити.

Проверка пришла в разгар венгерских событий. В дни, когда вся буржуазная пресса билась в антисоветской истерике, Борис смело позвонил Дювалю и предложил встретиться. Сначала в трубке был слышен только прерывистый шорох дыхания. Затем Дюваль нерешительно ответил согласием. Он не возражает, только… только не в ресторане. Он приглашает Бориса к себе домой. Он и сам хотел…

Так впервые Борис попал в эту богато и со вкусом обставленную квартиру старого холостяка. Его поразили безукоризненный порядок и чистота, которые с помощью приходящей служанки поддерживались в комнатах. Ни пылинки на золоченых багетах картин. Длинный сервант из красного дерева ярко сверкал под дробящимися лучами хрустальной люстры. Две вазы с искусственными цветами и декоративная восьмиугольная пепельница, стоящие на серванте, поблескивали протертыми заботливой рукой гранями…

Хозяин встретил тогда Бориса холодно и сдержанно. Заявил, что на правах друга прямо хочет высказать свое неодобрение «советской интервенции в Венгрии». Но, когда Борис методично, с терпеливой настойчивостью разрушил взятые напрокат аргументы, Жозеф Дюваль, плохо скрывая волнение под внешне невозмутимой оболочкой, вдруг заговорил совершенно по-другому. Да, он понимает, что Советы нельзя упрекать в защите Венгрии, пока налицо иностранное вмешательство в венгерские дела. Он сам живой свидетель этого вмешательства. Сам видел телеграмму в Будапешт послу его страны, в которой давались рекомендации… После минутного колебания Дюваль рассказал и содержание рекомендаций.

Была пройдена еще одна грань в отношениях. Когда они снова встретились, Борис дал понять, что испытывает к Дювалю большую благодарность, а тот держался так, как будто сознает принесенную нам пользу. Борис торжественно вручил Дювалю дорогую авторучку, и тот принял ее, хотя со дня рождения прошло уже около месяца…

И вот тогда Борисом Гариным и всеми, от кого это зависело, было принято решение — провести с Жозефом Дювалем серьезный закрепляющий разговор. Но неожиданно встречи прервались. Дюваль ответил, что уезжает на полтора месяца в Италию. Потом сказал, что болен. В третий раз голос служанки ответил, что хозяина нет дома.

Гарин забеспокоился. В чем дело? Действительно ли так неблагоприятно складывались обстоятельства, или сам Дюваль не хочет больше поддерживать знакомство? Что-нибудь случилось?

Когда же над земным шаром засветились новые звезды, рожденные гением советского человека, Борис снова решил попытать счастья. Он встретил Дюваля на улице, когда тот возвращался с работы. Дюваль — как ни в чем не бывало — приветствовал Бориса, и лишь одно русское слово, произнесенное с неловким смешным акцентом и ударением на последнем слоге, звучало у него на губах: «Спутник! Спутник! Как это прекрасно, мсье Борис! (Впервые Дюваль назвал Гарина по имени.) Опять вы дали шлепка тупоумным американцам! Мы должны встретиться и выпить за Спутник». Условились, что через два дня Борис придет к Дювалю на легкий ужин.

…И вот наступила пауза. Борис смотрел на своего собеседника, глубоко сидящего в кресле, и старался понять, нет, интуитивно почувствовать, о чем тот в данное время думает. А у самого Бориса назревало в душе то состояние, когда необходимо принимать решение, принимать немедленно, и то решение, которое может оказаться очень полезным Родине или невольно причинить ей вред. Середины в таких вещах, как правило, не бывает. Внешне Борис оставался спокойным, а мозг продолжал интенсивно работать, мысли двигались в определенном направлении, стараясь охватить в последний раз все «за» и «против». Так, не переставая, бежит речной поток, хотя и скрытый от глаз холодной, безучастной, неподвижной коркой льда…

В принципе решение оставалось прежним — это Борису подтвердили. Надо было только ответить на вопрос, почему после длительного перерыва, когда Дюваль встреч явно избегал (хотя и объяснил это болезнью), он согласился на сегодняшнюю? Прошла она в теплой, дружеской обстановке. Жозеф был даже чересчур предупредителен, чрезмерно любезен. «Старается загладить вину», — думал Борис. И вдруг объяснение пришло само собой: «Спутник! Действительно, ведь это же Спутник совершил в сознании Дюваля тот окончательный перелом, который делает его навсегда нашим другом. Другом, другом!..» Гарин выпрямился в кресле и, высоко подняв бокал с коньяком, сказал:

— За нашу дружбу, Жозеф!

