Если бы ты был птицей, увидеть всё, творящееся окрест, было бы для тебя намного проще. Увидеть — но не понять. Но уже хотя бы поэтому ты бы был счастлив. Ибо во многом знании — многие беды, говорит Библия. Зачем они тебе, эти знания, если ты птица? Птица свободна. Свободна от понимания того, что она видит и чувствует. Ей хорошо — своим сознанием она не в силах охватить объём обстоящего вокруг себя и создана неспособной выйти за рамки своего птичьего понимания.

Добрые утренние солнечные лучи ласково грели бы твои пёрышки, а летний ветер — тот, который гуляет там, в небе, обдувал бы твоё беспомощное тельце в то время, как ты, расправив крылья, парил бы в этих лучах и ветре. Ты бы мог, кружась в небе, в этот солнечный день спускаться всё ниже и ниже к земле, пока не попал бы в эту низкую молочную облачность, марево, которое покрывает землю ещё с раннего утра. Пронизывая это марево, пулей ты спустился бы вниз, к самой земле и, набирая скорость, мог бы понестись над серой лентой старой дороги, петляющей между островами леса и топями болот. Взмывая вверх и опускаясь практически до асфальта, ты бы летел над привычной тебе пустотой. Но пустота эта обманчива, дружище, ох как обманчива!

Если бы Господь и вправду создал тебя птицей, он проявил бы милосердие. А как ты создан человеком — смотри и знай, страдай и чувствуй боль, и с этим живи. Слышишь там, вдалеке, надрываясь, звонит колокол?! Как писал классик, он звонит по тебе — и время поторопиться. Господь почему-то забыл тебя здесь, на этой земле, а может быть у него на тебя особые планы. Тебе не узнать этого. Ты человек, а не птица, но от этого не легче. Тебе не взлететь туда, к солнцу, выше облаков и тумана. Наверное, ты обречён. Слушай звон колокола и иди на благовест. Больше ты предпринять ничего не в силах теперь — а когда мог, не делал. Храни тебя Боже, дружище.

Фёдор ввалился в дышащую парами и запахом берёзовых веников дверь своей баньки с очередной охапкой дров, подогнув голову, чтобы снова, по невнимательности не садануться лбом о низенькую притолоку и свалил свой груз в угол предбанника к ранее принесённым уже дровишкам, присел на лавочку и вытер запотевший лоб. Жарко. Сейчас подбросим ещё, и пусть топиться. Набрав черпак ледяной воды из бидона, сделал глоток, второй, налил в ладонь — умылся. Блин, жар-то уже нехилый — простудиться ещё не хватает! Даже в предбаннике жарища, надо приоткрыть наружную — пусть проветривается, после парилки-то хорошо в прохладу, посидеть. Надо раздеваться начинать — сейчас уже Иван с Илюшей явятся. Фёдор выглянул за дверь — нет, не идут; и стал расшнуровывать ботинки, снимать портки, рубаху. Лёгкий ветерок залетел в предбанник, приятно освежил — как в детстве… Ну и ладно — можно и покурить пока не явились. Пригнувшись снова, босиком, Фёдор вышел и присел на лавочку, помял между пальцев и, чиркнув спичкой, таки прикурил вожделенную — первую за сегодняшний день! — сигаретину. Чёрт, надо бы как-то завязывать — опять куснула надоедливая правда — да хер с ним, надо — но не сегодня!

— Ты, блин, я смотрю, опять за своё принялся, а?! — а, вон как, Фёдор оказывается, расслабившись, проспал, как подкрались со стороны деревенских огородов Иван со своим приёмным сыном, Илюшей.

— А, Ваня, привет, чё крадётесь как исчезники? Выспались? Где шляетесь — щас перетопится уже, в баню не войдёшь. — парировал прикол своего друга Фёдор. Иван последнее время, как сам бросил смолить, просто достал прививать ему тему о вреде никотина и любимого Фёдором курения. Уже не смешно — парит. И так понятно, что надо бросать — да с их занятием — попробуй-ка. Наркомания похлеще алкоголизма, мать его, а ведь — всё-таки и помогает в иной момент, когда нервы напряжены. А когда они не напряжены бывают, скажите-ка?!

— Привет Дядь Федь! Так мы как из дома вышли — Бармалевна привязалась на улице. Батя ей крышу на дворе поправить обещал, не успел, потом вы ушли, короче — месяца два назад ещё. Привязалась вот теперь — как банный лист к жопе. — пояснил Илюша. — А мы вот пивка прихватили — холодного! — ухмыльнулся парень, потрясая пластиковым пакетом с вожделенным содержимым — раритетным напитком из прошлой жизни.

— Не, а чё?! — у меня десять рук что-ли?! Понятно, что двор у неё течёт — вставил Ваня, скидывая ботинки у входа в баньку. — А то не знает, что творится и почему я не сделал ей ещё. Чудная бабка — вроде как без сознания живёт. Или дурачится так — я не знаю.

— Ладно, пошли уже помоемся как люди. Завшиветь недолго с этими походами, реально. — Фёдор отшвырнул бычок и приоткрыл дверь в баньку.

Разделись и по одному, нагибаясь, ввалились в белёсое марево парной. Разобрали шайки, закипятили веники, Ваня вернулся с двумя вёдрами ледяной колодезной воды — чтобы разводить. Мужики, хлестанув на каменку пару черпаков, принялись охаживать друг друга вениками от души, покрякивая и приговаривая. Баня…

Вернувшись вчера заполночь из поиска, мужики только поели чего Бог послал — немного, сил уже не было — и наплевав на то, что не мылись, что заросшие как черти — с момента как ушли, а это восемь дней уже прошло — завалились спать, настрого запретив домашним будить под любым предлогом до обеда назавтра. Лесные вернулись — Слава Богу, никто и не посмеет, это — святое, сон-то у лесных. Расспросы, вопросы, восклицания, причитания — это всё будет потом, как отоспятся, после бани. Пока лесные моются, парятся, бреются — деревенские бабы уже жарят картошку, откупоривают банки с грибами, огурцами, ещё какие там брашна у кого заныканы, остужают самогон, пиво (это если есть) — собирают стол. Можно и так сказать — праздничный — потому что, когда лесные возвращаются — это всегда праздник. Это — как с фронта. Об этом фронте, конечно, все знают, а также и знают, что фронт-то этот — невидимый, ну а лесные — как бы особые люди — самые уважаемые в Селе. Когда лесные приходят — это Событие. Каждый раз. Потому что вместе с лесными каждый раз в Село приходят Новости. И сегодня тоже соберётся вся деревня — кто, конечно, не занят на работах, придут люди и из Села — послушать, ужаснуться, узнав — перекреститься. Знают — добрых новостей не будет, их нет в последнее время, с чего бы им быть?

Ещё с ночи мужики из охранной бригады, что патрулировали край деревни от леса, разнесли новость — что вернулись люди Фёдора. А уже с утра деревня загудела и эта информация передавалась из дома в дом быстрее, чем раньше по Интернету. Уже к часам к десяти в Правление ввалился сам Пётр Василич — Староста всего села вместе с отцом Паисием, настоятелем сельской церкви. Почаёвничав с дедом Макаром Степанычем, старшим по хозяйству в деревне, обсудив последние новости и деревенские нужды, начальство послало за Фёдором. Фёдор явился через полчаса, благо идти до Правления ему было совсем недалеко — всего три дома. Благословился у духовного, поздоровался за руку со Степанычем и Петром Васильичем. По летнему времени в доме Правления была суета — сновали люди, бабы, у каждого была его неотложная нужда, необходимость, всем надо было попасть к Степанычу — тем более и Староста в деревне, и батюшка — повод зайти важный. Меж тем Пётр Василич выгнал всех на крыльцо и закрыв своей грузной фигурой дверной проём пояснил селянам: «Православные, православные! Так! Сейчас все идите по делам, куда кто должен. Нам сейчас с Фёдором покой нужен, потолковать спокойно. Что кому от меня надоть — на то приёмное время на селе есть. И батюшку не атакуйте, словно ненаши. Так что, давайте, родные, по работам все. Что надоть узнать вам всем будет — то лесные и за столом расскажут!» — и затворил дверь на затвор изнутри.

Фёдор, размяв пальцами сигарету, чиркнул, прикурил и присел к открытому окну, на древний кожаный диван, который стоял в доме Правления ещё со времён СССР, а то и раньше — кто его знает? — он тут был всегда. Примостился подальше от батюшки, который на дух не переносил ни дым, ни даже запах курева, и как мог — боролся с этой богомерзкой страстью, весьма и весьма распространившейся среди селян. А чё не курить то? Здоровью-то теперь, ничего оказывается и не вредит — это раньше врачи стращали, ну а теперь-то — Слава Богу. А батюшка-то, Отец Паисий, подходил к вопросу с другой стороны — может здоровью-то и не вредит, а вот душе? Вот о чём стоит подумать! А курево — это ведь что? Страсть, грех. И потому, каждый отягощённый сим греховным навыком, страстью, не отлагая, должен каяться Господу, и не медля прекратить губить душу поганым бесовским зельем. Вот как-то так благочинный и пытался влиять на селян если и не на каждой проповеди — то уж через одну — точно. Фёдор знал, конечно, о непримиримости батюшки в этом вопросе, потому, закурив, сразу и покаялся: «Грешен, батюшка, как встал сегодня — не курил ещё.» Отец Паисий махнул на Фёдора рукой — мол, кури, закоренелый; но и другое тоже понимал старик — в работе Фёдора — лесном деле — всё важно, и привычка более чем важна. Пусть и худая, пусть. Когда само всё дело у лесных людей зиждется на привычках, а привычки сформировали устоявшийся порядок, дисциплину — а без неё, этой дисциплины в группе, за границу, патрулируемую селянами — не ходи! Срок неорганизованного, недисциплинированного пассажира в лесу, а паче того — пребывающего там в одиночестве, даже не часами измеряется — минутами. Лес теперь, в эти времена, меняется так быстро, что любой накопленный до этого опыт, становится практически бесполезен уже через несколько дней. Всё время являет себя новая нежить. Воздушные власти — попросту бесы, или ненаши — являют разуму такие галлюцинации, что дрожь берёт. Особо упорно сей род держит брань против духовных и крепко верующих селян — впрочем, как и всегда, но теперь уже с поправкой на то, что отрицать существование поименованных сущностей, уже не приходится.

Взять хотя бы вот случай недавний: страшно сказать, помилуй Господи. После Всенощной на Троицу возвращается Отче Феофан, старший диакон домой. Ну а живёт-то он у одной старушки в Красной Слободе в Кушалино, как из дома причта-то съехал. Входит тихо, бабуля спит крепко на мосту — весь день в столовой трудилась. А на кровати-то диаконовской тангалашка сидит и молитвослов листает, слюнявит одним из трёх своих пальцев, перелистывает, сволота. Нога на ногу, а другой рукой, или чё там за неё у него, башку свою подпирает. Ясное дело, понятно почему. Башка у поганого раза в два больше тщедушного тельца — такова уж природа этих богопротивных тварей — все, как один гротескные. Хоть плачь — хоть смейся, но Отцу Феофану тут уже не до смеха — страшно сказать — бесовское посещение. Диакон, понятно, креститься стал истово и молитвы читать, подобные на случай текущего бесовского обстояния. А тангалашка ему: «Слышь, кончай причитать, а? Без причитаний тошно, млять. Весь дом, как Третьяковская Галлерея в досточках с этим вашим… Я по делу небось к тебе — поговорить надо.» А всем известно, что с бесями в беседу вступать ни при каких обстояниях не должно — это закон, написанный кровью. Диакон давай читать «Да воскреснет Бог…» — Молитву Честному Кресту. А поганому и то нипочём — кривит рыло своё носатое. Сплюнул наконец на пол — аж зашипело, известное дело — серная кислота, и над кроватью воспарил, швырнув святой Молитвослов в дальний угол. «Хуле! Я гляжу, ты совсем, поп, невменяемый!! Послушай чё скажу-то, дурила!» Бранятся ненаши всегда, да так, что и у закоренелых в бранном грехе людей уши вянут. А и то не зря духовные отцы изначально от этого вида греха людей предостерегали — бранное наречие это, мат иными словами, от них, поганых, и идёт. Тут диакон наш решил бить врага его же оружием, и как мог, как помнил обложил беса матом так, хоть Святых выноси. Рыло ненаша расплылось в улыбке — видимо, подумал, что пал пред ним духовный. «Как сам видишь, крестопузый, дела ваши совсем нахер никудышние становятся. Видишь — нет??» — пошёл излагать своё поганый, описывая круги под потолком в избе. Круги получались неширокие — изба у старухи маленькая, ненаш, по нашим понятиям, с четырёхлетнего ребёнка, а башка — ну как у коровы, что-ли. «Вот и посуди сам. Вы от века крестились, службы кому-то там служили — а всё похеру. Бога — то нет! А мы — вот они! Сам подумай! Это я всё к чему?! Короче, крестопузый, слушай, и попам своим старшим передай чё скажу та. В общем, глядя на то, до чего вы себя все тут довели, наши старшие и Сам — Сатана по-вашему, решили предложить вам, уродам, помощь. Чтоб наглядно было, что не впустую базарим, вот вам исцеления от болезней ваших и бессмертие. На время для начала. А чё? — нормальный ход, поп?» — бубнил, нарезая круги тангалашка, временами задевая рогами за потолок, отчего на нём оставались царапины, а когда задевал — на пол сыпались искры, хотя с чего? — потолок-то — деревянный. А диакон крестится и Иисусову про себя читает. «Короче, млять, так получается, поп, что мы вроде как должны вам по ходу, гы. Без вас париться бы нам у себя и париться ещё, в Аду, как вы говорите. Ни хера себе! Конечно, мы вам должны! А вы молодцы! Это надо же — и война вам, и геноцид, и содомия, и всё в одном ключе и так быстро — за сотню лет всего управились. Не без нашей, конечно помощи — но всё равно, молодцы! А мы, крестопузый, долги свои всегда возмещаем, ты не знал?» А диакон знает, что ненаши любят поставить вопрос — и ждут ответ, типа, беседу завязывают. Молчал диакон до того, а тут изрёк бесу: «Черепками, помилуй Господи!». Бес аж засиял: «А вот и нет! Смотри сам — вот у тебя камни в почках были, так? А где теперь они?! А артрит? А гипертония?! Хуясе — черепки!!! А ещё говорят — типа «сам лжец и отец лжи». Да нихера! Сами во лжи утонули уже нахуй, и продолжаете. Черепки, ёпты…» У отца диакона уже смущения разума от бесовского гонева начались. Он и отвечает поганому — вроде как в беседу вступил: «Может от вас это всё. Дать-то дали, а взамен-то — души наши попросишь!!!». «Да ты совсем ебанулся, я гляжу. Какие души, ты чё? Нет у вас никаких душ, кто вам сказал?! Откуда? — сам посуди. Бога нет, так? — а вы базарите, что типа, Он вам их, эти души вдохнул. Хуйня выходит — сам видишь!» — весьма усилил брань тангалашка, напирая на личное, подводя батюшку, вроде как к очевидному. «Не тщись надеждой глупой, поп! Вы — так, белковая материя с нервной деятельностью и зачатками разума. Потому, как если бы разум имели какой — такой хуйни не наворотили бы против себя. Да вы все уроды конченые, мать вашу! Даже вши друг друга не гандошат так, как вы, душевные вы наши! Чё ты гонишь??? Какая душа, какой Бог??? В натуре вы запутались нахуй, пора вам помогать. Короче наш ценник такой будет — церкви свои все сносите, досточки — книжки — все в костёр, службы прекращаете. Нехер время на пустое тратить. Мы, в свою очередь, гарантируем здоровье и бессмертие. Восстановим вам рождение. Хер с вами — поритесь, рожайте. Этих всех, которые вас жрут, мы отзываем. Но никакого вашего христианства больше, понял? Запомнил чё я тебе надиктовал, крестопузый? Передашь своим как я сказал?» — плавно спустился на пол ненаш и цокнул копытами о деревянный пол. Отец Феофан уже перестал креститься и тупо кивал головой. Плохой исход, конечно, но тут подоспела нежданная помощь. Баба Тоня, резко распахнув дверь на мост, в ночной сорочке и босиком, влетела в избу громко выкрикивая Символ Веры и окатила растерявшегося и не успевшего развоплотиться ненаша целым ведром Святой воды. Поганый только всего и успел, что вылупив зенки, крикнуть: «Блядь!!!!!» и зашипев, за полминуты осел на пол гнойной, бурлящей массой. «Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу!» — перекрестилась на иконы старушка и бросилась к сидящему в прострации на кровати Отцу Феофану. Отпоив его Святой водой и начитав над батюшкой, трясущимся и плачущим, соответствующее правило, бабуля уложила его и продолжила молитвенное бдение. Неделю пролежал Отец Феофан, пока в себя пришёл. Вот какие случаи, и вот какие люди. А тут курение какое-то….

Пётр Василич, войдя, сел на диванчик рядом с Фёдором, взял его руками за плечи.

— Ну, Слава Богу, пришли, Федя. Кидай в окно окурок-то свой уже и давай, рассказывай.

— Да уж, расскажу я вам… Короче, чтобы не томить — сразу о главном. — начал свой отчёт Фёдор. — С одной стороны — зря сходили. Людей в Лихославле нет, в общем. Это сразу видно — город мёртвый, и мёртвый давно. За день много искали — ничего. — предвосхитил Федя немой вопрос священника, который уж было поднял перст. — Вот так вот.

Пётр Василич и батюшка значительно посмотрели друг на друга. Надежда, что в отдалённом от их мест Лихославле — маленьком городке — люди, кто остался, должны были тоже организоваться как-то, теперь растаяла. Очередной рейд лесных — и снова то же, людей нет… Фёдор налил чашку чая и подошёл к карте области, висящей на стене со времён колхоза.

— Но есть и другое дело. — подмигнул старикам Фёдор. — Мы там пока шарили по городу, забрели на лесопилку одну.

— И что? — в надежде Пётр Василич привстал с диванчика.

— Вот. А там большой гараж, нетронутый. «Сибирский цирюльник» финский, целый, стоит. Краз военный и Камаз полноприводный, армейский, с будкой. На первый взгляд — всё целое. Мы особо не шарили, сами понимаете. И ещё — во дворе полуприцеп стоит, он у них видимо как заправка использовался, трёхосный. Почти полный. — Фёдор цокнул языком и опять подмигнул старикам — Соляра. Вот что нащёлкали — передал Петру Василичу маленький фотоаппарат, который обычно брал с собой в рейды. Федя уважал наглядность — ну и до кучи, собирал коллекцию снимков, так сказать, знаков времени. Старшие внимательно рассматривали отфотографированное лесными на крошечном экранчике, щурились по привычке, оставшейся от своей близорукости, дальнозоркости или что там ещё у кого было раньше по глазам.

— Куш солидный. — продолжал Фёдор. — Но и затрат требует соответственных. Я вот что думаю… Откладывать тут нечего. Лето уже на пороге, так? — а топлива на технику уже меньше расчетного. Техника, что там — тоже не лишняя. Кстати, пара тракторов приличных, тоже пока шарили там, на навигашку занесли, где стоят. — Старики дружно закивали головами, соглашаясь с ходом мыслей Фёдора. — Поэтому мужиков собирать надо, техников. Планировать это надо уже сейчас, плюс — готовить добро, что им с собой брать — генераторы там, ещё что. Короче, думаю, надо за Сашей Волковым послать сейчас, и про это с ним думать уже, так правильно будет. Дальше — и я потом расскажу почему — человек пятнадцать бойцов надо слать с техниками. Патроны нужны будут — но и в Лихославле, как я знаю, охотничий магазин раньше был. Мы не дошли, а проверить и вытащить оттуда если что осталось — жизненно важно. — Старики снова закивали головами. — Потом. Тягач наш надо готовить, а к нему трактор. Американец может застрять, сесть с бочкой, дорога — разбита совсем, так вот. Без трактора, думаю, бочку ему не протащить.

— А тягач-то, кстати, Саша надумал ремонтировать, я слышал. Чего-то там с ним у них, не знаю. А что собирался — да, то мне говорил он. На сходе сельском — вот, в прошлую пятницу. — пояснил Пётр Василич.

— Ну это надо решать, короче, сами понимаете. — продолжал Фёдор. — Если начали уж — пускай торопится тогда. А лучше уже потом, как припрём. Хотя я не знаю, чего у них там. Опять Саню бы сюда…

Пётр Василич, хлопнул ладонями по коленям и пошёл на выход. — Пошлю уже за ним.

Фёдор снова закурил.

— Федя, ну что ты как паровоз, ей-Богу! — всплеснул руками батюшка.

— Да на нерве весь, Отец Паисий! — ответил Фёдор и сплюнул в окно. — Устали как черти, прости Господи! И, как видите, тут тоже торопиться надо. Башка кругом.

— Не башка, но голова! Фёдор — уж ты-то! Уже на глазах всё, и слепые уверовали, а вас в грех-то как тянет прямо. — повёл обоими руками вниз батюшка, показывая как конкретно и куда всех тянет в грех. — Следи за языком, сынок. Сейчас всё важно, поверь старику.

— Да, батюшка, конечно. Да всё срываюсь на пустом месте. Грех один.

— А я тебя как учил? Да — все не без греха. Тонем прямо. А ты согрешил — покайся. Иисусову почитай побольше. Правилом, что назначил тебе — не брезгуешь?

— Бывает, грешен.

— Вот. Отсюда и неустойчивость духовная и смущение берутся. Кайся Господу, он и укрепеление пошлёт.

— Продолжим, богословы! — вернулся с крыльца Староста. — Послал я за Сашкой.

— Да, ладно, что дальше… — Федя выбросил бычок в окно. — А, ну вот. Прицеп, солярка. С техникой там надо будет разбираться на месте, заводить пытаться — сколько времени займёт? — никто не знает. А если ночь придётся там остаться — а наверняка ведь придётся! Можно, конечно, и несколько ходок сделать — но топливо? 110 километров ведь. Я вот думаю…. Тросы стальные надо искать и готовить. Тащить на тросах грузовики. И «Цирюльник»! Вот что важно-то! Пётр Василич!! Представляешь, какая подмога дровяным-то будет!

— Даа, бесценный механизм!! — потёр руки Староста. — Это вы молодцы, Фёдор, ну, спасибо вам!

— Спасибом сыт не будешь! — улыбнулся Фёдор. — Ладно. Короче, это всё надо готовить. Старшим сам пойду, и мои мужики, конечно, тоже. Ещё человек десять мужиков — надо. И техников, ну это мы с Саней обмозгуем. Тягач, там человек пять, ну шесть уместиться. Трактор — плюс человек. Ну и Камаз, конечно, возьмём — скарб туда грузить.

— А сколько солярки-то нужно будет? — задал больной вопрос Староста.

— Много, но это пусть Саня считает. Оно того стоит, отцы. — подытожил тему Федя.

— Да… И вот ещё что. Я говорил, что потом вернёмся к этому. Странно… Ни в городе, ни рядом где — ходунов мы не заметили. То есть, я не говорю, что их там нет. Должны быть. Но мы ни одного не засекли. А я такой, знаете, если что странно, волнуюсь за это. И кажется мне, что неспроста там так. Вроде бы, да? — городок и небольшой, Лихославль-то, а ведь город какой-никакой. И народу там было сколько? — ну две, три тысячи человек. А как Случилось там — ну понятно, всё-таки город, деревни, кладбища кругом, многих сразу подрали ходуны, а всё же? Должен был кто-то и остаться ведь. И опять же — где тогда ходуны? Мы-то знаем, что как стал упырём, то с родных мест не уходит, ну и где они тогда? Что-то новое?

— Помилуй Господи! — перекрестился Отец Паисий. — Страхи Господни!

— Вот это и волнует. — продолжил Федя. — Враг, короче, неведом. Что мы должны знать, исходя из своих целей, об нежити там? — всё. А что мы реально знаем? — ничего. Вот я потому и говорю — вроде как — впустую сходили…

— Да не впустую, что ты заладил! — вспалил Староста. — Не в пустую, Федя. Такое отсутствие результата — тоже результат. Теперь мы знаем. Людей там — нет, это раз. А технику нашли и топливо — это мало тебе? — загнул второй палец Пётр Василич. — А надо ещё поискать по городу, мало что там ещё нужного… А магазины? Ты вот, охотничий там, говоришь. А ещё — одежда какая, консервы. Да и по домам, прости Господи, пошарить не грех, так ведь, Батюшка? — обратился за поддержкой к благочинному Староста.

— Благословлю на это. — Отец Паисий был краток.

— Видишь, и не впустую, получается. — хлопнул по плечу Федю Пётр Василич. — Короче, Федя, давай тогда с этим тянуть не будем, раз решили. Ты с Сашей Волковым переговори сам, раз послали за ним и вечером в село приезжай, помозгуем ещё. Ещё подумал вот — коли, как ты говоришь, странно там с нежитью, то может батюшка от церкви кого пошлёт с вами.

— Соглашусь, Пётр Василич — не помешает благочинного послать с группой. — кивнул старосте Отец Паисий.

— Мы тогда с батюшкой теперь на село. — хлопнул руками по коленям, вставая, Староста. — По хозяйству вопросов ещё уйма, и служба скоро уже. А после службы приходи тогда. Ну, поужинаем у меня. Застолье пропустишь раз, ничего. Так вот. — встал и направился к выходу Пётр Василич, а за ним и благочинный, благословив Фёдора.

— Ну, в Церкви увидимся.

— Ну, до вечера.

У крыльца дома правления уже собралась толпа, обступившая батюшку со старостой, и отец Паисий благословлял людей направо и налево, кому-то что-то говорил, отвечал на вопросы. Пётр Василич поднял обе руки:

— Православные, попустите! Всё, времени уже нет! Макар Степаныч! Сегодня что — выходной?! Разгоняй давай свою демонстрацию! Чё это такое? Или работы нет у людей? — так я сейчас найду!

— Так, родимые, всё! Заканчиваем тут. Ну-ка, пропустите батюшку! — стал разгонять селян Степан Макарыч. — Где Семён? Кликните его там, пусть подгоняет телегу, старшие вышли!

Фёдор вышел на крыльцо и прикрыл дверь в правление.

— Саня Волков как приедет — пусть ко мне идёт, дома буду. — сказал он людям, поклонился ещё раз отцу Паисию и пошёл домой.

Пётр Васильевич Русков всю жизнь, можно и так сказать, проработал тут, в Кушалино, бухгалтером в колхозе. Работал с полной отдачей, вступил в партию, был и секретарём партийной ячейки. Таким уж он был человеком — одна жизнь — одна работа. Если у иных трудовые книжки пухли от записей, у Рускова была запись только одна — бухгалтер, колхоз «Кушалино». Колхозное руководство по-своему ценило Петра Васильевича — когда колхоз начал строить многоквартирки, одну из квартир на втором этаже в первом же доме выделили Рускову. И когда пришло время оформлять пенсию, Пётр Васильевич, конечно же, написал заявление на имя Председателя колхоза «Кушалино», что желает продолжать работу в своей должности и далее. А другого от него никто и не ждал.

Так, сводя балансы, ежегодные и ежеквартальные, дебит и кредит колхоза — миллионера, Пётр Васильевич Русков дожил и доработал до самого эпохального события в своей жизни, к которому готов он совершенно не был. Более того, когда оно произошло, Русков даже и не понял, не придал значения случившемуся. Ну был СССР, а стала Россия. Вдруг резко Партия — дело жизни! — куда — то делась. Был партийным человек — хоп! — уже нет. Некоторые товарищи по партии сразу забормотали что-то про демократию, про культ личности Сталина — кровавого палача, про покаяние коммунистов перед народом, а то и судом над ними над всеми. Переобулись, в общем. Глубина трагедии начала осознаваться уже через год. Денежная вакханалия, поголовное пьянство, тунеядство захлестнули людей на селе, в цепляющимся за осколки прошлого, умирающем колхозе. Продуктов не было и раньше — за колбасой дружно в Москву ездили, но люди и огороды сажали, и коров держали — а зарплаты в колхозе-то были в страду и по-московским меркам неплохими. Было дело, работа — и на это как-то привыкли закрывать глаза. А тут как прорвало. Молодёжь как-то вдруг резко потянулась в город, теперь уже и не Калинин — в Тверь, а кто и в Москву. Колхоз чах, разваливался и разворовывался на глазах. Огромный колхозный АМТС — крупнейший в районе! — растаскивался, приватизировался, распродавался со скоростью курьерского экспресса, топливо, пока выделяемое из района, исчезало вникуда, и селяне шептались между собой о том, что руководство связалось с каким-то бандитами из Калинина, тьфу, Твери. Перспектива перестала просматриваться и на месячном горизонте, будущее пугало людей безысходностью. А что делает русский колхозник, когда вокруг начинает твориться такая вот ерунда?! Ага, правильно — за бутылку. А память об андроповских временах — ещё свеженькая, забудешь такое. А в сельпо водочка вдруг появилась разная — на выбор, и диковинные заграничные бутылки с ней заодно. Да стоить стало — ого-го! И с каждым днём дорожает. Системно тут не забухаешь. И расцвело буйным цветом подзабытое, казалось, самогоноварение. И село погрузилось в долгий, непреходящий запой…

Всё это ударило по старику Рускову, словно молотом. Газеты писали о каких-то кредитах МВФ, а по телевизору рядились всё больше новые, незнакомые лица — хозяева Новой России. Смотря на то, что было — и что стало, Рускову, по-простому, по-стариковски это всё было чужим, не нравилось. Всю жизнь Пётр Васильевич курил — это было нормально, а тут стал и выпивать. Колхоз развалился на глазах, в трудовой появилась вторая запись — «уволен по собственному желанию. Ст.33 КЗОТ РФ». Пётр Васильевич Русков стал обычным, безработным жителем села Кушалино. Без Сберкнижки. Без дела. Без перспектив.

Два месяца назад, 26 апреля, Пётру Васильевичу Рускову исполнилось 77 лет. Где-то месяц назад, ближе к середине мая, Пётр Васильевич встал пораньше, переборов утреннюю тошноту и головокружение, умылся, собрался и, опираясь на можжевеловую палку, пошёл на центральную площадь села — на автобусную станцию, чтобы наконец-то съездить в поликлинику в Рамешки. Местная кушалинская поликлиника закрылась три года назад. Купив билет за 46 рублей, старик дождался автобуса — новомодный заграничный «Форд», и сел на своё место. По дороге в Рамешки у старика опять пошла носом кровь. Девушка в джинсовой куртке, сидевшая у окна, порывшись в сумочке, достала и протянула Рускову пакет с бумажными салфетками. В глазах Петра Васильевича всё плыло, воздуха не хватало. Армен, водитель маршрутки остановился на обочине и вдвоём с каким-то мужиком, сидевшим рядом с ним, вывели старика из автобуса и посадили на ступеньку боковой сдвигающейся двери.

— Э, что — сердце, отэц? — спросил Армен Рускова.

— Да кто его знает… — прошамкал Пётр Васильевич.

— Пасиди тогда минута, подыши воздухом. Лес тут, щас отпустит, отэц. Ты в Рамешки, да? Я до больницы давизу, не валнуйся, отэц..

Пётр Васильевич сидел минут пять, пока не прекратилось это несносное головокружение. Потом приподнялся, залез в салон и сел обратно рядом с девушкой в джинсовой куртке. Повернулся к остальным пассажирам:

— Простите. За то, что задержал всех. Старик. Здоровье — то… эх.

И Армену:

— Поехали, сынок.

— Что ж Вы тянули-то, любезный, столько?! — положил руки на плечи Рускову Аркадий Натанович, врач, до этого дважды приезжавший к Рускову на скорой по вызову. — Дождались! Я не знаю, что у Вас, но симптомы серьёзные. Давайте так. Я Вас сейчас в больнице оставлю. Анализы все возьмём. Сделаем кардиограмму. Дождёмся результатов. Тут не простуда, тут что-то посерьёзнее.

— Да как я в больнице-то, сынок. У меня ж и кошка там, некормленая. Я ж собирался к вам и тут же обратно…

— Нет, Пётр Васильевич. — прервал старика терапевт. — Какая кошка, Вы в своём уме. У Вас же неотложное состояние! Нет-нет, и не спорьте пожалуйста. В палату по-любому, до постановки диагноза. Маша — найди главсестру и пусть размещает — терапевт обернулся к своей медсестре, что-то споро писавшей в чьей-то медкарте.

— Ну ладно, раз так. — вздохнул старик. — Скажите, а позвонить к нам в Кушалино, в администрацию, хоть можно?

— Позвонить — можно. Даже нужно. — улыбнулся неожиданно быстрому согласию старика на госпитализацию Аркадий. — Но сначала давайте разместим Вас в палате. Чтоб всё по порядку было.

Рускова положили в палате у окна, с видом на маленький пруд, на котором каждое утро рамешковские мальчишки ловили карасей размером с ладошку.

Теперь в больнице Русков лежал уже неделю. Анализы пришли плохие. Аркадий Натанович, покачал головой, протянув своё «мдааа» и назначил ещё анализы на кровь, другие какие-то, «маркеры надо посмотреть». Каждое утро, да и вечером тоже, старика рвало. Сильно кружилась голова. Курить в больнице не разрешали, и это ещё больше нервировало старика, усиливая озабоченность своим здоровьем. Вчера Петра Васильевича водили в соседний корпус на рентген и старик злился — на вопросы «ну как там? Жить буду?» врачи эти то молчали, то бубнили что-то под нос себе не озвучивая ничего конкретного и на вопросы старика, старавшегося выглядить шутливым и здоровым, не отвечали. Аркадий приходил дважды или трижды в день, осматривал Петра Васильевича, слушал стетоскопом, бубнил своё «мдааа» и назначал ещё капельницы, ещё лекарства. Петра Васильевича то ли от лекарств, то ли от безделья стало постоянно клонить в сон. Когда он просыпался, то стоял у окна, наблюдая за тем, как мальчишки ловят карасей на пруду. После пресного больничного обеда Пётр Васильевич садился в коридоре посмотреть телевизор, программу «Время» и злился. Злился на хохлов, на корню продавших страну проклятым американцам, на их Президента и как его? — Сейм, разрешивший размещение американских военных баз на территории Украины — Украины, части его страны! Злился на своего Президента, которого, кстати весьма уважал — зауважал за быструю и бескомпромиссную реакцию на грузинское вторжение в Осетию два года назад — а злился на него за инфантильную позицию по вопросу вывода Черноморского Флота из Крыма. Последние дни, как Русков смотрел телевизор, украинская тема ежеминутно обсуждалась. Обстановка накалялась с того момента, как первые натовские, сиречь американские части высадились в Крыму и замкнули кольцо вокруг Севастополя и взяли под контроль город. Получалось так, что какие-то формирования ЧФ ещё несли службу и не были выведены за пределы границы Украины, а теперь были блокированы в бухте Севастополя натовцами и украинцами, и страсти разгорались. После выборов нового Президента хохлы как-то очень быстро приволокли в Крым американцев, на рейде уже месяц болталось авианосное соединение, и в ответ на очередное, уже ультимативное требование Москвы оплатить в полном объёме закачанный Украиной газ и следовать букве договора о пребывании ЧФ в Севастополе Президент Украины и Сейм денонсировали этот договор и выдвинули встречное требование — в течении месяца вывести части и структуры ЧФ за пределы государственной границы Украины. За газ украинцы рассчитываться грубо отказались, сославшись на то, что все газовые и газотранзитные договора между Россией и Украиной суть антигосударственные по отношению к независимой Украине — кандидату в члены Евросоюза! — были подписаны антинародным правительством бывшего Президента Ущенко, который после провала на выборах как-то оказался в Лондоне и подлежит беспристрастному и неотвратимому суду украинского народа. Типа, государство конечно же рассчитается за российский газ — но потом, когда стороны задним числом пересмотрят тарифы на поставку газа в сторону существенного уменьшения, а тарифы за транзит по украинской территории — в сторону существенного увеличения. А пока, получившая План действий по вступлению в НАТО на срочно созванной сессии, Украина подписала договор о размещении пяти баз Альянса на своей территории, в том числе — в Севастополе. В меморандуме сообщалось — с целью защиты суверенитета Украины и безопасности государства от империалистических поползновений и претензий на полуостров Крым Российской Федерацией. Ни больше — не меньше. Пётр Васильевич смотрел информационные программы и узнавал, что, согласно требованиям украинской стороны российский ЧФ, в составе боевой эскадры и судов обеспечения, с приданными частями покинул Севастопольскую базу и ночью, сохраняя установленный строй, вышел в море с целью — база — Новороссийск. На требования командования американского авианосного соединения лечь в дрейф и принять на борта досмотровые команды, эскадра не отреагировала и продолжила выдвижение. Американский фрегат, отправленный на пересечение курса российской эскадры, был вынужден уносить свою задницу, когда из ночной темноты по старборту старого служаки «оливера», показался пугающий форштевень «Москвы». Американцы, поняли, что русских сейчас лучше не кусать — недалеко и до беды, и оставили свои полицейские амбиции. Официальная Москва погрузилась в молчание. На следующее утро американский, британский послы и посол НАТО были вызваны в приёмную МИД РФ, где, в семь часов утра, малоизвестный иностранной политической элите в Москве чиновник, вручил упомянутым господам ноты о Приостановлении всех межгосударственных отношений между РФ и вышеупомянутыми государствами, а также всех действующих отношений с Северо-Атлантическим Альянсом, включая предоставление баз и коридоров по партнёрским программам по Афгану и Ираку. Послы узнали также и то, что им предстоит покинуть Россию в течении суток. А к вечеру они, а следовательно и их правительства узнали, что Президент РФ и Госдума приостановили ведение переговоров по СНВ в одностороннем порядке. Никто не выступал и не делал заявлений. К вечеру этого дня все газовые и нефтяные российские трубы, идущие в западном направлении, тихо обсохли. На ночной, азиатской сессии, пока все спали, два крупнейших держателя американской валюты и бумаг госзайма бросили штангу на пол. ЦБ КНР и РФ начали сливать доллар, и Форекс вздрогнул. А с утра Россия закрыла границы. Фактически, страна вошла в состояние тихой войны.

Всё это, и многое другое, Пётр Васильевич Русков узнал из теленовостей в ту неделю, которую он провёл в больнице. В последний день своего пребывания в больнице, в пятницу с утра, он также узнал от Аркадия Натановича, своего лечащего врача, что болен раком лёгкого, скорее всего в конечной стадии. Метастазы…. Ну легче сказать где их нет.

— Вот такие дела, Пётр Васильевич. Пытался быть честен с Вами. Крепитесь.

— Есть смысл лечить-то, сынок?

— Скажу прямо, но будет жёстко. Нет. Я должен сказать «да», дать Вам надежду, но… Мне 43 года, и всё время я — терапевт. Терапия тут бессильна, случай такой у Вас. Простите. Да… я выписал Вас, до Кушалино через час на нашей скорой доедете, она в Тверь идёт. И… у Вас родные есть кто?

— Родные… да нету… всю жизнь бобылём, бухгалтером… — потерянно ответил Русков.

— Простите, ещё раз. Ну я пойду… А в Церковь-то Вы ходите, в Бога веруете — простите за вопрос?

В Бога Пётр Васильевич Русков не верил и в церковь, сколько-то лет уже снова открытую в селе, не ходил. Нет, батюшку — то, Отца Паисия, местного благочинного он, конечно, знал — так, как многих. На селе — все знакомы, но на службы к нему — не ходил. А теперь, как-то вдруг само, вырвалось в ответ на вопрос врача:

— Да нехристь я, Прости Господи…

— Ну, крепитесь, Пётр Васильевич. И… я не знаю…. Храни Вас Господи. — с этими словами врач вышел и прикрыл дверь.

— К Богу-то — никогда не поздно, Василич. Ты меня послушай! — подал голос с кровати Тихон, товарищ Рускова по палате, лежавший у соседнего окна. — Чё уж теперь-то… рак… вон оно как… и у меня рак тоже, Васильич. Третий год борюсь, а как по другому?! Бог терпел — и нам велел. Ты в церковь-то сходи — легче станет.

Русков промолчал, что-то пробубнил себе под нос, продолжая смотреть как детишки на пруду ловят карасей. Как летнее, горячее солнце блестит на воде, в зелени деревьев, на крышах домов. Захотелось туда, на воздух, в лето — прочь из палаты с запахом человеческой боли. Русков поднял пакет с нехитрыми пожитками с койки, взял свою палку и обернулся к Тихону:

— Тихон. Ну ты давай… выздоравливай, короче. Пойду я.

— С Богом, Петя.

А выходя из палаты, Пётр Васильевич Русков впервые заметил бумажную икону Богородицы — страницу, видимо из какого-то церковного календаря или журнала, что они там печатают. И старик замер, таким было его открытие. Печатный плакат, страничка, но Её глаза пронизывали Рускова насквозь, и у старика на глаза навернулись слезы. «Неужели конец, Матушка??? Мой конец, тут, в этом мире???» — тихо возник немой вопрос старика… А в больной, кружащейся голове набатом прозвучало:

— НАЧАЛО!!!!!

Саша Волков — Волчок, как его называли Фёдор с Иваном, водившие с ним крепкую дружбу, старший в бригаде сельских механиков, прикатил к Фёдору в деревню после обеда. Прислонив свой старый велосипед к палисаднику, Саня вошёл в калитку и на крыльцо, но нашёл дверь в дом закрытой на замок. Покрутив в пальцах сигарету, Саня закурил и снял свою фирменную бейсболку с эмблемой Jeep, с которой Саня, казалось, не расставался сколько хватало памяти. Прикинув в уме, что скорее всего все Федькины «лешие» уже проснулись — время послеобеденное уже, и теперь стабильно зависают дома у Ваньки с Илюхой — установившемся сквоте Фединой команды. Будучи человеком не особо гостеприимным, сам Фёдор не любил гостей так называемых, и к себе редко кого приглашал, хоть и жил один. Ну такой человек, а кто не без греха?! Поэтому как-то и повелось собираться у Ивана — дома или в беседке, что на огороде. Иван-то — широкая душа, дай Бог ему здоровья — гостей любил, всегда угощал, чем Бог послал.

— Верняк, у Ваньки висят. — утвердил свою мысль Волчок, и стрельнув бычком на дорогу, притворил калитку. Через три минуты он был уже у Ванькиного дома — но вот досада! — ни Фёдора, ни Ивана он не нашёл и там, а старуха Бармалевна — соседка Ивана, после Волчковского свиста и криков на всю деревню «Ваньк! Дома? Илюх! Федька Срамнов у вас?» отворив окно прочитала Сане:

— Чиво орёшь, как оглашенный? Нету никаво у них. Ушли оне, и Федька с ними. Куды — не знаю, не докладывались. Можа — на речку, а можа — ещё куды.

— А когда ушли то, баб Мань? — спросил старуху Саня.

— А када? Да уж часа с два как. Сначала Федька-то к ним зашёл — ржали стояли тут, ровно кони. Потом и эти ужо подошли, другие, с Федькой ходят которые. Этот пришёл, бородатый, нерусский который. И ещё другой, старик усатый, что с Перелог — не помню как его зовут. Вот все они и ушли на задворки. Туды их езжай ищи. И не ори больше тута.

— Да где этих уродов носит, блин? Ёперный театр!!! — в сердцах сплюнул Волчок и снова оседлал свой велик. — Опа! Сёдни ж им стол выкатывают, ага! Там небось все и осели уже, красавчики!

Но и на деревенской поляне у колодца, где обычно накрывали общий стол по праздникам или по случаю удачного возвращения лесных, Волчка ждала неудача. Стол бабы готовили к половине седьмого — как люди вернутся с работ. Санька подкатил к Лидии Митиной, которая верховодила обычно по столовым делам среди баб, потому как имела специальность — повар, а в деревне оказалась случайно — сама Лидия была из Твери. Это ещё что! — жизнь вон как всех переворошила, кто живым остался, после того, как Случилось. Взять хотя бы вот Аслана, который с Фёдором ходит. Сам ведь из Чечни, ОМОНовцем там служил. Как он тут оказался?! Тайна, покрытая мраком.

— Ой, Саня! — обрадовалась Волчку Лида. — Чё ты здесь? По делу или ко мне? — кокетливо подмигнула она мужику.

— Здорово, Лидусь! Да Федька Срамнов всполошил, ёперный театр! Они тут с Русковым и батюшкой чё-то надумали такое — хрен знает чё, за мной мальца аж с утра послали. А я чё? У нас на стане работы — выше жопы. И то надо, и это, и все погоняют. Я пока туда, пока сюда, бросил всё нафик, прилетел — теперь мечусь как придурок по деревне, Фёдора ищу. Видела его? — выдал Волчок как на духу.

— Не, Саньк, Фёдора не видала. Не приходил. Мы тут тоже с утра, по жаре, вся жопа в мыле, прости Господи.

— Вот тебе и раз, ну ё-маё. Как думаешь, куда они могли рвануть-то, Лид? — подошёл с другого бока к проблеме Саня.

— О, а ты на речке был?!

— Не, а чё им там делать-то?

— Лидк, так ведь Политыч-то приходил. Взял у Валентины жбан пива и рыб сушёных. — вклинилась в разговор Галина, жена бригадира дровяных, Михалыча. — Точно говорит, на речке их ищи. Там они все, негде им больше быть.

— Ни фига, а я и не заметила Политыча — то. Во шустрый старикан! Ну а чё — лесной ведь. — неподдельно удивилась Лидия неожиданно всплывшей информации. — Так что дуй на речку, Волчок. Там и найдёшь их всех.

— От спасибо вам, кормилицы! А то мечусь тут — а никто ничего не знает. Поеду. Лидк! Будешь в Селе — заходи что-ли.

— А чего у вас там делать на стане? Все чумазые лазите, на мужиков не похожи.

— Ну смотри, я звал! Помнишь это, как Кутин говорил — «Девушки должны знать, что у женихов есть выбор!» — выдал президентский перл Саня.

— Езжай уже, Жених! — замахнулась Лида тарелкой на Волчка, и тот вскочил на велосипед.

Саня Волков действительно нашёл всех пятерых на лужайке на берегу, за километр от деревни, куда мужики любили приходить обсудить план предстоящих походов, другие свои внутренние вопросы. А что? Тихое, спокойное место. Деревенские сюда не ходят уже, но и недалеко с другой стороны. Искупаться, пивка попить — вдали от вездесущих, надоедливых баб и соседей. Санька бросил велик в кустах у дороги, а к мужикам доплёлся уже пешком. Ребята, увидев идущего Волчка, обрадовались.

— О, православные, нифигасе! Волчок нарисовался! Иди сюда, братан, обнимемся! — поднялся навстречу другу Иван.

— Да идите в жопу, лешаки! Фигли звать — чтоб потом свалить внепонятную. А ты брось работу и ищи их с собаками. — обнялся с Ваней Санька, потом поочерёдно с Фёдором, Асланом, Илюшей и Политычем.

— Нифигасе ты наезжаешь — как паровой каток, ещё придти не успел! — удивился такому развороту Иван.

— Блин, Федь, ну хоть записку бы оставил и предупредил как?! Я откуда знаю, как вас искать? — продолжал возмущаться Саня.

— Э, какая записка, братан?! Ты что, где живёшь? Напиши что, скажи кому — э, тут уже сейчас весь аул придёт. Будут гаварить — э, Аслан, дарагой, расскажи — пакажи где ти бил, что ти видель, какие мертвецы где ходят, не видел среди них маего дедушьку, бабушьку, э, котика маиво и сабачку. — развёл своими ручищами, обращаясь к Волчку со своим прикольным кавказским акцентом здоровенный Аслан. — Ти садись давай, братан, вот пиво, рыба — разговор у нас большой к тебе. Дело есть.

— Давай, Саш, наливай. Правда, рад видеть тебя. Извини, что искать нас пришлось — кислород нужен, вот, думаем сидим. И ты вливайся давай. Реально по делу просил тебя приехать Василич. — протянул другу кружку Фёдор.

— Чё то серьёзное нарыли? По моей части? — сразу поставил вопрос Волчок, прихлёбывая пивко из кружки.

— Сань, если по делу — то кратко сообщу давай сперва, а вопросы потом, ладно? — сказал Фёдор. Мужики закурили, Саня мотнул головой в знак согласия.

— Короче, исполнили давно задуманное — метнулись в Лихославль. — начал за Федю Иван.

— Ну нихерасе! Вы внатуре чокнутые, мужики! — чуть не подавился пивом Саня.

— Да херня, но не в этом дело. Короче, как везде — так и там. Но с комментариями, блин! Город местами выгорел, полностью заброшен. День там были, всё конечно не обследовали, но и так можно сказать — людей там нет. Это, конечно, херово, но мы в целом к этому готовы были. Хуже-то другое, и вот тут как раз непонятка у нас. Ходунов тоже нет — хошь смейся — хошь плачь.

— Как то есть — нет совсем? Ёперный театр! Там же народу жило дофига. Тыщи три наверное — я так думаю. Подожди! Ведь ходуны — они ведь как? Они где стали, там и остаются. Это что ж получается? Либо — там все выжили, но потом почему то ушли. Это херня, потому что — зачем? Либо выходит, что…. Ёперный театр на выезде!!!! — выкатил глаза Волчок.

— Ну вот, как сам видишь сейчас, в этом и есть непонятка. — подвёл черту понимания проблемы Волчку Фёдор.

— Ахринеть! Одно круче другого! — продолжал крутить башкой Саня. — Тогда получается — ходуны стали путешествовать, ахринеть!!!

— Ну ты заранее попа-то не хорони, разобраться надо тут сперва. Может и проще всё. — вставил мнение о ситуации в Лихославле Политыч — штатный снайпер группы. — Мы ж не знаем, НО! — Политыч поднял указательный палец, — разобраться должны.

— А я-то чем тут помогу? — удивился Саня.

— А мы тебя не за этим позвали, а за другим. — успокоил друга Иван. — Там техники полно осталось, Федь, у тя фотик с собой?

— Ага. — и Фёдор полез в свой рюкзачок за незаменимым гаджетом.

— Дай мастеру, пусть оценит.

Фёдор включил свой фотик, порылся в нём и протянул Волчку:

— На. Вот отсюда смотри. Вот этой хернёй вверх прокручивай.

Пока Саня изучал виртуальные трофеи следопытов, время от времени вызывая артистов «ёперного театра», Илюха разлил мужикам остатки пива и вытряхнул бидон.

— Ахринеть, цирюльник! Ну вы, блин! Это же… Если его приволочь, нам же дровяные памятники изваяют нафик! — наткнулся на фотки лесоповального комплекса Волчок.

— А я другое скажу, к слову о «цирюльнике». - вступил в беседу снова Политыч, прикурив сигарету. — К слову о том, что там у них вышло в Лихославле. И тут получается — что вроде ничего хорошего. Вот, скажем, если там обошлось и много народу осталось. Мы как думаем — почему-то ушли. А вот если так — получается, что не ушли. Убежали. — снова поднял палец к небу усатый Политыч.

— Ну почему сразу убежали, Политыч? — спросил его Иван.

— Убежали они тогда, и вот почему. А ты бы вот Вань, если б не с рыву — с бесу, а спокойно собирался б ехать куда — бросил бы «цирюльника» так вот? А ведь тогда не понимал никто ничего — и что происходит, и чем закончится. А ведь такой аппарат тогда в деньгах-то сколько стоил, кто мне скажет? — проводил дальше свою мысль Политыч.

— А ведь есть доля разумного у Политыча, мужики. — сказал Фёдор. — По-любому, как ни крути, тамошний народ такую хреновину не бросил бы. А значит, либо бежали сломив голову, не смогли организоваться как у нас на Селе и сразу ходунам отлуп дать, либо там так всё завернулось, что и организовываться стало некому… тогда — Царствие Небесное…

— И ведь вот ещё что странно, мужики! — стал излагать своё Саня. — У нас ведь на Селе — народ отовсюду, даже китайцы есть. Из Твери народу вообще полно, вы, Федь, Вань — московские, ещё я знаю с Москвы есть люди по деревням, из Питера, из Бежецка, блин — даже из Новосибирска мужик в патрульных вон при ребятишках, Аслан вот — из Чечни — а Лихославль, вот он, под боком — и никого оттуда нету. Странно, нет?

— И ни слыхал про тамошних никто — я много спрашивал вокруг, когда готовились. — дополнил грустную тему Илья. — Родственники там были кое у кого из наших, но канули, как Случилось.

— Да уж. Хрень какая-то получается. Был город, да весь вышел. Поле чудес, прости Господи. — сказал Илья.

— Сань, ну что — теперь допёр зачем пригласили? — вернулся к разговору Фёдор.

— Я так понимаю — вы с Русковом всю эту ерунду хотите перетащить в Село?

— Ну, всю — не всю, но в целом уловил. — хлопнул друга по плечу Федя. — Ты кстати, канистру — то видел?

— Полуприцеп с бочкой что ли?

— Его, родимый. Заметь, кстати — там соляры под крышечку. Что думаешь?

— Да ну!!!

— Вот те и «да ну». Короче, Волчок, мы решили ковать, пока горячо. В моём лице Староста ставит тебе задачу — подготовить «американца» вашего и всё необходимое, чтобы добраться на место, зацепить прицеп на тягача, приволочь его в Кушалино. А заодно: попробовать оживить «цирюльника» и дальше — по той же схеме. Оживить армейские грузовики, которые торчат там же, где «цирюльник», ну и… там ещё трактора есть, но без фоток, по месту смотреть надо. Короче, понял? Ресурс необходимый — Село обеспечит. Прикрытие — за нами, ещё мужиков, посмышлёнее кто, из патрульных, возьмём. Что тебе надо будет с собой — инструмент, топливо, люди, транспорт — думай, пиши. Русков нас ждёт с планом всего этого сразу, как будем готовы. Вот так, Сань. Кстати, с тягачём у вас чего?

— Да там по мелочи. Ребята мост раскидали, Борька всё жаловался на хруст какой-то. Ну выработка есть, конечно, но в целом при должном надзоре ещё послужит. Собрать осталось да масло залить.

— Сань, ну ты не тяни, раз сложного ничего. Пусть твои парни приводят в чувство тягач — чем скорее, тем лучше. Сам подумай — кого взять с собой туда, сколько надо ребят тебе? Но и так, чтоб Село не оголять — мало ли чё тут, пока мы там. Пойдём на несколько дней. Дороги, Сань, дерьмо. Размыло, заросли, ям полно. Мосты — это ваще песня. Короче — просто не будет.

— Понял, Федь. У вас там сегодня стол выкатывают бабы, я заметил….

— Не настраивайся. Мы с тобой на Службу, потом к Рускову в Правление — там и повечеряем.

— Нифигасе. Чё это за аврал, Федь?

— Ну а ты думал… Сам ведь знаешь — с техникой и топливом на Селе проблемы. А лето уже на носу, нет? Я уж не говорю даже, чего на следующий год будет….

— Да, дела!! Я тут последнюю неделю, братан, кручусь как белка в колесе. Жопа в мыле, время идёт, а дел меньше — не становится.

— Саш! Как бы не вышло так, что времени не останется вовсе, а сделать надо будет всё. Понял о чём я?!

— Типа — помрём все? Да ну нафик. Люди уже семь лет как помирать перестали. Только здоровеют на глазах.

— До того, как Случилось, тоже никто в хрен не дул, что разом может всё изменится. В кредит жили, на Мальдивы летали, домики на Рублёвке строили. Бентли — шментли, Диор — фигор. А потом все обосрались от неожиданности. Опаньки — вот вам войнушка ядерная. Опаньки — чё это такое? Мама моя, мертвяки по Москве шарят, людей средь бела дня жрут. Ой, а кто это там, среди облаков в белом ходит? Боженька? Гламуурр, надо будет обсудить с подружками в Куршавеле… Ни хрена нет в этом мире констант, Сань. Всё меняется, и часто — с ног на голову.

— Да ты жжошь, братан. Тебе бы книги писать.

— Да может и писал бы, да кому они на хрен нужны, Саш? О, кстати, чуть не забыл, старик. Помнишь, ты просил снарягу для тебя нарыть? Знаешь, где охотничий магазин был в Лихославле?

— Ну, помню, так, смутно.

— Это хорошо. Покажешь — там и нарядим тебя.

— Ну что, братцы, пора к столу двигать? — подвёл итог беседе Фёдор. — Там без меня сегодня, и хлебом молю — поменьше трындите, ну сами понимаете…

Мужики поднялись, собрали своё и тихо переговариваясь между собой двинули в сторону деревни.

Воистину — нервы есть первопричина всех соматических заболеваний. Стоит только начать париться больше положенного над каким-либо случаем, происшедшим с тобой, подпадающим под понятие «негатив», как снежный ком мыслей начинает дёргать твой разум во всех трёх измерениях, да так, что и там, где было до этого вроде-бы слава Богу, всё начинает рушиться и кажется, что человека, как говорится, сглазили. А если в дополнение к личному ещё и общий фон фиговый, то ваще — не знаешь куда деваться. Денёк — второй — третий на нерве побегаешь, хлоп — вот и бессонница тут как тут. Бессоница уже верный звоночек напряжённому разуму, излишне озабоченному произошедшими делами, которые, кстати, как правило ты уже проехал (а они уже случились) и изменению не подлежат — о чём? А, да. Да у тебя депрессия, мужик. А долгое присутствие оной терпеть, как и головную боль, нельзя. Люди говорят — крыша поедет. Ну некоторые, конечно, привыкли к депрессухе — и как то уживаются. Попарятся — понервничают — в больничку к доктору пойдут. Доктор им прозак выпишет, они скушают таблеточку — опа! — уже всё по фигу. Сидят со счастливым лицом перед телеком, сериал смотрят — смешно. Чё вокруг — до фонаря. Хорошая штука — жизнь без сознания. Многие мечтают.

Но хорошо рассуждать и копаться в такой философии на берегу — а когда с тобой херня какая случится, то вот — твой выход, мужик. Начинай париться и нервничать. Опусами Карнеги хоть обчитайся — всё пофигу. Потому что это — твой геморрой, голова не в состоянии логично мыслить, и нормальный ответ твоего организма такой — быть на нерве, пока не попустит.

Сашу Волкова не попускало уже четвёртый день, как с понедельника оприходовало. И причин на то, чтобы сильно париться, было три:

Во-первых, Арам, директор и владелец автосервиса, где Саня бригадирствовал в команде мотористов, уволил его со скандалом на ровном месте — якобы за систематические претензии к качеству работ от неких постоянных клиентов. Каких, нахрен, постоянных — тех Саня всех знал в лицо и за руку здоровался, ведь со дня открытия этого сервиса там работал — никто так и не понял. Арам выкатывал глаза и орал, при этом Саня обоснованно предположил, что может время уже тому пойти в больничку — провериться на «базедову». При этом абсолютно прозрачно для всех было и то, что «большой босс» серьёзно положил глаз на новую девицу Анечку, которая сидела на телефоне и была вожделенной обладательницей полного третьего номера и хороших ног, которые она считала правильным всем поголовно предъявлять в быту и на работе, обтягивая их смачными цветными колготками (чулками?). Долго такое дефиле безнаказанным продолжаться в этом мужском коллективе не могло и поэтому, в течении первых двух недель её пребывания в вышеуказанной должности произошли опять же три вещи: Саша Волков к концу первой недели её занятости Анечку таки подснял, а к середине второй — отпостелил; Арам потерял голову и облик руководителя на фоне ежедневного наблюдения за женскими прелестями и его, как говорится, понесло; и саму Анечку, таки в очередной раз изнасиловали по дороге домой, о чём она, испытывая гордость от произошедшего, в красках поведала грубому мужскому коллективу, с подробностями и комментариями. При этом Анечка, хлопая ресничками, в рассказе делала акцент на Саню — мол, дама ждёт рыцарского поступка, но тот, записной ходок, не реагировал. Чего нельзя сказать про Арама — мужчина вспылил, кричал при всех что-то типа «я этих баранов найду и порежу, мамой клянусь», ну и так далее. Баранов этих, понятно, никто не нашёл — да и не искал, но, как результат, крепкая Анечкина попа плавно перетекла из Саниных натруженных рук в волосатые ладони «биг босса», со всеми вытекающими. Для Сани, например, вытекло увольнение и личное предупреждение Арама — прошу, Саша — не звани больше Анечке и не хади к ней, да?! Узнаю, парежу, мамой клянусь!», на которое Саня не нашёл ничего лучшего, как послать этого резателя просто и понятно — на хуй, собрать личный инструмент, попрощаться с парнями и поехать домой. Для Анечки, как днём позже поделились парни из бригады, вытекло долгожданное предложение стать любимой супругой и «Форд Фокус» 2001 года, мотор на котором перебирал лично Саня. Такие вот гримасы производственного секса, будь он неладен. Для самого Арама вытекло коллективное стебалово автослесарей, закулисное конечно, и всеобщее мужское неуважение к руководителю, похерившему Первое Правило Директора — не греби где живёшь, не живи где гребёшь. Поэтому Саня начал переживать первую проблему со следующими думками: плохо, что потерял хорошую работу с достойной оплатой и веским леваком; плохо, что вариантов найти что-то достойное на горизонте не просматривается; плохо, что Анечка соскочила — а была хорошей половой партнёршей, поди найди такую, а бабла нет нихрена, что, поиску понятно мешает. Кругом зло.

Во-вторых, Саня парился из-за того, что был должен денег, которые брал у Вовки, своего одноклассника, чтобы добить за «авоську» Ауди, предложенную в лоб Сане одним из его клиентов по сервису по сладкой цене, «но сегодня». Вовка, его друг, где-то четыре года назад замутил какой-то торговый бизнес по шмотью с московскими, и надо сказать, неплохо приподнялся на нём — построил дом на берегу Волги, переобулся в свежий дизельный Туарег, сливал бабло в ресторанах и собирался чего-то мутить с домом на Кипре, но тут фигануло в Осетии, потом подошёл кризис, Вовкин бизнес чё-то зачах, и Вован стал теребить с деньгами. Должооок! Сам-то Саня был человеком с деньгами аккуратным и ситуация с долгом его напрягала, Саня немного вернул и в хит-параде своих первоочерёдных расчётов поставил расчёт с Вовкой на первое место. Но тут эта проблема переплелась с первой, и Саня начал париться. Сперва подумалось, что надо бы авоську слить и пересесть в какую-нибудь более демократичную бричку, да кому сейчас впаришь машину под 300 сил? Кризис, мать его, в Твери все заводы стоят или пыхтят незаметно, народ начал забывать как деньги выглядят. Бартер снова пошёл, как в девяностых! И налоги на брички снова подняли. Не, не вариант.

Что, достаточно проблем одного дня для одного человека?! Фигня, это ещё не все. С недавнего времени Саню начало парить и третье негативное обстояние, а что совсем плохо — от него ни разу независящее. Поскольку Саня, приезжая с работы, ежедневно доставал из холодильника пару-тройку бутылок пива, следующим пунктом мужчина включал телевизор и священнодействие начиналось. А бывало и так, что при просмотре ящика, Саня попадал на новости. Они — то и стали коробить парня с недавнего времени, а будучи впечатлительной натурой, со временем Саня стал париться, а на работе — пытался обсуждать просмотренное. Однако пацанам, с которыми Саня вкалывал, ситуация и в стране, и в мире была сугубо фиолетова, и достойных ушей Саня на работе не нашёл. А волновало Саню то, что, оказывается, мировой финансовый кризис, разгоревшийся по вине спекулянтов с Уолл-Стрит, набрал нехилые обороты и ощутимо бросил штангу на поднимающуюся российскую экономику, а также то, что в стране рулит безработица, а олигархи продолжают качать нефть и газ и неслабо жируют — покупают футбольные клубы и яхты, порят Наоми Кембелл и гадят в Куршавеле. Переживал мужик и из-за того, что хохлы в край всё попутали, и слили Украину пиндосам, предоставив им территории под военные базы — да, жёстко — но иначе не скажешь. И вот теперь выкидывают антраша с Черноморским Флотом, под бдительным надзоров англосаксонских «братьев». Проскальзывали в эфире выступления аналитиков, что, мол, США — страна — банкрот, и единственный типа выход для них сейчас — устроить очередное месилово где-нибудь, помимо Ирака — война всё спишет. Сильно парили Саню и репортажи об американской эскадре на рейде Севастополя и невнятная позиция нашего правительства по ситуации там. Откровенно бесило Саню всё это, и он понимал, будучи мужиком вдумчивым, что дыма без огня не бывает, и что вся эта херня во что-то выльется, и это никому не понравится.

Не найдя сочувствующих среди коллег, Саня начал шарить в интернете. Нашёл тематические форумы, нашлись и собеседники. За пару ночей в сети Саня допёр, что основная масса лиц, оккупировавших форумы, абсолютно невменяемая — то ли реально сумасшедшие челы с мозгом кузнечика, то ли психи какие, а то и провокаторы. Короче, отдельная история. Но попадались люди с логичной позицией, здравым мировоззрением. Круг проблем обсуждался широкий: от того, почему Гитлер не смог взять Москву в 41 году — то ли мороз помешал, то ли сибирские дивизии; до того, какова реальная ситуация в армейских частях и на флоте и что по некоторым признакам страна уже находится в состоянии войны. Люди тут были разные — и офицеры, и журналисты, и просто граждане, живущие в сознании. И выходило так, что ситуация с Украиной уже вышла из-под контроля, и если тенденция будет продолжаться — до боевых столкновений недалеко. А это уже война, и России её не вытянуть. Один участник обсуждения, позиционирующий себя, как следователь по экономическим из Брянска, запостил мессагу, что на самом деле у них все менты уже неделю на казарменном положении, и пару человек добавили, что да, тема имеет место быть и в Москве, и в Питере. Другой чел напостил целую страницу с выводом о том, что даже если и дойдёт до боевых столкновений в Крыму, серьёзного продолжения не будет — мол у нас на границе с хохлами уже сосредоточены части постоянной боевой готовности и продолжают стягиваться, а пиндосы хоть и приволокли в Украину 1000 человек боевой численности и держат авианосную группировку в Чёрном море, мало чего могут противопоставить, а если говорить об ядерном обмене, как худшем исходе, то они его боятся пуще японских фильмов про призраков и никогда на такое не пойдут. Поэтому почморят нас, как раньше, погавкают в телик и в газетах, и свалят оттуда, поскольку день нахождения такой эскадры там сколько-то миллионов стоит. Мол, добьются когда ЧФ из Севастополя свалит целиком и сами будут собираться. Да, мол, хреновая ситуация — но не воевать же?! Реальных хитросплетений международной политики Саня не понимал, но догонял, что в этом вопросе надо искать где деньги, или где нефть, что одно и то же. Понимал Санька и то, что всей правды вовремя никто никому не скажет, и если что случится — все встанут перед фактом. А если говорить о деньгах и нефти, то и первых, и второй в России набралось в избытке за тучные годы нефтяного ралли, и конечно, слабая страна-попрошайка куда более приемлема для америкосов и бритишей, чем жиреющая, как на дрожжах, а нефть всё не кончается. А последние успехи Кутина с Северным потоком и китайской трубой вообще поставили вопрос на грань. Как-то по-своему Саня понимал, что кризис этот — тоже штука наверняка рукотворная и является своеобразным инструментом давления. А что надо делать для дестабилизации страны в целом? Кому нужны танки, когда есть банки? Ясно, как белый день, что подорвав стабильность поставок нефти и газа, с помощью ручных СМИ, поднимающих заказную шумиху, можно и нужно в первую очередь влиять на страну, как надёжного поставщика. Пара скандалов по своевременной и полной оплате объёмов газа, выбираемых Украиной — и вот вам европейская шумиха в газетах и телеканалах. Кто прав там, кто виноват, кто соблюдал что, кто — нет, какие договора — какая хрен разница?! Раз написали — так оно и есть, русские — это те самые козлы, которые перекрывают нам трубу с газом, чтобы мы все тут замёрзли к чёрту, в мороз, который русские же и экспортируют нам из своей медвежьей Сибири! Дёшево и эффективно. Потом проплатить пару старых пиздоболов — правозащитников с печатями векового страдания всего еврейского народа на лицах, отсиживающих свои миллионы где-нибудь в Париже или на Лазурном Берегу, набивших мошну на голимой антисоветской и антироссийской риторике, чтобы те под своим именем типа написали ряд статей в ведущих евроатлантических изданиях, пару раз потявкали в эфире ВВС, сидя напротив смазливых тёток, из тех, которых выводят в специальных инкубаторах зубастые пластические хирурги с мировым именем — про систематические нарушения прав человека в России (Кошмар! Гомикам запрещают там не только браки и усыновления, но даже пройти по Красной Площади маршем не дают! Ахтунг! Права человека неопределённого пола попраны!!!), про наглые преследования обнаглевших экспатов — топменеджеров, укрывающих доходы от налогообложения (Ахтунг! Ведь он гражданин Британии — ему всё можно!!!), про культ личности демонического премьера Кутина и подчинённость ему действующего Президента Волкова, ужасающую коррупцию (Ахтунг! Коррупция — вторая статья экспорта России после нефти!!! У нас её не было и нет, а у них она зашкаливает так, аж экспортировать надо!!!), развал армии и флота (А вы не знали?! У нас, в нашем карликовом государстве — раю в Европе, самолётов — ракетоносцев дальнего действия нет — а в России они есть, вот летают вокруг, но они — говно, потому что разваливаются. У нас ядерных подводных ракетоносцев — целых два, правда мы больше не можем себе позволить их содержать, а у России то — их 12. Правда, они говно — ржавые, скоро развалятся. Ну и пусть они выходят в море, и пусть ещё строят их русские — у них всё говно, хорошие лодки только в США. Танки? Да их много, но они, к счастью, тоже говно, потому что русские и поэтому устарели. Нефть? Газ? О да, Сэр, это проблема. У русских нефти и газа действительно оооочень много, а у нас по сравнению с ними — нет совсем, но, увы, это тоже говно. Однако, мы вынуждены его покупать.), ещё ряд инсинуаций — и вот, образ врага — империалиста для евроатлантического обывателя готов. Теперь враг должен быть повержен, а значит — даёшь добро на очередной мультимиллионный займ на нужды армии и военно-промышленного комплекса! По Саниным рассуждениям так всё и получалось, а значит вся эта история вступает в финальную стадию и скоро грянет гром. Значит, надо начинать что-то делать.

Действовать Саня решил начать со звонка другу и набрал номер Вовчика. После пары гудков абонент ответил ему серым голосом:

— Санёк? Здорово. Ты при себе?! — первый час! Случилось чё?

— Здорово, Вован! И да, и нет.

— Чё такоё-то?

— Да уволил меня наш джигит нафик.

— Да ладно! Тебя!? За что?

— Ну, типа, из-за тёлки.

— Да ладно! Он чё, мудак что-ли, Арам этот ваш?

— А типа — нет?!

— Да я хер знает — тебе виднее. Сань, а если денег попросишь — не дам, не обессудь — сам в полной жопе с этим кризисом.

— Да нет, Вов. Ты извини, что поздно.

— Да ладно, Сань, я-то не сплю. Сижу ящик дыбаю, новости, капец какой-то.

— А, да. Ну я, собственно с этим-то и звоню.

— А чё?

— Ну ты втыкаешь, что происходит?

— Ну да, полный пипец. Слышал — сегодня границы закрыли, в Севастополе наши парни мешки с песком таскают, баррикады кладут, пулемёты ставят — вон, щас тока сюжет был.

— Да брось!

— Да ты телик включи!

— Короче, Вован, чую чё-то хреновое происходит, со дня на день жду. Нет такого чувства?

— Блин, ну как, не хотелось бы, но если честно, Сань — портки мокрые.

— И чё делать думаешь?

— В каком плане?

— В плане, если начнётся чё.

— А ты?

— Ну я думаю в Кушалино валить, в дедов дом. Тверь конечно — не Москва, но беспорядки не исключаю. В мутной воде, сам знаешь — рыба самая жирная. Ну его нафик в городе сидеть в такое время.

— А я своих первым делом к тещё в Омск отправлю. А мне куда денешься? Бизнес, склады, дом — всё такое. Если чё — вмиг разворуют.

— Ну давай со мной.

— В Кушалино? Чё я там буду делать?

— Да что и все — отсиживаться. В армаду на войну хочешь сходить что-ли?

— Да ну нафик.

— Вован, слушай а ты калибр-то купил себе?

— Хе, даж пару. Сайгача двенадцатого и моссберг помповый, а чё?

— А маслят много у тебя?

— Сань, ты к чему это?

— К тому, Вов, что если много — это лучше, чем мало.

— Да фиг знает, ну пару коробок тех, пару других. Это много или мало?

— Это вообще нету, Вован. Не желаешь завтра поутру до охотничего со мной? Лицензию ещё не просрал?

— Саньк, чё то я не понимаю тебя — ты к войне что ли готовишься?

— Ага, Вов. И тебе советую. Так чё — едешь со мной?

— Да не вопрос, поехали. Ты ко мне — я к тебе?

— Я заскочу за тобой. В одиннадцать давай?

— Ок.

— Ну, до завтра тогда.

— Ага, бывай.

Поговорив с Вовчиком, Саня решил начать со списка необходимого и получалось, что к критическим обстоятельствам современной жизни он категорически не готов. Что самое главное и с чем в первую очередь начнутся проблемы, начнись, например, война? Продовольствие. А какое продовольствие надо заначивать на такой случай и в каком количестве? Во-первых — консервы. Относительно недорого, транспортабельно, и убойный срок хранения. Значит, начать с тушёнки — это белок. На оптовке её море — надо искать оптимальную. Цена — качество. Так — интернет нам поможет. Минут десять погуглив и почитав результаты независимых тестов, Саня выписал для себя три производителя, которые консервировали тушёнку не из хвостов и опухолей, а из нормальной говядины, и ценник был нормальным, приемлемым. Он прикинул, что всё может по-разному повернуться и запланировал для начала взять банок сто — ни много, не мало, 5 упаковок по 20 банок. Так, потом макароны. Тушёнка и макароны — вот и сытное блюдо готово, невесть что, но уже с голоду не подохнешь. Макароны решил брать отечественные, выбирать по месту, когда на оптовку приедет. Соль, сахар, спички. Тут всё понятно, дальше. Саня вспомнил, что недавно парни приволокли на работу несколько банок каких-то голубцов, и он участвовал — очень неплохо, даже вкусно. Надо будет посмотреть. Крупы: гречка, манка, рис. Сухое молоко — на всякий случай. Стоп — сгущёнка. Обязательно. Можно взять и овощные консервы — горошек, кукурузу, фасоль. В жестянках. Достойное разбавление рациона. О! Чай, заварной и конечно, кофе. Подумал ещё — надо затариться супами в пакетиках — бывают неплохие, и готовятся быстро — запишем. Так, из немного другой оперы, но в кучу — мыло, шампунь, зубная паста, бритвы. Или фиг с ними? Дорогие, а если чё, и с бородой можно походить — не осудят? Батарейки, пальчики, минипальчики и те, толстые, которые в батин фонарь вставляются. Так, ещё по продуктам. Колбасы надо взять пару палок — копчёной, она дольше храниться, а сожрётся в любом раскладе. Ну и водки, конечно. Пару ящиков, а чё? Случись что, водка первой валютой станет. Ладно, доехать до оптовки — определится на месте — что ещё брать. Третий час, башка не варит уже. Бросив навязчивый список, в котором всё равно что-нибудь будет упущено, Санька полез на антресоль и достал два старых защитных, батиных походных рюкзака. В них он сложил несколько смен белья, носки, старые гортексовые рубашки с воротом на молнии, выдававшихся в автосервисе в качестве зимней рабочей одежды, пару спецовок, два свитера с горлом, три пары джинсов, майки, рубашки. Сверху Саня затолкал свой любимый тёртый кожаный бомбер — отличная куртка, не оставлять же. Во второй рюкзак проследовала обувь — две пары гриндерсов — демисезонный и зимний на меху, Санькин фетиш. Рыболовные резиновые сапоги, три пары вязаных шерстяных носков — забыл сунуть в рюкзак с одеждой, бабушкина память, Царствие ей Небесное. Вторая пара кроссовок — новых, ещё не ношеных. Фонарь, батарейки, какие дома были. Старый дедов приёмник. Взялся было за инструмент — потом решил собирать отдельно. На вешалку в прихожей вывесил свой лесной комплект — куртка и штаны в маскировке, чисто летний вариант, потом подумал и достал «летние» гриндерсы — поставил на пол рядом. В ежедневный кожаный рюкзачок перекочевали из секретера все документы — паспорт, военный, охотничий, разрешение на гладкоствол, свидетельство на квартиру. Поискал и добавил ключи от дедова дома. Пересчитал свои заначки — что собирал Вовчику вернуть, на зимние колёса для авоськи, НЗ — сто двадцать тысяч рублей, триста евро и три тысячи триста долларов. Так, валюту завтра надо менять. Пока не поздно. Глянув на часы, Санька осознал, что уже пятый час и в сон клонило не по-детски. За списком и сборами время пролетело незаметно, и Саша отметил ещё раз — когда есть дело, париться нет времени. Он ухмыльнулся. От депрессии, мучившей его с понедельника не осталось и следа. Саня завёл будильник на 9 утра, разделся, умылся и отрубился в течении пяти минут, с мыслью о том, что необходимо сделать завтра.

А зря. Если бы у Сани работало радио или телевизор — вряд ли бы он завалился дрыхнуть. В это время по всем программам передавали Заявление Президента Волкова — кстати, Саниного однофамильца, ужасающие кадры боя в Севастополе, снятые на камеру мобильного телефона, а по каналу ВВС — «брейкин ньюс» и последствия внезапного ракетного удара по американскому черноморскому соединению и мир замер, затаив дыхание. Пока Санька смотрел сны, началась война.

На задворках деревни мужики попрощались — ну, на Службе увидимся — и разошлись по домам, Политыч пошёл к Фёдору (пока до Перелог докрутишь педали, пока то, да сё, да до Кушалино обратно — на Службу никак не успеешь), а Волчок рванул на Село. Федя отпёр дверь и пропустил гостя вперёд.

— Заходи, Степан Политыч, располагайся. Чайку вскипятить?

— Ну, давай зажигай, попьём.

Федя чиркнул спичкой и разжег керосинку. Набрав воды в чайник из ведра черпаком, Фёдор водрузил его на керосинку.

— Да, Федь, вот ведь как теперь стало… — протянул Политыч, подперев рукой голову.

— О чём это ты, Политыч?

— Да вон сколько времени уже прошло, как Началось-то, а я иной раз всё равно удивляюсь на всё это. Ну, понимаешь, никак привыкнуть видимо совсем не получается. Понимаешь, Федь?

— Ну, Политыч, если про меня — то я привык. Ничему уже не удивляюсь.

— Да я-то тоже, а иной-то раз сядешь, задумаешься и приходит вроде что-ли.

— Да не парься ты, Степан Политыч. Я тебе вот что скажу. Знаешь ты или нет, раньше, ну когда ещё старый мир был, люди без компьютеров в туалет уже ходить разучились. Сидели там день и ночь, интернет, то-сё. Реально, да чё там — сам таким был. Смотри сам — голимая бесовщина. Подмена реальной жизни виртуальной. Кошмар. Не, на самом деле так — полностью был уверен, что без виртуального мира этого — никуда…

— И к чему это ты, Федь?

— Ну как к чему, Политыч! Видишь сам до чего всё дошло ведь, до чего народ докатился. Скажу тебе своё мнение: и слава Богу. А нам всем по нынешним делам — свечи толстые надо ставить за то, что с нами вышло не так, как с большинством. Не так, что ли?

— Да так, чё уж тут. Слава Богу за всё!

— Вот. А поминать как там было когда-то пора прекращать, Политыч. Я так думаю. Слава Богу — живы, и более того! И дел, кстати, невпроворот.

— Вишь ты — как всё просто у тебя, Федя! Ты ведь ещё молодой парень, в общем-то, а я-то что — старик… Уверен, Федь, что если б не Случилось тогда — уже в могиле лежал бы просто по годам своим. Оно бы и правильно было бы, если вот так… А у меня — ты ж знаешь — и дочка, и сын, и женушка моя Марина — все ж сразу… давит ведь, Федя! Понимаю ведь всё — а согласиться никак сердце-то не может и не хочет. Снятся ведь мне… Как же они теперь, родные мои, глядя на то как в мире всё на самом деле-то?

— Политыч, не начинай, а? Ты тоже знаешь, что и с моими всеми тоже также всё. Что мы должны делать теперь?

— Да увидим, Бог даст!

— А чтобы дал, надо делать что должно теперь. На каждого из нас — живых — у Господа планы есть. Ведь как сам думаешь: спроста мы здесь оставлены, когда вокруг такое происходит на глазах? Или нет?

— А кто знает? Ты знаешь? Я-то, по грехам своим, должен быть был первым взят в ходунов. Всю жизнь — без веры, церковь — километром обходил.

— Ну и я недалеко от тебя ушёл, Политыч. А тем не менее. Но уверен твёрдо — раз Господь нас, а не кого-то там другого к таким испытаниям поставил — значит так и должно быть. И надо это принять, и делать что делаем. Делать хорошо. Бог, если так хочешь, воскресил нас — да, конкретно так! — восставил, и приставил сюда — выявлять живых, бороться с нежитью, защищать людей и не унывать. Нас — а не других. Потому как наверное — мы можем делать это лучше, чем кто-то другой. Их взяли — а нас оставили. И прекращай роптать, Политыч. Сам во грех впадаешь, и меня втягиваешь.

— Ох, Федя — послушаю тебя — и всё правильно. Прости Господи!

— И вот смотри ещё, Степан Политыч! Что всё неспроста. Тебе было сколько — под семьдесят, так?

— Ну да, 68.

— А ты теперь здоров, как словно твои двадцать лет твои вернулись, нет? А гляди, глазомер какой. На снайперской должности в группе. А когда из армии-то дембельнулся, не напомнишь?

— Ну ладно, Федь, тут-то всё понятно.

— А раз всё понятно, Бога гневить завязываем, Политыч. Чай-то вскипел? Да время уже, какой тут чай, пошли уже. К Бате надо до службы подойти ещё.

Фёдор и Степан Политыч как вышли из дома, так сразу попали в толпу деревенских, поспешающих в село к службе. Бабы, старики, дети — мужиков один — два. Но оно и понятно — мужики, кто не в отпуске, те — на работах, а день ещё не закончился. Да и те кто в отпусках и на свободных днях, тоже все на семейных делах. Лето начинается. Как водится — к лесным сразу посыпались обычные в таких случаях вопросы. Как все эти вопросы Фёдора уже давно достали, он только руками отмахивался. Звезда районного масштаба, фигле. Отделывались односложными ответами, ну что расскажешь деревенским о происходящем вокруг? Кто повдумчивее — тот и так видит всё и анализирует, а другим разжёвывать — только панику сеять. У самих вопросов куда больше чем ответов. А то сами не видят тенденции: ходунов меньше со временем не становится, и если раньше сновали там, где превратились, то теперь и тут непонятка происходит — мигрируют. Откуда и куда, в связи с чем — вопросы. Какие инстинкты руководят нежитью — вопросы. А может быть это не инстинкты вовсе — а некие силы? — тут уже проясняется. Надо наблюдать, смотреть, анализировать. Ошибиться очень легко — такие дела никаким опытом не объясняются. Опять же: кроме ходунов и костяков и другая нежить не дремлет. Появляется и новая. Повадки её — меняются. Почему — вопросы. Время идёт, и вопросов всё больше — меньше их не становится. Непонятно и теперь: осталась ли какая-либо власть в стране? Сама страна-то существует ещё или теперь только территориями землю мерить? Выжившие люди где? Пока удалось наладить связь только с малыми общинами вокруг села, а каких-нибудь более или менее крупных сообществ найти так и не смогли, и с другой стороны никто не объявлялся. Чем закончилась война и закончилась ли она? Что происходит в остальном мире — или текущая ерунда только у нас в стране творится? Что стало с Москвой, с другими крупными городами? А всем известно: радиосвязь не работает, мобильная ещё раньше приказала… Навигашки, которыми пользуются лесные, ещё кое-где ловят спутники, но отказы всё чаще и чаще… Как объяснить полное выздоровление выживших людей и как объяснить то, что люди перестали умирать от естественных причин? Как объяснить и то, что выжившие люди больше не стареют, а?? Как понять то, что покусанные ходунами люди становятся ходунами? Что такое касперы и какова их природа? Как церковные обряды и освящённые предметы и субстанции влияют на нежить по роду её? Ну и самые важные вопросы: как всё происходящее соотносится с догматикой церкви о деятельности злых сил и кто же или что же ходит на горизонте, видимый отовсюду? Фигура то в белом, то в чёрном одеянии, выше облаков, исполинского размера — кто это? Как понять природу феномена, если он не досягаем? Поначалу, по факту первого появления, который способствовал окончательному уверованию людей, пытались догнать, настичь его, однако, как оказалось, не смогли даже и приблизиться. Сначала фигура была видима постоянно, перемещалась по горизонту то туда, то сюда. Останавливалась, стояла, потом двигалась опять. Некоторые утверждали, что она нагибалась и воздевала руки к небу. Как то все вместе уверились, что это Господь и совершается тем самым факт Второго Пришествия. Но утвердить это не получалось на все сто процентов, поскольку происходящее не соответствовало общепринятому христианскому ожиданию по текстам Евангелия. Опровергнуть же по той же причине нельзя, ибо факты: мертвые встали, смерть попрана, налицо наличие сонмов злых сил — плотных и бесплотных, имеет место борьба между последними и, скажем так, Церковью. Согласитесь — не просто. Но при этом, после того, как Случилось, а Случилось всё разом, вроде бы ничего не происходит. А все ждут конца Света и Страшного Суда, а седьмой год — никаких предпосылок. Закрадываются сомнения в души людей. Где сатанина детель, если по книгам отцев святых сейчас — время Антихриста? Каков он, этот Антихрист, чем себя проявлять должен? — непонятно. Да, вот и получается — вопросов гораздо больше чем ответов.

С такими мыслями в голове Фёдор и дошагал до Храма, на площади перед которым уже собралась толпа прихожан, занятая молитвой о даровании доброй службы, а то и просто тихо беседующей между собой, собравшись группами. Поздоровавшись с населением, Фёдор с Политычем прошли в Храм, где и столкнулись с Геной, алтарником.

— Фёдор Иванович, Степан Ипполитович, вот радость-то! Храни вас Господи! — запричитал закатывая глаза Гена, парень лет двадцати с виду.

— Бог в помощь, Геннадий, привет! — поклонился алтарнику Фёдор. — Отче свободен, не знаешь?

— Был в ризнице, позвать?

— Ну если свободен Отче — зови!

— Я щас, Фёдор Иванович! — ответил Гена и спорым шагом двинулся к алтарному входу.

Пока ждали выйдет ли отец Паисий, Фёдор поклонился всем чтимым образам, поцеловал святыни и тихонько встал перед иконостасом.

Молиться Фёдор не умел. К тому же — ленился. Хотя Отец Паисий и наставлял его, как мог, на работу Господу, всё же, грех лени этой побороть Фёдор по сию пору не смог. Нет — верить-то Фёдор, конечно, верил — но как и во что? Понятно, что здраво обозревая происходящее, Фёдор понимал, что в дело вступили, безусловно, некие мощные, прежде потаённые силы, но, опять же — какие? Известные всем — на одной стороне Бог, и Сатана, будь проклят — напротив, а может, какие другие, неизвестные? Фёдор верил в Бога, видел действенность уставных ритуалов на нежить и бесов, но в отличии от последних, Господь себя никак не проявлял. Или проявлял, а Фёдор, по скудости веры не смог разобраться? Тут Федю терзали сомнения. А молитвы уставные Фёдор не учил. Знал основные, конечно, как без них «лешему». Но особые, на разные обстояния, не учил, успокаивая себя тем, что мол, у него другая работа, всё больше физическая, а не духовная. О чём и делился на исповеди — для каждого селянина раз в неделю обязательной в текущих обстоятельствах, как установил Отец Паисий. Поэтому молился Фёдор всегда своими словами, и больше просил не за себя, а за родных.

Совсем по-другому подходил к духовным вопросам Политыч. Будучи стариком обстоятельным, обратившись и уверовав крепко сразу, как Началось, Политыч наизусть практически знал весь круг Богослужений, и в деле не раз метко изгонял верными молитвами и стихирами вкрай распоясавшуюся нечисть, а не только пулей. Как раз на иную-то мерзость пуля была бессильна, а вот молитва и образ в рыло — действовали безотказно. Не говоря уж о Святой Воде, которая, как сами видите, и бесов напрочь валила. Не раз и не два Политыча звали участвовать и в службах по праздникам или когда кто из клира по каким обстоятельствам не мог приступить. Клир Политыча уважал и любил, и сам Отец Паисий уже не раз выводил разговор с ним на тему о рукоположении. Политыч же пока не соглашался — отговаривался тем, что не достоин, и что кесарю — кесарево, и его работа в поле — он снайпер, а в группе — духовный признанный авторитет, и лесным без него — туго придётся. Но это только часть правды, а другая — в том, что Политыч очень любил лес. Поэтому старик так радовался всегда плановым лесным рейдам, принимал живое участие в подготовке, планировании, а в самом лесу был просто незаменимым человеком. Именно Политыч, и никто другой, учил всех членов группы Фёдора лесному делу. По этим вопросам он был живой энциклопедией. Безошибочно ориентируясь без приборов своим природным чутьём, Степан Политыч проводил лесных топями, болотами, по кратчайшему маршруту, чуял зверя, нежить, бесов, обустраивал ночлеги, и конечно, добывал лесное пропитание. А всё потому, что Политыч-то был наследственным лесником. И прадед его был лесником, и дед, и отец — Царство им всем Небесное. Потому знал все окрестные леса как «Отче Наш», а те что не знал — понимал, и одно только это уже облегчало нелёгкие задачи, ставимые лесным общиной.

До того, как Началось, Политыч жил в лесхозе. Это за пять километров от границы Села — в лесу. Была семья у Политыча — дочка Нина, та работала в магазине в Твери, ездила туда-обратно каждый день, сын Витя — взрослый уже, под сорок — помогал отцу в лесхозе, жена Марина Ивановна — больная была по ногам. Скрытая — то мобилизация началась ещё до войны — сына сразу забрали. Приехали двое ментов и трое солдат на «газоне», дали 20 минут на сборы и увезли. Больше его Политыч не видел и ничего о нём не слышал. Политыч был в лесу, когда его забирали — так и не попрощались…. Нина не вернулась домой из Твери, в первый день, как Началось. Кто вырвался из города и осел в Селе, рассказывали ужасы о том, что в Твери тогда творилось. Наверное, сожрали Нину… Как началось, ведь не по телевизору, ни по радио никто не освящал, что происходило в стране в действительности. Да и не понимал сути никто тогда. Говорили — «беспорядки», а потом и телек погас. Что реально происходит Политычу стало ясно тогда, когда к нему в хату стали долбиться ходуны с ближайшего погоста — да и то не сразу. Пытался их Политыч через дверь увещевать, также и угрожал пострелять всех к такой-то матери, если будут продолжать ломиться. Не помогло, конечно. Политыч перенёс жену в дальний угол, зарядил ей «сайгу». Стрелять-то Марина Ивановна умела — жена лесника! Прикрывшись столом, разложил боезапас, тесак, топорик плотницкий. Хорошо ещё, что поначалу ходуны совсем тупые были, ну а другая нежить тогда вообще ещё не являла себя. Сначала разбили как-то окно… Потом все в него и попёрли. Старики лупили по ним в упор, перезаряжали — опять лупили. Без проку практически — это потом уже появился горький опыт — рубить ходуну ноги и башку или стрелять в неё. И то не всегда выручало. А тогда… Боезапас, отложенный Политычем кончился и старик схватился с непрошенными гостями с того света в топоры. Пока отбивался, как мог, жену пожрали… Непонятно как, с одним топором, залитый кровью, гноем и мозгами, Политыч прорвался сначала на мост, а оттуда в сарай. Повезло ему и в том, что ходуны не представляли тогда, что двери открываются… Как-то завёл свой Урал. В люльке Сайга и два рожка нашлись. Схватил косу с сельника, обломал черенок. Как открыл ворота, как летел до Кушалина — Политыч не рассказывал. А только в Кушалино была своя музыка — но мужики уже сообразили что к чему и действуя лопатами, косами, топорами отбивались у Церкви. Как уж прорвался Политыч к людям — одному Богу известно, а только первым делом в Церкви под образа на колени повалился….

С рассветом центральная сельская площадь напоминала уже Куликово Поле. Вся усеянная изрубленными телами, некоторые из которых продолжали копошиться, залитая кровью, гноем, площадь казалась застывшим кадром одного из фильмов Ромеро. Отец Паисий крестил на ступенях храма уцелевших, и отказавшихся в то утро не было. Крестил он и Политыча, и крестики из своих свечных запасов раздавал, конечно, всем — кому достанется. Политычу достался.

Бабы заперлись с батюшками в Храме, а мужиков Гриша Алпатов тогда собирал в группы по пятеро — семеро. Несколькими группами мужики пошли по улицам и домам. Тут и там появлялись ходуны, выявляемые селянами по неестественным телодвижениям — как у лунатиков. Их брали в топоры. По ходу зачистки села к группам присоединялись уцелевшие — и мужики, и бабы, и старики, и дети. Баб, стариков и детей маленьких собирали сперва в группы и провожали в Храм. Мужики брали косы и пополняли группы зачистки. С первого дня так и появилась приверженность селян этому простому и действенному оружию против ходунов — косорезу, или косилке, если попросту. Уже потом оружие совершенствовалось — наваривали ручки удобные, с гардами, наносили на лезвия тексты молитв и из Писания, хитро, по-кушалински затачивали… Многие потом отказались от косилок — мостырили особые топоры, ковали даже мечи. Фёдор Срамнов заказал у кузнецов себе моргенштерн свой дикий, но однако же в массе своей — косилка была также распространена и популярна, как Т-34 в своё время, ибо дёшево и сердито. Все помнили этот инс трумент и то хмурое, первое утро. А в то утро били нечисть тем, что Бог послал. Били не жалея, с остервенением, без оглядки на то, кем ходун был при жизни, кому родственником — в каждом доме, в каждой семье в то утро было горе… Кто-то из мужиков заметил, что действеннее рубить ходунам головы, и весть разнеслась по улицам села… К концу дня люди вздохнули свободнее… Село было практически очищено от ходячих мертвецов, и если те и появлялись, то уже не в таком количестве как ночью или с утра. Людей выпустили из Храма и батюшка благословил их на сбор останков. Бабы и старики накалывали останки на вилы и грузили на тракторные прицепы, которые выгружали в поле за селом и жгли, поливая бензином. Эх, знали бы, что он станет скоро на вес золота — не тратили бы… Уже к обеду стали приходить и приезжать выжившие из окрестных деревень. К вечеру потянулись люди из Твери и предместий. Их было мало. Мужики садились на грузовики и патрулировали уже не только Село, но и окрестности. Удобным оказалось то, что в Кушалино вело всего две дороги — Бежецкая и на Кимры. Несколько мостов отсекло село и ближние деревни от внешнего мира, а вокруг — леса и болота. Малая плотность населения — мало ходунов, это и спасло Кушалинский анклав от горькой судьбы уготованной другим деревням и сёлам — ближе к Твери и Рамешкам. На мостах ставили баррикады — деревья рубили прямо вокруг дорог. Обороной руководил Гриша Алпатов — человек на своём месте. Царство ему Небесное. В те дни он сделал очень много для общины. Благодаря Грише, уже к обеду все способные «носить оружие» были разбиты на группы и группы направлялись на патрулирование, зачистку деревень, постройку заслонов. Гриша был вездесущ, проверял, наставлял, объяснял. И карал, да. За панику, а такое имело место в первые дни. Кулачищем в нос. С командованием Григория согласились все. Он был на своём месте, и он был нужен всем.