— За ваше здо… здоровье, Борис, так это у вас говорят? — ответил Дюваль и весело рассмеялся.

Борис весь напрягся и сосредоточился. Он сидел теперь на краю кресла, опираясь на него локтями и подавшись вперед. Сейчас он приступит к решительному разговору.

Но вдруг он физически почувствовал, что ему мешает какая-то неловкость, скованность. И почти тотчас же понял, что это происходит оттого, что сам он сидит в кругу света, падающего от лампадера, а собеседник остается в тени. Следить за его реакцией в таком положении прямо немыслимо. Гарин решил прежде всего изменить невыгодную для себя обстановку.

Непринужденно оглянувшись, он остановил свое внимание на небольшой старинной картине, висевшей над сервантом. Поднявшись, подошел к ней и стал приглядываться в сумерках.

— Честное слово, Жозеф, я сказал бы, что это кисть Питера Брейгеля. Не правда ли?

— О нет, — откликнулся польщенный хозяин, — только его ученика.

Он встал и, подойдя к стене, щелкнул выключателем. Свет люстры залил гостиную. Дюваль вернулся и сел в кресло, но не там, где он сидел раньше, а там, где сидел Борис: оттуда была виднее картина, которую Борис рассматривал.

А Гарин действительно любил чудесного фламандского живописца. От его грубоватых веселых крестьян веяло духом восстания, духом сопротивления иноземному игу. Вот и теперь из потемневших завитков рамы глядело молодое, горько-насмешливое лицо простолюдина.

— А ведь это Тиль Уленшпигель! — вырвалось у Бориса. — Ни дать ни взять, герой Шарля де Костера собственной персоной! Помните, Жозеф: «Пепел Клааса стучит в мое сердце. Не будет мне покоя, пока не найду изменника!»

— Да, помню, — негромко ответил со своего места Дюваль, и, если бы Гарин не стоял к нему спиной, он заметил бы, как дрогнула рука с черным агатовым перстнем.

Подходя к картине с разных сторон, Борис заметил, что хозяин пересел в кресло под лампадером. Момент как нельзя более удачный, и Борис медленно стал двигаться в направлении кресла, стоящего в тени, с намерением занять его. Он уже сделал несколько шагов, как заметил…

Да, это была обыкновенная обугленная спичка. Она лежала в пепельнице на серванте. Сначала Борис, не обратив внимания, прошел мимо, но взгляд его снова упал на спичку. И смутная тревога холодком заползла в сердце.

Хозяин никогда не курил и не журит сейчас. Квартира, несомненно, тщательно убиралась перед приходом гостя: вазы и сама пепельница выразительно блестели. И вдруг — спичка, обгорелая спичка, нарушающая всю гармонию изящной гостиной, так не идущая к новому с иголочки костюму хозяина, к его холеным рукам, к его безукоризненному пробору на лысеющей голове… Спичка! Чья? Неужели… Неужели кто-то здесь был за минуту до прихода Бориса? А может быть… Может быть, кто-нибудь есть в квартире и сейчас? И только еще на мгновение взгляд, против воли Бориса, уже издали скользнул по пепельнице со спичкой.

Садясь в кресло, Борис внимательно, ощупывающе посмотрел на Дюваля, который был теперь ярко освещен лучами люстры и лампадера. Но не было в нем ничего, что вызывало бы настороженность. Улыбаясь какой-то своей мысли, он, казалось, был целиком поглощен бокалом коньяка. Нагревая стенки стеклянного шара ладонями обеих рук и придавая ему вращательное движение, Дюваль с наслаждением вдыхал терпкий аромат арманьяка, полузакрыв глаза.

— Выпьем за искусство! — сказал он вполголоса, не меняя позы.

— Что ж, за искусство можно, — ответил Борис и пригубил.

С того места, где он сейчас сидел, ему была видна вся гостиная. Вот открытая арка, ведущая в столовую (на столе еще стояли неубранные остатки холодного ужина — служанка была отпущена до прихода Бориса). А вот и дверь в спальню. Борис обратил внимание на то, что в прошлый раз, когда он здесь был, эта дверь была плотно затворена и лишь чуть прикрывалась со стороны гостиной бархатными портьерами. Сейчас же портьеры были полностью задернуты, а дверь за ними незаперта: тяжелые полы медленно шевелились, шурша по паркету.

Очевидно, взгляд Бориса дольше, чем нужно, задержался на двери, потому что Дюваль, привстав с кресла, с беспокойством спросил:

— Сквозняк, мсье Борис? Вам дует?

— Пожалуйста, не волнуйтесь, — ответил Борис. — Я не боюсь сквозняков. Мы, русские, привыкли в нашем климате к холодным и подчас неприятным ветрам.