Политыч во главе группы из восьми мужиком — в основном переложских, найдёновских и велешинских ставил баррикаду на мосту у Рождества — за два километра от села и триста метров от сельского кладбища — Горки. Деревья сначала начали рубить прямо на погосте, но оказалось что там шарят ходуны и это дело бросили. Покусали Гаврила — мужика из Найдёнова, и он, пока его пытались перевязывать, обратился. Гаврила пришлось взять в топоры… Как только начали работу, с Рождества и Заскалья потянулись люди. Двое детей, несколько баб. И двое мужиков. Все усилили группу Политыча. Разобрали чью-то баньку на берегу Кушалки, споро поставили заслон. Зачистили и Рождество — чего сложного, всего несколько домов. Часам к шести вечера подъехал «пазик» с тверскими беженцами. Были осмотрены и препровожены в Село, к Грише. В девять с чем-то на дороге показался странный трёхосный автомобиль, явно не российского производства. Он остановился на том краю Рождества и осветил мост фарой-искателем. Кто-то из мужиков крикнул: «Натовцы!», а на всю группу только Сайга Политыча… Однако, постояв, странный транспорт двинулся в сторону моста, подъехал и двери распахнулись. Политыч навёл сайгу на выпрыгнувших двух здоровых мужиков в камуфляже, мотошлемах и прочем мотообвесе, с калашами и водил стволом, выцеливая то одного, то второго. «Стойте где стоите, мужики! Русские?» — спросил Степан Политыч прибывших. Один, что пониже ростом, прислонил калаш к колесу и разведя руки в стороны подошёл к баррикаде.

— Да русские, русские. Фёдор я, Срамнов. С Вельшина я как-бы. Ты опусти калибр-то, отец. — улыбнулся мужик. Политыч поставил сайгу.

— Говори, кого на Вельшине знаешь?

— Да всех. — мужик достал пачку «мальборо» и чиркнув спичкой, закурил.

— Валер! Васечкин! — позвал Политыч парня из своих. — Смотри! Знаешь этого? Говорит — ваш, велешинский.

Валера подошёл и лицо парня расплылось в улыбке.

— Так это ж, Федька, ёк-макарёк! Откуда ж ты, братан??

— Слава Богу, Вань, добрались. — повернулся Фёдор к своему товарищу, здоровенному белобрысому мужику лет 35.

И Валере с Политычем:

— С Москвы мы, откуда же ещё… — Федя сплюнул.

— Ну и что там в Москве-то? Не знаем ведь ничего. А у нас, мужики, мертвецы встали. Народу покрошили — кошмар…

— Чё в Москве-то, спрашиваешь?! А вы не в курсе?! Нет больше такого города, мужики. Нету.

Тем не менее, отец Паисий перед службой был занят и к Фёдору выйти не смог — только лишь передал через Гену, чтобы ждали его с Волковым у дома и что после службы всё равно занят будет. Надо ждать. Храм быстро наполнялся прихожанами, до начала службы осталось совсем ничего. На входе принимали записки — бесплатно, конечно, а кому нужны те деньги теперь, куда их? Только в топку если, ну, или в сортир — бумага она и есть бумага, смех смехом — новой-то давно не делают, а та, что с тех времён осталась — когда-то ведь закончится. И вот так кругом — где ни ткни — всё кверху гвоздями. Вот из-за такой ерунды какой-нибудь всё и накроется окончательно — за лесом больших ежедневных проблем о малом никто и не задумывается, пока это малое не превратиться в большую, ощутимую проблему. Как солярка или как патроны. Кто думал, что в самом скором времени с ними наступят проблемы? Никто. Что солярка? Стала заканчиваться — Село снарядило группу — солярщиков — с цистерной на конной тяге да человек пять мужиков — знай шарь по дорогам и сливай с техники там и тут. Ну и сливали, конечно. А только и у топлива свой срок службы имеется. Семь лет уже, как Началось — топлива то ещё много где слить можно, а только это уже моча, а не топливо. Мужики, кто под Саней Волковым работают, наладили, конечно, со временем фильтрацию и перегон примитивный, а всё равно топливо теряет свои свойства. Техника стареет, и хотя ребята без устали ковыряют свои трактора и машины — срок всей этой механизации уже отмерян. Последний раз чихнёт благословенный тракторный дизель — незаменимый помощник крестьянина последних времён, а дальше всё — как завещали прадеды — только кони и быки. Финиш. А община не маленькая — больше тысячи душ, и каждая кушать хочет. Картофель, пшеница, греча — вспаши, заборони, посади да засей все эти гектары, собери да скоси в страду. А скотина тоже живая — ей трава да сено нужны. Без техники — тракторов и комбайна — всё, привет… И это при том, что всё мужское население в основном при оружии — наряды, патрули, охрана баб и детей в поле да в лесу, на грибах и ягодах кто, и в духовных. Без духовных теперь ничесоже деется. Слава Богу, как Отца Николая из Троицына монастыря люди Фёдора чудом взыскали — на всё Божья воля! — монашеское делание на Селе восставили. Большое дело. Не оценить его, из сегодняшнего дня. Ежели Господь умилостивится, сохранив общину, оценено будет потом — паки и паки. Ибо на каждое делание теперь — нужен духовный, со Святой водой и Крестом и молитвой. А дел столько, что духовных не хватает. Эти и многие другие мысли одолевали Отца Паисия, сельского иерея, настоятеля Кушалинских храмов — Смоленского и Духова, ныне по мере сил общины, восстанавливаемого из полностью разрушенного состояния ещё при советской власти.

— Господи, благослови славити Пречистое Имя Твое, Отца, и Сына и Святаго Духа. — перекрестился отец Паисий на Троицу, висящую в ризнице и прошествовал в алтарь.

— Благослови, отче! — благословляясь, начал утреню Отец Феофан, старший диакон. Всё потом, волей Божией да спасемся. Теперь то, ради чего Отец Паисий здесь. Всему своё время — время разбрасывать камни и время собирать их. Сейчас, как и вчера, и ранее, Отец настоятель будет молиться за каждого, кто в поле, кто в лесу, кто здесь в храме, кого Господь миловал спасением жизни и за тех, кто погиб. Ибо кто поможет почившей душе христианской в страшном, таинственном посмертии перед Престолом Сил? Только дерзновенная молитва простого иерея, души, ежечасно болящей за всех.

Отцу Паисию (Скоренко) шёл уже шестьдесят девятый год, когда епархия отправила его восстанавливать приход в Кушалино. Родом из Вышнего Волочка, он не был потомственным священнослужителем, и к Вере пришёл во время войны — той, Великой Отечественной. Как и многие его сверстники, утром 22 июня 1941 года Отец Паисий, тогда просто Павел Богданович Скоренко, встретил уже на пороге военкомата. Потому как работал шофёром, попал в автобат в начале июля, потом котёл, прорыв к своим, первое ранение, в ногу, изолятор НКВД, Слава Богу, отпустили — рядовой, документы не выбросил, госпиталь, потом снова на фронт. Там, в окопе, под Волоколамском, Павел встретил отца Георгия. «Держись меня, Пашка.»- улыбаясь, говорил ему старый священник. — «Меня ж ведь сам Георгий Победоносец обороняет, шутка ли, сынок! Он и тебя укроет, а ты проси его.» Отец Георгий и покрестил Павла, ночью, в окопе. В страшном бою, который произошёл с их батальоном на следующее утро, когда немцы, действуя во фланг, силами до танкового батальона с приданными панцергренадёрами, прорвали позиции их полка, выжили немногие. А вот Павла — теперь Отца Паисия Господь сохранил…

С рассветом немного спал мороз. Дым из трубы, уцелевшей непонятным образом под продолжавшимися весь предыдущий день миномётными обстрелами позиций полка хаты, единственной в раскрошенной минами в хлам деревеньке, стлался по крыше. Там, в хате с позапрошлого утра был устроен импровизированный полевой госпиталь, и с позиций вгрызавшегося в промёрзлую волоколамскую землю батальона, он просматривался как на ладони. Полк был измотан этими зимними боями и отступлением, сменил уже второго комполка и комиссара, потерял больше половины состава. Из реальных противотанковых средств остались три «зиски» и «тридцатьчетвёрка», брошенная два дня назад экипажем из-за рассыпавшегося фрикциона, перетащенная с помощью трактора из отступавшего в спешном порядке артдивизиона на пригорок за их позициями. Эргэкашники сгрузили несколько ящиков семьдесят шестых снарядов для практически пустых «зисок», под подпись комиссара, хоть что-то. Со стандартным приказом «остановить прорвавшиеся немецко-фашисткие силы, держаться до последнего» Пашкин батальон оседлал дорогу. В окопчике с Пашкой и отцом Георгием, отрытом на морозе с правой стороны дороги, в чахлом кустарнике для какой-никакой маскировки, было ещё двое бойцов — татарин Рушан, интеллегентный мужик лет сорока и ефрейтор Максим Кривда с противотанковым ружьём. Пока копали, отец Георгий читал молитвы, и хотя за религиозную пропаганду могло влететь от комиссара по полной, никто не трогал батюшку. Да если в целом взять, и комиссар-то батальонный, был мужик что надо. Понимал.

Наши последние отступавшие части прошли их позиции ещё ночью, а теперь над окопавшимся полком повисла пугающая, тревожная тишина, разрываемая лишь изредка дальними залпами крупнокалиберной артиллерии где-то далеко в стороне. Бойцов терзал и мороз, и панический страх перед неуязвимыми немецкими танками, а жечь костры и демаскировать позиции комполка запретил. Все были голодные, но про кормёжку уже никто и не говорил. Какая еда, к чёрту. Полк боевой, обстрелянный — все понимали, что бой будет последний, решающий. Немец мимо не пройдёт — на Москву прямая дорога тут. Пригибаясь, к окопчику подбежал незнакомый боец: «Братцы! Поп-то у вас тут, нет?».

— Я поп-то, как ты говоришь, сынок. — улыбнувшись, отёр лицо пригоршней снега отец Георгий. — Потребен что-ли?

— Очень потребен, отец. Давай за мной, комиссар кличет.

— Ну пошли, с Божьей милостью. — Вылезая из окопчика, батюшка перекрестил своих, и добавил: — Храни Вас Господи православные, и тебя, Рушан, тоже. Бог один всем и всё лишь волею его, и ни волосок не упадёт с головы Вашей, пока Бог с вами. Случись со мной что, поминайте у Бога молитвами. А ты, Пашка, к Богу иди. Это я тебе говорю!

Пригибаясь, за бойцом, отец Георгий, подобрав одной рукой полу рясы, а другой держась за ремень трёхлинейки, споро побежал в сторону комиссарского окопа. В памяти Пашки — отца Паисия — он таким и остался, батюшка Георгий, его проводник и наставник, воин Божий.

Немцы влупили по их позициям из миномётов где-то через час и не отпускали на этот раз долго. Пашка забился на дно окопчика и не поднимал головы, пока шёл обстрел, а уже потом прилетели «лаптёжники». Вывалили свой страшный груз на позиции и ушли на запад.

— Вставай, Паш, чё забился как крот в нору? — нагнулся над парнем Максим. — Молись Богу, начинай — щас попрут. У них это быстро, без передышки. Слыш чё говорю?!

От наших окопов доносились крики, стоны, мат. Кто-то с той стороны дороги выскочил и рванул к лесу, без оружия. Хлопнул выстрел, человек упал… А с немецкой стороны, из-за поворота, уже слышалось зловещее порыкивание моторов и характерный лязг гусениц. Пашка, окоченевший от холода и страха, выглядывал из-за своего бруствера и молился Господу. Когда показался первый немецкий бронетранспортёр, гавкнула наша «зиска», открывая бой, пристрелянная как раз на поворот этот и «гансовский» броник задымил, а сзади посыпались маленькие, словно мультяшные фрицы, отползая от машины в сторону, в снег. Откуда-то из леса, из нескольких точек, по позициям полка начали бить немецкие пулемёты. Потом попёрли танки. Маленькие, как казалось сначала, они на высокой скорости рассредотачивались во фронт и пёрли на наши позиции. Гавкнули наши «зиски», три немецких танка задымились и встали, и практически сразу артиллерийские позиции были накрыты плотным миномётным огнём. А потом немцы ворвались на наши позиции, подтянулась пехота. Тридцатьчетвёрка подбила ещё пару танков и бронемашину, потом и её подожгли из нашей же, русской тридцатьчетвёрки. Немцы любили наши танки, и не сомневаясь, использовали их. Эта же тридцатьчетвёрка вместе с маленьким, серым немецким танком, поливая из курсового пулемёта, развернулась и пошла утюжить наши окопы. Кто-то кинул на неё сзади «молотова». Облитый пламенем, танк быстро приближался к Пашкиному окопчику. Пашка, бедный Пашка, свернулся калачиком на дне своего окопа, обняв свою винтовку, и тихо плакал, молясь Богу о спасении. Его слёзы капали на землю и на винтовку. К этому времени Пашка остался один живой, и Максим, и Рушан лежали тут же, рядом с ним, убитые, в крови, а он даже не заметил, как их убили. Он молился и плакал, потому что до жжения в сердце ему было жалко убитых товарищей, очень страшно, не хватало отца Георгия, страшно, что страна проиграет эту ужасную войну, и меньше всего он верил, что сейчас его, Пашкина, жизнь закончится, а он так и не придёт к Богу. Надежда Пашки была только на чудо, и он плакал и молился.

Через полчаса всё было кончено. Танки прошли вперёд, а теперь по окопам ходили немецкие солдаты — кого-то добивали, собирали оружие, боеприпасы, о чём-то болтали на своём языке, каждая фраза на котором звучала как матерная брань. Танк, наша тридцатьчетвёрка, на службе у немцев, чадила не дойдя до Пашкиного окопа несколько метров, и чёрный угарный дым стелился прямо по белой заснеженной земле. Пашка приподнялся и осмотрелся вокруг. Группа немцев стояла и курила, тихо переговариваясь о чём-то метрах в двадцати от него, и дым от горящего танка не позволял им увидеть Пашку. Он решился, и пополз под танк. Ползком, он преодолел те несколько метров, ценою которых была его жизнь и, нагребя замороженными и ободранными руками снег перед собой — чтобы не было слишком заметно — затаился….

Как, каким непостижимым образом Пашка смог заснуть, отключиться в тот момент, ему и самому потом было непонятно. Когда он очнулся было уже темно. Павел сам разумно полагал, что на то была воля Господа, ибо никому не даёт Господь креста более того, что человек может нести. Зимой темнота наступает рано, и это спасло Павла. Трофейная команда немцев не торопилась прочесать место недавнего боя, а темнота уже сгустилась. Не дожидаясь брутальных гостей, в темноте, Павел выполз из-под всё ещё чадящего танка, дополз до своего окопчика, а уже оттуда рванул в лес, прямо по сугробам. Через сутки или двое, уже и не вспомнить, Пашку, исстрадавшегося и обмороженного, нашли бабы — хуторянки. В бессознательном состоянии, с тяжелейшем воспалением лёгких и обмороженными конечностями, Пашка месяц провёл в маленькой избушке, а Баба Зина, храни её душу Господи, практически не отходила от него — поила, кормила, лечила как могла и как умела. Война как-бы не застала маленькую деревеньку, спрятавшуюся в зимних заснеженных подмосковных лесах — теперь её уже нет на карте. Уже после войны, приняв постриг, Отец Паисий, бывший Пашка Скоренко вернулся в места своей войны. Побывал он на месте своего последнего боя, поклонился своим павшим товарищам, в Волоколамске заказал Службу… Но сколько не спрашивал он про тот хутор у местных благочинных, сколько не листал карты — место то он так и не нашёл. А тогда, весной 42 года, вставший на ноги Пашка, стоял во дворе в ватнике, с вещмешком, заботливо наполненном Бабой Зиной и обнимал старушку, сохранившую его жизнь. Старушка плакала и причитала, а Павел не мог остаться. Знала бы ты, Баба Зина, на какие предстоящие испытания и подвиги сохранила ты тогда жизнь молодого парня. А Павел попрощался, и ушёл, оглядываясь, по раскисшей лесной тропинке, чтобы ночью однажды постучаться в ворота Псково-Печерской обители….

И теперь, вынимая Частицы каждый раз на Литургии, старый иеромонах Отец Паисий, Божьей милостью пастырь стада Христова, выжившего и нашедшего свои труды и дом в Кушалино, не забывая, возносил свои молитвы к Господу о закончивших земной свой путь Отце Георгии, определившем его жизнь Служением Господу, воине Христове, о доброй старушке Бабе Зине, разделившей с ним лишения той страшной зимы и всех Православных, отдавших свои жизни за Родину.

Тяжёлое время было, да. А сейчас что — как это выразить?! Всем крест даёт Господь, а вот Отцу Паисию досталось два. Слава тебе, Господи!

А с Отцом Паисием, когда Началось, вот как случилось. Тверская Епархия отправила стареющего и уже начавшего слепнуть иеромонаха, не возжелавшего отойти на покой в обитель, в Кушалино, фактически махнув рукой, в 1995 году. Пусть старик тешится. Ведь в то поганое время всё перемешалось в головах людских — и Церковь не исключение: обмирщалась Церковь, становилась коммерческим предприятием. Как институт, простоявший две тысячи лет, Церковь была крепка, но червь поразивший страну, проник и туда. Отец Паисий обличал эти тенденции, и не всем в руководстве Епархии это нравилось. Надо бы на покой, батюшка — говорили, кто помоложе. Раз на покой — нет, значит, тогда подальше. Не Бог весть, как далеко Кушалино — каких-то тридцать километров от Твери, а уже глушь. Что ни деревня практически — древний храм огромный стоит. Разруха. В самом селе две церкви — та, что Духова — большой, красивый храм 18 века — один остов стоит. Смоленская церковь — 16 века, под которой были молитвенные покои Симеона Бекбулатовича, Царя русского — тоже только стены. Колокольню, вроде бы восстановили миром, а что толку? Службы-то отправляются в крошечном приделе, восстановленном худо-бедно отцом Александром по благословению Московской Патриархии, а сам храм — разрушается…

Отец Паисий, помолясь, взялся за работу. Вокруг него как-то образовалась община, миром принялись за первонасущное. Местные, кто побогаче — деньгами, стройматериалами помогали, другие — трудом. Как-то незаметно начала устраиваться духовная жизнь в селе, чахнущим в безделье, пьянстве, страстях. Люди пошли в храм. Мало-помалу организовывался нормальный сельский приход, что было нехарактерно для этих времён. Отец Паисий учил людей, крестил, отпевал, венчал, проповедовал борьбу со страстями — пьянством, блудом, наркоманией — этим бичом, забирающим души самые ценные, самые близкие к Господу — детские души. Нёс, в общем, простую и обычную службу сельского батюшки. Он и стал батюшкой, вторым отцом для многих сельчан, потерявших духовный ориентир в набирающем обороты царстве Князя мира сего — демократической России. Многих привлёк, наставил, спас, вырвал из цепких когтей дьявольских старый приходской батюшка, восстановил Смоленский храм, ввёл ежедневный Служебный круг, создал крепкий сельский приход, воскресную школу детишкам. Услышав об успехах Отца Паисия, пришёл служить Отче Феофан — инок-диакон с невероятным голосом, приехал Отец Александр — старый священник из Твери, как и Отец Паисий, не возжелавший покоя. С помощью селян восстановили разрушенный домик причта, в нём все и поселились. Отец Феофан, по благословению, стал вести уроки хорового пения в школе для детишек. Нашлась и регентша — старушка из Волкова, и хор собрали.

Но только страна каталась вниз, и из их тверской глуши было тяжело разобрать суть творившихся перемен. Воровская псевдодемократия ставила страну на грань, а тут, среди лесов и болот, люди воссоздавали Духовский храм, а, соответственно, и храм в своей душе. И вот пришла расплата, «ибо всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит». В те дни весь причт и приход молились Господу о даровании победы русскому воинству, у многих сельчан сыновей, мужей уже призвали на войну — но никто даже в самых страшных своих фантазиях не мог предположить ЧЕМ ВСЁ закончится. Узнав из телевизора и радио о событиях в Крыму, о вторжении Натовских частей в Калининградскую область многие подумали было — вот, началось. Но нет — тогда ещё не началось. Ещё оставались часы, утекавшие часы этого старого, такого знакомого и несправедливого мира. Ракетный удар по базе Балтийского флота и незамедлительно последовавший ядерный удар возмездия по Британии и Соединённым Штатам за несколько часов решили судьбу этого мира — нашего мира. Всё. Что произошло дальше — знает только Бог, а мы можем лишь догадываться. Скорее всего, американцы применили какое-то секретное бактериологическое оружие по всем крупным городам России. И вот тогда — НАЧАЛОСЬ.

Отец Паисий проснулся от страшных криков за окном, было часа три ночи. Кто-то кричал, в дверь стучались.

— Боже мой, война дошла, спаси Господи! — пробормотал Отец Паисий, разыскивая свои очки на прикроватной тумбочки. Найдя их и одев, Отец Паисий накинул плед на плечи — было зябко, и пошёл открывать дверь, в неё неистово колотили и звали батюшек. На мосту уже столкнулся с диаконом, Отцом Феофаном.

— Не к добру пришли, батюшко! — сказал диакон, ковыряясь ключом в замке — на мосту было темно. — Что там стряслось, православные? Не ломайте же дверь, открываю!

— Да быстрее же, Отче!!! Беда у нас, конец света! — крикнули из-за двери. И кому-то с той стороны: — Вась, смотри, со стороны Церкви тоже!

— Да что ж такое-то! — изумился Отец Паисий. — Храни Господи!

Дверь открылась, и на мост ввалились, грубо оттолкнув батюшек, двое мужиков, одетых кое-как, в крови и с топорами! Один сразу давай дверь закрывать и задвигать на неё шкаф, на мосту у отцов стоящий.

— Беда, батюшки! — выдохнул Василий Строков, крепкий мужик, непьющий, деятельный прихожанин, поставив кровоточащий топор свой к стене и обтирая лицо. — Беда. Конец света, короче. Верите мне или нет, а оно так и есть, как вам щас скажу — тут Василий перекрестился — Спаси Господи. Мёртвые, короче, встали, да.

— Да вы в себе ли, мужики?! — начал стыдить их Феофан.

— Дай воды, дьякон. — попросил второй мужик, Валера, сосед Василия. — Всё так и есть. Встали мертвяки, ещё ночью. Кого покусают — сам таким встаёт. Всё село в крови, а вы спите тут.

— Собирайтесь по-быстрому, батюшки. Ты, дьякон, здоровый бык, возьми там что. Топор, лопату… Сами всё увидите. Народ к церкве-то стекается. Кто живые ещё. — указал пальцем Василий на необходимые в данный момент действия.

Кинулись собираться, а про Отца-то Александра, старика, как-то сразу и не вспомнили. Уже рассветало, и в маленьких окошках старого жилища сельских священников начала проясняться апокалиптическая картина происходящего в селе. Отцы крестились, а пока будили старого Отца Александра, да поднимали его, да обряжали, сельские мужики — Валера с Васей, приволокли обломанную косу и топор, кои и вручили диакону, благо тот был мужичищей здоровенным. Отче же Феофан от холодного оружия открестился сразу:

— Не, православные, храни Господи меня от ваших штучек. Я лучше Отца Александра понесу, сам-то он еле ходит. Так, батюшко?

— Конечно, радость моя, конечно. — перекрестил своего диакона Отец Паисий.

Мимо окошек уже, однако, шарили вялые фигуры, и нашим героям было совершенно очевидно, что эти — отнюдь не от мира сего. С улицы слышались крики и вопли — значит, ситуация усугублялась и требовала участия иереев самым непосредственным образом. Надо было выходить к церкви. До церкви-то — всего сто метров, но за стенами Смоленской не было видно, что конкретно происходит на паперти, а проникнуть надо было как раз туда. Быстро рассветало, и откладывать было нечего. Наблюдая в окно, Отец Паисий уже узрел чудовищную картину — прямо рядом с дорогой две каких-то фигуры нависли на бьющейся в агонии скорее всего, женщиной. Присмотрелся. Ведь жрут, помилуй Господи! А дальше-то — вообще кошмар. Все трое участников этой бесовской картины, непонятным образом, и пожиратели, и пожираемая, поднялись, и вытянув перед собой то, что раньше было руками, вяло, спотыкаясь, но вполне мирно, попёрлись куда-то за здание сельской библиотеки. Отец Паисий перекрестился. Многое видел старый настоятель, но к такому раскладу он готов не был. Он перекрестился опять, отошёл от окна и сел на пол рядом с обоими пастырями и мужиками. Все ждали, что же скажет Отец Паисий — самый уважаемый человек на селе.

— Ну что ж, дети мои. — начал батюшка. — Вот оно и свершилось, на наших глазах. Многие века мы ждали — и вот. Тут уж не спутать ни с чем, родные мои — се, конец этого мира грядёт. Преисполнилась чаша терпения Господня. Страшные дни ждут нас, и страшные дела. Но всё по слову Божьему и всё по Его великой милости. Токмо на неё уповаю. Посему с вами сейчас, золотые мои, давайте покаемся тут друг другу в наших грехах, как трое иереев тут, и из дома уже выйдем с чистыми душами, во Славу Божию. Ты вот, Отец Александр — самый старый из нас, прими моё исповедание, а я, Божьей милостью, твою душу очищу. Отче диакон, хоть не по сану тебе, но благословляю тебя сейчас исповедать мирян. Времени у нас мало, и по грехам нашим нам и выпало. Надо идти — люди ждут.

Старый священник накрыл седую голову Отца Паисия рукавом своего подрясника, и приклонил ухо к исповеди, однако, за два шага от них, Отче диакон снимал греховный ком с сельских мужиков, и ни о какой тайне исповеди, речи конечно не шло. Выслушав покаяние настоятеля, Отец Александр и сам пригнул голову под принятие очистительного таинства, а затем, покаявшись, принял исповедь диакона. Затем, благочинные благословили Валеру с Василием, которые уже взяли свои топоры, ну а большущий дьякон взял на руки Отца Александра — легко, словно ребёнка. Отец же Паисий вооружился большим старым оловянным крестом, найденным в ходе ремонта крыши в домике причта — весьма старым. Мужики отодвинули шкаф и отперли дверь наружу. Уже заметно рассвело. Картина нашим героям за порогом предстала безрадостная. Со всех сторон села слышались страшные звуки — с центральной площади, где, как потом оказалось, сельские мужики во главе с Гришей Алпатовым, давали отпор нечисти, с других концов села, где нечисть вовсю ещё бушевала, от паперти Духовской, где, как потом оказалось, собирались уцелевшие селяне — бабы, старики, дети. Удивительным образом люди сами тянулись к дверям церкви и тогда как раз явило себя чудо — под своды храма нечисть почему — то не ломилась. Это и помогло сохранить драгоценные жизни людей в ту страшную ночь, и потом — на следующий день. Пока бежали к церкви, так быстро, как могли — ведь батюшка был уже немолод, а на руках Феофана был старик Отец Александр — вовсе не тучный, однако и он свой вес имел, Вася с Валерой взяли в топоры неупокоенный труп какого-то селянина, и разобрались с ним быстро — у мужиков уже появился навык. Да и сам ходячий мертвяк был не особо быстрым — ему кто-то успел хорошо обглодать руки.

Как только народ увидел спешащих к ним священников, а это были несколько мужиков, охранявших крыльцо большого Духовского храма, люди бросились к благочинным в ноги. Священники вошли в церковь, крестя направо и налево, бабы просто вешались на стариков, причитали. По первому делу, Отцы Паисий и Александр прошли в ризницу и облачились, и только потом оба вышли на амвон. Храм был битком, горели свечи, люди рыдали, истово молились перед образами. Многие были в чём, как говорится, Бог застал, некоторые ранены.

Отец Паисий поднял вверх крест.

— Православные! — возгласил предстоятель. — Миром Господу помолимся! На колени станем.

Весь храм, словно одно большое существо, замолк и пал на колени.

— Слушайте! Исполнился Божий промысел и чаша долготерпения Божия. Как видели вы, все пребывающие здесь, и согласно Писанию, творится теперь гнев Господа над нами, грешными и пришёл конец этому миру теперь. Промыслом Господним восстали мертвые, и вот, грядёт Суд Страшный. Мы же, собравшиеся здесь, в этом храме, не можем сотворить ничего иного, кроме как предать себя и души свои на неизмеримое милосердие Господа Бога нашего. Все теперь, и православные люди, и те, кто глядя на творящуюся волей Господа суть, уверовавшие, воззовем к сему милосердию и миром покаемся — прости нам, Господи, наши грехи, им же несть числа, пред Тобою и заповедями Твоими, и пред родными и ближними нашими, сотворенными и сотворяемыми нами вкупе и даже теперь, делами всеми нашими и словами, и помыслами. Помилуй нас, Господи! За неверие наше и маловерие в Тебя, и благой промысел Твой, и в Престол Твой и Волю Твою, прости нас, жестоковыйных, Блаже! За неисполнение заповедей Твоих, за небрежение к службе, за хулу, за невнимание к ближним — прости и помилуй, Боже наш! За страстные грехи наши, имже несть числа: блуд и любострастие, неправдоглаголание, лжесвидетельство и иные другие, навык к которым в нас во всех весьма и весьма укоренился — помилуй нас, Господи! Вот, стоим пред Тобою и Престолом Сил, греховные, все здесь — и молим сугубо — помилуй нас. И не имеем времени на должное славословие Тебе, ибо, волею Твоею и попущением, ближних наших, братьев и сестер, матерей и отцев, детей наших вот пожирают силы извне и ведаем, что алчут они нашей помощи. Настави, помоги и укрепи нас Господи Иисусе! На Тебя и Честную Богоматерь Твою всё наше упование, и воле Твоей души своя вручаем, все тебе припадающие. И, хранимые немеркнущим Светом твоим, да выйдем вон из храма сего, да выполним каждый, предстоящее ему теперь, да понесем крест свой безропотно, славя Имя Твое, Богоматери и Духа Святаго, имея дерзновение молить о помощи и всех Святых, в земле русской просиявших.

Православные! Молитесь Господу после нашей общей, краткой весьма и неполной вкупе, исповеди. Молитесь Матушке Божией, Богородице. Святых молите наших, кому ближе какой. Ты же, Отче Феофан, возьми с собою мужчин, кто покрепче и ступай с моим благословлением, поднимись на колокольню, да звони набат — пусть слышат люди окрест, что здесь, в храме спасение. Теперь, приступите к нам с Отцом Александром те, кто желает крещаться. Спокойно, добросердечно, подходите и станьте тут, перед нами. Отец Александр прочтёт Символ Веры. Внимательно слушайте и пропустите слова эти через сердце своё. Это — камень, на котором держится Святая Православная вера наша. Знать его каждый христианин должен наизусть, но, понимая, что происходит, беру грех тех, кто не знает его на себя — такие обстоятельства.

И Отец Александр громким своим, старческим голосом начал читать Символ. Отец Паисий ходил между крещающимися, крестил, окропляя святой водой — а её было немного, никто ведь не готовился. Со колокольни ударил набат — Слава Богу, диакон добрался до колоколов. В храм вбежал человек от Григория и поведал, что в целом на площади и вокруг храмов мужики уже извели мертвецов и теперь отправились группами по концам села — изводить там. Окончив таинство, Отец Паисий выдал набожным старушкам-прихожанкам храмовый запас нательных крестиков — чтобы раздавать новокрещенным и во главе крестного хода, вывел людей на площадь. Там, на площади, уже собирались люди с вилами, топорами, косами — кто уцелел в эти страшные ночь и утро, уже разбивались на группы, выбирали старших. С разных концов села тянулись люди — кто прятался по домам от мертвецов. Картина была жуткая. Кругом всё залито кровью, мозгами, гноем, чем то ещё. Отрубленные руки, ноги, головы. Туловища. Где-то что-то пытается ползать, шевелиться. Люди тут же рубят это в куски. В глазах — боль, страх, злость. Люди видят — а в голове не укладывается. Трясут головами, пытаются стряхнуть наваждение, но нет — это самая настоящая реальность.

На мотоцикле подкатил Гриша Алпатов. Подошёл к Отцу Паисию, благословился, взяв его за локоть отвёл в сторону, тихо о чём-то пять минут беседовал. Весь оборванный, в кровище или ещё какой иной субстанции, Григорий отошёл от батюшки, подозвал пару мужиков с топорами и начал им что-то объяснять. Мужики мотнули головами, подтвердив что поняли — а авторитет Алпатова уже был непререкаемым — и подойдя к батюшкам, стали созывать народ, разбредшийся уже было по площади. Люди стягивались и через пять минут перед Отцом Паисием и Гришиными мужиками уже собралась толпа.

— Люди! Послушайте теперь, пожалуйста, минуту внимания! — поднял вверх крест настоятель. — Надобно теперь, нисколь не отлагая, кто в силах, убрать гнусные останки с площади и улиц — сейчас подъедет техника — в неё и грузить. Этим пусть займутся женщины и старые люди — благослови вас Господи — страшный труд, ужасный. Скрепя сердце — сделайте это, такой наш крест сегодня. Мужчины, кто вооружён — скоро будут собираться здесь, на площади у храмов. Руководит нашим ополчением христовым Григорий Алпатов, благослови его Господи! Семён — его вы все знаете! Его Григорий оставил с мужиками тут на площади старшим пока — его слушайте все! Мы теперь в храм — крещать, исповедовать. Туда всех, кто желает крещаться, шлите. Теперь говори, Семён!

Семён, здоровенный мужик лет пятидесяти, одетый в военизированный костюм и резиновые болотные сапоги, поднялся на крыльцо бывшего хозяйственного магазина.

— Так, соседи, значит! Мы все, кто сегодня ночью тут от покойников отбивались, мужики, берём, короче, власть на селе в свои руки! Григория Алпатова — старшим выбрали! Такое вот, значит, дело. Покойники эти на селе ещё есть, и мужики с Григорием их, значит, ищут щас и изводят. Вот что вам надо знать об этих покойниках ёбаных: значит, первое — хуй знает откуда они берутся и почему, но понятно, что все они нежить, неживые. Они сначала чахлые — первое время, а потом становятся побыстрее — и поопаснее. Как видят человека какого — или корову там, например — то нападают. Очень цепкие, бляди, стараются кусать. Если тебя укусили — всё, пиздец тогда, сам через минут десять таким станешь. Тут сразу скажу: случаи такие среди нас ночью были. Вовку Томилина вот… пожрали. У меня, блять, на глазах прямо. Таких мы сразу рубим, а чё делать-то? Второе, значит: по-одному не шляйтесь нигде. Берите косы, лопаты, топоры. Рубите в голову — тада они, типа, подыхают от этого. Но тоже не окончательно и не все. Короче — смотрите внимательно.

Теперь что Гриша передать сказал. Кто старые и слабые — те идите домой и смотрите телик и слушайте радио — там, наверное, скажут и объяснят — чё это такое, значит. От других всех сейчас надо вот что сделать: разбивайтесь человек по пять все и выбирайте старшего себе. Значит, трупы эти все, блять, вилами и на прицеп — трактор щас пригонят. Руками не трогайте — мало ли чё… За околицу вон их — и сжечь нафиг. Потом по улицам идите и там собирайте. Ну и так далее. У меня всё теперь. — и Семён, надев кепку, покинул свою трибуну.

…Только уже поздним вечером, часам к одиннадцати, кушалинский причт собрался в полном составе в доме у батюшек. Сил никаких не осталось — ни моральных, ни физических. С чем Бог послал — повечеряли, и, подперев двери, повалились спать. Чтоб уже с раннего утра, по уставу, приступить к нелёгкому труду Службы Господней.

Это нормально — у многоквартирки, где жил Староста, народ толпился и днём, и ночью. Сегодняшний вечер не стал исключением — когда Федя подошёл к подъезду, людей, ожидавших, когда Староста уделит минутку — другую их делам, хватало. Тут же был и Волчок, сидевший на карачках и покуривавший с двумя своими мужиками — техниками. А так, вокруг, кто сидел, кто стоял — народ разномастный был: кто с дальних деревень, хуторов; бабы — из полевой бригады; кто-то малознакомый — видимо, из дровосеков, если память не врёт… И всем чего-то от Старосты нужно. А главное, кстати, что на всех у него хватало и сил и времени. Недюжинной трудоспособности старик, Пётр Василич.

— О, Федь, добрый вечер, чё один-то? — протянул другу руку Саня.

— А чего кагал собирать, Волчок?! Меньше народу — больше кислороду. — похлопал Саню по плечу Фёдор. — Ты как — покумекал уже?

— Ну так, в целом. Дай-ка спички-то. — повертев в руках сигарету, попросил Волчок.

— На. — Фёдор, порывшись в карманах, протянул ему коробок. — И чё?

— Да мы завтра к вечеру готовы будем. Моих мужиков-то вроде знаешь — Коля, Максим. — представил своих техников Саня.

— Встречались. — Фёдор пожал руки Саниным ребятам.

— Ну мы вот вместе пришли поговорить, нюансы есть, Федь.

— Конечно, нюансы. У тебя, Волчок, всегда нюансы. — хмыкнул Фёдор. — Щас батюшка явится, поделишься. А сам-то — у себя?

— Ну. Сказал, как ты да батюшка явитесь, чтоб поднимались сразу.

— Ясно. А, вон и отче, дай ему Бог здоровья. — из-за угла показалась телега, на которой обычно передвигался Отец Паисий.

Телега подкатила к подъезду и Отец Паисий молодцевато соскочил на землю, поправил рясу, степенно благословил ожидающих.

— Федя, Саша — давно ожидаете? Староста ждёт ли? А то я по церковным вопросам задержался — видите как. — поприветствовал ребят батюшка.

— Ну у всех дела. Ждёт нас Сам.

— Ну, с Богом тогда, пойдёмте. — Отец Паисий направился в подъезд.

— Ага, явились, родимые. Проходите. Проходите, не церемоньтесь. Надо, конечно, куда-то в дом, в село переезжать, всё недосуг, а тут не развернёшься, всё вверх дном, доколе же… — здороваясь и пропуская гостей в квартирку, причитал Пётр Василич. — Вот, чайку заварил, сейчас попьём, обо всём потолкуем. Саша, ты продумал всё?

— Ну как, Пётр Василич?! Конечно. Что по моей епархии, значит — докладываю. Идём мы, техники, значит — нас пять человек, я — шестой. Больше нельзя — мало-ли что на Селе будет пока нас нет. Максим, значит — Волчёк пальцем показал на своего спутника — за меня на Селе останется. Второй, Коля — идёт. По технике теперь, значит. Камаз берём наш с будкой — проверен, заправлен. Коля вот, на нём. — показал на Николая Волчёк. — Берём ГТСку лесхозовскую — на ней люди поедут в основном. Проверили, траки подтянули, заправили. Ну, и трактор сидоровский берём — Женьки Сидорова который. Он самый надёжный из оставшихся, чё там… Ну и Женька на нём, а кто ещё?

— Так Женя же с дровосеками работает вроде — нет? — спросил, наливая чашку чая Отцу Паисию Русков. — А вместо него тогда кто?

— А это я не знаю, Пётр Василич. Моя задача какая? — спланировать и подготовить рейд, как Фёдор сказал. А вот кто дрова из леса тащить вместо Сидора будет — это не проблема. И техника есть рабочая, и трактористов — полсела. Назначу.

— Добро, Саша. Какие ещё вопросы, ко мне конкретно?

— Ну какие, Пётр Василич? Припас чтобы Тина выделила, ну и, покурить мужикам тоже. А то, последнее время, к ней на кривой козе не подъедешь, ёперный театр. Как чё подделать, отремонтировать — с улыбочкой всё; как что от неё — по рабочим вопросам, кстати — то снега зимой не выпросишь.

— Да что вы за люди такие, Волков??? — всплеснул руками Отец Паисий. — Того и гляди к Господу, а всё одно у вас: курить, курить, дайте им курить.

— А люди стресс снимают так, батюшка, курят. А я чего — я что за всех отдуваться обязан? Просят ребята — дайте курить. Это у Феди вот — люди лесные, каждый день с нечистью, а мы? Мы техники. Мужики, между прочим, побаиваются. Ну что вы, не понимаете совсем?!

— А вот будет тогда стресс вам, когда на крыльцо храма не пущу! Совсем взбесились… Значит так, Пётр Василич — ответственно говорю — с этим надо что-то делать. Возможно — времени нет, а им всё как об стену горох. На такое дело, скажу я вам — с молитвой надобно идти, а не с сигаретиной, как вы привыкли. Бесовщина, прости Господи.

— Да ладно, отче. Не нам судить. — махнул рукой Пётр Василич. — Христос-то нам что дал? Свободу выбора… они и выбирают. Ладно, ещё что? — снова повернулся к Волчку староста. — Тину завтра с утра сам навещу… что-то много про неё люди говорят… проверить нужно. Список ей, как положено, всё выдаст — это я тебе обещаю.

— Вот и ладно. — обрадовался Волчёк. — Но я Феде уже говорил — есть и нюансы.

— Какие, нахер, нюансы? Говори по-русски-то. — осклабился Федя.

— Такие. Американца быстро на ноги не поставим.

— Ну здравствуйте. — стукнул кулаком по столу Федя. — И чё?

— А чё ты орёшь-то? Успокойся — есть решение.

— Какое — на дорогах тягач поискать?!

— Федь, ёперный театр, мож тогда сам за меня скажешь, а я пойду?

— Ну-ка успокойтесь-ка — вы, двое! — прикрикнул на друзей Русков. — Отудобило? Продолжай, Саша.

— Ну, у нас прицеп сельхозник за станом торчит. Завтра снимаем с него поворотную ось, ставим на неё седло с тягача — это мы всей командой за полдня управимся, так мужики? — обратился за поддержкой к своим Волчёк. — Ось на дышло к сидоровской «стопятидесятке» — и вперёд. Так пойдёт, Федя? — заглянул в глаза к другу Саня.

— Тебе виднее. — отмахнулся Фёдор.

Русков подвёл итог перепалке: — Так и решим тогда. Действуйте в этом ключе, Саша. По инструменту, топливу, боеприпасам всё решили?

— Да.

— Тогда больше не задерживаю. Иди — сам готовься, людей собирай. Доброй ночи.

— Подготовку твоих к рейду сам проверю. — ввернул Фёдор. — Завтра вечером — у вас на стане сбор. Я старшим, ну, соответственно, и спрошу. Давай, Волчёк, без обид.

— Всё, тогда всем доброй ночи. — и техники оставили скромное жилище Рускова.

Минут пять трое оставшихся прихлёбывали чай. Наконец хозяин нарушил молчание.

— Федь. Как на духу давай — оцени мне степень риска.

— Высокая, Пётр Василич. Чё скрывать-то.

— Поясни. Вы-то — сходили и вернулись. А теперь?

— А теперь и народу больше — и неподготовленного тоже. Мы-то мышкой. А тут не получится. Техника, шум. Шум их привлекает. И времени операция займёт.

— Я на тебя шибко надеюсь, Федя.

— Да я понимаю, Пётр Василич. Но и техника с топливом для нас сейчас бесценны. Будем рисковать.

— Да. Правильно ты говоришь.

Отец Паисий отёр бороду и отставил свою чашку.

— От причта — отца диакона посылаю. Феофана. Одного. Больше некого выделить — все по лесам и по полям работают.

Срамнов с Русковым переглянулись и закивали головами, соглашаясь — ни добавить, ни убавить к сказаному батюшкой. Как ягоды и грибы пойдут — ежегодные запасы надо пополнять, а в лесу ведь кто на собирательстве — дети ведь в основном. А в лесу — как раз самая опасность. В поле-то не так страшно, а вот в лесу — там да. Бригад таких в селе три — и к каждой по два духовных прикреплено. Плюс по две телеги конных — самим передвигаться (а собирать ходят и за десять, и за пятнадцать километров, в сторону бывшего полигона, и в сторону болот, что кольцом опоясывают каскад карстовых озёр, добраться на которые посуху невозможно), также святую воду возить, иконы и другой инвентарь, используемый причтом для защиты периметра, внутри которого собирают лесные дары. А без этого никак, и правила эти написаны кровью, в том числе — детской. А с духовными и охраны по трое-четверо мужиков вооружённых. Но и в поле тоже — не сахар. И из леса нечисть прёт, особенно — с полигона. Поэтому полевым работам с той стороны Села всегда уделялось особое внимание. Там всегда кто-то из причта дежурит, а так-то дежурные духовные в храме находятся обычно, и если что — быстро выезжают на место. А на все участки работ духовных не напасёшься. И сколько бы Отец Паисий на это особо верующих селян не рукополагал — всё одно — не хватает, а оттого и казусы случаются время от времени разные. Слава Богу, уже во всех рабочих бригадах выделились как-бы неофициальные бойцы с неведомым, как, например Политыч у Фёдора в команде, они и решают стандартные вопросы обычно — исчезники всякие, касперы, убыри…

А отец Паисий продолжал: _ Поэтому особенно попрошу тебя, Фёдор. Особо — отметь — особо внимательно присмотреть за ним, Феофаном. Он мужчина здоровый, горячий. В брани с погаными, ты знаешь, закалён. Но он у меня один такой, сам то я бы не отпустил — так ведь просится. Как я откажу… Обещай мне, что я прошу тебя, Федя.

— Обещаю, Отче.

— Ну добро. Ты сам тоже проверь, как он соберётся.

— Конечно.

— Тогда, как я понимаю — послезавтра стартуете? — спросил Русков.

— А чего ждать, Пётр Василич? С утра, по зорьке, за день доберёмся. В город к ночи не попрём — лагерь поставим, переночюем. А уже с утра — туда. А там как Бог даст…

— С собой кого брать думаешь?

— А кого? Вторую группу охранную целиком. И… ну это как батюшка скажет… я бы Нашу Машу попросил…

— Машу? — встрепенулся отец Паисий. — Её ведь ещё не отпустило с прошлого раза. Слабая ещё она.

— Не знаю, батюшка. К ней Ваня заходил поговорить сегодня, ну и, между делом… Хочет пойти. Ну я, естественно, её от себя не отпущу, конечно. И народу нас немало будет. А с её-то даром риск значительно снижается, и это важно.

— Ну, если так… — задумался батюшка. — Пускай. Но ты мне за неё головой отвечаешь.

Наша Маша, как все её называли в Селе, имела дар видеть будущее. Ни много, ни мало. Вот так. Правда, дар этот не давался девушке бесплатно. За каждый «сеанс», как она их называла, Маша расплачивалась жуткими последствиями — головные изматывающие боли, слабость такая, что она на ноги неделями встать не могла. За Машей в такое время ухаживали две старушки, приставленные к ней Русковым — так важен был Машин дар для общины. Шутка ли. Вот, например. Собираются дровяные с утра на участок. Обычный день, ничего особенного — всё как обычно. Проверяют пилы, топоры, снаряжение. Трактор уже завели, готовы выдвигаться. Тут прилетает малец: «Стойте, стойте, куда вы!!! Я от Маши, у неё «сеанс»!!!» Сообщает: на участок, куда сегодня собираются — туда нельзя. Там будет Марево. Мужики хихикают: Марево — это сказки. Бригадир — Михалыч — ставит точку — идём в сторону Найдёново валить. Идут, работают, всё в порядке. Вечером бабы сообщают: на старой вырубке было Марево, сняли с колокольни на видеокамеру. Мужики смотрят через телик: жесть, в натуре Марево. Никто бы не ушёл. Вот, камера снимает. Вырубка, пеньки, дорога. Опа, как-будто жар прокатился между пеньков — это ерунда, исчезник метнулся. И вдруг, мгновенно, накатывает тяжёлый, густой туман, заполняя весь экран. Марево, мать его. Камера приближает картину, и видно как там, в густоте тумана, мечутся страшные тени, возникают и исчезают фигуры… Упаси Бог попасть! Спасения нет — языки выбрасывются из тумана в стороны, ловят кого-то. Редкий, неизученный феномен. Мужики крестятся, благодарят Бога и Машу, а ей, бедняге, предстоит восстановительный период почти на месяц…

Откуда Маша пришла и кто она — на Селе по сию пору никто не знает. Но ценят и любят все — и любя, называют — Наша Маша.

ТОГДА. Кимры. Июль 2010 года. Наша Маша.

Кимры — городок так себе. Наркоманский такой городишко. Почему так вышло — а кто его знает, только вместо мяча кимрские пацаны почему-то предпочли гонять винт. Ерунда какая-то. Занятно получается: присел братишка на винт — полгодика — годик — и в могилку, вот так вот. Прямо напасть какая-то, мать её. Так и с Машуткой Трубниковой случилось. Сначала школа, макияж, дискотеки, первый парень, слёзы — сопли — бросил, потом второй, третий, подружка в Москве на «рынок» устроилась, «поехали со мной, ты чё — дура?? — такие бабки!!!», Москва, какой там «рынок» — проза: по ночам на съёмной квартире феей, по 3 тыщи рублей в час (полторы — мусорам, штуку — сутеру), побег, паспорт так и остался у воротил секс-индустрии, домой на попутке за минет, мама в шоке, отец бухает не просыхая, венеролог — «ой, там целый букет», дома на замок, а что дальше???! Валерка — сосед познакомил с Мовсесом, своим, типа, шефом. Так Маша устроилась секретаршей или вроде того в фешенебельный дом отдыха, где Мовсес заправлял кухней. Вадик, директор заведения, оказался нормальным мужиком — помогал и копеечкой и советом Машке — видной, стройной девахе, и та, будучи постоянно с Вадиком на работе, нафиг, влюбилась в начальника. Ну ё-моё. Сколько же вам говорили — не путайте личного со служебным… А у Вадика там Маша была не одна. В целом, надо сказать, у мужика была губа не дура — и сотрудниц он подбирал по своему вкусу — высоких, молодых и, да, сговорчивых девиц. А что?! Ну и вот. Маша заходит в кабинет начальника, а там перед Вадиком Кира на коленях. Ну это ж беда, правда?! Опять всё по кругу. Слёзы — сопли… ну и так далее. Короче, не мил, не дорог, значит — ну её, эту работу. Ага. Встреча одноклассников — три года прошло, кто как устроился, этот в мусора, тот — в Москве менеджер, подружки все — кто «феит», кто замуж повыскакивали, водочка, пивко, снова водочка, сосед по парте Вовочка, «Машк, да лана тебе, махни, поправит мигом», СТОП. Винт. И всё, пипец, Маша — вниз по наклонной. Вещи из дома, деньги у матери из кошелька — последние: всё как обычно у них.

Через восемь месяцев Маша умерла.

Это случилось в заброшенном детском саду, где Маша с Вовчиком зависали уже несколько дней. Дома она не появлялась уже больше недели. Наверное, её искали, но это ей было пофигу. Кайф — постоянный кайф, ЭТО состояние — больше девку ничего не волновало. Ширнуться — втупить, отдаться Вовчику и тем парням, которых он собой приводил. Да, это было неописуемо. Та жизнь бесила, нахер такую жизнь. Секс втроём, вчетвером сразу в ЭТОМ состоянии — это была жизнь. Рядом, со стеклянными глазами и трясущимися руками, Вовчик готовил очередную порцию, а Болдырь, его корифан, мешал и всё порывался отнять у Вовца ложку. Быкач, нажравшись каких-то грибов час назад, сидел рядом с лежащей на раздроченной кровати Машей, и закатив зенки, шарил у неё под юбкой, пытаясь проникнуть в неё пальцами, но у него не получалось, потому что Маша сжимала ноги, не в силах противостоять его напору — просто не было сил и кружилась голова.

— Машке сперва, Машке — подсунул «баян» Болдырю Вовчик — накати ей, пусть её накроет сперва.

Когда зелье разошлось по Машиным венам, снова пришло ЭТО состояние, мир начал разворачиваться, становиться объёмным, предметы оживали и ей срочно, необходимо стало любить их всех, сразу… Сердце стало биться с невероятной частотой и снова глаза заволокла эта сладостная пелена. Вот кто-то из парней вошёл в неё — мощно и грубо, её перевернули, вывернули, вот вошёл в неё второй — неважно кто. Как бьётся сердце — ого. Кайф. В рот. Маше нужно взять в рот. Вот. И тут щелчок в голове — и тьма. Так умерла Маша Трубникова.

В эту ночь в морге городской больницы, где тело Маши находилось уже трое суток — а как же? — уголовное дело — мёртвые нарушили правило, написанное понятно Кем, правило лежать тихо. Мёртвые встали. В эту ночь они вставали везде. Они бились и стучались в стены и двери трупохранилищ — многоярусных выдвижных шкафов, где тела дожидались своих судеб — кому в землю, кому в огонь — по решению тех, кто ещё жил и имел к этим телам родственное отношение. Машу опознали, и отец с матерью уже отплакали над ней свои слёзы. Мёртвые, кто имел возможность, бродили и шатались, сталкиваясь между собою в тесном пространстве покойницкой. Они ничего не соображали — просто чувствовали дикий, неутолимый голод. Сторожа сожрали в течении нескольких минут, и теперь его обглоданный до костяка труп, дёргался, пытаясь подняться у дверей покойницкой — но как это сделать без рук и ног?

Машино тело патологоанатом оставил на разделочном столе назавтра — когда приедет следователь из района, тогда решил и вскрывать, а зачем торопиться?! Поэтому, когда Маша очнулась, всё что она увидела, это была пелена. Через какое-то время она сообразила откинуть эту пелену. Простыня, всего лишь простыня. Звуки пришли тоже не сразу, потом. Шарканье, клацанье, скрежетание. Маша поднялась и попробовала осмотреться. Странно, где это я, подумала девушка. Боже, это же морг, Боже. Но страха не было, как не было и других чувств. Эти голые люди, бродящие вокруг — мёртвые, догадалась Маша, и её эта мысль не удивила. Я умерла — спокойно домыслила она. Но если так — почему нет чертей и ничего не горит? Вот он какой — ад. Дежурный свет, оставленный на ночь в покойницкой был тусклый и мигал, но даже при нём Маша смогла рассмотреть синяки на своём мертвенно бледном теле, свою пугающую наготу. Я мертва, ещё раз подумала она — но я соображаю. Странно. Но не страшно. Всё доступно — морг, мёртвые люди бродят. Никому из них нет дела ни до кого. Боли нет, холода нет, страха нет. Вот она какая, смерть-то. Мама… — подумала было Маша, но чувств и переживаний не пришло. Маша сорвала повязку из бинта и пластыря, которой кто-то зачем-то заклеил её промежность. Зачем? — подумалось Маше… Девушка была абсолютно нага, и когда слезала со стола на кафель пола ей подумалось, что он наверняка отвратительно холодный, но когда ноги коснулись пола холода не было. Странно. К ней подковыляла голая отвратительная старуха, заплывшая жиром и громко клацающая зубами. Труп — подумала Маша и оттолкнула мерзкое тело. Старуха никак не отреагировала. Девушка подошла к закрытой двери покойницкой, перед которой выкидывал антраша на полу обглоданный костяк охранника и встала, глядя на него. Его сожрали мертвецы — посетила Машу мысль, но она её не ужаснула. — Я голая, а где одежда? Потом она посмотрела внутрь покойницкой, где бродили толкаясь, мертвецы и поняла, что одежда — лишнее. Повернув ключ, Маша открыла дверь и вышла. Покойники потянулись в выходу за ней. За дверью было темно, но Маша видела всё другим зрением. Каталки, целые и поломанные. Ворох простыней. Зачем это всё? Это подвал, там за поворотом будет лестница. Поднявшись по ней на следующий этаж, Маша заглянула в окошко. Я в больнице, — пришло понимание. Маша вышла в коридор первого этажа. Сзади слышалось шаркание — мёртвые шли по пути, проторенному Машей. В коридоре первого этажа практически никого — тусклый свет, на полу разбросаны страницы чьих-то медицинских карт, перевёрнутые стулья. В углу, за стойкой регистратуры, слышится чавканье и утробное ворчание — покойник кого-то ест — спокойно подумала Маша. Пусть себе ест, мне-то что. Вот двери на улицу. Рассвет, и первые лучи солнца на Машином лице. Не греют — возникла мысль — правильно, я ведь умерла. Люди — э, нет! — покойники уже, бродят повсюду. Распотрошённый труп милиционера прямо рядом с перевёрнутым «козлом». Рядом валяется автомат. Надо взять — пришла мысль. Маша подняла автомат, и рука почувствовала что-то липкое. Кровь. Ну и что. Маша, голая, с автоматом в руке, шла по улицам родных Кимр, а за ней брела толпа покойников. Она обернулась, но чувств не возникло… Как хорошо я вижу. Не тепло, не холодно. Зачем они идут за мной? Подумалось, что надо бы зайти домой — сказать матери, что произошло. Так Маша добрела до моста через Волгу и пошла по нему. И тут она увидела то, отчего её затрясло. Там, на горизонте, за домами, в лучах солнца стояла огромная, неописуемо огромная фигура. Кто это, Боже, кто это? — с этой мыслью пришёл страх. Не ведая, не понимая почему, Маша рухнула на колени, боясь снова увидеть эту невыразимую фигуру. Мёртвые, шедшие за ней, толпились чуть сзади, закрывая глаза от этого зрелища — мёртвые подвывали, падали на колени и на землю — они боялись!

И тогда в Машиной голове возникли как-бы слова и картины. Не произнесённые и не услышанные, не написанные — нет, не такие. Просто возникли. И Маша узнала тогда, как устроен мир, и что Добро, и что Зло, как было, как есть и как будет. Она узнала, что есть Бог — огромный, добрый, милосердный, очень старый, но всемогущий, и есть Он — тот, что с давних времён сражается с Богом, Бог мог бы повергнуть его, но настолько добр, что даёт шанс на жизнь даже Злу, и сонмы добрых и злых существ, и смысл жизни, и ужас смерти, и Рай, и Ад, и что это — не какие-то конкретные места с координатами — нет, но они тут, в Царстве Господа, и как ночь меняет день, так и рай и ад, меняют друг друга здесь, на Земле. И что были и другие цивилизации, и есть сейчас — но не здесь, и будут, и жизнь была всегда и всегда будет. Узнала Маша и то, что происходит сейчас в каждой точке этой планеты каждую секунду — не больше и не меньше. И сердце девушки забилось.

….СМЕРТИ НЕТ……НЕ УМРЕШЬ НИКОГДА…..СЛУЖИТЬ ЛЮДЯМ….СЛУЖИТЬ БОГУ….НЕ БОЙСЯ МЁРТВЫХ, ОНИ ЖИВУТ ДРУГОЙ ЖИЗНЬЮ….ИДИ ПО ДОРОГЕ НА ГОРИЦЫ ДО КОНЦА…ПОЗНАВ ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ НЕ УМРЁШЬ НИКОГДА…ВОИНЫ БОЖЬИ СОЙДУТСЯ ВМЕСТЕ ТАМ, ГДЕ РАНЬШЕ БЫЛИ ВРАТА ВАВИЛОНА…ХРИСТОС УЖЕ НА ЗЕМЛЕ…ИДИ ПО ДОРОГЕ НА ГОРИЦЫ ДО КОНЦА… ИДИ ДО КОНЦА И БУДЬ С НИМ ДО КОНЦА… МЁРТВЫЕ БУДУТ ИДТИ ЗА ТОБОЙ… ВЛАСТЬ НАД МЁРТВЫМИ.

Маша лежала посередине моста и рядом с ней лежал автомат. На закате она пришла в себя. Никакой фигуры больше не было. Вокруг стояли, лежали и сидели мёртвые. Бедные — подумала Маша, глядя на них.

Прошло две недели, и в день, когда красное солнце нового, страшного мира уже клонилось к закату, на передовой пост у Перелог, устроенный мужиками на мосту, из-за поворота, вышла странная пара: молодая девчонка, бормотавшая молитвы, прости Господи — в чём мать родила, босиком! — и старая мертвица, которая несла в руках АК-47. С пустым рожком. Мертвицу, понятное дело, мужики порубили на куски — а ведь странно, та даже не пыталась проявить свойственную этому племени агрессию, неизбежно посещающую этих при виде или наличии неподалёку живых людей. Да что там — никто не подумал… А девку — ту обмотали простынёй, найденной в ближайшей хате, и, как положено, на подводе в Село отправили. Привезли, святой водой обмыли, одели, накормили чем Бог дал. Спать положили. Двое суток провела девка без сознания — а как очнулась, обвела мутными глазами комнату.

— Мама! Где моя мама?! Что вы с ней сделали?!

Спаси Господи.

Бывший премьер-министр, а ранее — Президент бывшей Российской Федерации Владимир Владимирович Кутин, одетый с иголочки в брюки карго и свитер-милитари защитного цвета, в тёмных очках от Бугатти, которые он последнее время, казалось, никогда не снимал, сопровождаемый спешащими на шаг сзади за ним молодым священником лет тридцати, в простой чёрной рясе с крупным золотым наперсным крестом с камнями, выдававшим совсем непростое положение своего владельца в современной церковной иерархии, и крупным подтянутым мужчиной в полевой униформе Спецназа РФ, лысого, с жёсткими чертами лица и волевым подбородком, по возрасту который одинаково мог соответствовать и сорока, и пятидесяти годам или около того, с отличительными шевронами подполковника, быстро шёл по коридору правительственного бункера по направлению к кабинету Президента. Когда Кутин и сопровождающие его лица вошли в приёмную, два бойца в полном обмундировании щёлкнули каблуками берцев, отдавая честь второму лицу государства, и Кутин, осмотревшись в приёмной по сторонам так, словно он пришёл сюда впервые, показал своим сопровождающим на кресла справа у стены:

— Так. Вы присядьте тут пока, подождите. Bы с дороги, чаю попейте хотя бы.

— Спасибо, Владимир Владимирович. Не привыкать. — ответил за всех офицер.

— Да? Ну ладно. Посидите тогда. — и пройдя мимо снова взявших на караул бойцов, открыл дверь в кабинет Президента.

Кабинет был совсем не маленьким. По левой стене находилась световая панель, имитирующая как-бы стекло с видом на Москву с одного из верхних уровней башни московского Сити. Выглядело практически правдоподобно, ну и, конечно, немного всё-таки скрадывало понимание того, что на самом-то деле, посетитель находится сейчас глубоко под землей. В Сибири, да, и отнюдь не в Москве. По центру кабинета стоял громадный стол — заседания правительства происходили теперь именно за ним. Три кресла во главе, в президиуме: Волков, Кутин и Его Святейшество — Патриарх Русский Кирилл. Тем, что осталось от некогда громадного государства — России — управлял теперь триумвират. Кутин прошёл к президиуму, отодвинул стул, присел и потормошил за рукав спящего прямо за столом Президента.

— Ау, Дим. Давай, просыпайся. Ты как?

Президент Волков дёрнулся и поднял голову, озираясь по сторонам.

— Уф. Это ты Владимир Владимирыч… Сколько уже? — спросил Кутина Волков, протирая кулаками заспанные глаза.

— До фига уже. Я чего пришёл-то: Отец Филипп с Сорокиным вернулись.

— Да ты что!

— Ага. Щас вон сидят, ждут в приёмной.

— Погоди. Дай в себя придти.

— Ну, давай приходи. Выпьешь чего? — спросил Кутин, показывая пальцем на бар.

— Воды достань просто.

Кутин встал и открыл дверцу бара — послышался звук Гимна РФ.

— На, пей. — и бросил Волкову бутылочку со святой водой, местного монастырского розлива.

— Спасибо. — Волков свернул крышку бутылки, сделал длинный глоток. — Уфф. Ладно, зовём что-ли?

Кутин подошёл к панели связи и нажав кнопку сказал: — Отец Филипп, подполковник Сорокин. Пожалуйста, войдите.

Через минуту двое — священник и офицер, вошли в кабинет. Подполковник отдал честь, а батюшка перекрестил Президента и кивком поклонился.

— Здравствуйте. Отец Филипп, Борис Сергеевич. С возвращением вас — Слава Богу. — подошёл поздороваться с вошедшими за руку Волков. — Располагайтесь, пожалуйста — и к делу. Чай, кофе, кушать хотите?

— Я, если честно, от кофе не откажусь, Дмитрий Анатольевич. — виновато сказал, присаживаясь за стол и открывая портфель, Сорокин. — Пока ждал — передумал…

— Ну а я за компанию тогда уж тоже, спасибо. — присел рядом с Сорокиным отец Филипп.

Кутин снова нажал кнопку селектора: — Так. Елена Максимовна.

— Слушаю вас, Владимир Владимирович! — ответил бодрый женский голос.

— Нам, пожалуйста, кофе сварите. Покрепче. И не в чашки, а кофейничек сразу, да? И лимончик принесите.

— Лимончика нет, Владимир Владимирович… — виновато и ужимисто ответил голос из динамика.

— Ну ладно. Хорошо. Сами подумайте тогда, всё.

— Всё исполню!

Кутин сел рядом с Волковым и, поиграв желваками просто сказал:

— Вы вернулись. Хорошо. Докладывайте.

Подполковник встал было с места, но Кутин жестом показал ему — мол, сиди. Сорокин присел обратно и начал:

— Господин Президент, Господин Премьер-Министр. Позвольте я начну. — остальные участники беседы кивнули, и Сорокин, обращаясь в основном к заметно нервничавшему Волкову продолжил. — Задание, поставленное моей группе Командованием и Вами, в целом, выполнено.

— В целом, Сорокин — это как? — перебил его с ходу Волков.

— В целом, Дмитрий Анатольевич, это на 90 процентов. Докладываю. Моя группа, следуя плану операции, поставленному мне Командованием, с приданной группой священнослужителей, возглавляемой Отцом Филиппом, имела целью: добраться до объекта «Тау», ведя непрерывную разведку местности и мониторинг активности некрогенеза и…э….. иного потустороннего генеза. Задача выполнена и электронный контент передан в отдел «К». Прошу зафиксировать следующие важные факты в изменении этих данных от предварительно имевшихся в нашем распоряжении. Налицо значительное уменьшение… поголовья ходячих мертвецов. Встречающиеся особи менее активны. Замечены и зафиксированы новые, незамеченные ранее формы — а именно: э, как сказать… — замешкался, протирая лысину, подполковник.

— Да попросту, своими словами, Сорокин. — подбодрил офицера Президент.

— Ну как вам их описать.. — Борис порылся в портфеле и достал пару снимков, протянув их Волкову. — Такие вот. Да хрен их знает, что это. Мы их, между собой, хоботниками окрестили, так отче?

— Да. — присоединился к разговору, до этого внимательно слушавший беседу молодой батюшка. — А по-иному и не скажешь, прости Господи.

Отец Филипп встал, и обойдя стол, подошёл к внимательно разглядывающим снимки Кутину и Волкову.

— Видите? Отличительная особенность: хобот. Скрытные существа, господа. Явно обладающие интеллектом. Внимательно рассматривал наши вертолёты этот вот, мы его сфотографировали. Качество, конечно, страдает. Разрешение снимка сильно увеличено. Мертвые, те прямо-таки вокруг них кучкуются, да. Напрашивается вывод о некоем симбиозе между этими вот — хоботниками — и мёртвыми. Имею полагать также, что оные каким-то образом являют собой… ну, скажем, пастухов мёртвых. Ну, или, другими словами — контролируют их.

Кутин обернулся к батюшке с немым вопросом в глазах.

— Именно так, Владимир Владимирович. При этом встречались с ними мы всего дважды — но поверьте: из этого опыта такой вывод напрашивается.

— Вон как. Твою мать. Воистину — Божий промысел иной раз шокирует. Или тут другой творец подсуетился? Как считаете, отче? — с юморком спросил священника Кутин. Батюшка перекрестился и в смущении развёл руками.

— Подпишусь под утверждением отца Филиппа. — вставил реплику Сорокин. — Этого мы отсняли с борта. Где, отче?

— Городок какой-то облетали. Ближе к цели уже.

— Да. А вот второго встретили около «Тау». Пытались щёлкнуть — ну, э… убить. Не смогли. Передвигается как ураган. Мгновенно.

— Как это? — спросил Волков.

— Вжик — и переместился. Неясно как. Очень быстрый.

— Дааа… этих ещё нам не хватало. — встал с места Кутин и начал мерить шагами кабинет. — Когда Патриарх вернётся — порадуется.

— Я продолжу, господа? — спросил Сорокин.

— Валяй. — махнул рукой Кутин.

— Далее. Отмечу, что человеческой активности в зоне нашего полётного контроля не замечено.

— Ну, это понятно, — махнул рукой Волков.

— Объект «Тау» разрушен, скорее всего, применением высокоточного оружия — КР, видимо….

— Сррраные пиндосы!! — в сердцах сплюнул на пол барражировавший по кабинету Кутин. — Уроды!

— Ну, если честно, надежд мало было и так — попытался успокоить гнев Кутина Волков.

В этот момент в дверь постучались, и дама в военной форме вкатила сервировочный столик с нержавеющим кофейником и чашками.

— Спасибо, Елена Максимовна — оставьте там. — махнул рукой рассерженный Кутин, и секретарша, пятясь задом притворила дверь. — Давайте кофе попьём, ребята. — сказал Кутин, раздавая остальным чашки.

— Тем не менее, нам удалось пробиться в подземные помещения и изъять жёсткие диски с данными. — продолжил Сорокин. — Более того, резервное питание на «Тау» с горем пополам функционирует. Нами снят работавший передатчик с накопителем данных. Он доставлен и передан на расшифровку в отдел «К».

— Вот видишь, Дима??? Я говорил! В Союзе знали что делать, и как делать! — в сердцах бросил Кутин.

— Продолжу. — парировал неловкую ситуацию Сорокин. — Строения и подземные сооружения, где по планам находилась собственно аппаратура «Тау», полностью разрушены. Господа — мы имеем только одну надежду теперь — объект «Зета». Если я полностью владею вопросом. В противном случае, информация, получаемая от нашей аэрокосмической группировки, полностью утрачена.

— «Зета». — Кутин подошёл к интерактивной карте, открывшейся на правой стене кабинета. — Это практически сейчас, как на Луне.

— Это так, Владимир Владимирович. Понимая всю важность и необходимость, операция на границе Тверской и Московской областей — это фантастика сейчас. — потупив глаза, промолвил подполковник.

— Сорокин. Надо изыскать возможность. Без наших спутников — мы как слепые в стену тычемся. Мы восстановили авиаразведку — но этого мало. Мы в состоянии войны, Сорокин. И мы критически не имеем информации о нашем враге, понимаете? Может быть сейчас закадычный друг Дмитрия Анатольевича господин Убама, мать его, собирает на одной из своих баз авианосную группу, тогда нам, Борис Сергеич, пиздец…. — Кутин выдохнул. — Нам нужна «Зета», Сорокин. Отдыхайте, потом идите к нашим аналитикам, берите их за яйца и считайте, планируйте операцию по минимаксу. Всё, что мы имеем сейчас — в вашем распоряжении. Времени нет. Вам понятно?!

— Так точно, господин Премьер-Министр! — тихо ответил Сорокин.

— Я добавлю, можно? — подал голос отец Филипп.

— Конечно, отче. — повернулся к батюшке Кутин.

— Я хочу напомнить, что одной из основных задач отдела Патриархии, возглавляемого мною, является сбор на покинутых территориях православных святынь — икон и мощей. Наверное, не стоит напоминать, что эта задача не менее важна, чем иные мирские и военные, в том числе и та, о которой говорил сейчас Владимир Владимирович. Тверская и Московская область — это кладезь духовного оружия, так необходимого сейчас Церкви в целях брани с нечистью — а эта, братья мои, брань ежедневно уносит жизни русских солдат и священников. В то же время Владимир Владимирович абсолютно прав. Государство наше сейчас на войне и восстановление контроля за спутниковой группировкой — наиважнейшая задача. Итак, мы должны обсуждать исходя из этого развёрнутую операцию на удалённой территории, подвергшейся, вероятно, ядерным или бактериологическим ударам противника, о которой мы несколько лет не имеем никакой информации. Мы не знаем, есть ли там люди. Но, возможно, данные, полученные из радиопередатчика «Тау», дадут ответ. Борис Сергеевич, ведь там же стоял очень мощный передатчик, я правильно понимаю?

— Ну конечно, отче. Вот только принял ли он чего… вопрос.

— Да. Это — да. Предлагаю совместную операцию — армейско-церковную. Ну или — церковно — армейскую.

— Сорокин — что думаете? — спросил офицера Президент.

— Дмитрий Анатольевич, в целом — только один вопрос. Десант? Вертушки наши туда не дотянут, а дозаправка под вопросом. Если только наши «стратеги» не поскидывают топливо по маршруту… а что — это идея!

— Думаю, да. Это возможно. На парашютах. — живо включился в обсуждение начавший уже было снова барражировать по кабинету Премьер. — У нас есть МЧСовские Ми-26 — две штуки, у нас тут. Они двадцать тонн на борт берут. Правда топлива сожрут… да и хрен с ним. Берёте один и два двадцать четвёртых — нормальная группа. Значит, задачи — пиши, Боря! Первое — «Зета». Второе — по маршруту в трёхсоткилометровом коридоре — проверить все объекты по стратегической карте Р-96. Понимаешь о чём я? Аэродромы, склады, объекты. Проверить, что в каком состоянии. Нам скоро возвращаться, Борис.

— Принято.

— Третье. По данным отдела стратегических операций РПЦ — отработать все объекты в этом же коридоре. И четвертое: вернуться живыми. Нам ещё предстоит возвращать нашу страну — другие за нас этого не сделают. Нет больше никаких «других», только мы остались.

— Понял. Разрешите выполнять?

— Подожди. Выспитесь сперва. Потом уже планировать начинайте. На подготовку — ну, неделя.

— Служу Господу и России! — священник и офицер встали со своих мест.

— Отдыхайте, ребята, и за дело! — напутствовал их Волков.

Когда посетители вышли, Кутин подошёл к Волкову и приобнял его за оба плеча.

— Не так всё плохо, Дима, не так всё плохо. Мы удавили натовскую гидру на Дальнем Востоке и вышвырнули их с Сахалина. Я разговаривал утром с Ху по спутниковому — китайцы потихоньку очухиваются, но проблема решена — их осталось не так уж и много. — ухмыльнулся Кутин. — В ближайших десятилетиях они к нам не сунутся — им сейчас выгодно дружить с нами удалённо. Ху сказал, что по его данным, в Японии больше нет японцев. Они сглазили — очень много смотрели и снимали фильмов про призраков и всё-такое. Казахи молчат, у них там проблемы, говорит Ху. Я его к нам пригласил, кстати.

Кутин присел за стол и посмотрел на часы.

— Не так всё плохо. Нам бы вернуть контроль над спутниками… чтобы быть уверенными, что твой чёрный друг занят своими проблемами.

— Кончай стебаться, Володь.

— Ну ладно, ладно. — премьер встал из-за стола. — Я пойду — у меня завтра вылет с Синельниковым. Пройдёмся над побережьем. Ты тоже иди спать. Вроде всё решили.

— Да, нaверное. До завтра. — тоже встал, поправляя пиджак, Волков.

Кутин уже открыл дверь и вышел, но как-то резко остановился вдруг, сделав шаг назад, вернулся обратно и прикрыл дверь снова.

— А этот Сорокин, молодец, да? Какую-то уверенность проецирует — сказал, как бы уверяя сам себя в этом, Кутин. Потом погрозил Волкову пальцем, добавляя. — Мы скоро вернёмся домой, Дим. И тогда это будет уже совершенно другая геополитическая картина. Другой мир — наш мир, Дима. Это я тебе говорю.

Фёдор вышел на крыльцо по самой ранней зорьке. Как спал, так и вышел — в семейных трусах и майке. Кого стесняться в такую рань? Федя любил такие вот летние рассветы: с самого детства, из глубины души. Он присел на ступеньку крыльца, выщелкнул из пачки сигарету, размял её и чиркнул спичкой. Затянулся, выдохнул. Класс.

Вот взять всю эту ерунду теперешнюю, подумал, глядя на тлеющий огонёк Фёдор. Есть ведь и откровенно полезные стороны, при всей непонятке-то. Если вспомнить, ну, до того, как Случилось. Суетились. Чем старше, тем жизнь как-бы горше. Запахи все исчезли когда? Ну годам к двадцати пяти. Это те, детские запахи. Как в детстве. Такие например, когда он летом из города в деревню приезжал. Запах дома, керосинки, дерева, сена. Какие эмоции пробуждал он в детской душе! Он ведь пропал, потерялся. А сейчас? Вот он снова! Добро пожаловать в детство! Нет, подумал Федя, кроме шуток — для меня это очень ценно. Славно вот так посидеть на ступеньке старого деревенского дома ранним летним утром, остро чувствуя все эти, утраченные было, запахи и детские эмоции. Федя докурил самую сладкую, утреннюю сигарету, и встал, вздохнув, прощаясь с нахлынувшими сантиментами. Чё страдать-то. Надо завтракать, брать Ивана — и в Село. Сегодня общий сбор всей группы, проверка снаряжения, получение довольствия, проверка техники, решения массы вопросов. Таких рейдов давно уже не проводили, и лажать нельзя.

Фёдор быстро оделся, взял пару яиц из сельника, сковороду и через сарай прошёл в огород разжигать печурку — готовить завтрак. Лето — смысл топить лежанку в доме какой? На улице-то комфортнее, по-любому. Печурка у Фёдора была сложена в огороде специально для таких дел — приготовить чего поточить по-холостяцки, чайку вскипятить. Растопил, подкинул полешки, поставил сковородку. Метнулся на ледник за маслицем. Лафа — яишенка, да чайку чашка. Пища-то скромная, а в походе-то и том мечтать только приходится, так и к этому Фёдор давно привык. Здоров как бык, такой завтрак мужику — так себе, считай — налегке пошёл. Пока Федя ковырялся со своими кухонными делами, неожиданно сзади вырос Иван.

— Чё мостыришь, братан? — хлопнул он по плечу друга. — О, яишня. Ништяк.

— Блин, Вань, заебал. Подкрадываешься сзади всегда, ёбну точно когда-нибудь. Не спиться что-ли, на дурь попёрло? — пробубнил, продолжая ковыряться на своей импровизированной плите, Фёдор.

Ваня зевнул и присел за стол, стоявший рядом с печурой.

— Да ладно те, привычка уже красться, сам такой же. Угощаешь?

— Да жри, лиходей. Только за яйцами в сельник сам мечись.

— Да ладно. — встал, готовый к походу за яйцами, Иван. — Ещё чё захватить в доме?

— Кружку себе захвати. О, и сахар бери себе, если будешь. Я без сахара пью.

Мужики сидели за столом и потихоньку поедали Федину яичницу, запивая чаем. Идиллия, в общем-то.

— Вань. — обратился к другу Фёдор, прихлёбывая из чашки. — А чего ты пустой-то?

— Так мы-ж в Село вроде. Нахера тащить с собой всю тряхомудию?

— Я тогда обрез возьму — мало-ли что. И на старуху бывает проруха.

— Да бери, хуле. Можешь и молот прихватить — таскать-то тебе. — съязвил Ваня.

— С нашими — Асланом, Политычем и Папой — стрела у нас на мосту. На каменке. Вместе пойдём. — разбавил паузу Фёдор.

— А когда? — Ваня поднял руку с часами.

— А сейчас сколько?

— Да почти четыре — пятнадцать.

— Ну, тогда, через пятнадцать минут. Пожрал — нет? Вон, сковородку в бочке помой.

Ваня скривил морду, но прибор мыть и тереть при помощи песка в бочке с дождевой водой, всё-таки пошёл. Тихо поругиваясь, Иван привёл сковороду в достойное состояние и присел на крыльцо ждать Фёдора. Тот долго ждать не заставил — быстро выскочил, на ходу натягивая свою любимую «бундесверку» одной рукой, поскольку вторая была занята — прихватил-таки свой обрез, поганец. Деревенские уже спешили по работам. Группами, по нескольку человек расходились по своим участкам — к Селу, в лесные, полевые и иного назначения бригады. Лето на носу — день за два. Спать некогда. Летний день зимний месяц кормит — прохалявишь сейчас — зимой хер без соли грызть будешь. Вероятно — свой собственный. Община развивалась, и работы меньше не становилась. Вот уже где-то за Селом послышался треск пускача, спустя пару минут — ещё — мужики заводят трактора.

Перейдя дорогу, которая шла от старого Бежецкого шоссе, начинаясь аккурат перед въездом в Кушалино, и дальше — на Горицы, Кимры и (Спаси Господи) на Москву, друзья подошли к мосту через Кушалку. Из Вельшина в Кушалино вела дорога-каменка, выложенная булыжниками — один к одному, руками монахов ещё в восемнадцатом веке. Под новым мостом, рубленом в позапрошлом году стараниями велешинских и найдёновских мужиков, шелестела, перекатываясь через старые, вымазанные креазотом, опоры рухнувшего моста Кушалка — речка Федькиного детства. Фёдор никогда не давал волю ностальгии, стараясь обособиться от того, прежнего Фёдора, который вместе со своими деревенскими друзьями днями не вылезали из речки — купались, ловили рыбу корзинами в те, ушедшие теперь уж безвозвратно, счастливые, детские годы. Как и многие, живущие рядом с ним, Фёдор потерял всё, что имел. Свою семью. Многих друзей. Знакомый, комфортный мир своего родного города. С какого-то момента Федя начал понимать — ему-то ещё надо Бога благодарить. Федор-то, тут в Кушалино, он свой. Его малая родина, деревня детства, эти леса, поля, речка вот — они с ним, и от этого как-то легче должно быть, наверное. А вот взять того же Ивана — ему то как? Не, Ванька, конечно, мужик железобетонный. Нет, правильнее сказать — даже попросту стальной. Таких мужиков, как Ваня, если металлоломом кормить — они молотками срать будут. Но и с другой стороны взять — Ванька, он же здесь чужой. Прижился, конечно, по своей природной способности приспосабливаться, но всё же чужой. И ему непросто.

Время идёт, и Бог даст — всё образуется. На всё Божья воля. В трудах, ежедневных заботах привычно забывается самый скользкий вопрос — а что дальше? Дальше-то что??? Если разобраться по-взрослому — срок всей этой ерунде отмерян. Даже если Страшного Суда, о котором без устали распинаются духовные, ещё долго ждать. В первые-то три-четыре года народ работал на энтузиазме голом. Шутка ли?! — на глазах такие метаморфозы у людей творятся. Как улеглось с первым, самым лютым, нашествием гостей из-за гроба, как попривыкли к снующим здесь и там нечистикам, касперам, прочей неестественной байде, кое у кого проснулась эйфория. Херасе! Люди помирать перестали, поголовное выздоровление — не то чтобы, конечно, безусловное: если убырь у кого в лесу ногу там отчекрыжит — новая не вырастет, но так — раки там всякие, диабеты, астмы у людей как рукой сняло. Чтобы кто-то приболел чем — такое уже давно сказками стало. Поэтому спустя какое-то время, как ситуация нормализовалась (вот тоже слово, блин!) — люди стали расслабляться, что ли. А зря, потому что самые серьёзные испытания только начинались. И вот семь лет пролетело, и не заметишь как. Что изменилось в лучшую сторону? Да ничего. Ну, может быть, если только ходунов стало поменьше — больше уже они внаглую на Село не ломятся. Так это на Село! Народ-то варится в своём соку — работа-дом, работа-дом. А на иное-то и новой, Богом данной, форы здоровья не хватает. Варится — и не вкупает что окрест творится, но Фединым-то «лешакам» не надо байки рассказывать! Мертвяки, нечистая вся эта остальная херня — она ведь никуда не делась. Вокруг, где бы лесные не шастали — а уж окружающие-то места обошли не по одному разу, всё вымерло. И там, где раньше жили люди, обжилась нечисть. Фёдору подумалось как-то — если бы, скажем, была такая возможность подняться высоко в небо и оценить ситуацию на сегодняшний день, закрасив территории более-менее безопасные зелёным цветом, а опасные — красным, то, в принципе, зелёный карандаш (фломастер?) с собой на ту штуку, на который можно такой подъём осуществить, можно не брать. Кругом будем одна, сплошная блять, краснота. «Лешие» ходят, ищут, рискуют. Главная задача не выполняется — людей нигде нет. В Селе теперь, а точнее — в анклаве, людей живёт — тысяча двести пятнадцать человек. Точнее, жило несколько дней назад, а вот позавчера калькуляция уже поменялась. Бабу из второй полевой бригады убырь сожрал. Минус один. И счёт идёт только в одну сторону — в минус.

А что дальше??? «Да нихуя. Самый простой ответ. Нужно чудо» — подумалось Фёдору, и он, затушив сигарету, метнул бычок и сплюнул в речку своего детства.

— …..и поэтому они, эти разъебаи, херят на корню то, на чём наша команда держится — я про железную дисциплину, Федь. — закончил свою мысль, клокочущий гневом Ваня. Базарить, оказывается, про крах дисциплины Ваня пытался уже минут пять.

— А, ну да. Правильно всё говоришь. — повернулся к другу очнувшийся от размышлений Фёдор.

— Э, ты вообще здесь?! — наклонился, заглянув Феде в глаза, друг. — Ты меня, блять, вообще слушаешь?!

— Да слушаю, Вань. Чё то оприходовало малёк просто…

— Срамнов — ты соберись, млять, как-то. Ты, я слышал, командир у нас — или я спутал чё? Я те чё говорю? — ты, млять, на часы-то глянь походу. Времени-то уже — пять утра. И где эти разъёбы? Знал бы, что они проспят стрелку — подрых бы с Илюхой.

— Да пипец какой-то.

— Да ни пипец, а ебать надо начинать их, Срамнов. Тебе и все карты в руки. Чё, первый раз что-ли волынят?! А всё потому, что ты, Федул, возжи нахуй отпустил — а надо ебать за такое. Вон гляди — Кавказ с Папой пилят, вальяжные неебацца. — кипел Иван, жестикулируя, и на каждом предложении заглядывая Срамнову в глаза — старая фишка, ещё из Москвы.

Из-за поворота, мирно беседуя о чём-то, одним им известном, не торопясь, топала неразлучная компания — Аслан Алкоев, бывший мент, и Папа — бывший рецидивист-уголовничек. Эти двое, в натуре, друг друга нашли. Они и жили вместе, на краю Вельшина, заняв пустующий дом, хозяева которого — дачники тверские — сгинули, по всей видимости в мясорубке, когда ходуны попёрли.

— Я перебью вас, мущщины, хорошо? — набычился с ходу на подошедших товарищей Фёдор. — Будильник, наверное, просрали — да? А какое ещё объяснение такой херне?

Аслан с Папой посмотрели друг на друга — и прыснули со смеха.

— Понятно. — махнул рукой Иван. — Ну хуле с них взять, Федь? Опять обдолбанные вхлам, небось ещё с ночи держит.

Эти двое заржали ещё громче, заразительнее. Мимо них по мосту как раз проходили три велешинские девки — Алла Громова, Светка Киреева и Анька Лопухина, они работали в школе — а что, кем — этого никто из мужиков конкретно не знал. Глянув на известных деревенских ходоков девки тоже заржали, хватая друг друга за одежду, поздоровались, и хихикая и поминутно оборачиваясь, пошагали дальше, в Кушалино.

— Э, Федя, Иван…. Добрае вам утро, радные маи. — заливаясь смехом, с трудом выговаривая что хотел сказать, Аслан. — Зачем так гаваришь?

— Не, в натуре, а в чём хипиш-то? Чё поезд уходит, нет? — вставил реплику в начинающийся разговор Папа.

— Уходит не поезд, Сань. Уходит дисциплина. Раньше такого у нас не было. Не будет и впредь — я за яйца в разведгруппе никого не держу. В дровяной команде у Михалыча, у полевиков — везде вакансий дохуя — без собеседования возьмут. — лупанул по Папе Фёдор. — Если договор был на пол-пятого, то нехуй опаздывать. И кончай базлать тут — я тебе в любой момент на пальцах покажу где ты неправ. Чё скажешь, Папа?

— Федь, ну ты это… за лямки-то не подтягивай! Мы чё, дуру гоним что ли? Ну да, косяк на нас. Исправим. Смоем кровью, хе.

— Ты слова подбирай с трудом, ага, Саш? — а то накликаешь чё. Хуй с ним, если только на себя, а ты по ходу вспомни, что не один работаешь. Короче — уже шестой час, базарить тут уже не о чем. Всё бы ничё — только я не вижу среди нас Политыча.

— Да пиздец у нас дисциплина стала, мужики. — снова махнул рукой Ваня.

— Раз время уже такое — давайте пайдём уже, да? — предложил как бы между прочим Аслан. — Что Палитыч малчик что ли? Он на виласипеде, дагонит нас или прямо на стан приедет. Пашли уже, да?!

Все четверо — Фёдор с Иваном, огорчённые произошедшим и хихикающие на шаг сзади позади них Аслан с Папой, потопали в сельскую автомастерскую — Стан — на встречу с ребятами Волчка и мужиками из второй охранной команды, в которой заправлял Валера Паратов. Когда они явились на Стан, народ, назначенный в рейд уже практически собрался весь. Тут же, за общим столом у мужиков нашёлся и Политыч, свеженький, побритый, подтянутый, и как оказалось, приехавший одним из первых рано с утра.

— А чё, Федь — проснулся ни свет — ни заря, собрался да поехал. Чего, подумал, мне вас ждать впустую? — объяснил свою ситуацию он. — Я прям сюда, а тут Волчёк уже шурует. Ну и…

— Хуи́. А заехать — сказать чё да как — далеко было? — нахмурив брови, бросил Фёдор.

Тем временем, на стан стягивались опаздывающие мужики, а за столом обсуждалась позавчерашняя судьба кушалинской бабы из полевой бригады — которую убырь размотал. Случай, конечно, вопиющий — дело как раз на поле рядом с полигоном случилось, на глазах четверых мужиков из первой охранной и те ничего поделать не успели, как следовало из истории, в красках излагаемой Севой Кимом, одним из Валериных ребят, на которого Фёдор, в свою очередь, тоже виды имел и сманивал его к себе в команду. Вот, как раз, хороший повод посмотреть на Севу в деле, коль скоро тоже в рейд вместе пойдём.

Вообще, с убырями эта вся канитель достала уже. На полигоне эти твари обжились как крысы на мясокомбинате. Ведь что такое убырь по роду своему? — хрень такая, типа медведя, что ли. Но явно при этом нечистая — ну, потому, понятно, что раньше их не было. Бегает быстро, с копытами, с рогами. Ну, ещё хобот — а это тоже тема, кстати. Так если взять — основная масса нечистиков, ну, звероподобные которые — убыри (или гбыри — кто как их называет), потом шмыги, габберы — все с хоботьём почему-то. Наверное, у Рогатого задумка на них такая. А, ну шмыги — так себе мерзота, мелочь — по брошенным хатам обживается, в целом-то и безобидная. Да и габберов если взять — тоже так себе нечистики, малоопасные — на людей не нападают, всё больше к скоту норовят — овцу стырить, поросёнка. Правда, твари, в Село лезут, как мухи на говно, тоже достали — да и до хрена их, как мух летом. А вот те, новые, на которых «лешаки» в Капатках пару месяцев назад нарвались — те да, стрёмные. Быстрые — ну, как касперы, вроде перелетают даже, а что самое хреновое и непонятное, то таких вещей две — во-первых, шмот какой-то таскают, что другие нечистики не делают, и второе — ходунов вокруг них батальон, млять. Вот один раз только нарвались на эту херню — а больше — всё. У Вани на самом деле появилась теория — Ваня вообще теоретик ещё тот — что эти твари, слоновики, как их Папа погоняет, вроде как с ходунами в симбиозе. Как раз надо это будет с Севой обтереть — он по профессии биолог, ну может подскажет что.

— … а мужики из первой как раз у Ливона рядом с повозкой стоят и воду лакают. — продолжал излагать Сева. — А Даша одна осталась полоть. Что за люди в полевых работают? Ведь ясно же в инструкции — чёрным по-белому написано. На краю поля — меньше четырёх не работать. И парни из первой — тоже молодцы, совсем нюх потеряли. Да ещё у полигонного! Ну от них до края поля — метров тридцать, наверное, было. А гбырь, видимо, в канавке зашкерился и ждал. Ну и понятно, та раком стоит, а этот — цоп её и в лес. Та заорала, понятно, все прихуели, да пока бежали, тот её уволок. Мужики прочесали вшестером, по канаве-то, а толку? Нашли. А он ей уже обе ноги отъел и уволок. Кровищи говорят… — Сева махнул рукой. — Батя их всех вместе так причесал, мало не кажется. А бабы все в шоке теперь, не пойдут больше на полигонное, говорят.

— Видите сами, ослы, что без дисциплины творится? — шёпотом сказал Аслану с Папой Фёдор.

— Фёдор, всё поняли — станем крепить. — ответил ему Папа.

— Значит так, бойцы! — встав с места, поднял руку и взял слово Срамнов. — Мы все с вами вместе идём завтра рано с утра сами знаете куда. Правлением я назначен Старшим. Вопросы, возражения есть?

Народ зашевелился, забухтел. С мест забубнили: «Нет!»

— Тогда у нас следующие вопросы на сегодня. Первый из них: Волчёк, доложи по технике.

— Здорово, Федь. Докладываю: согласно тому, как решили — всё готово, проверено, заправлено. Инструмент, оборудование — догрузим сегодня. Вон всё стоит — иди проверяй.

— На твоей совести, Саш. Вопрос номер два: получить довольствие и боеприпасы. Отец Феофан, как самого благонадёжного члена команды, назначаю Вас ответственным за этот сектор. Да и Тина будет посговорчивее. — ухмыльнулся Срамнов. — Значит, после планёрки нашей — берите пару-тройку ребят и транспорт у Волчка, и дуйте на базу к Тине. Список всего — Отче и Русков завизировали.

— Исполним, Фёдор. — Кивнул диакон.

— Третье, очень важное. Снаряжение. Охранникам, я так думаю, объяснять ничего не надо. Волчёк — значит — вот что с вами. Одеваемся по-боевому. Военка, берцы. У кого защита есть — проверить, подтянуть. Всем! — перчатки, обязательно. Ножи, косерезы — обязательно, и заточить! С собой, на человека — по рюкзаку, не больше. Не в Сочи едем. Так — фонари, факелы. Волчёк! Обрати внимание. Всё поняли? В семь вечера на стане проведу проверку обмундирования, чтоб все были!

— Аслан! Ты пойдёшь с диаконом и его подготовишь, понял? — Аслан, соглашаясь, кивнул.

— Ваня! Ну а ты Машу собери.

— А что — с нами Наша Маша идёт? — выпучил глаза Вадим, один из Валериных ребят.

— Да. — ответил Фёдор. — Так! Сейчас курим, но не расходимся. Волчёк, Парат, Отче! Через пятнадцать минут жду вас тут — планы и функционал накидаем.