Теперь он был очень недоволен собой. Слышал много раз и сам другим говорил: частная квартира — неподходящее место для решительного разговора с ее хозяином… Ведь хозяину и стены помогают!

Наблюдая осторожно, Борис заметил в поведении Дюваля за привычной для чиновника десятилетиями воспитанной выдержкой чуть видимые признаки нервозности. Вынув из внутреннего кармана пиджака белый аккуратно сложенный шелковый платок, Дюваль вытер ладони. Его глаза временами выражали напряженное беспокойство и, встречаясь с глазами Гарина, словно о чем-то спрашивали.

Еще несколькими минутами раньше Борис объяснил бы все эти явления тем, что Дюваль сам предчувствует неизбежность разговора и ждет его. Но сейчас Гарин искал в поведении Дюваля другое. Спичка… Неужели Жозеф Дюваль не то, чем он все время казался Борису?

И новая пауза походила теперь на туго сжатую пружину, которая каждую секунду готова разжаться и нанести неожиданный удар. Борисом овладело то величайшее, железное спокойствие, которое всегда приходило к нему в минуту грозящей опасности. Всем своим существом Борис теперь сознавал, что опасность эта притаилась там, за тихо колышущейся портьерой, закрывающей вход в спальню…

Вдруг в тишине раздался громкий металлический удар, за ним второй, третий… Высокие стенные старинные часы пробили десять. Борис посмотрел для приличия на свои часы и сделал привычное движение человека, собирающегося прощаться.

— Вы уже уходите, мсье Гарин? — спросил Дюваль, повернувшись в кресле.

— Да, уже поздно, мсье Дюваль.

— Да, поздно уже, — неопределенно сказал Дюваль и медленным движением поставил на столик свой бокал. Он присталько смотрел на него, как будто сожалея, что в бокале уже ничего нет, но было ясно, что Дюваль в это время решает какой-то чрезвычайно сложный для него вопрос.

Но вот он поднял голову, и глаза его встретились с глазами Бориса. Впервые это был совершенно чужой, не знакомый Борису взгляд, настороженный и кажущийся равнодушным в одно и то же время.

— Я ждал, мсье Борис, — сказал Дюваль, перегнувшись через борт кресла. — Я должен вам кое-что сообщить, передать…

«Начинается», — подумал Борис и, уже поднявшись, холодно спросил:

— Я слушаю вас, мсье Дюваль.

— Вот, я принес специально для вас… — заторопился хозяин и стал шарить по карманам. — Телеграмма нашего посла в Чили. Я думаю, что вам это будет интересно.

— Дюваль! — нарочито громко и с подчеркнутым равнодушием сказал Борис. — Вы ошибаетесь. То, о чем вы говорите, не представляет для меня совершенно никакого интереса. Да, да, и прошу не утруждать себя продолжением разговора на эту тему.

Гарин ожидал, что сейчас Дюваль начнет громко кричать, звать на помощь, всовывать в карманы Бориса «телеграмму посла в Чили», а затем из спальни появятся дюжие молодчики, и провокация налицо…

Но рука Жозефа Дюваля, которая вытаскивала что-то из внутреннего кармана пиджака, нерешительно замерла.

— Вы уверены в этом? — спросил Дюваль недоверчиво.

— Абсолютно уверен, — ответил Борис и направился к прихожей.

По старой привычке хозяин вышел вперед и, сказав традиционное «Пардон, мсье», открыл дверь в прихожую, пропустив туда гостя.

С тактичной настойчивостью Борис взял из рук хозяина плащ.

— Ничего, я сам. — Осторожно ощупал карманы (нет ли в них чего-нибудь постороннего) и протянул Дювалю руку для прощания.

— Благодарю, мсье Жозеф, за гостеприимный прием, — сказал он с безупречной вежливостью. — Уверен, что эта встреча надолго останется у меня в памяти.

— О конечно, конечно, — сказал Жозеф Дюваль. — Буду рад вас видеть у себя, всегда буду рад! — С этими словами он посмотрел в лицо Бориса, и во взгляде его было что-то недоброе и в то же время виноватое…

Не оборачиваясь, Гарин сошел с лестницы, ежимая в карманах кулаки. Выйдя на улицу, он глубоко вдохнул в себя свежий вечерний воздух и огляделся. Ничего особенно угрожающего, только два полицейских прогуливались неподалеку да совсем рядом с парадным стоял, опершись спиной о чугунные перила витрины, молодой человек с газетой в руках.