Суета с подготовкой к назначенному на раннее утро выходу продолжалась до вечерней Службы. Фёдор за день набегался, конечно, но и успел проконтролировать всё, что планировал. Людей разбили по группам, старшим были поставлены чёткие задачи, а те, в свою очередь, определились между собою по вопросам взаимодействия, реакции на возможные чрезвычайные ситуации, по связи и своим местам на каждом этапе операции. Все мужики, поставленные Фёдором старшими, были ребята знакомые, на деле проверенные, и Фёдор знал, с кем он идёт и кому доверяет жизни своих людей. Вместе с Волчком придирчиво проверили назначенный транспорт — его готовность к операции, загрузку необходимого инструмента и топлива. Отец Феофан оказался на высоте и, повергнув всех в удивление, крайне быстро решил все вопросы у Тины на складе, приняв довольствие по списку. Аслан, будучи по комплекции с дьяконом практически одинаковым, одолжил велосипед Политыча, и, сгоняв домой, принарядил батюшку по-военному, согласно предполагаемым обстоятельствам похода. Таким образом, Феофан получил: крепкий чёрный мотошлем «Дайнезе», любовно укреплённый приклёпанными к нему стальными пластинами, заботливо оттюнингованную Асланом моточерепаху, секционные мотонаколенники, кожаные портки, мотокуртку, и, наконец, знаменитый аслановский «секач» в качестве холодного оружия. Обмундированный во всё это, с «секачём», отец диакон явился на вечерний смотр готовности, где люди Фёдора внимательно проверяли вооружение и одежду каждого члена команды. Глянув на новую ипостась священника, Федя бросил своё веское «во как» и покачал головой, однако, осмотрев Феофана остался доволен. Получив от Фёдора с Иваном все необходимые инструкции, отче отбыл во храм, готовиться к Службе. Политыч — тот посвятил день организации практических стрельб, отведя людей Волчка, идущих в рейд и лекционному курсу по практике выживания в лесу, покинутых местах, определению мест дислокации нечисти и мертвяков, борьбы с оными, использованию методов физических и духовных. Явившись на обед, на вопрос Фёдора «ну как они?», Политыч махнул в сердцах рукой — «Плавают. Стрелять ещё могут кое-как, а теории не знают, молитв не знают. Хлебнём с ними». Иван готовил к рейду Машу. Немногословная девушка напрочь отказалась наряжаться в милитари, выслушала все наставления своего сердешного друга и пообещала не отходить ни на шаг от него, либо Срамнова. За полчаса до Службы весь личный состав явился в Храм под исповедь, причастие и благословление Отцов Паисия и Александра. Разрешив грехи и приобща всех Святых Даров, батюшки отпустили людей по домам, освободив от вечернего бдения. Сами же вознесли молитвы о даровании успеха уходящим и возвращении живыми и невредимыми. Распустив людей по домам, «лешие» пошли домой на Вельшино, чтобы собраться и подготовиться самим, да и поспать хоть немного. Следующие дни обещали быть насыщенными.

— Алло! Алло, Феденька!

— Алло… Да, мам. Что случилось?

— Это ты мне скажи, что у вас там происходит?!

— Чёрт! Мам — ты на часы смотрела? Происходил мой сон, пока ты не начала трезвонить. Что случилось, мам? У тебя всё в порядке?

— Да какое может быть «всё в порядке»? Включи телевизор, срочно!!! Давай немедленно вставай, собирайся, бери девочек и езжайте сюда.

— Федь… сколько времени?… Что случилось? — кто это?

— Мама. Аль, включи телек, срочно…. Да, мам, я тут. Линка проснулась.

— Федя, собирайтесь быстрее. Танюшку буди. Да не копайтесь там со своим добром, берите документы, деньги, тёплые вещи.

— Федь! Ахринеть! — тут такое передают! Тань, Танечка — вставай дочка!!!

— Мам! Мам!….

— Федя!!! Феденька!!! Война началась!!!!

Вот так началось это раннее утро в семье Срамновых. Эти минуты Фёдор запомнил на весь остаток своей жизни. Суета. Крики. Суета. Слёзы жены. Дочкин плач. Руки делают что-то сами. Всё происходило как-будто не с ним — с кем-то другим. Наверное, именно в такое состояние впадает среднестатистический гражданин, внезапно узнав о смерти кого-то из самых близких людей. Наваждение.

Фёдор знал, что в один из дней это случится. Но, конечно, он не знал, что это случиться вот так. Время и жизнь раскололись на два рваных отрезка — «до» и теперь.

Пока Алька лихорадочно сбрасывала необходимые, по её мнению, вещи в сумки, Фёдор, включив телевизор погромче, уселся снаряжать рожки к своей «сайге». По нервной суете пальцев взлохмаченного диктора на «Первом» было понятно, что ситуация более чем внештатная и там, на телевидении. Мужик постоянно оборачивался, вытирал лицо и поправлял микрофон.

— ….. и вот последние данные, переданные нам из Министерства по Чрезвычайным Ситуациям…. Да? — поднёс руку к наушнику диктор. — ….я понял….Извините. Вот последняя информация на данную минуту. Внимание! Как официально сообщает источник в МИДе, Соединённые Штаты Америки объявили войну. Несколько минут назад американский посол вручил соответствующие документы Министру Иностранных Дел Российской Федерации. Аналогичные ноты, как мы уже ранее сообщали, были вручены сегодняшней ночью послом НАТО….Да? Одну минуточку….. кошмар!…не может быть…. Простите… И вот, по сообщению из Министерства Обороны, США нанесли массированные ракетные удары по территории нашей страны. Как сообщает источник, удары с применением ракет высокой точности были нанесены по базе Балтийского и Северного флотов, объектам ПВО и РВСН и по городам: Санкт-Петербургу, Мурманску, Калининграду. Пока мы располагаем только такими данными….да? секунду, пожалуйста….Гена, переключите на меня резервный канал…. Извините! Информация поступает разносторонняя. Просим вас соблюдать спокойствие и не впадать в панику. Оставайтесь на нашем канале, мы будем информировать вас о любых изменениях в текущей обстановке….да? Через несколько секунд мы покажем запись обращения Президента и Премьер-министра страны. Не переключайтесь, пожалуста…

— Аля, ты собрала вещи? Аля!

— Федь, никак Танюшкину страховку не найду. Вроде тут, вместе с нашими лежала…

— Аль, хуй с ней! Я готов, давай хватай Таньку и выходим. Сейчас на дорогах такое творится….

— Всё, Федя, бегу. Лечу. Пойдём дочка, к бабушке поедем.

Фёдор защёлкнул в «сайгу» рожок, упакованный «бреннеками» и передёрнул затвор. Открыл шкаф и накинул куртку — «бундесверку», обул кроссовки — в них-то посподручнее будет.

— Аль. Лекарства?

— Скопом в сумку смахнула.

— Аль, давай присядем. На дорожку. — Фёдор обвёл взглядом свою, уже опустевшую, показавшуюся ему поникшей, квартиру. Вернёмся ли сюда когда ещё?

— Господи, Федь!!! Скажи что всё это не на самом деле!! — попыталась зарыдать, уткнувшись в плечо Фёдору, жена.

— Всё, Аль, всё. Возьми себя в руки. Пойдём. — и Срамнов заученным движением перекинул ремень ружья на плечо.

Когда Срамновы вышли из своего подъезда, двор уже суетливо кипел тревожной жизнью. Кругом бегали люди, с сумками, детьми, грузили своё добро в иномарки. Федин «трейлблейзер» был закрыт огромным чёрным американским автобусом, в который грузилась семья из второго подъезда. Глава семейства, полноватый мужчина лет сорока пяти, что то негромко внушал двум парням в костюмах, которые, кивая головами его внимательно слушали. Фёдор открыл свой «трейл», разместил сумки в багажнике, посадил своих и завёл машину. Люди из автобуса отметили его готовность выехать, но намерений выпустить его не показали. Открыв окно, Фёдор высунулся из машины.

— Ребят! Будьте так любезны — отгоните бус, а?

Полный мужик и его парни обернулись на голос Фёдора, и один из молодых, картинно выпучив глаза, бросил:

— Чё, торопишься куда? Щас люди закончат и поедем. Подожди!

Федя закрыл окно и тупо уставился себе под ноги.

— Федь! Не кипятись, пожалуйста, ладно? — положила свою руку на его, понимая, что сейчас начнётся, жена. — Радио вот лучше включи.

— Ага. — сказал Фёдор и рывком распахнул свою дверь.

— Эй, любезные! — вышел и направился к чёрному бусу Фёдор. — В любых других обстоятельствах я бы подождал, но сейчас — не тот случай. Я, кажется, культурно попросил. Что — сложно? Война всё спишет?!

Парень, который нахамил Фёдору, дёрнулся было к нему, но полный мужик поймал его за лацкан пиджака.

— Не дёргайся, Вадик. Остынь.

И обернувшись к Фёдору, протянул ему руку:

— Здорово, сосед. Ты не взыщи, все как на вулкане парни.

— Здравствуйте. Я Фёдор. — Срамнов пожал мужику руку.

— А я Геннадий. Куда едешь? — спросил Геннадий, прикуривая сигарету от неприлично дорогой золотой зажигалки.

— В Голицино, к маме.

— Ясно. Это правильно. В городе уже начались беспорядки. Мусора наши бытовые, блядь, всё побросали — беспередел. Я ж сам «пётр». Ну, с Петровки. — улыбнулся Геннадий. — Внимательно поезжай. Дай нам две минуты — у меня водила в пылу всех этих сборов ключи от автобуса куда-то сунул. Ммудак… Вадик, ну?! Беги, поторопи этого урода или помоги ему.

— Что знаешь? — спросил Срамнов.

— Да никто ничего не знает. Все из города валят.

— А ты?

— А хули я? У нас тоже пиздец, все разбежались. Смотри сюда — ночью здесь такое начнётся! С утра родной город не узнаешь. Слышал новости-то?

— Ну да.

— А какие?! В курсе, что наши по америкосам и англичанам ядерными ракетами ебанули, нет?

— Да ты чё???!!! — вылупил глаза Фёдор.

— Ну, бля.

— А когда?

— А прямо сразу, ночью. Я только теперь одного не понимаю — почему мы все ещё живы? Я думаю, они в обратку тоже чего-то должны были нам прислать, нет?

— Зная в каком состоянии наши ядерные арсеналы — безусловно… А ты откуда это взял, ну, что ядерное оружие применили?

— Да по ФСБэшному каналу добрые люди передали. Им зачем сочинять?

Прервав беседу, сзади к Геннадию подбежали запыхавшийся Вадик, хамло, и ещё парень — по всей видимости, водитель.

— Геннадий Иваныч, всё, нашли, едем!

— Заводи!.. Ладно, сосед, храни теперь нас всех Господи! Может свидимся. Внимательно давай. И маме привет!

— Давай, Ген! И тебе удачи!

Фёдор вернулся в машину и вырулил из двора прямо за Гениным автобусом. По радио, по всем каналом шли нескончаемым потоком новости. Переключать смысла не было — сообщалось везде одно и тоже. Фёдор закрыл двери на центральный замок.

— Аля. Гена этот — мусорской оказался. Сказал, что в городе уже беспредел. Держи «сайгу» на коленках. Она на боевом уже, поэтому — внимательно. — проинструктировал жену Фёдор.

На автобусе Геннадия закрутились синие мигалки, и следуя за ним бампер-в-бампер, Фёдор выехал на Кутузовский проспект. В городе действительно начались беспорядки — и это стало сразу заметно. Транспорт пёр в сторону области, естественно, не соблюдая ни правил, ни скоростного режима. Здесь, поближе к центру, пробки ещё не было, но это обманчивая картина. Судя по количеству машин, движущихся из центра, на выезде уже плотно, наверняка. Водитель автобуса прижал «гашетку» от души, видимо, уяснив эту истину, и набирая скорость, огромный автобус, вращая спецсигналами и посекундно крякая, выскочил на встречную полосу. Фёдор, не отставая, держал свой «трейл» прямо за ним. До Триумфальной арки долетели в считанные минуты, а там, на сужении проспекта, уже организовалась пробка. Автобус Геннадия, без сомнений, попёр, огибая арку слева, и Срамнов устремился за ним. Оставив Парк Победы за спиной, оба автомобиля упёрлись в кордон, разворачиваемый гаишниками прямо на мосту над Минской улицей. Несколько патрульных автомобилей перекрыли полосы движения в центр, и гаишники, размахивая своими жезлами, сгоняли нарушителей в свои полосы, направо.

— Чё они делают, уроды? — в сердцах бросил Фёдор.

Но лидер уверенно попёр прямо на кордон, остановился на секунду, для того чтобы Геннадий, высунувшись из окна, ткнул в лицо сотруднику автоинспекции нечто, похожее на удостоверение. Инспектор, изучив, козырнул и махнул своему сотоварищу, чтобы тот пропустил, отогнав машину. Геннадий махнул Феде рукой — мол, следуй за нами, и оба автомобиля полетели дальше, по направлению к Рублёвке. По радио передавали обращение Волкова и Кутина к народу:

— ….и при полном, безответственном и провокационном попустительстве нового украинского Президента, США и НАТО развязали против нас войну. Войну беспощадную, нацеленную на уничтожение российской государственности, тем самым поставив себя вне законов человечности. Мы всегда знали, и наши отцы знали, что США — это враг, прячущий своё хищное лицо под масками друга и партнёра. Теперь маски упали и всему миру стало очевидно, что это — страна оккупант, страна — провокатор. Но агрессор не останется безнаказанным. Мною, Президентом Российской Федерации, было принято решение нанести удар возмездия по объектам, находящимся на территориях Соединённых Штатов и Великобритании, и это осмысленное и ответственное решение. И этот удар был нанесён. В качестве удара возмездия было использовано современное ядерное оружие высокой точности, и….

— Феденька, это же ядерная война! — закрыла лицо руками Аля. — Они же ответят!!!

— Пока не ответили! Не пугай Танюху! — ребёнок, глядя на плачущую мать, тоже зарыдал.

В этот момент у Фёдора в кармане зазвонил телефон. Федя, удерживая руль правой, левой рукой выудил его из кармана штанов и глянул на экран — Ванька!

— Доброе утро, блядь!!! Ты где? — гаркнул неожиданно бодрый голос друга.

— И тебе также. Валю за мусорами из Москвы к матери — девок везу. А ты?

— А я уже в клубе. Тут чё-то никого, наверное все в бегах. Ворота заперты. Охраны нет. Как мы решаем — как договаривались? — спросил Ваня.

— Да. Звони парням — пусть подтягиваются. Ты с оружием? — поинтересовался Срамнов.

— А то. Уже применил! Таджик какой-то на меня дёрнулся и огрёб прикладом. — весело доложил Иван.

— Я своих выгружу — и пулей на базу! — бросил Фёдор.

— Куда?! Ты не офигел? Ты что? — вылупив глаза, закричала Аля.

— Всё. — и когда Ваня отключился, повернулся к жене: — Надо. Ты же в курсе — у нас с парнями договор, вместе держаться если что. Соберёмся на базе, вместе, технику выведем, еду, вещи, оружие соберём у кого — что, и потом прочь из города. Я ж говорил!

— А мы как? Мне с ума сойти прикажешь — война, а он собрался с мужиками тусовать! — продолжила кричать Аля, а в это время они упёрлись в огромную пробку, занимающую уже все практически полосы, туда и обратно, перед МКАДом.

— Ладно, тихо. Сперва надо до мамы добраться — а там поговорим. — отмахнулся от Али Фёдор и увидел, как Гена и Вадик вылезли из своего автобуса. Фёдор тоже вышел и направился к ним.

— Правильно сделал, что за нами пристроился. — сказал Геннадий. — МКАД перекрыли — в город таманцев вводят. Здесь застрянем надолго. А времени нет. В любой момент ебануть могут, радио слушаешь?

— Могут. Что предлагаешь? — взяв из пачки, любезной протянутой Геннадием, сигарету, Фёдор закурил.

— Пока не поздно — валим через Сколковское. Нам вообще-то в Звенигород, но мы лучше по бетонке попытаемся. Что думаешь? Вадь, пойди вперёд — погляди, поспрошай чё там у них.

— Давай попробуем там. Хотя я думаю, там тоже не сахар. У тебя как с оружием?

— Три автомата в салоне, плюс пистолет мой… А у тебя?

— Сайга. Что, Ген, вместе прорываться будем?

— Давай! Чем чёрт не шутит. Ладно, прыгаем и пошли. Смотри сзади уже что… — сзади, действительно, собралась уже огромная пробка, люди выходили из своих машин, общались между собой, проходили вперёд — выяснить что там такое.

— Геннадий Иваныч, там всё перекрыто вованами, пиздец. Я помахал ксивой, но им похую. Выполняют приказ. Щас здесь тоже чистить начнут — колонна брони на подходе. — выложил информацию вернувшийся Вадик.

— Пиздец. — буркнул Геннадий. — Федь, ты на джипе — давай первым. Прямо, блядь, тут разворачивайся — и влево, через парк, по дворам. Мы за тобой. Поглядывай — у нас автобус — если чё, дёрнешь. Всё.

Запрыгнув в «блейзер», Фёдор бодро рванул прямо через жиденький парк в сторону домов, а грузный автобус Гены — кое-как миновав бордюр — за ним. Попетляв по дворам, с мигалками и крякалкой, разгоняя уже очевидно опоздавших к отъезду жителей, но без ненужных приключений, выбрались к МКАДу через Сколковское шоссе. И вот подарок: на удивление, выезд не был забит пробкой и не был перекрыт. Как ни странно, внешняя сторона МКАДа тоже летела, и Федя остановился на обочине. Здоровенный бус подкатил слева и Гена открыл окно:

— Правильно поступили.

— Ну что — дальше по Сколковскому, или — как? — спросил Гену Фёдор.

— А как ещё?

— Смотри — МКАД налево бодренько летит. Предлагаю через Солнцево на Боровское, на Киевку, а там видно будет. Там вариантов полно.

— Давай вали. Мы за тобой…. Вон смотри! — Геннадий высунувшись из буса, одной рукой прикрыв от раннего, утреннего солнца глаза, пальцем показал в небо: на запад, мелькнув, прошли три звена самолётов. — Всё, с Богом!

Минуя час, они разъехались на пересечении бетонки и Минского шоссе. Пока добирались — где быстро, где по обочинам, пришлось осадить наглый «гелик», набитый «элкаэнами», не желавший пропускать кортеж. Кавказцы попытались было вылезти из своего вездехода, но четыре автоматных ствола, показавшиеся из окон обеих машин, быстро вернули горячих горцев на бренную землю. Чтобы осознали своё место в новом мире, проезжая мимо, Вадик дал очередь по колёсам «гелика». По дороге видели, как вояки повсеместно перегораживают трассу бетонными блоками, невесть откуда взявшимися, и не в одном месте. Из этого Срамнов заключил, что обратно в Москву попасть будет уже непросто.

Фёдор свернул налево на Минку, а Гена со своими парнями и семьёй рванул прямо, на Звенигород. Обнялись, пожелали удачи и обменялись мобильными.

— Наверное, накроется скоро мобильная связь… — почесав в голове, сказал Гена. — Я так понял, ты к вечеру обратно собираешься, нет?

— Да у нас с ребятами — друзьями — на такой случай план действий выработан. Своих пристрою и надо обратно, а ты с какой целью интересуешься?

— Ты как следователь прямо… С какой целью… Надо мне обратно тоже. Кое-что забрать, ну, и там… может вместе? — спросил Геннадий.

— Я только «за», но, видимо, придётся на мотоцикле. Видел, бойцы строятся на трассе.

— Тогда, давай на созвоне будь. Часа через два — два с половиной нормально?

— Да вполне.

— Ну всё, бывай.

Приехав к матери, Фёдор загнал машину в гараж, успокоив тем самым Альку, и перетащил все вещи в дом. Дом, построенный Федькиным отцом, умершим три года назад, был светлый и просторный, с гаражом, баней и скважиной. Когда отец умер, мама переехала сюда насовсем и в московскую квартиру приезжать не любила — слишком многое напоминало ей там о любимом муже и счастливых годах, прожитых вместе. Дом сиял чистотой и порядком, у мамы всегда было готово угощение для любимых детей и внучки, но сегодня мама была растерянной.

— Феденька, ну что ты бегаешь? Сядь, покушай вместе со всеми. Успеешь ещё. — увещевала Фёдора мать, сидя за столом перед телевизором. Пока Срамновы добирались, появилась информация, что Китай объявил войну США и Японии, хотя какая разница кому — они все и так в НАТО, пятый пункт. Поведали, что российская авиация наносит удары по сосредоточениям украинских войск, наземные части уже перешли границу, то есть с братьями — хохлами война идёт уже вовсю. Теперь по телевизору показывали хронику военных действий: чадящие останки американского авианосца, погружающиеся в Чёрное море, кадры ВВС о ситуации в Великобритании, которая получила восемь ядерных ракет по основным базам флота и военным базам, CNN транслировали практически то же самое, в Штаты дошло около пятнадцати ракет. Фёдор, проходя мимо телека, ужаснулся — страшные кадры, и снова подумал — почему же они до сих пор не ответили нам? Европейские лидеры, нервно теребя свои бумажки, посвящали телезрителей в то, что такой конфликт неприемлем, что на кону вся цивилизация и призывали лидеров России и США немедленно установить переговорный процесс и начать примирение.

Фёдор проверил генератор, запустил его и остался доволен — загодя припасённый бензин, булькая, плескался в большом нержавеющем баке, ещё при строительстве гаража замурованном в пол, и что важно — был полон. Тонна топлива. Фёдор подошёл к своему мотоциклу и снял с него пыльный чехол. Уже пару лет любимый Федин «джиксер» жил тут, в гараже. Раньше Фёдор стабильно жил мотожизнью, но пару лет назад присёк в себе эту потребность, после того, как какая-то слепая кошёлка, из тех, которые приехав в Москву и пользуясь сносными внешними данными, упорным оральным трудом быстро пробивают себе спальные места рядом со стареющими нуворишами и их ломящимися от наворованных денег мошнами, чуть не снесла его на своём огромном чёрном внедорожнике. Тогда Срамнов окончательно дал себе отчёт: какой бы класс вождения мотоцикла не был у тебя, но в современной Москве ты — мясо для вконец охамевших и потерявших ориентиры нуворишей и их сучек, на джипах и лимузинах. Риск для мужика — благородное, конечно, дело, если этот мужик один. Но если за спиной семья, дети — ценность риска совсем не очевидна, но, наоборот, выбор ответственного человека — семья, даже в ущерб любимому хобби. Таким образом, он перегнал «джиксер» за город к маме, и развлекался на нём изредко, приезжая летом.

Фёдор повернул ключ зажигания, но «джиксер» остался безучастным. Ясное дело, аккумулятор сдох — никто не трогал мотоцикл с прошлого лета. Не проблема — вот генератор, вот провода. Федя накинул крокодилы и завёл генрик. Процесс пошёл. Можно и пообедать — да и Гене с Иваном звонить. Что бы ни услышал Срамнов от жены и матери — в Москву ехать придётся.

Пообедали без разговоров, молча. Настроения обсуждать ситуацию ни у кого не было. В доме витали страх за будущее и неуверенность. Допив чай, Фёдор встал из-за стола.

— Спасибо, мам. Скажи — а где мой мотошмот у тебя?

Мама подняла на сына глаза, выражающие немой ужас.

— Федя…. А зачем тебе?

— Этот дебил обратно в Москву рвётся! Скажите хоть Вы ему — Анна Васильевна! Может быть, Вас он послушает! — взвилась с места Аля.

— Так, всё. — поднял вверх руку Фёдор. — Мам, так где?

— Да ты не с ума ли сошёл, Фёдор!!! Такой кошмар творится! На тебе семья, мать, дочка! Ты в своём уме?

— Меня мужики в клубе ждут. У всех семьи. Вывезем технику, оружие — и к ночи обратно. У нас же всё там на базе собрано. Аля, я же говорил тебе сколько раз? Ты скажи, когда я тебе план действий наш на случай вот таких ситуаций излагал, ты помнишь, как головой кивала?! Что изменилось?! — начал заводиться Фёдор. Махнув рукой, он вылетел из-за стола и рванул в комнату, использовавшуюся в доме в качестве гардеробной. Там, покопавшись, он отыскал свою экипировку и шлем, скинул джинсы и оделся. Подумав, свернул куртку и сунул в рюкзак.

Выйдя в гостиную, Фёдор нашёл мать и Альку плачущими.

— Ладно вам. Мам… Аля… ну перестаньте. Я туда и обратно — и Ваньку с собой привезу. И припасы. Кто знает — сколько здесь ещё сидеть… «Сайгу» я оставлю, а вы запритесь тут. Я обещаю — пулей.

Семья провожала Фёдора в Москву немым молчанием. У обеих женщин глаза были на мокром месте — Фёдору стало так жалко их — маму, Альку, Танюшку — вдруг, до слёз. «Я вернусь. Всё будет хорошо!» — подумал про себя Фёдор, и помахав им рукой, вышел за дверь.

«Джиксер» завёлся со второй попытки и потроив, заполнил серым, стоялым дымом гараж. Фёдор залил бак мотоцикла до пробки, набрал дополнительную пятилитровую канистру и притянул её к седлу сзади стропами, подкачал колёса. Выкатив мотик из гаража ни улицу прогреваться и просыпаться от сезонного сна, Фёдор набрал по очереди Геннадия и Ивана. Гена поднял трубку сразу, будто бы ждал звонка.

— Фёдор! Привет! Я ждал тебя как раз. Собраный уже, вот грузимся. Только вот новости есть из города удручающие. Там уже вояки бесчинствуют, а так — беспорядки. Сволота вся как с цепи сорвалась. Не уверен, что в город проедем.

— Ген, ну поэтому я на мотцикле. Тоже готов выезжать.

— Да ну! Может, мне тогда с тобой рвануть?

— А вещей много?

— Да нет, я на легке. Переоделся вот, своих разместил. Парни мои пока посмотрят за ними, до моего возвращения. А там им и самим надо двигаться — дело такое, у всех семьи.

— Ладно, тогда встречаемся на перекрёстке Минка — бетонка. Я светиться не буду — щеманусь в лесочке. Ты на подъезде позвони.

— Когда там будешь?

— Ну, дай пятнадцать минут. И вот ещё, Ген, раз так… у тебя, часом, лишнего пестика нигде не найдётся? Дела такие, что… А «сайгача» своего я семье пока оставил.

— Хм. Сам понимаешь, вопрос взрослый… Я подумаю тут. До встречи?

— Всё.

— Ну давай.

Иван не подходил к мобиле, и Фёдор уже запереживал за друга. Тем не менее, когда Срамнов уже был готов нажать на «красную трубочку», Ванька ответил.

— О, ты где, Федя! Уже охуел тут реально сидеть! Прикинь — наши — никто не появился. Каззлы. О чём с такими людьми базарить?

— Во как. Ну ладно, чё… Сами тогда как-нибудь. Как обстановка там, Вань?

— А как? Уже стреляют. Реально жопа. Сижу у Рославского в «пинце» и радио слушаю.

— А Рославскому-то звонил? Он-то чё?

— А у него труба в отключке. И у Женьки Долина тоже. Они, по ходу, не в стране оба — в телефонах галиматья какая-то на арабском вроде. Я хуй знает, короче.

— Ты там, короче, не отсвечивай давай. Поаккуратнее. Я вылетаю, вместе с челом одним, соседом своим, по ходу. Он какой-то большой мент, судя по подаче, но чел вроде адекватный.

— Да? Ну давай. Втроём — не вдвоём. Федь, а чё тогда? — может «пинц» экспроприируем? Чё пропадать технике? Эти хуй знает где. Не мы — так какие-нибудь уебаны нарежут «пинц», и с концами.

— А чё, мысль хорошая. А бус наш тогда как?

— Да как… я «пинц» поведу, а ты на бусе.

— Ладно, жди тогда.

— Поторопись, хуй его знает….

Отключив Ивана, Фёдор нос к носу столкнулся с дядей Мишей — маминым соседом из дома напротив.

— О, Федя! Привет! Как тебе новости, сосед? Приехал — уезжаешь?

— Здрасть, дядь Миш! Да в Москву…

— Да ты ёбнулся, сынок.

— Дядь Миш, да чё тут говорить… Надо, короче. Я к ночи обратно сюда… Попрошу — вы за моими гляньте. Мало ли чё…

— Не, ты рехнулся — ты знаешь что происходит???

— Посмотрите, дядь Миш, ага?

До места встречи с Геной Фёдор долетел минут за десять. Машин из Москвы на трассе было мало, вваливали все очень быстро, нагруженные явно выше всяких нормативов. В Москву движения не было вообще. За сотню метров до перекрёстка, чтобы лишний раз не мелькать, Фёдор свернул с Минки прямо на кладбище, выключил двигатель и снял шлем. «Простите, ребята. Я будить не хотел!» — подумал о местном населении Срамнов, и развернув «джиксер» в направлении дороги — мало ли что, вдруг валить придётся — поставил моц на подножку. Оставив своего друга наедине с могилами, он прокрался между могильных оград к краю кладбища, чтобы оценить ситуацию наперекрёстке. А там уже был развёрнут армейский кордон, стояли три БТРа, кран, в оба направления Минское шоссе было перекрыто бетонными блоками. Перед кордоном выстроилась очередь, занимающая всю ширину дороги со стороны Москвы. Бойцы проверяли документы, кого-то пропускали, но в целом, просматривалось что задачи у них другие. «Пипец они попали» — подумалось Срамнову. Через пару минут позвонил Геннадий.

— На месте?

— Ну. Я на кладбище щемлюсь, знаешь?

— Справа?

— Ну.

— Чё там за обстановка?

— Пиздец, Минка перекрыта.

— Я так и думал. Как быть?

— Староможайка как?

— Да тоже самое. В Москву не пускают. Ксива — по хую.

— На моце лесом, в объезд.

— Давай. Я не доезжая полкилометра до перекрёстка на бетонке. Подскакивай.

Фёдор завёл мотоцикл и насквозь пересёк шоссе, прямо перед каким-то синим «опелем», зашедшемся в нервном гудении. Через минуту, повернув на бетонку на глазах вояк, не проявивших к одинокому мотоциклисту особого интереса, он затормозил у того же чёрного автобуса Геннадия.

— На тебе дуру. — озираясь, Гена вручил Фёдору ТТ и запасной магазин. — А сам не дури.

— В ноженьки, Ген. Готов? Ездил раньше?

— Да мне по хую сейчас, я и у чёрта на плечах готов сидеть, лишь бы в город попасть.

Гена был одет в чёрную кожаную куртку, сразу и бесповоротно выдававшую характер занятий обладателя, джинсы и высокие чёрные берцы. Мужики перемотали канистру на бензобак, а рюкзак, вынув из него мотоджекет, Федя отдал на спину Гене. Попрощавшись с Гениным водителем и пожелав ему удачи, мужики рванули влево по первой же улочке. Явно оставив за спиной справа армейский кордон, в конце улицы продолжалась тропинка, уходящая в лес, по ней и покатили. Пару раз перевалив мотоцикл через упавшие сволы и валежник, попотев и поматерясь, через полчаса мужики были на шоссе, плотно забитым машинами со стороны Москвы. Собственно, пересечь дорогу было невозможно даже на мотоцикле. Пробка ужаснула ребят — ей не было видно начала.

— От Лесного городка, рано с утра стоим! — сплюнул под ноги усатый жилистый мужик, куривший рядом со своей «волгой», набитой скарбом так, что задние подкрылки были прижаты к покрышкам. — Суки, блядь! Так над людьми издеваются. Но ничё, прошло видать их время-то! Чё там впереди-то?

— Там вояки шоссе блоками перегородили. Вроде пускают кое-как, по соплинке в час. — объяснил Геннадий.

— Ссуки! У меня у жены приступ стенокардии, на нервах вся. Кошка, блядь, всю машину засрала.

— Крепись мужик. Нам обратно в Москву. — сообщил Фёдор.

— Да нахуя ж? Люди оттуда бегут, не знают как убечь, а вы-то?

— Да надо просто.

Мужик рассказал им, что в Лесном городке военные тоже ставили кордон, ещё с утра, и ребята поняли, что на данный момент там творится тоже самое, что и на перекрёстке. Не могли они понять и осмыслить только одного — какого, спрашивается, рожна, это всё нужно? С какой целью? Опыт, приобретённый по жизни в современной России, подсказывал, что логика тут хреновый советник — у властей своя, сермяжная логика, понять которую никогда не мог даже Геннадий, который, собственно был в системе, являясь не больше — не меньше полковником, начальником одного из следственных управлений МУРа. Его определение происходящего было исчерпывающим: «Долбоёбы. Мечутся, не знают куда кидаться. У них всегда так — чуть что — перекрыть, запретить. Расписались в беспомощности в очередной раз.»

В целом, до МКАДа добирались непросто. Проехать было сложно, а один раз огибали пробку, перетаскивая мотоцикл через кювет, полный выброшенных покрышек и всякого дерьма, стандартный комплект нечистот и говна, сопровождающего каждую, без исключения, российскую дорогу.

— Блядь. — ругнулся Геннадий, вытерев пот со лба и присев сбоку на мотоцикл на перекур. — Я был много где, Америку, Европу всю проехал. Но такого дерьма по дорогам, как у нас — не видел нигде. В Штатах — там мелкую шушеру всякую, по всякой херне под молот закона попадающую, наряжают в оранжевые клоунские комбезы, и палочки с гвоздиком на конце дают — вот такое говно по мешкам собирать. А срут там не меньше нашего, Федь! Но только у нас считается правильным людей за каждое дерьмо в хату окунать. Убил — полтора года. Спиздил три копейки — на семь годков. Ну что за етиттвою мать? Сколько ежегодно просирают на ФСИН, можно было вылизать все обочины на хер!!!

— Опять ты прав, Ген. Да нихуя никогда ничего не изменится здесь. Жили в дерьме — и продолжим. Если нас пиндосы в следующую минуту, правда, ядрёной бомбой не накроют. — улыбнулся новому другу Федя. Гена нравился ему — как мужик, товарищ, надёжный и вдумчивый, и Федя подумал — хорошо, что в такое время жизнь свела их вместе. Блин, в обычное время бы навряд ли познакомились бы, а уж по работе — не приведи Господи. Федя ухмыльнулся.

В Москву въехали, свернув в Ново-Ивановском налево, через дачи, Кунцевский автотехцентр, по эстакаде над МКАДом, практически пустым. Гаишный пост был тоже пуст — стражи дорог не озаботились, видимо, отправлением службы, что было безусловно на руку нашим ребятам. Гена сказал, что пара его оперов должна ждать его с оружием у дома, а дальше планируется ехать на Петровку, где неизвестно ещё какие дела. Город уже был неприветливым — проносились какие-то автомобили, набитые стрёмными пассажирами, с прищуром поглядывающими из окон, во дворах сновали группы людей, навязчиво смахивающих на бывших гастарбайтеров, с подручным инструментом в руках — битами, обрезками труб и арматуры, витрины магазинов зияли дырами. Стараясь не сталкиваться ни с кем, улочками, мужики пробрались к своему дому. По дороге зафиксировали несколько драк, ограблений, угонов. Город жил уже новой жизнью и мужики понимали, что здесь они совсем не хозяева. На Кастанаевской группа вояк по-взрослому разматывала нескольких элкаэнов, вытащенных ими, видимо, из пребывающего в угоне жёлтого «хаммера».

— К ночи будет совсем мрак. — подвёл итог происходящему Геннадий.

Никаких оперов во дворе Гена с Федей не обнаружили, и на мобильный те, понятно, не отвечали. Молчали и телефоны на Петровке, на которые попеременно пытался дозвониться Геннадий.

— Ну чё делать? Что это за хуйня, Федь? — в сердцах бормотал Гена, нарезая круги по пустому двору.

— Ген, да сплюнь. Мало ли чё. — пытался привести в чувство друга Срамнов. — Давай, поехали со мной к нам на базу. Там Ванька, мой друган, с утра один сидит. Пожрём, сконцентрируемся — решим что делать.

Гена остановился и махнул рукой.

— Да поехали. Хуле тут-то ловить?

Через пять минут мужики уже были в клубе. Ну как в клубе?! Клубом, или базой, именовался автосервис команды трофи — рейдеров, к которой, на правах друзей и сочувствующих, примкнули Фёдор и Иваном и ещё пара пацанов с их работы. Собственно, это и было такое место встреч по интересам, с пивом, шашлычком и так далее — чисто мужское, без этого вот всего наносного, как у других — бабы и всё такое. Тут Федя с Иваном и приводили в чувство свой Форд Е, бывший инкассаторский броневик, по случаю купленный списанным в своём же банке друзьями за смешные деньги, в рамках подготовки по программе «если вдруг чё». Теперь, полностью подготовленный, перебранный до болтика и перекрашенный в хаки, бронированный бус дождался таки своего звёздного часа. В автобусе хранились приготовленными: пара ящиков «феттера», милого сердцу двенадцатого калибра, в ассортименте, несколько запечатанных бутылей воды, много, очень много консервов, макарон, инструмент, спички, батарейки. Форд был переведён на газ, но 150 — литровый бак держался всегда заправленным.

Мужики слезли с мотоцикла и огляделись. Фёдор постучал в ворота ангара. Где-то послышалась отдалённая стрельба и крики. Ванька открыл дверь, и друзья обнялись.

— Ну, наконец-то! — обрадовался Иван.

— Знакомься, брат — это Гена, настоящий поковник. — представил другу своего соседа Срамнов и мужики пожали друг другу руки. — Чем занимаешься?

— Ну так, хуйнёй. Ключи вот от «пинца» отыскал, завёл, всё в норме. Бензина почти бак, так что парится нечего.

— Ну хорошо.

— Ох, ни хуя себе! — услышали друзья удивлённый вскрик Геннадия из другого конца ангара. — Чё это за монстр у вас?

Фёдор с Ваней подошли к Гене.

— Так это он и есть — «Пинцгауер».

Да, можно сказать, мужикам повезло. Трёхосный внедорожник, подготовленный вне зачёта, для рыбалки и охоты в особо сложных дорожных условиях, выпущенный в конце семидесятых для нужд швейцарских вооруженных сил, этот конкретный образец был куплен Рославским, небедным делюгой, отирающимся вместе со своим дружбаном Женей в клубе, как и Фёдор и Иваном. Но судьба так сложилась, что машина была Рославскому однозначно не нужна, так как хозяин пребывал теперь непонятно где. Бросить дорогостоящий «пинц» на волю случая и мародёров — на такое рука не поднимется. Проявится Рославский — вернём, да ещё пусть проставляется за обеспечение сохранности. Пока Иван ошивался на базе, он посливал из командных прототипов по канистрам топливо, собрал кое-что из инструмента, и теперь разогревал в микроволновке три банки тушняка, выпотрошенных на общую тарелку.

— Похаваем сперва, а потом уж рванём. — предложил Ваня.

— Добро. Голодные, как псы. Там на шоссе такой кардибалет, просто пипец. — рассказывал Ивану, что происходит за городом Гена.

— В общем так, однополчане поневоле. — сказал, наворачивая нехитрую снедь Федя. — Нас трое, у нас две машины, очень интересные окружающим, четыре ствола — два ТТ, «сайга» и помпа. Из города мы засветло не выскочим — почти всё перекрыто. Если только тем же путём, как въезжали? — а хули толку! Шоссе забито. Что решаем?

— Думаю, — сказал, пережёвывая Гена — надо сидеть до темноты. По темноте движняк, скорее всего, подрассосётся — на трассе. Но в городе начнётся беда. Это я вам говорю, мужики. Сейчас ещё туда — сюда, а к ночи — город не узнаете. Такая мерзота изо всех щелей полезет, обосраться можно. Поэтому, пока суть да дело. Я вот на той стороне улице какой-то магазин успел увидеть…

— «Снежок» — вставил Иван.

— Точно! Предлагаю пожрать, закрыть тут всё и на одной машине метнуться туда и осмотреться. Со жратвой теперь напряг будет нешуточный. Подвоза, гы, не ждите. — продолжил Гена.

— Дело говоришь. Вань — заводи «пинц» и выгоняй. Ты на нём уже порулил, тебе и продолжать. — сказал Федя. — Только давайте-ка сперва мотик мой в автобус затолкаем — жалко его тут бросать.

Фёдор с Геной открыли ворота и грузовичок, пофыркивая, выкатился из ангара. Мужики проверили и зарядили своё оружие. Выкатили, и поднатужившись, закинули Федькин «джиксер» в автобус. Геннадий предварил дальнейшие действия:

— Я вроде как мент и чуть соображаю, поэтому вот как мы поступим. Подъедешь прямо ко входу, Вань. Так, что если чё, по газам и уходим быстро. Посмотрим — если закрыто, пойдём с чёрного постучимся. Мы с Федей пойдём, а ты секи по сторонам, если кто неблагонамеренный явится, шмаляй. Такое дело теперь, сможешь?

— А чё, выбор есть? — ухмыльнулся здоровенный Иван.

— Только сдаётся мне, мужики, мы не первыми гостями будем там, в «Снежке» этом. — задумчиво произнёс Гена.

Так оно и вышло, как Геннадий предполагал. Стеклянная дверь входа была варварски разбита, и когда Гена с Фёдором, пригибаясь, проникли внутрь, в подсобку метнулись несколько человек, почуявших, что пахнет геморроем, когда ко входу подкатил военный грузовик. Магазин уже был существенно пограблен, содержимое стеллажей валялось под ногами.

— На выход, блядь! Московский уголовный розыск! — заорал Гена. — По одному, с поднятыми руками! Или перестреляем вас здесь всех на хуй, как котят! У меня приказ мародёров к стенке ставить без разговоров!

— Выходим! Выходим! Не стреляйте! — послышалось блеяние из подсобки, и подняв руки и толпясь, в торговый зал вышло четверо мужиков плюгавенького вида. — Мы соседские тут, пришли пожрать чем затовариться, а тут разбито, ну и…

— Оружие, чё при себе? — грозно спросил мародёров — лузеров Геннадий.

— Какое! — оправдывался один из мужиков, явно уже принявший на грудь.

— Бля, бегом отсюда к жёнам! Чтоб я вас больше не наблюдал! Нет! — одумался Гена. — Ты, говорливый! — показал он пальцем на того, который отдувался за своих собутыльников. — Поможешь!

— Да как… — всплеснул руками бухарик.

— Чё, поспорим? — Фёдор передёрнул затвор «сайги».

Через полчаса продовольственные запасы пополнились массой консервов, колбасой, сыром, спиртным, сигаретами. Незадачливого синяка отпустили, наградив парой бутылок водки и палкой колбасы. Оглядываясь, мужик рванул в сторону гаражей, где его поджидала остальная троица, а наши трое быстро заскочив в грузовик, рванули обратно на базу.

— Ну чё, неплохо помародёрили, нет? — подмигнул Сромнову Геннадий. — отсидимся в ангаре до темноты, и ходу, хватит уже, дома заждались.

Фёдор кивнул. На базе уже, Федя набрал домой и, поговорив с мамой и Алькой, у него отлегло с души. Гена тоже дозвонился домой, а на Петровке никто не отвечал. Не дозвонились друзья и до своих парней, и, плюнув, решили больше никого не тревожить и не навязываться. По радио не передавали ничего нового, кроме того, что все уже слышали, гнали успокоиловку, призывы не паниковать, слушать радио и смотреть телик. Выступали в перерывах между новостями разные аналитики, говорили, что вероятно, кризис миновал, теперь под давлением мирового сообщества начнутся переговоры и всё устаканится.

— Хуй там. — сказал на это Федя. — Надо знать пиндосов. — Хуй они так это проглотят. Чё то будет.

— Дело говоришь. Не проглотят. Это только цветочки пока, ягодки…. - согласился с ним Гена, но его прервал ощутимый толчок, так что столик, за которым сидели мужики, подбросило.

— В яму все! — бросил Гена, и мужики, побросав всё, попрыгали в смотровую яму. Тряхнуло снова, и опять — раз десять, с толчками пришёл гул и раскаты взрывов.

— Пиздец! Я же говорил! Ну всё, хана нам теперь. Ложитесь — если атомные, щас волной накроет. — выкатив глаза, прошептал Гена.

— Это что-то другое… Десять толчков, если б атомные, уже всё было бы… — пробормотал, сглатывая слюну Иван.

Мужики просидели в яме ещё минут двадцать, но больше ничего не происходило.

— Пошли посмотрим? — спросил Федя. — Чё там?

— Пошли, чё уж. — ответил Геннадий.

Они выбрались из ямы и открыли дверь ангара. На улице всё было по-прежнему, но свет в ангаре больше не горел. Иван подошёл сзади, с биноклем, захваченным им из дома.

— На крышу коптёрки лезь, посмотри по сторонам. — предложил Фёдор. Он подсадил Ивана, и тот забрался на крышу.

— У, ёпты! — послышалось оттуда. — Над центром облако висит, со стороны МИДа… бля, да вокруг всё в дыму!

— Чё это было? — повернулся к Гене Срамнов.

— Крылатыми уебали по Кремлю, Генштабу… думаю. Федь, надо уёбывать, срочно. — сказал Гена. — Слезай, Вань, всё.

По машинам попрыгали так, как будто за ними гнались. Гена сел с Федей в автобус, и оба автомобиля резко рванули с места. Быстро долетели до круга на Минской, и оттуда увидели, что по Кутузовке прут в сторону центра грузовики и броня. На улицах было пусто, но там и здесь, по-одному, по-двое перебегали люди, а в воздухе уже витал незнакомый, едкий запах, смешивающийся с запахом гари. И появилась дымка. По Кастанаевской пролетели без задержек, пересекли Рублёвку, и через десять минут миновали, через тот же пустой пост, МКАД. Фёдор глянул в окно — над Москвой, сгущаясь, висело пылевое облако… У Фёдора и Гены телефоны зазвонили одновременно.

— Феденька! Федя! Где ты, сынок?? У нас на Кубинку сбросили атомную бомбу! Там такое облако!

— Мама, всё хорошо, мы уже выезжаем. Успокойся, это не атомные бомбы, это ракеты, крылатые. Возьмите воду, еду и тёплые вещи. Скажи Альке, чтоб генератор завела, она знает. Сидите в подвале, закройтесь. Мы едем с Ванькой к вам. По Москве тоже ударили, там всё, привет.

— Твою мать!!!

— Что, что такое!

— Да какой-то хрен прямо под колёса прыгнул…. Мужик ты чё, охуел?! Мужик!!! Ебать, Гена, чё это такое! Мам, всё перезвоню!

— Что, Феденька, алё? Федя!

— Ген, блядь, он чё ёбнутый???

— Мам, перезвоню….

— Мужик, те чё…. Бля, он без руки!!! Федь, газу, с ним чё та не то!

— Гена, смотри ещё такие же!

— Федь… это ведь мертвецы, бля…. МЕРТВЕЦЫ!!!!

Неллю Циккель убили ещё с утра, когда та в панике прилетела с утра к себе домой из своей галереи в Москве. Гопы забрались через забор, огораживающий территорию семьи Циккелей, на волне нарастающей паники и беспорядков вокруг, разбили окно в подвал (сколько раз Нелля говорила Ефиму, своему мужу — собаки нет, на сигнализации съэкономил — так хоть решётки на окна поставь!), залезли, и, пока обносили всё в доме, действуя тщательно и грубо — вываливая всё циккелевское хозяйство и добро на пол, не церемонясь — как раз приехала Нелля. Не будучи от природы наблюдательной женщиной, а может просто потому, что привычки к сладкой и спокойной жизни ещё не сменились всепоглощающей подозрительностью, свойственной людям, живущим в неспокойное время, она припарковала свой шикарный «мерседес», украшенный кристаллами от Сваровски по всему, блин, немаленькому кузову, прямо у крыльца, и, схватив с пассажирского сиденья свою сумочку от «Лу Виттон», забежала на крыльцо. Там, покопавшись, нашла таки ключи. Причитая, Нелля открыла дверь и войдя, получила хлёсткий удар в голову клюшкой от гольфа, своего, кстати, мужа — Ефима. Вот такая вот гримаса судьбы, таки да.

— Ты чё творишь, земеля?! — в сердцах ударил в плечо подельника приземистый гоп, одетый в адиковский чёрный спорткостюм. — Ты еблан что ли, Гудвин?!

Гоп в спорткостюме вырвал окровавленную гольф-клюшку из рук убийцы Нелли, тощего парня в круглых очках с зелёными стёклами, за которые тот, видимо, и получил такое погоняло. Нагнувшись над редко дёргающейся в предсмертных конвульсиях Неллей, он клюшкой задрал её миниюбку до пояса, обнажив элегантные чулки и кружевные трусики женщины.

— Видел? Ты, Гудвин, в натуре, еблан! Такую тёлку убрал не за хуй! Чё тя пропёрло ей башку крошить? Щас позабавились бы с ней по серьёзному, пока там, на улице, вся эта ботва творится! — изучая прелести умирающей Нелли, с акцентом, свойственным жителям удалённых от столицы городков, сказал гоп.

— А чё те мешает её сейчас отодрать, Горбан? Я чё, знал кто в дверь ломится? — оправдывался, уже начавший жалеть о содеянном, в отношении к неудавшемуся потенциальному изнасилованию, Гудвин.

— Бля, вот после таких слов ваще базарить с тобой не хочу. — проведя пятернёй по уже остывающей промежности женщины, Горбан поднялся и пошёл к двери. — Бери чемодан с дерьмом, чё стоишь то? Вон, в сумочке ещё прошарь — чё у неё там. Сладкая тёлочка, упакованная… Ключи и доки от машины нарой, чё — копыта топтать-то. Мудак, бля.

Грабители и убийцы, перешагнув через тело Нелли Циккель, вытащили из дома чемодан, набитый ценностями, как они считали, деньгами, украшениями Нелли и всякой, нелепой по сути уже, ерундой, погрузили его в багажник «мерседеса», и, развернувшись, с заездом на газон, уехали навстречу своей судьбы, а та, наверняка, оглядываясь на изменения в мире, произошедшие чуть позже, наказала подонков ставшей уже стандартной карой — псевдожизнью. По крайней мере — хотелось бы быть в этом уверенным…

Нелля встала через восемь с лишним часов после того, как её убийцы уехали, и через час после того, как в Москве прогремели взрывы. Стараясь увидеть залитыми запёкшейся уже кровью глазами где она находится, (или правильнее всё же уже сказать — оно?), Нелля бродила по прихожей бывшего своего коттеджа вытянув вперёд руки с уже посиневшими ногтями, натыкалась на мебель, лестницу, падала и снова вставала. Дверь она открыла совершенно случайно — сознания того, что происходит вокруг, кто она и где она (оно?), у существа, бывшего ещё с утра Неллей Циккель, секси — леди и владелицей известной в узких кругах арт — галереи, скандальной супругой депутата Госдумы Ефима Шаевича Циккеля, коррупционера и сволочи — не было никакого. Грохнувшись со ступенек на крыльце, существо порвало свою дорогущую миниюбку по шву аж до самого пояса. Потом, уже поднявшись, оно сломало шпильку на одном из своих сапог из последней «верхней» коллекции «Нучка».

Вот в таком пугающем виде, существо, бывшее ранее Неллей Циккель, совершенно случайным, опять же, образом вышло на улицу своего элитного посёлка. Надо сказать, что именно в это время другие — бывшие ещё пока живыми — соседи существа собрались на обсуждение того, что происходит и что делать дальше, на спортивной площадке посёлка, и перебивая друг друга, доносили до окружающих свои, казавшиеся им единственно верными, планы и замечания. Ведомое единственным чувством, известным ему — голодом, существо по какому-то неведомому наитию, распугивая своим видом редких людей на улице, шатаясь и вытянув вперёд руки, ободранное и расхристанное, залитое кровью, устремилось именно туда. На подходе к спортплощадке существо ожесточённо вцепилось в шею мужчины, подошедшего по своей глупости или наивности, или по доброте душевной, к существу поинтересоваться — а не нужна ли помощь? На крики мужчины, разрываемого практически на глазах у всех мертвицей, бросилось несколько человек со спортплощадки, участвовавших в сходе. Они схватили существо, ранее являвшееся Неллей Циккель, а теперь — восставшей к псевдожизни покойницей (плохое слово, неправильное. Покойники — они пребывают в покое, по смыслу определения, а тут никаким покоем и не пахло), и стали отдирать от брызжущего кровью мужика. Существо завалили, скрутили, собралась толпа. Как в фильме каком-то, «Мама не горюй!» вроде бы, хлёсткая фраза прозвучала: «Ботва! Они интересное любят!». Вот, как раз, к такому случаю заголовок. Но, как известно, любопытной Варваре на базаре нос оторвали, так и тут. Лучше бы он и не собирались. Пока толпились вокруг мужика, пытаясь унять кровь, хлещущую из разодранной мертвицей шейной артерии, тот сначала умер, а потом, на беду собравшимся обратился. Поднялся, хрипя, обвёл участливые лица вокруг мутными глазами и бросился, рыча в толпу, и там, в свою очередь в кого-то вцепился. Уже не важно в кого, потому что через какие-то полчаса любопытные и участливые соседи уже были перерожденцами, и сами, не понимая что же случилось, бродили по своему посёлку, набрасываясь на ещё живых. Через пару часов всё встало на свои места — смерть собрала свой откат и стошнила непереваренную массу обратно в мир.

Чтобы было понятно, к чему эта вся история, надо сказать, что эти вот события произошли как раз в том милом посёлочке сразу за МКАДом, через который, воссылая хвалу Всевышнему за свою удачу, Фёдор Срамнов И Геннадий Бойко въехали с утра в пропащий мегаполис, а теперь, отдавая себе полный отчёт, что Москва принадлежит прошлому, пытались, вместе с Иваном, её покинуть. Именно там или где-то в другом месте поднялся из замогильного мира первый ходун — кто знает? Какая, к чертям собачьим, разница….

В шоке от происходящего, с выпученными глазами Фёдор вдавил педаль газа в пол, и бронированный инкассаторский автобус сорвался, буксуя, с места, разрывая и размётывая по сторонам куски плоти, бывшие ещё недавно согражданами мужиков. Со всех сторон, из калиток, ворот, проездов валила на дорогу толпа мертвецов, привлечённая шумом и светом фар. Прокладывая свой путь через эту толпу, оба автомобиля набрали скорость и, подминая под стальные кенгурятники тела, свернули на улочку влево, ту, которая должна была вывести их на Минское шоссе. Обалдевшие от увиденного и пережитого, мужики устремились прочь из города, забыв о том, что оба автомобиля оборудованы рациями. Первым вспомнил о ней Иван, и на ходу, управляя «пинцем» левой рукой и коленями, включил и настроил свою «сибишку» на канал, о связи на котором они договаривались с Фёдором ещё на берегу, до всех этих событий. Он несколько раз пробовал вызвать Фёдора, но тщетно, и он понял, что рация в автобусе попросту выключена. Иван начал мигать несущемуся впереди него автобусу дальним светом, но Фёдор не реагировал. Тут Ваня вспомнил про мобильный и набрал другу. Фёдор поднял трубу сразу.

— Федь! Ты видел? Чё это было? Мертвецы? — начал задавать вопросы Фёдору Иван. — Ты рацию включи. На нашем канале.

— Вань… точно! — ответил Фёдор и попросил Гену включить рацию.

Дальше мужики уже вели разговор по «сибишке». Когда выскочили на шоссе и притормозили осмотреться, то удивились. По времени уже стемнело, освещение не работало. Шоссе было пустым, тут и там стояли брошенные и побитые автомобили, где-то справа, в посёлке, откуда вырвались друзья, горело несколько домов, с разных сторон слышались отчаянные крики, выстрелы. Над Москвой, сзади, алело зарево, просматривались сполохи огня, город, бывший всего лишь в каком-то километре от них, был укрыт дымкой. Со стороны Москвы были слышны взрывы. Практически над ними, оглушая рёвом турбин, в сторону города прошли две вертушки. А вокруг, по обочинам шоссе, бродили мертвецы. Ваня подал голос из машины:

— Приём. Это… Федь, поехали отсюда, чё вы встали. Как слышишь?

— Слышу тебя. Вань, ты вылези на минуту. С городом попрощайся. Мы вот с Геной тут… решили.

— Приём. Понял, но кажется, не время сейчас для сантиментов. Вон кто вокруг шастает.

— Ладно. Поехали.

В темноте, такой странной в этом месте, где раньше автомобильные пробки не рассасывались и ночью, обе машины, лавируя между брошенным на шоссе тут и там транспортом, вещами и лежащими кое-где распотрошёнными трупами, медленно, со скоростью не более сорока километров в час, двинулись в сторону области. Уже выезжая из Ново-Ивановского взору друзей предстала леденящая картина в свете фар: на выезде с заправки стоял «фольксваген» с распахнутыми дверями и, рядом с машиной, мертвец, сидя на карачках, жрал труп ребёнка. По всей видимости — своего собственного, а на правом сидении, залив кровью бежевую кожу салона, находились разорванные, но пытающиеся двигаться, останки женщины. Наверное, матери этого невезучего семейства. Высветив этот кошмар фарами, Фёдор притормозил.

— Охуеть… — промолвил застывшим голосом Гена, но как-то собравшись, потянулся к Фединой «сайге». — А ну-ка…

Открыв дверь, Гена передёрнул затвор и вскинул карабин к плечу. Затем, особо не целясь, в упор, всадил в существо три порции дроби. Мертвец, отброшенный выстрелами, отлетел от трупа ребёнка, однако быстро поднялся и бросился на Геннадия. Тот не стал рассуждать и захлопнул свою дверь.

— Валим! — бросил Гена и Фёдор нажал на педаль. Мертвяк, проскрежетав ногтями по ускользающей от него двери, отлетел в сторону и попал прямо под бампер «пинца», который размотал его по дороге.

— Видел?! — на нервах бросил Срамнову Гена. — Их дробь не берёт!

— Надо, наверное, в башку целиться. По крайней мере, в фильмах про зомбарей с ними так боролись. — сообщил своё мнение Федя. — А если по фильмам, то лезь в кузов. Там пара топоров у нас подготовлена, а то патронов на них не напасёшься.

Гена пролез в кузов, зажёг свет, и покопавшись в бесценном теперь добре, вытащил из кучи инструмента два топора на длинных ручках. Сев обратно на своё сидение, взвесил один в руках.

— Вещь! — оценил топор Гена. — Хоть куда с таким!

— А то! — хмыкнул Срамнов. — Теперь первейший инструмент будет, я думаю.

— Ну-ка своим наберу — как они там? — спохватился Гена и достав свой телефон, приложил к уху.

— Херня какая-то! Вообще ничего… — протянул Феде свой телефон Бойко. — Дай твой, попробую.

Фёдор достал свой мобильник и протянул Гене, но набрав номер, он нажал отбой.

— Тоже самое. Связь, блядь, либо упала, либо — вырубили. — в сердцах матюгнулся Геннадий.

— Моим набери. Смотри, там «мама» или «Аля» в последних.

— Да ни хера. Связи капут… Чё, быстро. — поник Гена. — Надо торопиться, Федь.

В Лесном городке их остановил армейский кордон. Усатый майор — краповик, к которому под дулами двое бойцов привели друзей, махнул рукой.

— Танки свои — вон, на стоянку к торговому центру отгоните, оружие разрядить. — тоном, не терпящим возражений сказал майор, пальцем указывая на высокое стеклянное здание справа. — Отбирать не буду — вы, вроде, нормальные пацаны. Потом идёте внутрь, в штаб — регистрируетесь. Боец, вон, проводит. Никифоров! Проводишь мужиков в штаб.

— Тащ майор! Да как же! Нам двигать надо у нас семьи в непонятках сидят. Сотовые вырубились — не позвонить, ни чего… — попробовал переломить нехорошо складывающуюся перспективу Иван. — Ген, ну удостоверение достань, что-ли!

Гена развернув профессиональным жестом ксиву, ткнул её в нос майору. Тот, картинно прищурившись, осветил удостоверение тактическим фонариком на своём «калаше».

— Ну! Здравия желаю, тащ полковник! — ухмыльнулся майор. — Не пойми меня превратно, но теперь можешь ей задницу себе подтереть. Чтоб вы все осознали — первый и последний раз объясняю. — обвёл друзей дулом своего автомата краповик. — То, — показал он в сторону Москвы, — время ушло. Тут, — ткнул он указательным пальцем в асфальт, — моё время и моё место. У меня приказ, и я его выполню — будете вы с ним согласны или нет. Приказ такой — всех помещать в карантин. Видели что творится? До утра — будете здесь. — потом, почесав висок, спросил: — Семьи ваши, говорите, где? Куда следуете?

Ему — в Звенигород, — кивнул на Гену головой Фёдор, — а нам — в сторону Кубинки, за Бутынь.

— Про Кубинку — забудь. — махнул рукой майор. — Ты в курсе, там по дислокации днём американцы ракетами влупили? Видишь? — показал он на зарево впереди по шоссе.

— Да нормально там. Я с семьёй по телефону разговаривал уже после этого. — ответил Фёдор.

— После «этого»… — передразнил его, перекладывая из руки в руку автомат. — И в Звенигороде, передают, тоже эта вот херня — с зомби… Короче — идите давайте. Всё.

Вместе с бойцом — Никифоровым — выделенным майором сопровождать, друзья, разрядив своё оружие, осматриваясь, прошли в здание торгового центра. Кордон перекрывал всё шоссе, оставив для проезда одну полосу, выделенную бетонными блоками в коридор. С двух сторон от дороги, поперёк полос, стояло два БТРа, и оттуда, с брони, бойцы изредко постреливали по появляющимся в поле зрения поста мертвецам. Чуть сзади, стояли три грузовика, из которых бойцы разгружали какие-то ящики. На стоянке перед торговым центром стояло несколько легковых машин, рядом с которыми и припарковали свои внедорожники друзья. Гражданские, видимо, таким же образом, как и ребята, попавшие в карантин, скучковавшись перед входом в МакДональдс, в котором и был обустроен штаб поста, что-то обсуждали.

Записав паспортные данные, сверив их с документами, осмотрев оружие и опросив друзей о ситуации в Москве, крепкий лейтенант, Алексей, сказал им:

— Пока ожидайте. Что с вами делать — разъяснений нет, но есть приказ до утра не выпускать никого и никуда. На улице шарят эти — мертвяки — так что лучше здесь сидите.

— Какие новости, лейтенант? В целом, по ситуации? — спросил Гена.

— Да сами ничего не знаем. Нас подняли в ружьё вчера, не жрали, не спали как люди. Тут ещё мертвецы завелись… У нас парня пожрали одного. Знаю одно — с утра мобилизация объявлена, но как это всё реально теперь будет — непонятно. Так что — думайте сами. Строевые? — повернулся к Ивану с Федей лейтенант.

— Ванька вон, служил, а я — негодный… — ответил Фёдор. — Так чё получается — нас всех теперь на сборный пункт и в войска?

— Ну я ж сказал — мобилизация… — повторил Алексей. — Говорят — НАТОвские к нам сюда собрались по взрослому зайти, мужики. С утра фээсбэшники тут проезжали какие-то, краем уха слышал — наши по Америке бактериологическое оружие применили наряду с ядерным. Поэтому, видимо, и обратка такая хилая у них вышла. Ладно, мужики — вы, короче, тут потусуйтесь, только смотрите — ни-ни. — погрозил Алексей пальцем.

Мужчины разместились за столом прямо у окна, чтобы наблюдать за происходящим на улице, а Иван притащил из машины бутылку рома, пару палок колбасы и хлеб — из припасов, замародёренных днём в «Снежке». Стаканы и кола нашлись в кухне «бигмачной». Друзья наклонились друг к другу над столом, обсуждая расклад, в котором оказались.

— Не нравится мне эта вся хуйня, с мобилизацией. — поведал, разливая ром по стаканам, Гена. — Знаю я эту байду. Родине послужить — оно, конечно, зачётно, но я и так уже послужил нехуёво, да и мне — то что? — я полный полкан, а вот вам — оно как собаке пятая конечность. У нас другие цели и задачи сейчас. Целыми выбраться отсюда и своих защитить. Что делать думаете — какие планы?

— Валить надо по любому. — поддержал Гену Иван. — Мож как договориться с ними?

— Бесполезняк. — покачал головой Фёдор. — Ты видел — какие упыри тут? Нас мигом разметут — только дёрнись. О чём ты с ними договоришься? Денег дашь?

— Да пипец, попали. И главное — связь на хуй накрылась. Дёргайся теперь — как там дома. — сказал и жахнул рома Геннадий. — Но делать нечего — будем ждать. Может, прояснится.

На исходе второго часа их мозгового штурма, на улице часто загрохотали выстрелы — стали бить очередями, потом загавкали башенные пулемёты на БТРах. Мужики дёрнулись к окну. На улице бойцы бросились к посту, в штаб влетел боец:

— Лёха! Гони своих на баррикады всех! С Москвы зомбаки толпой повалили!

Солдаты, кто был в штабе поста, похватали оружие и побежали на выход. Алексей подскочил к друзьям:

— Посмотрите тут. Там непонятка какая-то.

— Может — тоже поучаствуем? — спросил Гена. — Опыт уже имеется.

Лейтенант окинул мужчин взглядом, оценивая такую возможность. Потом оглянулся, подхватил со столика практически уже пустую бутылку, одним глотком вылил в себя, и, приглашая махнул рукой:

— Пошли. Чё тут сидеть.

Выбежав из здания, все четверо рванули к машинам, открыли. Разобрали оружие, проверили, зарядились. Фёдор передал один топор Гене, оставив себе второй.

— Это нахера? — спросил лейтенант.

— Пошли. Очень действенное оружие должно быть. На крайняк. — ответил Фёдор.

Добежав до кордона, залегли рядом с другими бойцами за блоками. Фара с ближайшего к ним БТРа высвечивала вот какую картину: со стороны Москвы пёрла нескончаемая толпа мертвецов, постепенно выкашиваемая огнём из автоматического оружия, но, тем не менее, не ведающая страха и иных тормозов, она напирала на пост, рассасываясь и растекаясь на подступах по улочкам, отходящим от шоссе. На дороге уже лежал, шевелясь и дёргаясь, жуткий вал тел, разорванных пулями. Оба БТРа били в толпу редкими очередями, и тогда друзья видели, как разлетаются в клочья тела при попадании в них снарядов — пулями их можно назвать с натяжкой — как отлетают в стороны руки, ноги, головы.

— У вас гладкоствол — не тратьте патроны. — нагнулся и прокричал мужикам Алексей. — Если подойдут — вот тогда бейте своей дробью. И по сторонам внимательно, чтоб не просочился никто.

Фёдор кивнул. Пригибаясь зачем-то, к Алексею подбежал давешний майор.

— Ты на хуя этих сюда притащил? — крикнул он лейтенанту в ухо.

— Сами вызвались, тащ майор! — бодро прокричал тому Алексей.

— «Сами»! Вы, бойцы! От лейтенанта ни на шаг! — прокричал майор. — Топоры зачем? В атаку собрались?

— Никак нет! На крайний случай! — ответил ему Иван.

БТР, стоявший на той стороне дороги, вдруг, изрыгнув из труб, чёрный дым, развернулся и, набирая скорость, попёр прямо на мертвецов. Спустя секунду, он врубился в их мёртвую массу, меся их колёсами, и, перевалив через гору шевелящихся тел, настрелянных бойцами, начал разворачиваться прямо в толпе зомбарей. Те облепили машину и пытались карабкаться на броню. Некоторым это удавалось, и когда оживших мертвецов скопилось наверху уже изрядно, БТР прокрутил башню, стряхивая трупов обратно на асфальт. Стрельба прекратилась и бойцы, привстав из-за блоков, наблюдали единоборство техники и смерти. Из второго БТРа вылез боец, что-то прокричал майору, тот махнул рукой, и машина устремилась на помощь товарищу. В течении получаса два бронированных чудовища вертелись и трамбовали колёсами останки тех, что ещё с утра жили и были гражданами этой страны, которых эта броня была призвана защищать. Однако жизнь — или смерть? — внесла свои коррективы, и вот теперь, они встали по разные стороны той полосы, которая отделяет тех от других, живых от мёртвых. Полчаса продолжалась эта кровавая вакханалия, и кто-то из бойцов попытался заснять происходящее на мобильный.

— Не надо. — закрыл его телефон майор. — Уважай их смерть, Степанов…

Когда всё было кончено, всем стало страшно. Некоторых рвало. Да, зрелище было неприглядным — куда там дебильным американским кинорежиссёрам, намывшим миллионы на фильмах о зомби. Реальность была куда страшнее. В свете фар на башнях БТРов на подъезде к посту всё было залито кровью, заляпано мозгами, останками, куда ни глянь — везде валялись головы, конечности, мясо, кости. Даже звукоизолирующие щиты, ограждающие трассу от городка, были все в кровавых подтёках и ошмётках плоти. Все, опустив оружие, стояли и смотрели не проронив ни звука. Первым нарушил молчание майор:

— Технику отмыть. Найти бульдозер — где хотите — и сгрести…. ЭТО прочь… и сжечь.

Оставшиеся покойники, щемясь, отступали обратно. Этой ночью сила и удача были не на их стороне, но друзья понимали — это временный успех. Вернувшись в штаб, сели молча, поставив оружие рядом со стульями. Спустя некоторое время в штаб ввалился майор, сопровождаемый Алексеем и другим, незнакомым мужикам, лейтенантом. Расстегнув и сняв каски, офицеры присели за стол к друзьям.

— Ну как вам кино? — ехидничая, спросил майор. — Выпить осталось?

— Сейчас добудем. — Иван встал и отправился к машине. Вернулся он с двумя бутылками водки, консервированными овощами в банках и всё той же колбасой.

— Да у вас тут ресторан! — обрадовались офицеры.

Выпили, закусили, выпили ещё. Само собой, разговорились. Рассказали каждый о себе, о том чем кто занимался, чем жил до сегодняшнего дня. Плавно тёк обычный, нормальный мужской застольный разговор, какой мог бы иметь место в приморском кафе где-нибудь в курортном месте, когда встречаются нечаянно земляки на долгожданном отдыхе, словно там, за стенами здания и не произошло ничего такого вовсе и всё шло обычно, своим чередом, в нормальном мире, где живые живут, а мёртвые спят там, где им и положено.

— Засиделись. — вставая, подвёл итог разговору, майор. — Пойдём проверим обстановку на вверенном объекте. Вы вот что, мужики. — оглянулся на друзей майор. — Как рассветёт — собирайтесь и дуйте к своим. Держать не могу. Это вот всё, — махнул он в сторону столов с бумагами, — это говно. Мы люди живые все. Пока. И давайте — удачи вам.

Офицеры ушли, и ребята начали вставать и собираться.

— Ждать нечего — может и передумать. — сказал Фёдор. — Едем прямо сейчас. Гена, скажи. Ты в целом, что думаешь дальше теперь?

— Не знаю что и думать. В городах и посёлках этих стрёмно теперь — небезопасно. А вы?

— Есть тема — в деревню. Двести вёрст от Москвы, тверская губерния. У меня там дом. Мы с Ванькой моих заберём и туда. Может с нами?

— Выбирать не приходиться. С жильём там как?

— Не ссы, тащ поковник. Обеспечим, с полным нашим уважением! — радостно ответил Фёдор.

— Тогда грех отказываться.

— Тогда как нам быть, ввиду нашего решения?

— Дайте мне машину. Я рвану к своим, а вы — к своим. Связь по рации — каждый час, чётко, минута в минуту.

— Бери тогда бус. Ты один, а он бронированный всё-таки. — предложил Ваня. — А может вместе? Сначала к нам, а потом по пути — к тебе?

— Нет. Время не хочу терять. Поеду один. Пойдём — перегрузим к вам в грузовик, что считаете нужным. Встречаемся завтра, с десяти до одиннадцати утра, на повороте бетонки направо перед Звенигородом, знаете где это? — спросил Гена.

— Знаю. — ответил Федя. — Пошли, не теряя времени.

Перекинули часть вещей из автобуса в «пинц» — боеприпасы, воду, часть канистр с бензином, еду, бензопилу. Перетащили, с помощью бойцов, «джиксер». Отдали Генке Ванино ружьё и патронов, оставив себе «сайгу» и пистолет. Обнялись, чтобы не останавливаться на перекрёстке, попрощались с офицерами, бойцами, расселись по машинам и выдвинулись. Брезжил рассвет. На перекрёстке, подав друг другу сигнал, разъехались — каждый в свою сторону. Дальше держали связь по рации. Гена докладывал, что проехал уже Голицино. Очень много ходячих в городе. Людей мало, мародёрствуют полным ходом. Потом была с ним связь, когда Фёдор с Ваней свернули в сторону дачи. Гена доложил, что всё нормально, в деревнях, которые он проезжал — порядок, его остановили на самовольном кордоне местные, поговорили, сообщили, что в Звенигороде худо с мертвецами, отпустили. Гена не унывал — его дом был в маленьком элитном посёлке, в стороне от трассы — должно быть, судя по обстановке в этих местах, нормально. Суть да дело — влетели в дачный посёлок, где жила Федина мама.

И нашли ворота закрытыми. Гудели, стучали — без толку. Фёдор перелез через забор, но и дом был также заперт. Бросился к дяде Мише — никого не было и там. Мужики осмотрелись. В посёлке было тихо. Мертвяков не было ни видно, ни слышно.

Фёдор мерил шагами дорогу, высвечиваемую фарами «пинца».

— Приём. Приём. — захрипела сибишка в кабине грузовика. Ванька заскочил в кабину.

— Приём. Гена?

— Да. Привет, Вань. А как у вас? — спросил тот.

— Приехали к Федькиной маме, а тут весь посёлок пустой. Федя на измене.

— Хуёво. А я добрался нормально, у меня всё хорошо. Парни остаются со мной, куда им теперь.

— Понял. Ген, я к Федьке, надо разобраться что тут произошло.

— Понял. Через час связь.

— Давай. — положил трубу Ваня.

Собравшись с мыслями, ребята установили следующее: вряд ли произошло что-то плохое — дом, ворота аккуратно закрыты, следов паники, борьбы нет. На дороге множественные следы грузовых шин — вероятно, это могла быть помощь или спасатели. Другие дома тоже аккуратно закрыты. Мертвые не бродят.

Фёдор резко подтянулся на забор и попросил у Вани фонарь.

— Место одно проверю. Мама там ключи оставляет, на всякий случай. — объяснил он, и спрыгнул с забора с той стороны. Через десять минут Ванькиного ожидания, Федя вернулся. Открыл с той стороны калитку, в его руке были ключи и свёрнутый листок бумаги.

— Читай! — протянул он Ивану записку. Иван посветил своим фонарём.

«Федя. Мы звонили тебе, пока работал телефон. Нас забирают военные, поедем пока не знаю куда. С нами всё хорошо, вещи мы собрали. Если будешь нас искать, обращайся на пост военных где памятник-танк стоит. Они объяснят. С девочками всё хорошо. Нас всех забирают, кто в посёлке. Найди нас, Федя. Очень переживаю за тебя».

Иван провёл руками по волосам, не зная что же сказать на это Фёдору, который, прислонясь лбом к столбу ограды, несколько раз ударил по нему кулаком. Они торопились, но — не успели.

— Федь, ну ты…это… прекращай. Что мы изменили бы — успей мы? Ну я не знаю… — в расстроенных чувствах за ненаходящего себе места друга пробормотал Ваня.

— Блядь, я так и знал. Где теперь их искать?! — бросил Фёдор. — Наверняка в какой — нибудь лагерь всех поволокли. А зачем? — они что, не понимают, что концентрация людей повышает опасность в несколько… да что там! — в миллион раз!!! Идиоты, козлы!!! Они всегда были идиотами — идиотами и останутся!

— Федь, давай загоним «пинц» внутрь и пошли в дом. Ключи то ведь ты нашёл?

— Загоняй… пойду ворота открою… — и Фёдор вошёл в калитку.

Ребята загнали машину на территорию, Фёдор завёл генератор. Иван ещё раз вызвал Гену, но тот не ответил, и Ваня решил, что Гена просто не рядом с рацией — договорились же наутро связываться в следующий раз. Забрали кое-что с собой в дом — поужинать. Ваня приготовил яичницу с сосисками, выпили пакет сока — без особого аппетита, и легли спать на первом этаже не раздеваясь. Фёдор пытался было найти что-нибудь по телеку, но передач нигде не было, и он плюнул на это дело. Включил тихонько радио, но там тоже передавали общую информацию, уже известную друзьям. Ничего нового… Заснули мужики, уставшие за день — первый день этого нового, ещё непонятного, но очень страшного мира.

Фёдор растолкал Ваню в начале девятого. Иван протёр глаза кулаками и подтянулся на диванчике, который приютил его прошедшей ночью. По дому плыл невероятный запах свежесваренного кофе — ох, будет сниться потом этот запах обоим!

— Харэ дрыхнуть, братан. Подъём. Я генрик завёл — пока работает, можешь залезть ополоснуться. Я уже. Быстро хаваем — и на пост первым делом. — бодро представил близлежащие дела другу Федя.

Ваня, потянувшись, встал и поплёлся в ванную. Приняв душ, он вернулся в зал и парни быстро позавтракали и собрались. Фёдор написал записку — на случай, если семья каким-либо невероятным способом вдруг вернётся — и оставил её на столе. Кратко он сообщил, что они с Ваней едут их искать и чтобы те ждали их дома, закрыв все двери и никуда не выходили. Выключил генератор, запер дом, гараж. Прихватил и поставил в кузов пару старых аккумуляторов, стоявших в гараже с прошлого лета — на всякий случай. Выехали на улицу и теперь, утром, посёлок предстал перед ними не в таком безупречном свете, нежели ночью. Проезжая по улице, парни отметили, что калитки и ворота на некоторые участки распахнуты, тут и там валяются разные вещи — одежда, домашняя утварь. Людей нигде не было. На выезде из ворот посёлка Ванька тормознул и показал пальцем в канаву.

— Смотри. — в канаве лежал труп с раскроенным черепом. — Сюда тоже добрались.

Фёдор сжал зубы и махнул рукой — вперёд. Через несколько минут просёлок вывел их на шоссе. Оглядевшись туда и обратно по дороге, они повернули на Кубинку. Дорога была пуста — за весь путь до поста, указанного в записки матери, никто им не встретился. Гена на связь не выходил, и на вызовы — не отвечал. Отнесли это дело на раннее время, но поселилось беспокойство.

Но и поста в указанном месте не было. Точнее — он, конечно, был — дорога, как и в Лесном городке, была перегорожена блоками, перед которыми, на обочину, сгребли бульдозером гору трупов. Сначала их настигла вонь, а источник её мужики определили подъехав непосредственно к посту. Вонь перемешивалась с дымом, гонимым ветром со стороны территории воинских частей. На горой трупов вились мухи, тучи мух. Многие трупы, сваленные в эту ужасную кучу, были в военной форме. Перед блок постом валялось несколько касок. Было ясно, что тут произошло месилово, подобное тому, в котором парни участвовали ночью в Лесном городке. Ваня приоткрыл и тут же с силой захлопнул свою дверь обратно, зажав рукой нос.

— Да пиздец!!! — воскликнул он. — Валим отсюда — здесь ответов нет!!! Щас блевану — реально!

— Подожди. — Фёдор, закрыв лицо кепкой, выпрыгнул из кабины и через минуту вернулся обратно с автоматом. — Между блоками валялся. Считай, в нашей оружейке пополнение. Давай вперёд, до моста — а там налево, на Нару.

Фёдор покрутил в руках «калаш», проверил рожок и нашёл его полупустым, передёрнул затвор и установил переключатель на одиночные. Нормальный автомат. Иван дал газу, и миновав мост, они свернули на рокадную дорогу, являвшуюся частью так называемой второй бетонки. Практически сразу же стало ясно, что тут произошла беда. Слева был офицерский городок, а справа — ВЧ, ворота в которую были распахнуты.

— Давай направо. — скомандовал Фёдор и «пинц» свернул в ворота. Кругом виднелись следы недавнего боя. По территории бродили мертвецы, многие из них ещё вчера были военными. По логике получалось, что основные силы выдвинулись из места своей дислокации, оставив, может быть, взвод или два. Потом началось, и завертелось. Вот результат — не справились, теперь бродят тут с остальными. Выехали на плац и Ваня нажал на тормоз.

— Нечего тут ловить, Федя, давай сворачиваться. — подвёл итог Ваня. К остановившемуся грузовику начинали стягиваться мертвецы.

— Погоди ка. Проверим АКМ. — Фёдор, приоткрыв дверь, прицелился к ближайшему мертвецу, который вытянув вперёд руки, брёл к ним. Мертвец был при жизни мужиком лет пятидесяти с пузом, одетый в подранную спецовку и в одном ботинке, с обгрызанной до кости щекой. Хлопнул одиночный, и труп отбросило на пару шагов назад — он больше не дёргался.

— В голову. — утвердительно сказал, захлопнув дверь, Федя. — Надо бить им в голову, Ромеро был прав. Хороший автомат. Всё, поехали.

Покинув территорию части, они снова выехали на бетонку. По обочинам и дороге бродили мертвецы, очень много мертвецов. Среди них были военные, гражданские, старики, женщины, дети. Рогатый собрал здесь под свои знамёна неслабую армию, и она ждала приказа. Понимая, что эти пешеходы ни за что не посторонятся, Иван нажал на педаль газа, и «пинц», рыкнув, рванул вперёд прорубая себе дорогу стальным бампером. Под колёсами захрустели тела. Ещё вчера парни были обычными москвичами, с своими простыми, человеческими интересами, и если бы кто сказал им тогда, что завтра они будут твёрдой рукой нажимать на курки, целясь в людей — они послали бы такого куда подальше. А уже сегодня все эмоции, связанные с происходящим вокруг кошмаром, отошли на задний план — действительно, человек очень быстро принимает судьбу и адаптируется. Эх, знали бы вы ребята, что вам предстоит, какая жизнь!

Фёдор ещё несколько раз пытался вызвать Гену, но тот не отвечал.

— Может — рация недобивает? — робко спросил Иван.

— Тут что-то другое. — ответил Федя.

За первым поворотом они выскочили на Уазик, стоявший с поднятым капотом, под которым, в клубах пара, копался боец. Увидев «пинц», к ним бросился усатый военный в бандане, повязанной на голову.

— Мужики! Живые? — заскочил на подножку кабины «пинцгауера» вояка. — Хорошо!

— Чего хорошего? И вам здравствовать! — осматриваясь по сторонам, вылез из кабины Иван.

— Бля, какие — то урела дали из леса очередью. — закуривая, сообщил мужик. Ванька разглядел на плечах капитанские погоны. — Пиздец нашему «козлу». Сами-то куда, в Нару?

— Да нет, у меня семью из-под Бутыни ночью ваши куда-то увезли. Только записку оставили. — подошёл сзади Фёдор и протянул, развернув, капитану записку. Тот, сплюнув, прочитал.

— Не найдёшь. Сразу тебе говорю. План «Исход» это заработал. Слушай сюда, — поглядывая по сторонам, обнял за плечо Фёдора капитан, и тот явно почувствовал, как от офицера повеяло спиртным. — Их собирали — мужиков на мобилизационные пункты, а остальных — женщин, детей — в аэропорты, твои во Внуково скорее всего. Там карантинная зона, борты один за другим вчера поднимались. Либо там, либо уже за Уралом — я слышал туда всех вывозят. Сунешься туда — загребут к нам. Воевать. Слышал уже? — НАТОвцы к нам прут сюда. Да хули!!! — в Наро-Фоминске — одни мертвяки остались. Мы, вон с Семёном — мотнул головой на бойца, вылезшего из под капота «уазика» и вытиравшего тряпкой руки, — еле вырвались. Вон — на передок посмотри.

Передок «уазика» действительно выглядел угрожающе — заляпанный кровью и чем-то ещё, явно биологического происхождения, и мятый.

— Пока тут копались, — продолжал капитан, — я мертвяков нашмалял штук пять — вон валяются. Им в башку надо стрелять — иное бесполезно.

— Это мы уже в курсе! — вставил Иван. — Ночью в Лесном городке на посту поучаствовали.

— Хорошо, а вы то куда, капитан? — спросил Фёдор. Капитан махнул рукой. — Как зовут-то тебя?

— А, так Николай я. — ответил тот, и мужики тоже представились. — Наша часть под Клином — туда и нам. Сами из Троицка едем — вся эта канитель меня в командировке застала — зампотыл я. Ночью с кантемировскими в Наре провели. Хоть приодели немного и оружием снабдили. Там такая катавасия была, вы чё, мужики!

— «Козлу» пиздец, тащ капитан! — вклинился в разговор Семён. — Радиатор пробит, всё вытекло, помпу пулей разнесло.

Если вам в Клин — то нам по дороге. — продолжил тему Фёдор. — Мы в Тверь рванём.

— Там чего — лучше думаете? — перебил его Николай.

— Да навряд-ли. В деревню что-то потянуло. — объяснил Срамнов.

— А. Ну если приглашаете — я не откажусь.

— Только мне, Коль, своих найти надо. Понимаешь?

— Да понимаю, только как тебе помочь-то? — снова закурил Николай.

— Давай до Внукова слетаем, а? Выручай, капитан! Хлебом молю! Нам, говоришь, соваться нельзя — ты наведёшь справки хотя бы.

— Ты понимаешь о чём просишь?! Это ж трибунал — укрывательство дезертиров! Не знаешь ты наших раскладов. У вас рация есть? — спросил Николай.

— Ну да, в машине. — с надеждой ответил Фёдор.

— Сейчас вот что давай попробуем — через кантемировцев запросить. — бросил бычок капитан и полез в кабину. Покрутив настройки рации, капитан настроил какой-то канал и попытался выйти на связь. Через минуты три сибишка с хрипом выдала:

— …ий приём. Кто стучится?

— Сто тридцать третий, я клинский, повторяю — клинский. — прокричал в рацию Николай и объяснил Фёдору — Это, типа, у меня позывной такой у них, такое погоняло дали.

— Я сто тридцать третий, как слышишь? Понял тебя, клинский.

— Клинский — один — три-три. Капитана Стеблова мне нужно. Сте-бло-ва. Как понял.

Снова шуршание и помехи, потом пришёл ответ.

— Я сто тридцать третий, клинскому. Как слышишь? Стеблов на связи, говори.

— Привет, Валер.

— Что у тебя?

— Скажи, связь с Внуково держишь? Как понял меня.

— Понял тебя, держу. Что надо?

— Узнать про эвакуированных сможешь?

— Зачем тебе?

— Людям хорошим помощь нужна.

— Адрес и фамилии давай, как понял?

— Понял. Срамновы. Срам-но-вы. Как понял?

— Срамновы?

— Да. Алевтина, Татьяна, Анна. Как понял?

— Понял. Жди на канале, попробуем.

Потянулись мучительные минуты ожидания. Гена молчал, время уходило, и становилось ясно, что с ним что-то случилось. Чтобы получить чёткий ответ, надо было лететь на место встречи — времени уже не оставалось, но Фёдору надо было разобраться в том, где его семья. Пока ждали, Николай с Иваном упокоили ещё двоих мертвецов, вышедших один за другим из-за поворота. Федя гипнотизировал рацию, но Нара молчала. Пока он ждал, вояки с Иваном перегрузили добро из «козла» в грузовик, и оказалось, что у Николая с Сеней было два АКМа, штук восемь дополнительных снаряжённых магазинов и ещё полцинка патронов — братский подгон кантемировцев. Вояки, в свою очередь удивились тому, что увидели в кузове грузовика, и Коля хмыкнул.

— Ни хера себе, Сеня! У ребят тут целый арсенал, смотри-ка! Даааа, подготовились, нечего сказать!

Семён, сообразительный парень, поняв что «уазик» отъездил своё, слил из бака бедняги литров сорок бензина, дозаправив грузовик.

Ответ из Нары пришёл как-то неожиданно.

— Клинский, приём, я сто тридцать третий, как слышишь меня?

— Я Клинский, слышу чётко. — разрываемый на части волнением, трясущимся голосом ответил Федя. Услышав его, в кабину заскочил капитан.

— Коля, ты тут? Приём. Записывай. Значит, Срамновы. Анна Николаевна, Алевтина Егоровна, Татьяна Фёдоровна. Убыли бортом сегодня утром. Как понял?

— Куда убыли? — прокричал, вырывая рацию из руки Николая, Фёдор.

— Кто это? Куда-куда. Куда и все — за Урал. Другой информации не получил. Всё?

— Спасибо, Валер. Удачи, братан!

— Тебе удачи, Коля! Потом магарыч при встрече поставишь. Всё! Отбой!

Треснув кулаком по панели до боли в руке, Фёдор выскочил из грузовика. Нахлынуло чувство вины — не успел! Какого, спрашивается, надо было дёргаться в Москву?! Куда их теперь отправили, как их искать вообще?! В сердцах Фёдор колотил по борту «пинцгауера», в кровь сбивая руки…

— Федь, братан… уймись, пожалуйста. — подошёл и положил свою ручищу на плечо другу Иван.

— Да хуле «уймись», друг?! Хуле «уймись»? И чё теперь делать прикажешь? Где, как разыскивать их теперь? — рывком развернулся к Ивану Срамнов.

— Да ты успокойся, парень. — подошёл к ним, закуривая, капитан. — Попробуй с другой стороны подойти. Может — оно к лучшему, нет? Глядя на всю эту хуйню, которая тут последнее время творится, лично мне — именно так кажется.

— В натуре. Может, кэп и прав. Может, и к лучшему — что их эвакуировали. Как-никак — там вояки, всё спокойнее. — поддержал Николая Ваня.

— А мне как быть теперь с этим?! Ууу, ёбаная срань!!! Ну чем я думал — жопой наверное! — продолжал лютовать Фёдор.

— Мужики! Тащ капитан! Смотрите — упыри на подходе! Может поедем уже? — подбежал к потерявшим бдительность товарищам Семён.

Мужики повернулись в направлении дороги, по которой неуверенно топали несколько ободранных мертвяков — судя по одежде, местные бедняги, попавшие под раздачу. Компания была разнородная, покойники выглядели пугающе. Впереди всех топал, подволакивая ногу, мужик в разодранной куртке, рукав которой болтался полуоторванным, и неспроста — владельцу кто-то плохой отхреначил по локоть руку, и теперь из разодранного этого рукава торчала кость. За ним, как бы парой, брели, время от времени наталкиваясь друг на дружку, две бабы, достигшие, видимо, к этому времени, среднего возраста — а точнее уже и не скажешь. Первая — дородная бабища в резиновых сапогах и плаще с разодранной шеей, залитая кровищей так, словно её в кровавом душе искупали, жуть — да и только. Вторая была девка поскромнее размерами, а можно сказать и точнее — вовсе миниатюрная. Однако, впечатление было обманчиво — именно она, булькнув и захрипев что-то на своём, новом наречии, резко ускорилась, вытянув вперёд обглоданные руки, ускорилась, обгоняя своего лидера — того мертвяка с отгрызанной ручищей, по направлению к предполагаемой пище. Наивная, баба полагала, что ей обломится. А уж за этой честной компанией плелась целая семейка — плюгавенький мужичок, обляпанный каким-то дерьмом так, словно вылез из сельского нужника, баба — сохранная такая, в целом, и ребятёнок — девчёнка лет десяти, с измазанной кровищей физиономией. Когда мужики очнулись, покойники были от них уже шагах в двадцати.

— Уй блядь! — рыкнул Срамнов и пулей метнулся в кабину. Остальные мужики передёрнули затворы, собираясь разнести эту сраную делегацию к чертям собачьим, но Фёдор, также быстро, как залез в кабину, и вылез из неё, подбрасывая в обоих руках один из топоров, и пошёл навстречу посетителям, перекрыв мужикам зону огня.

Хэкнув, Срамнов размахнулся и хлёстко всадил остро отточенное лезвие топора в башню резвой мелкой мертвицы. Закатив осоловелые глаза, покойница сразу кулем свалилась на асфальт, и Фёдор, наступив ей на шею, рывком выдернул топор из разрубленной головы. С лезвия закапала на дорогу мерзкая, розовая мешанина — мозг, или что там было у неё в голове. Остальные упыри, которых бойкая подельница, стремясь к «жратве» успела обскакать на несколько шагов, заухали, заскрипели остатками своих голосовых связок и принялись топтаться на месте, наталкиваясь на своих попутчиков. Не рассусоливая долго, Фёдор перехватил топорище посноровистее, и занеся топор за спину, крякнул и засадил обухом по голове мужику-покойнику с отожратой рукой. Повторив поступок первой мертвицы, мужичина осел на дорогу. Фёдор же, отступил на пару шагов, осмотрелся. Оставшиеся трупы — семейка и жирная покойница, порыкивая и похрюкивая, засуетились, понимая видимо, что происходит какая-то непонятная. Сзади, вытащив из машины второй топор, к Срамнову подошёл Иван, а за ним, держа оставшихся трупов на прицеле автоматов, и военные.

— Хуясе ты их шинкуешь, мужик! Словно тренинг прошёл. — дивясь, сказал Семён.

— А хуле ты думал — зря я что-ли три года кен-до занимался? Виш как — пригодилось, значит. — парировал Фёдор.

— Федь, смотри — вялые они какие-то… — выпустил сигаретный дым Ваня. — Неактивные. Давай, братан, порубаем этих — и валим.

Фёдор поочерёдно перекладывая топорище из руки в руку, поплевал на ладони. — Смотри, чтоб их дерьмо на тебя не попало, будешь рубить — мало ли чё.

Навалились на оставшихся трупов разом — «взрослых» покойников, раскроив им черепа, друзья быстро приговорили. Девочка — покойница, невзирая на очевидную опасность преставиться дважды в один и тот же, скорее всего, день, пока Иван и Федя кромсали топорами её родных и близких да толстую мертвицу до кучи, сладко присосалась к шее мужика, прирубленного Срамновым ранее. Ваня, отбросив запачканный в мертвечине топор, с разбегу гулко всадил ботинком ей в челюсть, отбросив ребёнка на пару шагов. Девочка, помотав окровавленной мордой словно собака, забавляющаяся с костью, встала на четвереньки и поползла на обидчика. Глядя на это, Фёдор сплюнул, и обойдя агрессивный ползущий на друга труп сзади, наступив ей на спину, всадил топор прямо в макушку.

— Вот так, сука. Жри асфальт теперь. — бросил Федя.

Подошли Николай с Семёном, наблюдавшие за расправой со стороны и поглядывавшие по сторонам, чтобы не явились откуда ещё какие покойники. Военные покачивали головами, дивясь увиденному. Ваня отошёл на обочину, и матерясь, чистил свой топор от мертвецкого дерьма, всаживая сталь раз за разом в землю.

— Да, пиздец. Звери — да и только. — пробубнил капитан. — Давайте-ка, парни, поехали отсюда.

— Теперь — поехали. — согласился Срамнов, хлопнув по плечу Николая. — А ты как хотел?! На всех патронов не напасёшься. Да и неэффективно по ним из огнестрельного.

Мужики расселись в грузовичке и Федя снова попробовал вызвать Гену, и снова он не отвечал. Вояки устроились в кузове и Николай ухмыляясь ухватил одну из бутылок, прихваченных в «Снежке». Свернув крышку, капитан сделал длинный глоток и передал Семёну.

— Ну — за знакомство, мужики. Не случись такая хуйня — не встретились бы. Всё, что Бог не делает — всё к лучшему. — выдал простой тост Николай. — Однако — дорога ждёт!

И «пинцгауер», развернувшись прямо по нарубленным друзьями мертвецам, двинул обратно — в сторону Минки.

Минку пересекли верхом, по эстакаде, и свернули на Старо — Можайское шоссе, тянущееся практически параллельно Минскому, в сторону Голицыно. На перекрёстке вся дорога была запружена брошенными машинами, с открытыми дверями, помятыми, между которыми валялись вещи, тела… Решили не останавливаться — не рыться в машинах, поскольку пока всего хватало — и топлива, и еды, а всякая ерунда, вполне возможно и полезная, только отнимет время, а то и геморроев на свои задницы найти можно — кругом дома, и дела тут творились явно нехорошие. Иван объехал этот мёртвый затор справа, снеся забор углового участка, и «пинц», хрюкая мотором, вывалился на шоссе прямо через кювет, задрав в воздух передний мост. Дальше поехали не торопясь, объезжая брошенный транспорт и наблюдая что творится вокруг. Картина же была привычная — разор, бродят мертвяки, жрут друг друга. Покойники, отрываясь от своего жуткого пиршества, провожали автомобиль своими мёртвыми глазами, видимо понимая, что эта добыча им не по зубам, и снова продолжали грызть, рвать, жрать. По всей дороге до Голицыно, где им предстояло свернуть на бетонку в направлении Звенигорода, живых никого не встретили. За неспешным разговором о случившихся перипетиях и своей жизни ДО, мужики миновали несколько деревень, одна из которых горела натуральным образом, тем не менее, не взирая на жар, огонь и удушья тамошние покойники продолжали лютовать. Вся дорога была застлана дымом и Иван чуть не свалил «пинц» в канаву, поскольку прямо в деревне шоссе делало поворот, разобрать который в дыму не представлялось возможным. Поминая всю хуйню, Иван сдал резко назад, и пережевав задними мостами особо расторопного мертвяка, поспешившего на попавших в непонятную друзей, тронул машину вперёд на ощупь.