Борис небыстро пошел в левую сторону и смешался с вечерней толпой. Напряжение все еще не проходило. Что же, в конце концов, случилось? Кто такой Дюваль? Старый опытный враг, которого Борис не смог раскусить вовремя, или временный попутчик, изменивший в последнюю минуту? А может быть… может быть, подозрения Бориса, были напрасными? Стоило, может быть, рисковать?

Уже через несколько кварталов он заметил, что молодой человек, стоявший около парадного, следует за Борисом на некотором расстоянии от него, а на другой стороне улицы медленно движется в том же направлении черный «ситроен».

— Такси! — крикнул Борис проходившему свободному таксомотору и, войдя в машину, сказал шоферу: — Вокзальная площадь, поскорее, пожалуйста.

Водитель не стал себя упрашивать, надеясь на чаевые.

Выйдя из машины, Борис пошел по широкой, залитой огнями, шумной торговой улице, ведущей от вокзала к центру, города. Для того чтобы еще раз провериться, Борис остановился перед ярко освещенной витриной табачного магазина, осторожно просматривая в зеркальном отражении проходящие мимо лица.

На витрине в продуманном беспорядке лежали, как карточные колоды, разноцветные коробки сигарет; рядом солидными шпалерами вытянулись гаванские сигары; блестели кругом стальные зажигалки, а в центре высился разрезанный посредине медный глобус с вложенными внутрь пачкой сигарет и коробкой спичек с синими, красными, желтыми головками…

И вдруг знакомые черты лица промелькнули в витрине. Тот же молодой человек с газетой…

Выдохнув из груди весь без остатка воздух, Борис улыбнулся широкой, торжествующей улыбкой облегчения. Сомнений больше не оставалось. Спичка! Спичка выручила…

Нет, подумал Борис, не спичка, а русская пословица: «Семь раз отмерь, один отрежь».

Особенно в таком ответственном деле!..

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ3

Сергей Маслов

ДРУГ СОВЕТСКОЙ РАЗВЕДКИ6

Борис Юринов

ДОБРОЕ ИМЯ ДОБРОВА ВОССТАНОВЛЕНО 49

Владимир Карпов

НЕИЗВЕСТНЫЙ РАЗВЕДЧИК ГЛИНСКИЙ61

Александр Бондаренко

ПОБЕГ ИЗ АДА77

Борис Наливайко

ОПЕРАЦИЯ «АЛЬТГЛИННИКЕ-БРЮККЕ» ИЗ

Иван Дедюля

ВЫСОКОЕ ДОВЕРИЕ137

Владимир Кукушкин

ПОВСЕДНЕВНАЯ РУТИНА175

Эдуард Колбенев

ПАКИСТАНСКИЕ ВСТРЕЧИ201

Борис Григорьев

ДЕНЬ ПОБЕДЫ В ДАНИИ, ИЛИ РОМАНТИЧЕСКОЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ОСТРОВ БОРНХОЛЬМ215

Александр Киселев

БРИТАНСКИЕ ПЕРЕКРЕСТКИ230

Крист Алов

НОЧНОЙ ПЕРЕПОЛОХ 264

Вячеслав Лисов

УЖИН293

Николай Самарин

СПИЧКА:305

РАССЕКРЕЧЕНО ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКОЙ

Корректор Э. Казанцева Верстка В. Ерофеев

Подписано в печать 21.03.03.

Формат 84xl08y32. Гарнитура «Ньютон».

Печать офсетная. Уел. печ. л. 16,8. Доп. тираж 5000 экз. Изд. № 024701־-ДО. Заказ № 3908.

Издательство «ОЛМА-ТІРЕСС Звездный мир» 129075, Москва, Звездный бульвар, 23А, стр. 10

Отпечатано с готовых диапозитивов в полиграфической фирме «КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ» 127473, Москва, Краснопролетарская, 16

В книге «Рассекречено внешней разведкой» читатель познакомится с деятельностью разведывательных органов СССР в наиболее трудные и драматические периоды в истории нашей страны.

СЛУЖБА

ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКИ

Сведения о некоторых операциях, осуществленных нашими разведчиками, публикуются впервые.

СПЕЦСЛУЖБЫ ОТКРЫТЫЕ МАТЕРИАЛЫ

isbn 5-ףчfi4ם-ףβ4-x

785948

ІІЗДЛТІЛЬСГВО

ОЛМА ПРЕСС 9

490847

Зиверт — немецкий профессиональный разведчик

НН — наружное наблюдение

История утверждает, что так греки называли своих боевых коней

Тот, на котором ездят, утверждает бывший начальник разведки Л. Шебаршин

По-датски «спасибо»