Минут через тридцать въехали в Голицыно и тут же отметили — мертвецов стало больше, намного больше. Тут они толпами по десять — пятнадцать рыл сновали всюду, в том числе — и по дороге, поэтому пришлось давить. В городе был полный разор, где-то полыхало, щёлкали выстрелы. Решив также не выяснять местных обстоятельств, скинув с дороги на повороте замершую «тойоту», Иван направил машину в сторону Звенигорода. Фёдор уже забил вызывать по рации Гену, и крутил переключатель каналов попеременно тыкая кнопки на магнитоле. Эфир как будто вымер, а на CB-диапазоне время от времени хрустели переговоры военных, но все решили не испытывать удачу и хранили радиомолчание. Мобилизация всё-таки. Николай тоже понимал позицию друзей и, хотя предлагал сперва обозначить себя, всё-таки проникся тем, что на призывной пункт им вовсе не стоит попадать. Через несколько километров уткнулись в закрытый шлагбаум железнодорожного переезда. Под ним дорогу перекрывали открытые башмаки.

— Как думаешь, братан — стоит подождать поезда? — ухмыльнулся Ваня.

— А они ещё ходят? — со стёбом ответил Фёдор. — Вон — справа давай прямо по рельсам.

Вездеход бодро переполз железнодорожные пути.

— Ещё переезд будет дальше. — подал голос сзади Николай.

— Да и хер с ним. — ответил Иван. — Тут другое — надо бы заправиться где-то.

— Так на заправке попробуем — вон знак-то торчит. — показал пальцем Фёдор.

— А деньги — то у вас есть, мужики? — со стёбом спросил Николай.

Федя почесал в затылке и отщёлкнул рожок своего карабина потом пошарил под сиденьем. — Ага. Заправиться и поесть хватит.

Вояки сзади засмеялись. Пока ехали, Семён проверил оружие — протёр, снарядил несколько рожков. Опорожнили пару бутылок из московских запасов — и дорога пошла веселее. На заправку въехали предварительно остановившись и осмотревшись. Под навесом стоял чёрный «ленд круйзер» с блатными московскими номерами и распахнутой водительской дверью. Ваня загнал «пинц» к соседней, крайней колонке и мужики все разом, щёлкнув затворами высыпали из грузовичка, водя стволами по сторонам.

— Хуёво здесь стрелять. — обозначил ситуацию Николай.

— Даст Бог — не понадобится. — ответил ему Федя. — Вань, Сёма — вы гляньте в конторе. Как вообще заправляться то?

Семён, а за ним Иван, уперев автоматы прикладами к плечам, подбежали к кассе.

— Никого! — крикнул Семён. — Внутрь попробуем проникнуть.

Но дверь в кассу была заперта. Мужики обошли бензоколонку сзади и там встретили нехорошую фигню — покойник в костюме жрал покойника в костюме же. Скорее всего эти парни раньше были владельцами «круизёра», который торчал на заправке. Хлопнул одиночный — Семён решил прервать обед покойника. Ваня, зажимая одной рукой лицо, обшарил внутренние карманы бывших крутых парней, но кроме мобил и бумажников ничего дельного не нашёл. Из одного бумажника выпала ксива — Управление делами Президента. Иван, хмыкнув, раскрыл удостоверение, и положил на перевёрнутый труп своего бывшего владельца.

— Вон оно как развернулось-то. — доверительно поведал трупу Иван.

Семён вернулся к машине и принёс топоры. Пока Федя с Николаем прикрывали их, мужики в несколько ударов вынесли не такую уж и прочную дверь в кассу, и снова вооружившись автоматами, проникли внутрь. Покопавшись там несколько минут, оба вышли понурые.

— Денег нет, электричества нет. — хмуро поведал вернувшийся Иван.

— На заправках обычно они генераторы ставят — на случай перебоев с электричеством. — заметил Николай.

— А ведь точняк. — согласился Семён. — Вернёмся, Вань?

Сзади строения действительно стоял металлический короб, сбив замок с которого, действительно обнаружили генератор. На удивление, завели его с одного оборота стартера. Ударив друг друга по рукам, Ваня и Семён весёлые вернулись к грузовику.

— Пошли внутрь, Федь. — сказал Иван. — Там теперь для тебя работа — в компьютере разобраться.

— Ну пошли.

В кассовой комнате Федя включил комп и тот автоматически загрузил программу. Всё было до смешного просто — назначить номер колонки, ввести сумму денег или литры, и нажать кнопочку «заправить». В графе сумма, Фёдор, послюнявив палец, забил — 500000.

— Не мало? — живо поинтересовался Иван.

— Иди! Лей во всё, что найдёшь! — подтолкнул к выходу друга Срамнов.

Нашлась канистра — из ящика с генератором, видимо, заправлять тот, хотя хрень какая-то — заправка ведь! В этот момент с заправки послышались матерные возгласы, потом звук удара топором по чему — то прочному. Фёдор попытался рассмотреть что там произошло, но грузовик закрывал ему перспективу. Выскочив из кассы, Фёдор нашёл всех троих склонившимися над трупом парня в шлеме, имитирующим немецкую каску, разрубленным топором, который там, в голове и торчал. Труп был наряжен в кожаные штаны со шнуровкой по швам, кожаную чёрную куртку — косоворот с надетой поверху жилеткой с эмблемой мотоклуба, к которому при жизни, видимо, принадлежал вледелец.

— Фигасе! Кто «клубня» завалил? — удивился подошедший Фёдор.

— Так Николай. Браза тихонько решил подкрасться на наш бензин походу. — пояснил ему Ваня.

— Неисповедимы пути Господни. — вытер лоб Фёдор. — Давайте, мужики, быстро заливаемся и чешем. Да в «крузаке» пойду пока пошарю — чую есть там ништяки.

Открыв багажник внедорожника, Фёдор, присвистнув, выудил на свет здоровенный кожаный кейс, доверху набитый пачками валюты. Кроме кейса, «круизёр» одарил путешественников двумя пустыми канистрами, дорогой двустволкой и пакетом, набитым боеприпасом к ней. Канистры заправили, а кейс с дулом отправили в кузов к остальным ништякам — дорога предстояла длинная. В замке зажигания внедорожника те двое, которые с ксивами, оставили ключи, но идея взять вторую машину была сходу отметена — лишние понты ни к чему, а топливо «крузак» жрёт как прорва, да и вместе безопаснее. Подивившись на чемодан с баблом, мужики отправились дальше.

Без приключений доехали практически до въезда в Звенигород. В Игнатьево ситуацию под контролем держало местное ополчение вместе с милицией. При въезде в посёлок бетонку перекрыли фурой и мужики были остановлены для выяснения обстоятельств. Старшим на пикете был бойкий старикан лет семидесяти, с бородой и по всему было заметно, что он заядлый охотник. Вместе со стариком, «пинц» обступила разнокалиберная публика — человек восемь, взяв на прицел подъехавший грузовичок. Люди были разные, однако всех, кроме этого старикана заметно объединяло одно — народ хорошенько принял на грудь и теперь всем им было море по колено. По настрою публики и изрешечённой в сито дробью «газели», стоящей поодаль от пикета мужики поняли, что надо быть максимально корректными в общении и убедительными.

— Ну что, сограждане, куда путь держим? Все здоровы у вас, покусанных нет? — задал первые вопросы старик.

— С полным нашим уважением, граждане! — перегнувшись через Ивана, ответил Фёдор. — Все живые, не травмированные. Стремимся в Тверь.

— Далековато. — обвёл пятернёй бороду старик. — А ты мотор-то пока заглуши, милок. — обратился он к Ивану.

— А надо ли, отец? — ответил ему Фёдор. — Что-то люди твои волком смотрят — тревожные очень. Мы разговор-то поговорить с хорошими людьми завсегда рады, только вот атмосфера какая-то пугающая.

— А как по-другому, сынок? Не мы такие — жизнь такая. — положил руку на дверь старик и обращаясь к своим, крикнул — Стволы-то опустите, соседи.

Мужики, понимая, что ситуацию напрягать не следует, вылезли из «пинцгауера». Пожали руки друг другу со стариком и подошедшим к нему милицейским сержантом.

— Смотрю — бухают у вас тут, горожане. — сказал Николай.

— Ну есть такое. — ответил сержант, представившийся Сергеем. — Ну и вы тоже, я чую, не особо сухие?

— Так а что у вас тут, порядок с покойниками — управились? — спросил Иван.

— Ну тут-то управились пока, да они, бляди, из города постоянно ползут. — обрисовал текущую ситуацию старикан, Дмитрий Владимирович. — В городе-то одни мертвецы уже. Наши мужики с той стороны, с городской, умаялись уже от них отмахиваться. А что делать — меняемся, по очереди. А оттуда прут и прут.

Дмитрий Владимирович описал ситуацию у них в посёлке, и получалось, что люди местные как-то вовремя организовались вчера и дали отпор местной нежити, останавливали проезжающих, кого можно подключали к процессу. К утру зачистили посёлок и стали отбиваться от звенигородских покойников.

— Слушай, отец. Мы тут на развилке договорились встречаться с одним товарищем нашим. Геннадием его зовут, должен был мимо вас по любому проезжать вчера, на бежевом автобусе «форде» инкассаторском. У него дом где-то под Новоалександровкой — он говорил. Может, в курсе? — задал старику вопрос Иван.

— Ну как же — знаю. Геннадий, он ещё полковник что-ли в Уголовке. Был вчера, на автобусе, как ты говоришь. — ответил ему Дмитрий Владимирович.

— А сегодня-то не появлялся? У нас с ним как раз на повороте на бетонку встреча должна быть.

— Не, сегодня его уж не было. Я вам вот что скажу: со вчерашнего вечера военные народ собирали в эвакуацию, знаете?

— Да больше того — у него вот — указал Иван пальцем на Федю, — всю семью забрали.

— Вон как. Ну, может оно и к лучшему. Ну а я что хочу сказать — колоннами автобусы гнали в сторону Голицыно. Так может ваш этот Геннадий тоже попал?

— Да кто знает? Жалко, отличный мужик Генка. — повесил голову Фёдор.

— Отец, всё отлично, но нам каждая минута на счету. Пропускай давай. — попросил старика Николай. — И дальше что там по бетонке расскажи, если знаешь.

— А дальше — кто его знает что. Новая Рига, я вам скажу, стоит из Москвы — уж мёртвая вся. Покойников там, говорят, бродит очень много. Ладно, грузитесь давайте и Бог в помощь. — махнул рукой Дмитрий Владимирович. — Патронами-то не богаты?

— Сёма! — обратился к товарищу капитан. — Ну-ка, снабди партизан семёрочкой на тройку рожков.

— Э, да вы не пустые, я гляжу. — улыбнулся старик. — Спасибо, сынок.

Фуру отодвинули и мужики, передав Дмитрию Владимировичу пакет с патронами, миновав посёлок, свернули направо на бетонку. На выезде был ещё один пикет, но там их не останавливали — видимо не видели смысла, раз на въезде пропустили — какой толк останавливать на выезде? Помахали другу другу и Иван пришпорил вездеход. Если тут на выезде ещё и была на дороге разная брошенная техника, которую приходилось объезжать, то через пару километров дорога стала свободной и Ваня разогнался до девяноста в час. «Пинц» мог дать и побольше, но, увы, за внедорожные возможности вездеход расплачивался устойчивостью на высокой скорости — его мотало и приходилось всё время подруливать, чтобы держать машину на прямой и это напрягало, а путь предстоял не близкий. В последнее время по сторонам бетонки настроили нуворишских коттеджных посёлков и теперь по обочинам копошились живые мертвецы «haute couture». Пересекли Новую Ригу — там, внизу, в сторону области даже тут дорога была забита пробкой по непонятной причине. Автомобили были брошены и между ними бродили толпы покойников. Можно с дрожью представить себе ужас людей, которые оказались по чьей-то вине в безвыходной ситуации, когда, казалось бы, уже вырвались из агонизирующей столицы. Конечно, уцелеть в такой каше — шансы призрачные, а если за тобой семья?! С ходу пролетели и Волоколамку, а дальше была уже практически прямая до Пятницкого шоссе, на которое они и свернули. Сорокаминутное путешествие по Пятницкому оказалось также без примечательных эпизодов, кроме сбитого Иваном на полном ходу мертвеца, которого тот заметил в последний момент, отвлекшись от спокойной дороги на разговор с товарищами. Глухой удар, толчок — и в стороны летят ошмётки трупа…

— Сбавь скорость, Вань. — подлез поближе к друзьям из кузова капитан. — Сейчас въедем в Обухово, и там перед церковью резко налево. Не стоит через Солнечногорск пытаться, судя потому что в городах творится. Рванём через Покровку и выскочим на Ленинградку практически перед Клином. Но Покровка — огромный дачный массив и покойников там наверняка пруд пруди. Но, думаю, в Солнечногорске ещё хуже.

Свернули на Покровку, как и предложил Николай. Попетляли по узкой дороге, мимо Истринского водохранилища и посёлков, где кишмя кишели мертвяки — вчерашние дачники и через полчаса Николай дал знак остановится на чистом месте, ввиду лесочка, за которым уже начиналась та Покровка. Мужики вылезли, размялись, покурили и справили малую нужду.

— Теперь внимательно, Вань. Как въезжаем в Покровку — там резкий поворот направо и дальше всё время строго прямо — до станции. — инструктировал капитан. — Задраиваемся. И вали. Дорога там узкая — мы ни с кем не разъедемся, а дач здесь — уууу…. - махнул рукой Коля. — Значит, некроэлемент тут мощный. Ну, с Богом?

Как только повернули в Покровку, сразу подмяли под бампер несколько «дачников» копошившихся на дороге. Дорога была действительно очень узкая и «пинц», разгоняясь, скрёб бортами о разросшиеся по сторонам кусты. За проезжавшей машиной брела толпа местных покойников, набирая объём за счёт вливавшихся в неё из практически каждой улочки новых тел. Тошная, зловонная толпа должных быть мёртвыми тел, со своими постоянными, мерзкими спутниками — вонью и мухами. Запах, стоящий в дачном посёлке, был настолько плотным, что проникал даже в идущий на скорости автомобиль. Мертвецы так и лезли под колёса и Иван чертыхался. Ближе к станции дорога стала немного пошире и Николай тронул Ивана за плечо:

— Смотри, вот сейчас пруд и потом прямо в железку упираемся. Там резко направо, а потом, практически сразу налево, под насыпь.

Но сразу за поворотом поперёк дороги лежал на боку сгоревший микроавтобус, перегораживая проезд. Иван резко остановил машину. Везде бродили мертвецы, и они немедленно начали стекаться к остановившемуся грузовику.

— Что будем делать? — бампером я его не сдвину, а лебёдку вылезать цеплять как-то стрёмно. — развёл руками Иван.

— Сдай назад и через палисадник вон, справа, давай. — сказал Николай.

Иван сдал назад и подключив пониженную, вломился кенгурятником прямо в дощатый забор. Снеся забор к чёртовой матери, вездеход выпрыгнул на дорогу уже за перевёрнутой машиной. Однако манёвр не прошёл безнаказанно — «пинц», круша забор, пропорол себе правое переднее колесо.

— От бля невовремя! Только этого говна сейчас не хватало! — чертыхнулся водитель.

— Хуй с ним, давай под насыпь и отрываемся от этих упырей! — Николай перелез в кабину.

— Да его хер удержишь! — возмутился Ваня. — Сёма, рой там на дне в кузове хайджек и чемодан с инструментом!

Остановились, миновав железную дорогу. Решили так — Семён будет менять колесо, а остальные пока поотстреливают мертвяков, которые припрутся однозначно — взбаламутили они своим появлением нехилое осиное гнездо. Ковырялись долго. Пока открутили Сёма здоровенную запаску с задника — а всего было три колеса, но два были приторочены на крыше, на экспедиционном багажнике — пока отдомкратил здоровенный автомобиль, пока скинул пробитое колесо и вместе с Ваней нацепил новое — мужики истратили серьёзный запас патронов, выбивая мертвяков, ломящихся из-под насыпи и через неё, но выбора не было. Смена колеса заняла двадцать минут и только тронувшись, мужики вздохнули спокойно. Через четверть часа они уже ползли, поминая всех плохих, по Ленинградке, между брошенных и разбитых машин, но слава Богу — двигались, и тем самым приближались к Клину, где попутчикам предстояло расстаться.

— Решим так — непосредственно в Клину мы с Сёмой найдём машину какую-нибудь и к себе, чтоб вас не тормозить. — предположил Николай. — Вам два АКМа и половину оставшихся маслят, а вы нас хавчиком снабдите.

— Может, вместе проверим как у вас дела обстоят? — предложил Фёдор.

— Молчи! — резко оборвал его Николай. — Всю дорогу страх не отпускает ни на минуту! Ну я твёрдо решил — что бы ни было — я домой, в часть. Надеюсь, ребята там держатся.

— Ясно. — скупо ответил Николаю Иван.

В Клину, на удивление, мертвецов было не так, чтобы слишком много. Ко всему привыкаешь — привыкли и к этому — отметил для себя Фёдор. Адаптировались уже. Пару дней назад выстрелить в человека, а и того хуже — навалиться на него с топором — было чем-то из области вымыслов. А сегодня уже — пожалуйста. И стреляем без душевных мук, ну а если хотите — с полным нашим уважением, топором переложим. Чё нам, такая жизнь…

На въезде в город тормознули у армейского кордона и Николай с Семёном выскочили из машины, обнимаясь — это были ребята из их части! Прояснили обстановку — в городе военные и менты пытаются навести порядок, идёт запись в народную городскую дружину, менты выдают оружие и патроны, внося записи в паспорта. Люди патрулируют и зачищают город. Работают больницы, медпункты. Мародёрство пресекли на взлёте, расстреляв несколько особо наглых и ретивых типов. Жизнь потихоньку налаживается. Местные предложили остаться у них — люди теперь нужны, а проверенные — особо, но друзья критично отказались. Вояки сообщили, что в Твери творится кошмар — город полностью зомбирован, а дальше по шоссе, в районе Московского моря орудуют банды грабителей и мародёров, и парни отметили, насколько быстро сей род самоорганизуется в мутных обстоятельствах. Пока разговаривали, привезли обед и друзья в первый раз за эти два дня поели горячего. Семёна отправили на доклад в расположение части, а Николай подошёл к уже засобиравшимся Феде с Иваном.

— Ну что, мужики? Всё-таки решили ехать в Тверь? Имеет смысл предлагать переночевать хотя бы? — присел между друзьями, обняв их за плечи Николай. — На себя гляньте: морды небритые, опухшие. Может, ко мне, парни? — а завтра уже дальше тронете?

— Заманчиво. — почесал рукой в волосах Фёдор. — Однако, мы всё-таки дальше попрём. Сам видишь, Колян, что вокруг творится. Из Твери, кстати, есть какие новости?

Николай выщелкнул из пачки сигарету и чиркнув спичкой, прикурил. Глубоко затянувшись, выпустил облако дыма.

— Вот об этом я и хотел сказать. Полдня как с тверскими связь пропала — думай что хочешь. С самого начала то там уже очень херовая ситуация была — тамошние мертвяки как с цепи сорвались. Думаю, в городе над ситуацией контроль утрачен. Есть уже информация, что дальше по трассе — в районе Московского моря — уже мародёрят. Но это-то хуйня — а вот последние новости. В Москве полная жопа — выводят оттуда подразделения. Нас тоже, слышал, снимут того и гляди.

— О, Николай, чертяка! Уже не чаял тебя встретить! Какими судьбами вернулся-то? — подошёл сзади к беседующим мужикам здоровенный усатый майор с РПК на плече.

— Вован! Здорово, родной! — вскочил с места Николай навстречу подошедшему офицеру. — Знакомься — Фёдор, Иван. Это всё они, без них хуй бы я вернулся, наверное. Прикинь — прошлую ночь в Наро-Фоминске с таманскими пацанами просидел, еле съёб оттуда — так мало того: какие-то пидоры из леса по нашему «козлу» очередь влупили. Встали курить, а какой выход? А тут, вот, мужики на своём вездеходе прут. Приняли нас с Сёмой на корму.

— Володя. — поочерёдно пожал руки друзьям, поставив на землю пулемёт, майор. — Молодцы, спасибо вам за Николая.

Майор присел рядом и, как и все присутствующие, закурил.

— У нас останетесь? Дмитрич сказал брать на довольствие здоровых мужиков по мобилизации. — спросил майор.

— При всём уважении, мы бы дальше двинули. — ответил Фёдор. — За Тверь нам, на Бежецк.

— Как знаете. — ухмыльнулся Володя. — Только как же вы через Тверь-то пробираться думаете? Знаете что там?

— А что? — вставил вопрос Ваня.

Майор ехидно покрутил шевелюрой.

— Да там полный пиздец, мужики. Мёртвый город. Слышал, Колян? — летуны мигаловские снялись оттуда с утра?

— Вот те на! — выкатил глаза Коля.

— Так вы не в курсе! — присвистнул Володя. — Тогда внимайте: наши несколько часов назад штатовцев ещё порцией ракет угостили. Видимо, поймали слабину, и всыпали. А хули добру пропадать, когда пошла такая пьянка?! НАТОВцы к нам уже попёрли, так что и нам движухи ждать осталось не долго, такая вот хуйня, мужики. Мертвецы — мертвецами, а мировую войну ещё никто не отменил, так что делайте выводы. Я это к чему? Я вот к чему: при таких раскладах в армии-то оно понадёжнее как-то будет, так что повторю своё предложение — может останетесь?

— Да пиздец. — в сердцах бросил Фёдор и смачно сплюнул. — Не, мы решили — в деревню. Раз в Твери такая херня — может стоит тогда через Кимры и на Горицы рвануть?

— «Через Кимры!» — передразнил Фёдора майор. — В Кимрах та же херня, что и в Твери — а то и позабористее! Я сам-то человек не суеверный, но тут кое-кто рассказывал, что в Кимрах вообще какая-то непонятная херня творится. Можете ржать, но говорят, там с утра менты, которые оттуда жопы свои уносили от мертвяков, видели какую-то фигуру высотой до неба.

Все трое вылупили глаза.

— Да ну нахуй. — подвёл итог полученной информации Николай.

— На хуй, не на хуй: за что купил, за то и продал. Менты нашим пацанам видюху с мобилы показывали. Все седые, как Мерлины. Водку сидели жрали всухомятку, не закусывая.

— Дела! — протянул Ваня. — Ну а с другой стороны — почему нет? Покойники встали. Война началась. Самое время Ему возвращаться овнов от козлищ отделять — в чём я неправ?!

— Это правильно ты говоришь. — согласился с Ваней Николай. — Самое время. Ну а чё? Предупреждали же старцы церковные, что в последнее время живём? Предупреждали. Мне интересно с другой стороны даже.

— Ладно, слушайте сюда, фермеры. — стукнул ладонью по столу майор. — Вот как вам нужно будет поступить. Проедете Смолино — свернёте направо на Новое Семёновское, поняли? Там будет паром на тот берег Волги. Не знаю, конечно, работает он теперь или нет, и что там в деревнях за обстановка — не знаю. На той стороне турбаза «Волжанка» находится — там у них, порядок, скорее всего. А уже оттуда на Тверь. Так вам через весь город ломиться не придётся — только кусочек пересечь от Сахаровского шоссе до Бежецкого. Знаете?

— Как свои пять пальцев. — утвердительно кивнул Федя.

— Тогда давайте пиздуйте, не задерживайтесь, раз так решили. — поднялся с места Владимир. — С каждой минутой всё хуже и хуже. Если упрётесь — возвращайтесь. Спросите у любого бойца, вон, Николая или меня — Болотов моя фамилия.

— Спасибо за науку, тащ майор. — встали со своих месте Фёдор и Ваня. — Коль — давай, старик, пока. Славно мы с тобой прокатились!

Николай подошёл и по очереди крепко обнял ребят.

— Дай вам Бог, парни. Спасибо за помощь. Век не забуду. — потом, отойдя на шаг, снова повернулся к ним и сказал: — Но если что — дуйте к нам обратно, здесь хоть порядок у нас в Клину.

Попрощавшись с офицерами, друзья подошли к своей машине, сиротливо спрятавшейся за бортами армейского «Урала».

— Федь, давай-ка, смени меня за баранкой. Глаза, блять, уже в кучу. — хлопнул друга по плечу Иван.

— Да как скажешь, братан. Я, блин, тоже ночами уже куролесить, как в молодости, не силён стал. Ночь одну не поспал — и пиздец. Выжат, как лимон.

Сменив Ваню, Федя занял место за баранкой «пинцгауера» и завёл мотор.

— Как тут хоть с бадягой этой всей управляться? — спросил он, кивнув на сонм рычажков, переключателей и кнопочек под приборной панелью.

— Ну, тут по-взрослому. Вот эти хуйни — блокировки мостовые и дифов. А эти вот рычаги с полным приводом баловаться. — вкратце пояснил Иван. — Да я сам, думаешь, знаю?

— А, ладно, хер с ним. Разберёмся по ходу дела. — махнул рукой, трогая машину с места. — Поехали.

После Клина в сторону Твери — первая деревня Ямуга. В честь крохотной речушки, журчащей под мостом пересекающей её Ленинградки. Когда проезжали её, деревня была уже пустая. Видны были следы зачистки — несколько центральных домов справа от шоссе уже догорели и теперь понемногу дымили, наполняя воздух нехорошим запахом беды. Дальше дорога была прямая, как стрела и шла через лесной массив. Этот участок друзья преодолели очень быстро — ничего необычного по дороге не встретилось. Через двадцать минут после выезда из Клина Фёдор с Иваном въехали в большой конгломерат деревень, начинающийся Спас-Заулком и тянущийся до Московского моря. В Спас-Заулке парни упёрлись в небольшой армейский пост, состоявший из примерно взвода ментов и вояк, усиленный стареньким БТРом.

— В Тверь? — переспросил милицейский сержант Фёдора, ответившего на вопрос того, куда они следуют. — Хуле вы там забыли? — там же полный пендык!

— Ну а чё делать, раз надо нам? — развёл руками Фёдор. — Тут-то как у вас?

— Да у нас ничё. Люди кое-как самоорганизовались, поков потихоньку изводят. Дальше, за Завидово, уже пиздец.

— Ну чё, обнадёжил, сержант. — сказал Иван. — Поков, говоришь?

— Ну, блядь, мертвецов. К словам цепляешься?

— Да нет. Прикольно просто. Везде по-разному их кличут. — улыбнулся в ответ Иван.

Проезжая эти деревни, в которых серьёзно погуляла смерть, Фёдор сильно задумался — а правильно ли они делают, что едут в Вельшино? Кто знает — может быть там тоже они встретят пустые дома и мёртвых людей, непостижимым образом и чьей-то злой воле подъятых к этой вот, отвратительной форме существования? Приехать и убедиться в этом — нет, это не то, к чему стремятся друзья, накручивая километры на северо-запад, всё дальше и дальше уводящие их от той жизни, которой уж и нет больше. А может стоило послушать майора и остаться в Клину? Ведь в конце концов для каждого наступает момент когда надо принять верное решение, а каким оно может быть ещё, если в страну пришла война? Может и правда их место там, в армии — делай, что надо, и будь, что будет? Нет, это правильно, но это слишком правильно. В глубине души Срамнов чувствовал, что это всё только начало. Начало чего-то нового, неизвестного, пугающего своей невероятностью. Ничто не страшит человека больше, чем неизвестность. По сути, даже сама смерть не так страшна, как думы о ней и её ожидание. Если мир рушится на твоих глазах — где твоё место? Да, с семьёй — но где твоя семья?! Что делать, когда совершенно не знаешь чего делать? Пройдёт время — всё станет на свои места, появится хоть какой-то порядок.

Что делать, ёбаныйрот???

Где я нужен, что правильно? — рвались наружу вопросы. В армии? — возможно, но как и раньше, государство клало на нас прямо с колокольни, неужели сейчас вдруг всё изменится? Ага, блажен кто верует. Тут в России, всегда один принцип был — затыкать дыры телами. Люди — они чё, ещё родят бабы. На раз не изменится, это тут в крови, в землю вросло. Генетическая мутация, наверное. Тем более, если раньше, скажем, Наполеон или Гитлер явился — то тут хоть ясно в чём угроза — вот враг, живой, понятный — либо ты его, либо он тебя. А тут же ведь, блядь, они ни хера же не понимают, что происходит. Значит, новые трупы на амбразуру. Ну уж — это на хуй. Не для того нас с Ванькой матери рожали и растили, чтобы какой-то еблан нас слил в лёгкую.

В Вельшино, и будет видно.

Из размышлений о природе сущего и перипетиях судьбы Фёдора вырвала плотная стрельба где-то слева, после поворота на Козлово, где, по слухам, находилась загородная резиденция Президента.

— Шмаляют. — констатировал Иван, силясь рассмотреть через Федино окно что там происходит. — Поддай гари-то, а то совсем, я смотрю ты внутрь погрузился. Нам сейчас тёрки тут на хуй не упёрлись.

Федя нажал на педаль, и «пинц», рыкнув, рванул вперёд.

— Сейчас справа магазин будет — «Кнакер». - выдал Фёдор.

— Не, Федь, ну его. Давай дальше, вечереет уже….

Действительно, этот день уже догорал, солнце клонилось к закату, окрасив горизонт на западе багрянцем. Какой день, ещё один замечательный летний денёк, да кто обратит внимание на эту красоту, в такое-то время? А поторапливаться, однако, стоит. Изо всех сил. В город ночью не суйся! Да и с паромом ещё предстоит разбираться — а время уже седьмой час!

Бог миловал — мародёры, о которых предупреждали ребят в Клину, им не встретились, а вот ходячих мертвецов вокруг было много. Как и везде, эти мерзкие существа кучковались группами, бродили по обочинам в населённых пунктах, жрали трупы. По сути дел, творящихся здесь, ситуацию никто не контролировал и, видимо, местное население стало лёгкой добычей этих тварей, в изобилии присутствующих здесь, пополнив собою гнусные ряды нежити. Друзья миновали Мелково, Радченко, Городню, оставив справа несущую, как ни в чём не бывало, свои воды Волгу. День клонился к закату, и низины по сторонам от шоссе начал укутывать белёсый туман.

— Смолино, смотри. — указал пальцем на проплывающий мимо них указатель Ваня.

— Ага, за ней направо, и станет ясно, что с паромом.

Миновав Смолино, пустую и мёртвую, как и все предыдущие тверские деревни, Фёдор свернул направо.

— Федь, что будем делать, если нет тут никакого парома? — спросил Иван. — И вообще, глядя на это вот, ты сам уверен, что у тебя в деревне всё по-другому?

— Вань, да хуй знает. Сам смотрю — и думаю. — в сердцах ответил другу Федя. — А что делать прикажешь? Возвращаться? Куда???

— Да нет, я просто думаю — что тогда делать будем?

— Тогда и увидим. Чё нагнетаешь? — сорвался Фёдор.

— Да ты не бычь, братан.

— Да я не бычу, Вань. Давай постепенно решать. Если парома нет — либо заночуем где, либо обратно в Клин.

— А может, лучше тогда через Тверь попробовать? Ты ж знаешь город!

— Может и через Тверь. А теперь гляди — в Новое Семёновское въезжаем!

В Семёновском действовало ополчение во главе с местным батюшкой. Селяне — а реально москвичи с тверичанами, поскольку село было в основном дачным — вооружённые кто чем, уже навели у себя дома порядок, и за околицей, мерзко чадя с таким запахом, от которого эти самые мертвецы, по идее, должны вставать из могил, чтобы свалить по-добру по-здорову из этих мест, догорала куча трупов, изловленных и возвращённых местными туда, откуда они без разрешения взялись. Здесь друзья и прозрели, услышав из уст батюшки Силуана следующую информацию, весьма важную для любого борца с нежитью, поддержанного местным населением, кивающим на каждое его слово и следящим за каждым его жестом. А именно: покойники весьма боятся святынь — образов, святой воды. Ежели кто читает молитвы какие или же акафисты — к тому мертвяк не приближается, топчется на расстоянии, а от святой воды его просто корёжит и действует она на нежить, словно серная кислота. К храму поганые не подходят, а как начинают звонить в колокола — разбредаются подальше от храма. Это всё было выяснено опытным путём, когда беда пришла прошлой ночью в село. Об этих и некоторых других обстоятельствах, поведал друзьям отец Андрей, пославший двоих мужиков, чтобы притащили связанную, пойманную некоторое время назад покойницу — для наглядной демонстрации своих методик. Через десять минут нежилицу притащили, ведя её на жерди, примотанной к связанным за спиной рукам. Ранее покойница была женщиной лет тридцати — сорока, судя по фигуре. Теперь существо являло собой злобную, агрессивную, шамкающую пастью с предварительно выбитыми зубами мерзостную тварь, гнусную пародию на человека.

— Вот она — Нина Егоровна, как просили, батюшка! — представил существо, указав на неё открытой ладонью мужик в камуфляже и болотных сапогах. — Ещё вчера у продмага здоровались, а сегодня… ууу, блядина! Матку свою и мужа сожрала, и племянницу свою дожирала, когда мы её, с мужиками-то, взяли.

— Не лайся, Семён. — пожурил мужика батюшка. — Или в том её вина, что бесовскую форму приняла женщина?

— А вот смотрите, что я вам покажу. — подошёл к друзьям отец Андрей. — Вот, гляньте-ка, родные мои, что с ней сейчас от молитвы-то происходить начнёт.

И, перекрестившись, отец Андрей на распев начал читать:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Господи, помилуй.

Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходяшия, от сряща, и беса полуденнаго. Падет от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится, обаче очима твоима смотриши, и воздаяние грешников узриши. Яко Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище твое. Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия. Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое.

Когда батюшка начал читать псалом, словно сонм бесов вселился в покойницу. Тварь стала рычать, закатывать глаза, биться и Семёну пришлось подхватить жердь, которой удерживали нежить, чтобы та не вырвалась. Селяне, кто присутствовал при этом, истово крестились и кланялись.

— Видели!? — с огнём в глазах спросил друзей батюшка. — Вот что псалом девяностый-то над ними творит. То-то же! Вот глядите — и всем, кого встретите рассказывайте! А вот что от воды от святой с ними бывает. Ну-ка, Антонина, подай-ка мне бутылочку! — протянул руку к одной из женщин в толпе священник. Там дала ему полулитровую пластиковую бутылку из под «колы» с продырявленной гвоздём в нескольких местах крышкой. Батюшка, перекрестившись, брызнул на покойницу. Та завыла и на глазах её кожа, там где попала вода, покрылась мерзкими пузырями. Мертвица снова забилась на своей привязи, но мужики крепко держали жердь.

— Вот оно как! Крепко слово Христово всепобеждающее! — радовался, размахивая руками священник. Повсему было видно, что он дождался своего момента в жизни и теперь чувствовал себя на своём месте, всем нужным, потребным.

— Кто хотел переправляться? — спросил, подошедший к батюшке старик в бушлате.

— Мы. Здравствуйте. — поздоровался с ним Фёдор.

— Тогда давайте вон туда, на пристань. Сколько весу-то в ней? — спросил старик, кивнув на «пинцгауер».

— Ну, тонны три, наверное.

— Ну это ничего. — и махнув рукой, старик ушёл вниз, к реке.

Отец Андрей дотошно выспросил друзей куда держат путь и про новости, о том что творится в мире. Услышав новости, батюшка сокрушённо покачал головой, и перекрестился, заметив, что на всё воля Божья, зато весьма оживился, когда узнал, что друзья рвутся в Кушалино.

— Как же, знаю! Там же отец Паисий на приходе — святой человек! Приедете — привет от меня горячий ему передавайте и его держитесь! Рядом с такими людьми, как батюшко-то Паисий, сам чёрт, прости Господи, пасует! Уж рядом-то с ним и мир и порядок, я уверен!

Попрощавшись с батюшкой и местными, ребята аккуратно съехали вниз на пристань и загнали свой вездеход на маленькую баржу с подвешенным сбоку лодочным мотором. «Пинц» влез с трудом и судёнышко заметно просело под весом тяжёлой машины. Старик-паромщик, представившийся дядей Арсей, поморгал фонарём в сторону противоположного берега и через пару минут с той стороны также моргнуло несколько вспышек.

— С утра-то телефон работал, а теперь вот так — перемигиваемся. — пояснил дядя Арся. — Там в «Волжанке»-то у них хорошо. Сейчас летом-то народу много у них обычно. В основном московские. Посёлок в лесу, всё своё — вода, электричество. Охрана у них вооружённая. И забором всё обнесено. Никаких мертвецов. А дальше-то поедете — смотрите, сынки. В Твери-то, говорят, одни мертвецы. И то сказать — вона, глядите! — старик указал рукой на всполохи зарева в стороне Твери. — Горит Тверь-то.

С дядей Арсей расплатились достойно — дали палку Докторской колбасы и две бутылки Путинки. Старик расплылся в улыбке, и отплывая на свой берег, махал рукой.

В «Волжанке» безопасность соблюдали на высоком уровне. Территорию патрулировало несколько групп охранников с дробовиками и собаками, а также присоединившиеся к ним мужчины из числа тех, кого катаклизм застал тут отдыхающими. Слева от пристани замер самолёт на поплавках, а на аэродроме, который, как оказалось наличествовал тут, стояли два вертолёта — ухоженный Ми-8 и чёрный Робинсон Р44.

— Нихуя се у них тут! — удивился Иван. — Нормально люди живут.

Друзья поблагодарили за предложение переночевать подошедшего администратора Кирилла, но отказались, сославшись на срочную необходимость ехать дальше. Обменялись новостями, однако, про обстановку в городе Кирилл им ничего нового не сообщил. Пока они беседовали, девчушка — барменша, Оля, принесла друзьям два стакана горячего, ароматного кофе, и Иван, расчувствовавшись, одарил девушку и Кирилла большой бутылкой рома, покопавшись в их съестных запасах в кузове.

Через полчаса, миновав несколько деревушек, и не заметив в них признаков ни людей ни нежити, парни вырулили на дорогу, ведущую в Тверь, а ещё через полчаса, миновав Савватьево, уже въезжали по крутящейся в разные стороны дороге в Посёлок 1-ого мая — Тверской пригород. Со стороны города тянуло дымом и уже отсюда было видно, что Тверь, с этой стороны Волги являющаяся по большому счёту большой деревней, уж такова её архитектура — дома-то древние, деревянные, Тверь горела. Твою мать, уроды — подумал Фёдор. Волею судеб Тверь могла бы стать столицей России, если бы не злокозненные московские князья, казнившие Михаила Святого. Всё у Твери для этого было — один из крупнейших русских городов того времени, богатый, тороватый, сильный. И местоположение куда лучше, чем у Москвы — на берегу Волги. И во что превратили город, суки? Как была до революции деревней, так и осталась, а то, что при Сталине отстроили, всё разваливается на глазах.

По улицам бродили толпы, сонмища покойников. В дымном мареве картина была ещё более кошмарной, ужасающей. Пытаясь лавировать между группами ходячих трупов, тупо наводящихся на свет фар и звук двигателя, Фёдор в сердцах матерился. Миновав оставшуюся справа промзону, «пинц», дважды со свистом ввернувшись в девяностоградусные повороты, вылетел на Академика Туполева.

— Ой, бляяя! — выдавил из себя, обхвативший обеими руками голову Иван, оценив представшую перед ними картину.

А что бы вы сказали, если бы въехали на автомобиле прямо в ад?!

Из окон длинной пятиэтажки, крайней справа, вырывались языки пламени. Прямо перед выскочившим на улицу автомобилем, раскорячился на боку трамвай, практически перекрыв всю улицу, перевёрнутый и брошенный неведомой силой. Дым, ставший плотным, не позволял увидеть всю перспективу, но и того, что творилось перед глазами, друзьям хватало. Толпы, сраные толпы мертвецов. Они бродят, нападают друг на друга, вырывая куски плоти, склоняются над поверженными трупами, и жрут, жрут, жрут. Вырывая и разматывая сизые кишки, рычат, бросаются друг на друга, словно злобные, голодные псы. Кругом пятна крови и отрованные части тел — руки, ноги, головы. На глазах друзей крупный мертвец, до этого стоявший и озиравшийся вокруг в свете фар «пинцгауера» вдруг резко ускорился, вытянув вперёд руки, и выхватил из группы покойников, плетущихся по тротуару мальчика-мертвеца, и подняв его, впился в живот. На асфальт брызнула отвратительная каша из нутра некроребёнка. Мертвецы, бредшие рядом, прикрываясь руками от творящегося, попятились в стороны.

Иван резко распахнул дверь и его стошнило.

— Федя! Бля, валим отсюда! — вытирая рот попавшейся под руку бейсболкой крикнул Ваня.

«Пинц» рванул по тротуару, подминая под бампер прожорливого мертвеца — педоеда вместе с его дергающейся жертвой. Откуда-то слышались крики, вопли, стрельба. Кругом валялись вещи, стояли брошенные автомобили. В стелющемся дыму, Фёдор особо не разбирал дороги, и вездеход расшвыривал своим стальным бампером всё, что попадалось ему на пути. Из-за дыма Фёдор промахнулся мимо поворота на Маяковского, которая должна была вывести их на вожделенное Бежецкое шоссе. Пришлось сдавать назад. Тут всё пылало, ветер гнал дым и искры и в этой адской феерии бродили выходцы из-за гробовой черты.

Красный «паджеро»-коротыш выскочил за ними из какой-то улочки, в изобилии выходящих тут на Маяковского. Люк машины был открыт, и из него высовывался, целясь в «пинц» из дробовика какой-то молодец. Гремел рэп, и «паджерка» догонял «пинцгауера», быстро сокращая дистанцию, при этом водитель, видимо, пребывая в угаре, чувствовал себя Безумным Максом, не меньше. Джипик нёсся, виляя, от одной обочины до другой. Грохнул выстрел, и заднее стекло «пинца» брызнуло осколками.

— Бля, они охуели?! — возмутился Фёдор, а Ваня, передёрнув затвор автомата, метнулся в кузов, откуда, положив ствол АКМа в проём заднего окна, дал длинную очередь прямо в морду «паджерика». Их разделяло уже не больше пяти-семи метров и не попасть было не возможно. Лобовое стекло джипика покрылось паутиной и машина, как бы подломившись, ушла в лево, где и нашла бетонный столб. Грянул звук резкого удара, такой характерный, чёткий, цепкий.

— Пиздец им, видел? — вернулся на своё место возбуждённый Иван.

— Что ты чувствовал, стреляя по ним из автомата? Всё же люди! — философски спросил Федя.

— Отдачу. — подумав, изрёк Ваня.

Свернули на Бежецкое, и дыма стало меньше. Фёдор нажал на педаль, разогнав «пинц» до крейсерских девяноста. Поскольку район этот был промышленным, погани тут шлялось меньше, хотя она и попадалась. Подмяв под колёса несколько ходячих, друзья оставили кошмарную Тверь позади. Тридцать километров — и наступит момент истины, станет ясно — не зря ли друзья проделали этот путь, такой обыденный, в сущности, в нормальной, обычной жизни и такой непростой теперь. Шоссе напоминало стиральную доску — за второстепенной дорогой в государстве Российском никто никогда не следил, и бедный «пинц» трясло так, что оба матерились, выпуская напряжение, в котором оба, Фёдор и Иван, находились два дня. По сторонам тянулся лес, и дорога была пустой. Отсюда, из Твери дорога шла через леса и болота, и тёплый июльский вечер сам по себе каким-то незаметным образом отгонял из души всё пережитое за последние дни.

— А хорошо у вас здесь… — сказал Иван, разглядывая прыгающие за окнами пейзажи.

— Да, Вань, тут неплохо. Смотри. Вокруг болота и леса. Грибов, ягод, зверья всякого — жопой ешь. Колхозы кончились давно, да и деревень-то — раз и обчёлся. И народу в них осталось с гулькин хер — все в Москве давно. А поля стоят невозделанные — сельское хозяйство же на хуй никому не нужно в этой стране. Зри в корень, братан. Раз народу тут мало, значит и мертвяков много не наберётся. Это раз. Люди тут сельские, к труду привычные. С голоду не перемрут. В каждом селе и деревне — церковь, ну и ладно, что разрушенные. Помнишь, что отец Андрей говорил по этому поводу?

— Ну. — мотнул головой, соглашаясь Ваня.

— Ну, а Кушалино — крупное село. А наша деревенька, Вельшино, и ещё штук десять — как бы анклав организуют. Дорог туда — две: эта и на Кимры. Железных дорог нет. Леса и болота. Смекаешь?

— О чём?

— Да о том, что если где и можно надеяться выжить, когда война началась и покойники встали — так это вот в таких вот местах. Я знаю только это, других не знаю.

— Правильно ты это говоришь. Голова.

— Ну, ёпт.

— Только вот всё это организовывать надо.

— Об этом мы подумаем когда на место доберёмся и увидим что там творится.

Автобус они увидели сразу, как свернули на старую дорогу на Кушалино. Старый, послуживший не один десяток лет и не раз перекрашенный Мерседес, замер на обочине, моргая поворотником.

— Притормози. Не подстава ли? — тронул за плечо друга Иван.

— Открой своё окно и приготовься шмалять, если чё. Я по левой обочине его объеду — посмотрим в чём тут дело.

Фёдор медленно направил «пинц» по обочине и притормозил напротив автобуса.

— Вроде ничего. Проверим? — спросил Иван. — Проедь вперёд — выйдем, посмотрим. Может, кому помощь нужна?

Прогнав машину вперёд, остановились на обочине и вылезли, передёрнув затворы. Фёдор взял «Сайгу», с ней ему было как-то привычнее. Автобус выглядел пустым, а его двери были закрыты. Но как только Ваня подошёл к нему, сложив ладонь козырьком, чтобы рассмотреть, что там внутри, на лобовое стекло бросился мертвец с перекошенной, окровавленной мордой. Ваня инстинктивно отпрянул и поскользнувшись, чуть не растянулся на асфальте. Мертвец бился об стекло изнутри, скрежеща по нему ногтями и зубами, но стекло было крепким, оно не поддавалось напору твари. Спустя секунды к первому мертвяку присоединился второй, третий и скоро стекло напоминало жуткую картину, что-то навеянное Дали. Иван вскинул к плечу автомат.

— Охуел?! — крикнул Фёдор. — Не вздумай! Решил им компанию составить? Они там жрали друг дружку, скоты.

— Что делать будем? Так оставим? — спросил друга, вращая круглыми глазами Иван.

— Сожжём их к ебеням. — ответил Фёдор, внимательно разглядывая мертвецкую вакханалию. — Они оттуда вылезти не могут, но это не навсегда. Вылезут и придут к людям. Может, к нам с тобой. Оно надо? Тащи бутыль с бензином из «пинца» и тряпку какую-нибудь прихвати. Нет. Тащи две, одной тут не хватит.

Ваня вернулся спустя пару минут, неся в обеих руках по пятилитровой бутыли.

— Вот как поступим. — сказал Фёдор, откручивая пробки с бутылей и забивая горлышки тряпошными перчатками из машины. — Сбоку будем закидывать — там окна вон какие высокие. Патроны тратить жалко. Сядешь за руль, подгонишь «пинц» как можно ближе к борту. Но не вплотную, понял?

Ваня кивнул головой.

— Я залезу на крышу с топором и бутылями, разъебеню окно и запалю этот замогильный экспресс к ебеней матери. Понял? Как топну ногой по крыше — хуярь, но не рывком — чтобы я не ёбнулся. Отъедешь метров на сто, остановись — я слезу.

Решив понапрасну не рисковать, друзья облачились в мотообвес, который Федя захватил с дачи, нацепили шлемы, перчатки, наколенники. Мало ли чем может вся эта ерунда закончиться и во что вытечь. По лесенке Фёдор забрался на крышу и Иван снизу вручил ему топор и бутыли. «Пинц» медленно поравнялся с бортом автобуса, в котором метались мертвецы. Фёдор, поплевав на руки, всадил топором по стеклу, пробив его насквозь. Однако, стекло не рассыпалось, а Фёдор, выдёргивая топор обратно, чуть не упал с крыши. Мертвецы ломанулись к разбитому окну и навалились на него. Ещё секунда — и твари, выдавив его наружу, хлынут из автобуса. Второй удар не понадобится — подумал он, и присев на корточки, чиркнул зажигалкой, запалив пропитанную бензином перчатку на одной из бутылей. Только сейчас он понял на каком стрёмном поле он решил играть. Малейшая оплошность — и горящий бензин разольётся по крыше «пинца», и тогда машине капец, равно как и всему добру, которое в нём находится. Но в этот момент твари выдавили стекло и Фёдор, не раздумывая метнул бутыль в оконный проём. Салон автобуса мгновенно вспыхнул, и Фёдор, вытащив из второй бутыли перчатку, отправил и её следом за первой. Пламя охватило уже большую часть салона и мертвяки, загораясь, заметались внутри разнося его ещё больше. Однако те, что были у окна у же пытались выбраться, хватаясь своими жуткими руками за крышу их машины. И Фёдор снова взялся за топор. Рискуя потерять равновесие, он принялся наносить удары, пресекая попытки нежити покинуть устроенное им для них пекло.

— Федя, чё там? Валим, щас ебанёт! — тревожно крикнул из кабины Иван.

— Не ссы, не ебанёт! Бус дизельный, взрываться нечему! — ответил ему с крыши Федя и размахнувшись, напрочь отсёк башку особо резвому трупу.

Салон полыхал уже вовсю, и мертвецы корчились в этом очистительном пламени. Те, которые пытались вылезти через разбитое Фёдором окно, были порублены и водворены обратно в духовку. Тогда Фёдор топнул по крыше и присел. Ваня тронул, и отъехав на полсотни метров, остановился. Друзья встали рядом с машиной и закурили озираясь по сторонам — уже темнело.

— Хорошо ты придумал. Нельзя было их так оставлять. — сказал Ваня.

Фёдор извлёк из кармана свой телефон и сделал на него несколько снимков.

— На будущее. Ладно, попёрли. Нам пять километров осталось, а там — расчёт.

Медленно проехали тёмные, тихие, брошенные деревни — Арининское и Симоново. Людей и нежити негде не было. И вот за деревьями показался ржавый купол Рождественского храма. Через несколько минут они въехали в Русино и «пинц» всеми своими фарами высветил мост через Кушалку. Мост был перекрыт наспех сколоченной баррикадой, рядом суетились люди. Ваня остановился и осветил мост фарой-искателем.

— Гляди, люди. Нормально Федь! — обрадовался Ваня.

— Слава Богу. Я боялся увидеть здесь то же, что и по дороге. Давай, братан, подъезжай туда. Будем разбираться. — улыбнулся Федя.

Подогнав «пинц» к мосту, друзья покинули машину, и оставив оружие прислонённым к колесу, Фёдор подошёл к баррикаде. Усатый мужик в бушлате направил на него «Сайгу» и водил стволом, направляя его то на Фёдора, то на Ивана.

— Стойте где стоите, мужики! Русские? — спросил обводя их стволом мужик, видимо старший тут.

— Да русские, русские. Фёдор я, Срамнов. С Вельшина я как-бы. Ты опусти калибр-то, отец. — улыбнувшись, сказал ему Фёдор. Мужик опустил «Сайгу» и поставил карабин, прислонив к бревну.

— Говори, кого на Вельшине знаешь? — сощурив глаз, спросил мужик.

— Да всех. — закурив, ответил Фёдор.

Мужик обернулся к своим и крикнул:

— Валер! Васечкин! Смотри! Знаешь этого? Говорит — ваш, велешинский.

Спустя минуту из-за спины мужика, допрашивавшего Фёдора, расплылось улыбкой лицо его друга детства Валерки.

— Так это ж, Федька, ёк-макарёк! Откуда ж ты, братан??

— С Москвы, откуда же ещё… — сплюнул Фёдор. — Слава Богу, Вань, добрались. — повернулся он к своему другу.

— Ну и что там в Москве-то? Не знаем ведь ничего. А у нас, мужики, мертвецы встали. Народу покрошили — кошмар…

— Чё в Москве-то, спрашиваешь?! А вы не в курсе?! Нет больше такого города, мужики. Нету.

Наступающий день сломил череду солнечных, тёплых деньков, словно подарок, стоявших с самого начала мая, моросящим дождиком и пронизывающим, зябким ветром. Бабы — уборщицы, поддерживающие сносную чистоту на центральной площади села, укутанные в плащи и повязавшие по непогоде головы платками, споро орудовали мётлами, сметая мусор и прошлогоднюю листву, нанесённую ветром, поднявшимся прошлой ночью. В этот ранний час на главной площади села они были единственными живыми, не считая вездесущих, нахально каркающих кушалинских ворон, занявших свои места на вековых ветлинах, распустивших свои первые листочки в сельском парке. Пройдёт ещё полчаса и из всех кушалинских концов — Красной Слободы, МКМа, Могильцев — начнут стекаться люди, идущие на работы, крестясь или чертыхаясь — каждый по-своему, проклиная неудачную погоду, здороваясь друг с другом, собираясь в группы и по пути обсуждая последние новости. Ровно через полчаса отец Феофан, прочтя предначинательную, в который раз пересчитает утлые ступеньки лестницы, ведущие на храмовую колокольню, и перекрестясь, тронет вервие, привязанные к языкам кушалинских колоколов и поплывёт над селом, ближними деревнями, лесами и полями звонкий церковный благовест, призывающих всех свободных от работ на Службу, приветствующий новый день и отгоняющий от православных поганую нежить. Благовест разнесётся вокруг, поплывёт и растает над глухими тверскими лесами, даруя услышавшему смутную, забытую надежду на то, что ещё не везде человек пал под смертным натиском хаоса, что всё вернётся, и когда-нибудь снова запоёт и заиграет искристыми красками настоящий, живой мир. Мир, который мы потеряли. Но каждое утро, невзирая на непогоду и сезон, заливаясь, поют звонко голосистые кушалинские колокола, словно не ведая, что всё потеряно, словно не зная, что с некоторых пор их благовест — это надрывный крик обречённых, из последних сил цепляющихся за прошлое, упорных букашек — людей….

Но этим утром колокола будут молчать. Ничего страшного не случилось за ночь — просто отец Феофан, уже облачённый в камуфляжный костюм, вместо привычной всем рясы, стоял в общей шеренге мужиков, отправляющихся сегодня в рейд на Лихославль, построенный на стане по штатному расписанию Фёдором Срамновым. За спинами шеренги уже бормотала моторами, прогреваясь, техника. Проникнувшись важностью и ответственностью предстоящей им задачи — шутка ли, уже больше двух лет Село не организовывало таких далёких и масштабных рейдов — все мужики замерли, слушая последнюю, предстартовую речь своего командира. Рядом с Фёдором стоял, сомкнув за спиной руки, Иван, по случаю серьёзной движухи полностью упакованный в чёрную мотоциклетную кожу, чёрный шлем-джет с наложенными пластинами, суставчатые наколенники. На шее Вани висел верный, бережно хранимый ещё с московских времён, автомат со сдвоенными рожками. В этом походе ему выпало старшинство над группой техов, невзирая на то, что Волчёк тоже отправлялся в рейд. Покрутив проблему с разных сторон, Фёдор делегировал старшинство над группой техников всё-таки Ивану, ведь именно от них зависел успех или провал целей похода. Иван — надёжный, проверенный товарищ, прошедший бок о бок огонь, воду и медные трубы, опытный «леший», в то время как Волчёк, при всех его достоинствах, из Села за околицу и носа не казал. В нештатной ситуации кого будут слушать люди? Как ни странно, Волчёк не ушёл в обиду, когда по утру Фёдор поставил его в курс своего решения.

— Да как ты скажешь, Федь. — махнул рукой Саня. — Ванька — так Ванька. Может, оно и к лучшему. Калина, он, блядь, злой у тебя, как гбырь. Моим долбоёбом оно полезно — чисто для сравнения. А то последнее время некоторые пассажиры уже ни в хуй не ставят.

— Нормально, Сань? — удивился такой быстрой сговорчивости своего амбициозного, в общем-то, друга Фёдор. — Не, братан, тут, поверь — ничего личного. Всё исключительно для пользы дела.

Лёгкость, с которой нахрапистый Волков сдал свои законные полномочия и внимательное наблюдение со стороны открыли Фёдору глаза на то, что Саня просто побаивается, неуверен в себе. Опытный механик и душа сельских мастерских, в боевых делах Санька замечен не был. Вот и сейчас Фёдор отметил, как стоя в строю рядом с отцом диаконом, Волчёк нервно теребил пальцами ремень своего дробовика.

Закурив, Фёдор ещё раз обежал взглядом своих людей и снова отметил, что каждый ответственно подготовился. Вот стоят мужики — охранники, наряженные в свои стандартные камуфляжные костюмы, с закинутыми за спины косорезами. Это их основное оружие, хотя эти парни и дробовиками, и арбалетами не хуже приучены шуровать. Главным у них Валера Паратов — опытный старшой, непререкаемый авторитет. С ним «лешие» в делах не сталкивались — больно уж разная работа — да и дружбы-то крепкой не водили. Как раз хороший повод познакомиться поближе — подумалось Фёдору. И на Севку Кима надо поглядеть — не место ему среди этих костоломов — охранников. Вот стоят и Волчковы техники — нервничают. Дааа. Сколько раз предлагалось Рускову указом провести с ними, хотя бы в минимальном объёме, тренинг по выживанию, стрельбе и бою холодным оружием? Воз и ныне там. И вот итог — дряблое, неподготовленное человеческое стадо. Им не задачи ставить — их самих охранять надо. Было бы в Селе человек пять всесторонне подготовленных техов — не пришлось бы тащить с собой всю вторую охранную, задачей которой — смех и грех! — и является охрана этих винтиков и шпунтиков доморощенных. Да хуле тут говорить! — вся техника уже своё отслужила по — хорошему. Новую-то с завода не закажешь — надо шарить кругами, искать и с каждым разом заходить всё дальше и дальше от дома. И задачи такие только подготовленным, стальным людям по плечу. Фёдор щёлкнул окурок в сторону и сплюнул в сердцах.

Свои-то «лешие» тоже разболтались от рутины — дисциплина говно. Вон стоят — лыбятся. Аслан в своей безбожной шапочке с иероглифами — тьфу, бля! Папа. Весёлый, небось с утра накатил уже, урод. Политыч. Стоит, желваками своими играет, старый пень. Сколько раз ему говорилось — надевай защиту, когда на дело идём! Как об стену горох…. Опять эта кепочка дурацкая, болотные сапоги и бушлат. Моряк — рыболов, ебиегомать. Илюха, тоже еле собрался, вон стоит топчется…. Чахнет, чахнет команда без дела, разлагается….

— Ладно, мужики! Если кто что проебал — это на его совести! По вагонам! — махнул рукой Срамнов, давая сигнал всем грузиться и сам пошёл по направлению к тарахтевшей за спиной ГТСке, назначенной ему транспортным средством и домом на ближайшие два дня, как минимум.

Уже через пять минут колонна техники, возглавляемая командирской ГТСкой, за рычаги которой уселся Саня Волков, свернула на центральную площадь, чтобы миновав её, затем храмовый комплекс и оставив позади жилые концы Села, вгрызться траками и колёсами в остатки дороги, ведущей на Пески, а затем и далее, лесами — на Лихославль. Народ, встречавшийся на пути колонны приветствовал рейдеров, приветственно размахивая руками и выкрикивая напутствия, силясь перекричать рёв моторов. С церковного крыльца отбывающих перекрестила согбенная фигура отца Александра, и разбрызгивая воду из луж, колонна втянулась в жилой конец Кушалина.

Кроме Волчка и самого Фёдора, в вездеходе разместились отец Феофан, с которого Срамнов получил обещание ни при каких обстоятельствах ни на шаг не отходить от него, Маша, кутающаяся в плащ-палатку, подогнанную ей Ванькой, Сева Ким, которого Фёдор перед погрузкой, взяв за локоть, просил ехать с ними — типа, разговор есть, ну, и, конечно, Степан Политыч, высунувшийся из люка и приветствующий селян, встречающихся на пути. Что до Ивана, то он — вместе с Ильёй и братьями — дегенератьями — Асланом и Папой, занял замыкающий колонну КамАЗ. Два других грузовика оккупировали техники и охрана, а непосредственно за ними, предпоследним, рычал древний Т-150 с поворотной платформой в качестве прицепа, адаптированный парнями Волчка под предстоящие задачи — самый мощный в Селе трактор. Волчок не мелочился — старику прифигачили бульдозерный отвал и кран с лебёдкой на заднюю платформу, а также установили пятисотлитровый топливный бак взамен скудного штатного. Грузовики — те были «омологированы» заранее и оборудованы тёплыми кунгами с отрывающимися прорезями в бортах — для ведения кругового огня или стрельбы из арбалетов, внутри были размещены двухъярусные нары для отдыха экипажа, печи буржуйки для отопления и приготовления пищи в походных условиях, и конечно, припасы. Один из грузовиков — «шишка» был чисто грузовым: в нём, кроме четырёх техов путешествовал их инструмент и генератор, к тому же он тащил за собой бочку с топливом. Конечно, при желании, можно было включить в список ещё пару единиц транспорта — например, легендарный срамновский «пинцгауер», тоскливо притулившийся в ангаре на территории стана, рядом с огромным, латанным — перелатанным зерноуборочным комбайном «Колос», на который молилось всё Село. Только вот зачем? Ведь «пинц», если говорить о нём, остался единственным лёгким вездеходом в общине, после того, как в болоте на Полигоне утопили последний «козёл» два года назад. Старичок находится в идеальном состоянии стараниями волчковских парней — хоть сейчас садись и поезжай, однако, взять ту же проблему с расходными запчастями. Ну, колодки те же. Волчок говорит — тысяч пять ещё проходят, а что потом? Это с российской техникой дела обстоят ещё туда — сюда. За последние годы резвые сельские техи сволокли на стан всё, что ещё могло представлять какую-то техническую ценность. Собирали и на дорогах, и по деревням — машины, сельхозтехнику, мотоциклы. Да вон, далеко ходить не надо: тягач-то, «фред». Который год скрипит и таскает нарубленные дровяными стволы на лесопилку, и сыпется ведь, сыпется потихоньку. Замены достойной ему пока нет. Вот если КраАЗ этот в Лихославле взять, да скинуть с него кунг — на кой такому атланту будку таскать? — да седло ему поставить — вот тогда смена «фреду» будет, но ведь тоже самое — откуда запчастей набрать на такого редкого монстра? Эх, выбраться бы на Ленинградку каким-то чудесным образом, да там бы пошарить — на стоянках, где дальнобойщики кучковались…. Мечты! Нет ни сил, ни возможностей у Села, но не в этом даже главная проблема, а в том, что стратегически задачу никто не рассматривает — текучка доедает Общину. А недалёк тот день, когда проблема встанет ребром! Уже все предпосылки на лицо, да и работяги — и «полевые», и «дровяные» — все в один голос просят — дайте технику. Ведь техника — это эффективность, а голыми руками да топором с лопатой много не наработаешь — скопытишься сам и задачу не решишь. Надо, срочно надо заниматься поиском техники — ведь с каждым годом всё это богатство, брошенное под дождём, снегом и ветрами ржавеет, гниёт, рассыпается и уже скоро (если не уже) станет просто грудами железа.

К ситуации-то этой за годы на Селе привыкли. Велосипедов со всей округи натащили тьму — в каждом доме по нескольку штук. Опять же мелкую всякую разъездную работу взять если — на то и лошадей в Общине три десятка, да и быков с коровами кое-кто запрягает. Но со скотиной-то, с ней же ведь также, как и с людьми. Хоть не дохнет — но и не плодиться. Вон, в детской, «грибной», бригаде жеребёнок седьмой год скачет. Ему даже техи бричку маленькую на мотоколёсах сообразили. Да, прикольно — а по делу если, то жрёт-то как нормальный, здоровый конь, а работу-то делать — силёнок нет. И с телятами, и с поросятами такая же байда. Не растут. И толку ни хрена, и на мясо пустить — жалко. Староста за двумя правилами чётко следит — скотину на мясо не забивать и топливо в личных целях не расходовать. Оттого и потребовало Правление всю мототехнику на стан под расписку сдать, и учёт скотского поголовья — нет-нет, да и проверит. А за нарушение наказание каково? — да лучше не нарушать. Себе дороже. С «дровяного» довольствия снимут — это раз. Карточки на хлеб, яйцо, молоко, масло, соль, спички изымут — живи как знаешь со своего огорода: это два. И на самые тяжёлые работы — какие конкретно в момент выявления нарушения будут проистекать: это три. Вот и подумай на досуге — а надо ли оно.

Пока Срамнов перекатывал в своей голове все эти мысли, колонна оставила сзади Кушалино и миновало ближайшую к Селу по этой дороге деревеньку — Бухлово. Политыч влез обратно в салон и закрыл за собой люк, стряхнув набухшуя от дождя кепку на пол.

— Вот ведь зараза, зарядило. Как подгадало ведь. — проклиная погоду и тех, кто её организует, пробубнил старик.

— А не фиг было высовываться. — ответил ему на это Сева. — Чего ты тут снаружи не видал, Степан Политыч? Вот к Волково будем подходить — там да. Глаз да глаз уже, нежилые места пойдут.

— Много ты понимаешь, узкоглазый! Не учи отца ебаться. — отмахнулся от него Политыч.

— Заебали там бузить! — обернулся к готовым сцепиться языками мужикам Фёдор.

— Фёдор! Христом — Богом молю! Воздержитесь от брани! Ну что вы в самом деле! Слово за слово — одна матерщина стоит. — воздел руки отец Феофан. — Уж я-то ладно, но ведь женщина с нами!

— Прошу прощения! — наклонил лобастую голову Срамнов. — Маш! Ты как там? Как самочувствие?

Маша сидела, привалившись головой к борту, как всегда — в надвинутом на глаза капюшоне и мяла в пальцах свой большой наперсный крест. Вопрос Фёдора она вроде как и не слышала — пропустила. Немногословность Маши была известна, наверное, каждому.

— Маш! Как себя чувствуешь, спрашиваю? — настоятельно повторил Федя.

— Нормально.

— А чего смурная такая тогда?

— Лихославль…. - растягивая буквы, протянула название пункта их назначения девушка, спустя полминуты. — Плохое название.

Все уставились на Марию с немыми вопросами на лицах. Волчка передёрнуло — он мужик мнительный.

— Лихо. Славль. Лихо славит. — играла словами, разбирая название городка, Маша. — Или, может, Лихая слава? Или Лихо славное… Вам как больше нравится?

— Маш… ты это… подожди! — предваряя вопросы, вдруг появившиеся у каждого в вездеходе и готовые одновременно сорваться с губ, устроив какофонию, сказал Фёдор. — Может быть желаешь что-то нам рассказать — пока не поздно?

— Нет, Феденька. Просто название у него плохое. — развела руками Мария.

— Вон как. — ударив руками по коленям бросил Политыч и снова, открыв люк, вылез наружу.

После этого эпизода разговор больше не клеился. Окутанная клубами и пара и тучами брызг, колонна миновала относительно спокойные, изученные, но нежилые Дуловское, Чернево и вышла на последний, прямой перегон перед загадочным Волково.

— Сань, тормози давай. — сказал Волчку Срамнов, и открыв свою двер, полез наружу из вездехода.

Техника остановилась, и из каждой машины к старшему направились люди. Закуривая, народ собирался у ГТСки, готовясь слушать Фёдора.

— Значит так. — поднял вверх руку, обрисовывая план действий Фёдор. — Для тех кто не знает — через пять километров мост, сразу за ним правый поворот и начинается Волково. Мост проходим поочерёдно и с разгона — он на ладан дышит. По обочинам там деревья — люки, окна, двери держать закрытыми, чтобы нечисть никакая не насыпалась. Ясно? Держим дистанцию — метров десять. Проскакиваем мост и в поворот, и начинается Волково. Поэтому сразу после поворота набираем максимальную скорость. Валим, пока деревня из глаз не скроется. Объяснять почему — надо? Кто про эту деревню мало слышал?

— А что там? — ляпнул кто-то из техников и окружающие мужики захихикали, а Паратов покрутил пальцем у виска, округлив глаза на Волкова — удивляясь, что же всё-таки за люди такие работают на стане в Селе.

— Хорошо. Специально для тебя, Павел. — развёл руки Фёдор. — Значит, Волково. Плохая деревня, хоть и маленькая. Плохая она, Паша, тем, что в ней мерещится. Не просто мерещится — словишь глюк, и будет тебя преследовать неделю, не отпуская — башкой двинешься — я вам говорю. Особо обращаю внимание — на церковь — вообще не смотреть! А лучше всего — глаза в пол, пока не проедем. Водителей это, понятно, не касается.

— А поконкретнее можно, Фёдор Фёдорович? — спросил мужик из охраны. — Отчего там такая ерунда, в Волково-то? Не то, чтоб я не знаю — не идиот, в курсе — а чисто для общего развития.

Народ поддержал охранника киванием голов и дружным гулом.

— Чего тебе не понятно? — вдруг раздался голос из ГТСки и на крышу вездехода, запахивая плащ, вылезла Маша. — Призраки там. Да такие, что и днём привязываются и не отстают — просто днём мы их не видим. Народу там в земле лежит — где ни копни, на кости наткнёшься. Убитых много. Злые они, а встать не могут, а знают, что их время пришло. Нас они насквозь видят — души наши читают. Монахи, священники, крестьяне — убитые они все. Место такое — ходят они там….

Люди, стоящие вокруг вездехода, замолчали. Между ними как будто прошла волна холода.

— Молитвы читайте за их упокой, а не топчитесь тут. — продолжала Мария. — Дьякон чин прочтёт, но мало этого. Злые они очень.

Сказав это, девушка залезла обратно внутрь, а люди стояли молча и не расходились.

— Чё приуныли, соседи? — рявкнул на них Срамнов. — До вечера тут тусовать будем? Все слышали? Ну и всё. Всем оправиться, докурить и через пять минут дальше валим.

Пока люди кучковались около своих машин, докуривая и делясь впечатлениями от только что услышанного, отец Феофан прочёл канон об упокоении убиенных и обошёл колонну с кадилом, попутно кропя людей и машины святой водой. Помолившись, все заняли свои места и колонна тронулась, чтобы как можно быстрее пройти зловещее Волково.

Километров через семь старая дорога вывела к бетонному мосту, построенному над бегущей под ним Кушалкой, ещё при советской власти. И в старое-то, нормальное ещё время, мост уже дышал на ладан, ну а теперь прямо по центру зиял огромный провал с торчащими ржавыми остатками арматуры. Дырень в мосту не была настолько большой, чтобы поставить под сомнение возможность прохода по нему колонны, тем не менее требовалось соблюдать внимательность. ГТСка, притормозив вначале, взревела и выпустила в воздух две струи дыма, ускорилась и перелетела злосчастный мост, словно вездеходу дал кто-то пинка. Миновав его, машина исчезла за поворотом, набирая скорость. Притормаживая, остальные участники колонны по одному разгонялись перед мостом, и оставляя ненадёжную коммуникацию позади, исчезали за поворотом. Как и ожидалось, тяжёлый увалень — трактор нанёс — таки окончательные повреждения рассыпающемуся мосту, обвалив в реку ещё несколько бетонных кусков, но тем не менее проскочил и с рёвом ворвался в деревню. Поэтому замыкающему грузовику, в котором как раз ехал Иван, пришлось несладко. Мужики вылезли, и подавая сигналы Папе, занявшему место за баранкой, бранясь и чертыхаясь, каким-то чудесным образом всё-таки смогли перегнать массивный грузовик на ту сторону.

— Ну всё, мужики. Как обратно пойдём здесь — да ещё с «канистрой» на прицепе — отказываюсь думать. — бросил товарищам Иван. — Ладно, утро вечера мудренее. Короче, давайте зенки прячем, да проскакиваем этот дурдом.

Папа дал газу, и все мужики, сидящие в грузовике, принялись в один голос за Символ Веры. Грузовик, пыля, ввалился в деревню и рыча, набирал скорость.

— А, сука! — в сердцах забормотал Папа. — Наши их тут расшевелили, вон, повылазили, куда деваться то!!!

По сторонам от дороги, рядом с разваливающимися домами и заборами всё переливалось и дрожало, как если бы ты смотрел сквозь жар от костра. Невидимые днём, но ужасные как только на землю падает ночная тьма, беспощадные призраки деревни Волково, были разбужены прошедшей колонной и, разозлённые, метнулись к последнему автомобилю. Страшные, искажённые лица бывших жителей деревни и монастыря мелькали в стеклах машины, не могущие взять саму жизнь её пассажиров, но стремящиеся забрать не менее ценный дар Божий — разум. Папа закрыл глаза ладонью…

Говорили, что давно, ещё при коммунистах здесь произошло что — то ужасное… Получалось, что эта страшная тайна ждала своего часа ни год и не два. Пролетели над страной десятилетия советской власти, буксуя и размалывая в порошок жизни, прокатилась «суверенная демократия». Пришёл конец той жизни, к которой привыкли все. И тогда маленькая, забытая, умирающая тверская деревня открыла ворота своим призракам… Люди, имевшие несчастье испытать на себе всю их неизбывную злобу и ненависть, платили замогильным хозяевам дань своим рассудком. Уж по каким причинам эти, волковские, касперы так отличались от обычных, снующих по ночам повсюду, душ — вопрос без ответа. Однако избавь вас Господи попасть в эту деревню, а особенно в тёмное время суток! Говорят, они показывают людям всё, что видели сами и заставляют почувствовать всю свою боль на своей шкуре. Раз поймав человека, они не оставляют его, даже если Бог даст вернутся в Село, под сень Храма. Тогда беда пропащему!

На сей раз Бог миловал рейдеров и Волково миновали без эксцессов. Отъехав за несколько километров от ужасающей разум деревни, колонна снова собралась вместе и люди, попрыгав из машин, оправлялись, курили и с круглыми глазами обменивались впечатлениями.

— От Песков налево лесами пойдём! — сообщил рейдерам Срамнов. — Так надёжнее. Деревни все вокруг плохие, мёртвые. Кто в таких местах обживается — сами знаете! В лесу останавливаться не будем, поэтому кому отоссаться нужно после Волково — сейчас самое время! Пять минут — и уходим! После Песков — внимательно! Места начинаются плохие, всего можно ждать!

В Песках — брошенной деревне на краю самого Полигона — резко ушли налево по едва заметной просеке в лес, уже заросшей мелким кустарником. Пятнадцать километров по сухой, теряющейся временами старой просеке со скоростью не больше десяти километров в час, и вот — колонна входит в Толокново, деревню, где пять лет назад кушалинские мужики размотали семью людоедов. Их обезглавленные костяки и сейчас болтались, подвешенные на покосившимся электростолбе. Вот деревня. Аккуратные домики, и кажется, что вот сейчас выйдут люди, поздороваются, расскажут свои деревенские новости… Нет, как и все окружающие — Толокново — деревня — призрак. Всё, что было ценного в домах и на дворах, уже давно перекочевало в Село. Братская могила последних жителей деревни, всех до одного погибших и впоследствии «зачищенных» кушалинскими, с большим крестом, одинокая, находилась у крайнего к лесу дома. За околицей и остановились, мужики группами бродили между мёртвых домов. Громко в таких местах разговаривать было не принято, однако же, под общий хохот, Аслан собрал всех вокруг себя, поймав за шкирку некрупного габбера, который теперь извивался в его здоровенных ручищах, пытаясь куснуть и вырваться.

— Чё за бардак? — спросил собравшихся, подошедший вместе с Иваном, Срамнов. — А, габбера поймали… эка невидаль. Сверните ему башку, не противно, мужики? Они ж трупы в земле раскапывают — больше то и не жрут ничего…

— Да ладно, Фёдор, зачем? — перебил старшего техник — тот самый, который не был в курсе того, что творится в Волково, чем вызвал на дороге общий смех. — Живое существо всё-таки!

— Живое?! — резко сощурив глаза, повернулся на реплику Срамнов, а окружающие снова заржали, предвкушая урок, который пропишет Фёдор лоховатому теху. — Смотри, бля, какое «живое»!

С этими словами Срамнов вырвал из рук Аслана дёргающегося и хрюкающего габбера, а Иван молниеносным движением выхватил из-за спины косорез. Фёдор, держа тварь на вытянутой руке отошёл на пару шагов и Иван резко рубанул. Нижняя часть тельца габбера рухнула на землю, а из верхней части, которую Фёдор продолжал держать в руку, вылетел чёрный дымок и быстро растворился в воздухе. Фёдор подошёл к теху, наблюдавшему за экзекуцией с раскрытым ртом и сунул обрубок ему в нос. В руке Фёдора сморщивалась на глазах пустая шкура — как будто габбер был каким-то надутым воздушным шариком, и вот, его проткнули.

— Смотри, еблан! И запоминай — это твоя жизнь! — грубо кидал слова в замершего техника Срамнов. — Живёте прошлым! Совсем одичали. Габберы, шмыги, подлота — никакие не живые существа. Нежить это, такая же как ходуны и как касперы. Волчёк! — повернулся к Саньке Фёдор. — Ты вообще понимаешь, кого ты с собой берёшь и куда?! Это же подстава голимая! Сегодня у него габбер «живым» оказался, а завтра он вдову в лагерь приведёт!

При упоминании про этот, один из самых богомерзких видов нежити, кого-то из мужиков передёрнуло, кто-то перекрестился.

— Эй, что ты знаешь про вдову, Пауль? — нахмурился, уперев палец в своего техника, Волчёк.

— Про вдову все знают! — буркнул опростоволосившийся тех.

— «Все знают!» — передразнил его, скорёжив физиономию Фёдор. — Короче, Саня! Этого — под особый надзор на время рейда. Он дважды обгадился на ровном месте, это слабое звено. Мне не нужно, чтобы из за него у ребят косяки пошли. Понял?

— Понял. — кивнул Волчок, и добавил Павлу. — Значит так, ёперный театр. От меня не отходишь. Бегом в ГТСку!

— На хуя он мне там? — возмутился на это Срамнов, но, плюнув, махнул рукой. — Аа, ладно, насрать…

— Все по машинам! Ещё двадцать кэмэ по лесу — и мы в Кожухово. — крикнул Федя. — А там уже прямая…

Дорога на Кожухово далась непросто — просека совсем заросла, и на первой встреченной в лесу поляне, выпустили вперёд трактор. Опустив отвал, огромный сельскохозяйственный монстр с рёвом попёр вперёд по дороге, с корнем выворачивая деревья, которыми уже густо заросла просека и сбрасывая в сторону упавшие стволы. Тем не менее, даже при этом пришлось несколько раз останавливаться и доставать драгоценные бензопилы — в иных местах дорогу преграждал такой бурелом, что Фёдор ещё раз перекрестился и добрым словом помянул крякнувший мост сельского тягача — даже будучи исправным, он был бы для них как гиря на шее. Бульдозер, ориентируясь каким-то непонятным внутренним чутьём полз вперёд, и вот уже за деревьями показался просвет — поле, а за ним — Кожухово.

В Кожухово ходили… Колонна, не реагируя на покойников, вырулила на более-менее сносную дорогу, которая и должна была привести их в Лихославль.

— А вот, Федь, скажи мне. — подал голос, расслабившийся после напряжённого управления вездеходом по лесу, Волчёк. — Вы на станции то там были?

Волчёк имел ввиду железнодорожную станцию Лихославля, через которую проходила Октябрьская железная дорога, соединяющая, прости Господи, Москву и Питер. И вопрос этот был не праздным!

— Были-то были, Сань, но толком так и не пошарили. — ответил Фёдор.

— Плохо там на станции, Волчёк! — подал голос, вступая в беседу, Политыч.

— Ну а чего плохого-то? — не унимался Санька.

— Представь себе. В обе стороны тянутся ржавые рельсы. Туман… У платформы электричка стоит, ржавая вся уже. Все двери закрыты. А внутри…. Да чего ты ко мне пристал? — вон Политыч там тоже был, его дёргай!

— Степан Политыч! Так чего там в электричке-то было? — повернулся к старику Волчёк.

— Чего, чего… Мёртвые там все. — махнул рукой, прогоняя неприятное воспоминание Политыч.

— А говорите — нет мертвяков в Лихославле! — присвистнув, удивился Саня.

— Ходячих нету. Упокоенные все… — пробормотал Политыч.

— Во как.

— Да я ж тебе говорю, Саш — тревожно там как-то, неестественно. Как это правильно-то описать, одним словом? — задумался, подбирая эпитет, Федя.

— Пусто. — вставил Политыч.

— Вот точно — пусто. Молодец, Политыч, не в бровь — а в глаз.

— Страшно аж жуть. — ухмыльнулся Волков. — Но я к чему спросил-то…

— Да знаю я, к чему! — отмахнулся Федя. — Не рыскали мы там внимательно. И жутковато, да и времени — в обрез.

— Зато теперь и время есть, и народу побольше. — подытожил Саня.

— Забудь. — бросил Фёдор. — Нам с разведанным бы управиться и в Село притащить. Вот дальше — это если всё хорошо пройдёт — нам не раз ещё туда смотаться придётся. Ближайший город, не растерзанный, как Тверь, и с потусторонним, вроде как, спокойно. Находка, блин. Обнесём до последней гаечки!

— Вот люблю я тебя, Срамнов! — хлопнул по коленке друга Сашка. — Единственный, кроме меня, чел на Селе, у кого голова правильно работает! Эх, Федя! Нам бы на состав с солярочкой нарваться и все проблемы на ближайшие десять лет снять!

— А они есть у тебя, десять лет-то? — подала голос сзади Мария.

— У меня вся жизнь впереди, не пугай! — с улыбкой ответил ей Санька.

— Блажен кто верует. — отрубила девушка. — Бог время дал одуматься, а вы его вхолостую тратите.

— Маш, не нагнетай! — попросил её Фёдор. — Пытаться домысливать промысел Божий — тоже грех, кстати.

Маша махнула на них рукой, прекращая спор.

По сторонам дороги оставались пустые, брошенные деревни — Первитино, Новая, Никулина Гора. День перевалил ту черту, за которой подкрадывался майский вечер.

— Теперь Кава будет — а за нею и Лихославль, считай. — сказал товарищам Срамнов. — В город к ночи не пойдём, на озере разобьём лагерь.

Промелькнуло Кава — крупное село на подступе к городу. После Кавы дорога делала резкий левый поворот, огибая Лихославльское озеро. Колонна свернула в поле ввиду города и Фёдор приказал ставить лагерь. Мужики посылались из машин, каждый знал свою роль и место в предстоящем им деле. По периметру втыкали колья, предусмотрительно захваченные с собой, подвешивали на них жестяные консервные банки и отец Феофан возжигал в них специальное масло, смешиваемое с ладаном. Проверяя, завели маленький генератор и техи протянули по периметру лампочки, целью которых было освещать границы лагеря, когда упадёт тьма. Собирали сухостой, валежник на костры. Медленно, по-майски смеркалось, но когда ночь спустилась на лагерь, всё было готово.

Фёдор и Политыч залезли на ГТСку и курили.

— Добрались вроде — уже полдела… — нарушил неловкую тишину старик.

— Да уж… — буркнул Фёдор. — Ладно. Я пойду попыхчу, ты глянь тут пока… Часам — ну, к трём — буди.

— Лады. Иди, дрыхни.

Фёдор провалился в сон сразу же, как снял снарягу и ботинки. Но много поспать ему не удалось. Уже через полтора часа его растолкал нервно шепчущий Политыч.

— Федя! Федь! Ну, просыпайся, я тебе говорю!

— А? Чё? Три уже? — заозирался, крутя башкой Срамнов.

— Какие три, на хуй. Давай наружу, вон чё там!

Фёдор обулся и закуривая, вылез на крышу вездехода.

Там, в стороне, где лежал тёмный, загадочный город-призрак в майской ночи бродила вызывающая трепет невообразимая фигура, закрывая собою яркие весенние звёзды. Луна, поднявшаяся уже высоко, бросала на неё призрачные блики и Фёдора, ошарашенного со сна такой картиной, аж бросило в озноб.

— Ты в бинокль, в бинокль-то глянь! — подсунул свой «цейс» с насадкой ночного видения, старик.

Так близко Фёдор не видел ЕГО никогда. Кто же ты?! — задал себе вопрос, переводя взор на руки фигуры Срамнов.

Туда, к сложенным лодочкой рукам ЕГО, со всего города слетались призраки. Фёдор вернул Политычу бинокль и взглянул с немым вопросом на старика.

— Души ОН собирает. Вон оно как.

Хатное оконце приоткрылось в самый неподходящий момент, когда Папа раскорячился над ведром, силясь погадить. Уже третий день, как этот ёбаный запор… Дерьмом кормят хавщики, чё с них взять-то — мусора мусорянские.

Старший вертухай — новый падла, из тех, которые всю сраку себе перед Хозяином протрут, чтобы на хороший счёт попасть, оглядел камеру и всех пятерых жильцов, поднявшихся с мест, согласно Правилам.

— Где, блядь, шестой? — вылупил глаза на жильцов, обозначая тупое непонимание происходящего, прапор. — Чё, какие-то проблемы, осужденные?

— Какие проблемы, гражданин надзиратель? — развёл руками мужик в белой майке — алкоголичке, из под которой бросались в глаза мощные бицепсы, обильно украшенные блатными зарисовами, дающие человеку посвящённому исчерпывающее понятие о том, что перед ним находится уважаемый по всем понятиям человек. — Э, Папа! Подай голос, гражданин начальник переживает!

— Гажу! — надломленным голосом из-за занавески пробубнил Папа.

— Бля, вы тут реально отдыхаете, я смотрю, осужденные. — сплюнул на пол хаты прапор и обернулся к двум конвоирам, стоящим у двери за его спиной, рассчитывая на поддержку. — Представиться как положено, осужденные!

— Осужденный Быков, Анатолий, статья 162 УК РФ, часть вторая и четвёртая. Осужден повторно. — представился коренастый белобрысый парень лет двадцати семи — двадцати восьми.

— Осужденный Оганесян, Арам, статья 162 УК РФ. Осужден повторно. — продолжил перекличку седоволосый кавказец, одетый в красный спорткостюм.

— Осужденный Стрельченко, Евгений, статья 162 УК РФ, вторая — четвёртая и статья 108 УК РФ, пошёл на третью ходку. — бодро доложил лысый, абсолютно лысый и при этом небритый здоровенный мужчина ближе к сорока, который и спустил пар прапора, когда того понесло.

— Осужденный Комар, Евдоким, 162 УК РФ, вторая — четвёртая, по второму кругу. — вставил в общую перекличку свою информацию чернявый, дерганый парень, цыкающий через слово.

— Осужденный Читава, Заза, статья 162 Угаловнаво Кодикса ИрЭф, фтарая и читвёртая части. Третий раз на тюрьме. — доложил улыбчивый пожилой грузин в трениках с оттянутыми коленками.

— Осужденный Щемило, Александр, статья 162 УК РФ, часть первая, по третьей. — доложил своё Папа. — Тока вот на пол не нужно здесь плевать, гражданин начальничек. Люди тут живут, а ты харкаешь…

— Базаришь много, осужденный Щемило! — выкатил глаза прапор и наглое выражение его лица сменилось гневным, лицо приобрело багровый оттенок и на носу заблестела капелька пота. Да, новый человек — на нерве ещё, а показать себя жильцам тоже надо…. — Руки за спину, лицом к стены, ноги на ширину плеч!

Один из вертушья, ввалившихся в хату вместе с этим, новым, прапором, профессионально обшманал Папу и кивнул старшему — типа, чисто.

— Значит так, обуваешься и на выход. Тащ начальник тебя видеть желают. — отрезал прапор.

Папа обулся и выполнил все несложные операции, предписанные осужденным при их перемещении по территории СИЗО. А в целом-то, Папа за годы отсидок на тюрьме весь этот спектакль мусорской на память выучил — когда куда повернуться, где встать, что и как отвечать. Эти правила существуют в каждой тюрьме этой страны, где единовременно один миллион или около того её граждан перманентно прописаны в местах лишения свободы. Что, люди у нас такие оголтелые? Да ни хера подобного. Да, нет — такие же как и везде. Просто сажают у нас традиционно, да и то подумать: «экономиков» вон закрывают одного за другим, и сроки-то — недетские, как за мокруху! Это, если разобраться, каждого коммерса можно закрыть — следаки сами не скрывают — будет человек, а дело мы с пола поднимем! А коммерцией-то можно здесь только под молотами заниматься — тут уж вся хуйня: и 174 «незаконка» и 199 вездесущая, которую вместе с первой клеют, и 159, и обналичка, и «незаконка» банковская….Хе, да если всю эту херню поднять — тут полстраны должно чалиться — реально! Вот и сидит по хатам народ, которому там не место… Вся система в разнос идёт, про понятия половина отбывающих не слышала и институт воровской исчезает, подменяясь мусорским, хозяйским. А если полстраны на кичу отправить, кто пахать-то будет, чтобы таким, как Папа, тюрьма родным домом оставалась? Вот и теперь, по этой ходке: закрыть-то закрыли, а порядка на изоляторе нет. Люди авторитетные есть, а смотрящего — нет…

— Входите. — грузный Хозяин, вытирая платком потную лысину, открыл дело на своём столе. — Щемило? Ну чё, проходи, присаживайся, осужденный…

— Здравствуйте, гражданин Начальник, осужденный Щемило, Александр, статья 162 УК РФ, часть первая, по третьей. — наклонив голову, доложил Папа.

— Я тебя чё позвал-то… — начал Хозяин, потом переведя глаза от Папиного дела на замерших у двери кабинета вертухаев, бросил им. — Вы это, бойцы… закройте с той стороны, ага. Осужденный Щемило… Папа… человек опытный, вменяемый, поэтому эксцессов не будет, так?

Оба надзирателя, пятясь, вышли из кабинета и прикрыли за собой дверь. Стояла лютая духота, а блок кондиционера, висевший над столом Хозяина на стене — прямо над портретом Президента — мигал красной лампочкой и не работал.

— Уфф… жара, блин, адская… — доверительно поведал Хозяин Папе. — Не мучает?

— Не, у нас в хате посвежее всё-таки, гражданин Начальник.

— Меня Семён Семёновичем зовут, если чё, Щемило.

— Понял Вас, гра…, Семён Семёнович, с полным нашим уважением!

— Короче, к делу, Александр. — захлопнул, бросив в него быстрый взгляд, папку Хозяин. — Тебя когда осудили-то?

— Да две недели уж, как суд был. Быстрее бы на зону.

— А чё так торопишься? Аппеляцию не будешь подавать, что ли?

— Да ну её. — отмахнулся рукой Папа. — А на зоне-то попривычнее, тут у вас, — не в обиду, Хозяин — беспредел лютый.

— Что есть — то есть. — развёл руками Семён Семёнович. — Об этом разговор наш с тобою и пойдёт…

— Не, я, конечно, с уважением, Хозяин, но дятла Вы во мне не обнаружите. — отвёл от себя руку в сторону, как бы отстраняясь от неприличного предложения, Папа.

— Да не гони ты волну, я кому говорю? — вскипел Хозяин, снова вытирая свою лысину. — Никто тебя не говняет тут… в другом дело. Ты, вообще, про текущую ситуацию в мире что знаешь?

— А, ну говорят, всё, капец, на грани войны мир. А чё?

— Ну я тогда приоткрою завесу тайны… Вот. — выудил из-под папки листок, и нацепив на нос очки отодвинул его от себя, сощурившись, Хозяин. — Не, в руки не дам. Вот, послушай.

— «Начальникам Следственных Изоляторов, тюрем, колоний и поселений, находящихся в зонах подотчётности….» — Ну это неважно… так, дальше то где? — вот, слушай: — «организовать учёт подследственных и осужденных, систематизировать контингент по тяжести деяний и подготовить к передаче специальным конвойным командам для срочного вывода такового в зоны..» — ну это тоже тебе неважно. Вот: — «для чего использовать склонных к сотрудничеству осужденных и заключённых, с помощью влияния которых в среде контингента, всячески избегать панических настроений и беспорядков во вверенных учреждениях». Ну — достаточно. Понял? — дочитав выдержки из важного циркуляра, задал вопрос Хозяин.

— О как. — присвистнул Папа. — Получается, закрывают вашу шарашку?

— Война того и гляди начнётся, Щемило! Могу я рассчитывать на твоё — конкретно — сотрудничество?

Саня потёр руками виски, ища наиболее деликатные слова и корректные выражения для отказа Хозяину — чё эт такое он предлагает та? Мутит чё-то, однозначно….

Подняв глаза на ждущего ответа Хозяина, Папа ухмыльнулся.

— При всём уважении, Семён Семёнович — вынужден отказаться. Война — войной, а мне ещё не меньше пяти в крыточке оттопыриваться. Надеюсь — Вы меня понимаете.

— Значит — «нет», Щемило? — привстав и нависнув всей грузной фигурой над столом, выдавил из себя Хозяин.

Саня с улыбкой развёл руками, подтверждая свой ответ.

— Подумай хорошо — и я тоже о тебе позабочусь. — продолжал аппелировать к нему Семён Семёнович.

— Да обо мне уже Родина позаботилась на ближайшие семь лет — чё, спасибо! — махнул обеими руками, разжимая кулаки, Саня.

— Не особо-то я и надеялся на тебя, Щемило… — стукнул по столу ладонью Хозяин. — Мстить не стану, но с информацией этой до этапа уединю. Сам знаешь — народу у нас много гостит, одиночных камер нету совсем. Поэтому, отдохнёшь пока в карцере, ага? — ухмыльнулся он, и крикнул вертухаям. — Вывести осужденного Щемило! В карцер…

Как оказалось, именно отрицаловка-то Папу и спасла. В обед его загрузили в карцер, а ночью, когда Саня ворочался на жёсткой шконке и произошли те события, которые замкнули цепь таковых, направив весь известный мир в парашу, и возврата уже не было. Через массивную дверь карцера Папа слышал какие-то крики, беготню вертухаев, звяканье ключей и скрип дверей, которые начались под утро. Всё это волновало его не особо, годы тюремной жизни выработали у него привычку поменьше обращать внимание на суету и ботву. Все ответы на вопросы он собирался получить у вертухая вместе с утренним хавчиком, а теперь чё хипишевать то?

Однако утром завтрак не принесли, суки. Саня, посидев какое-то время, набрав злобу, вскочил со шконки и принялся молотить кулаками в дверь.

— Э, командир! Позовите сюда командира! — ревел Папа. — Чё это за херня? Кормить будут или как?!

Но в ответ на Санину ругань никто не появился, хотя обычно за такие заявы, жильцов, а тем более карцерных, начинали возить лицом по полу на третьей минуте. Тюрьма! — традиции!

С утра и днём ещё слышалась беготня, крики вертухаев, но ближе к вечеру как-будто всё замерло. Папа развалился на шконке и водил пальцем в воздухе, пытаясь обрисовать по контурам трещин на потолке что-нибудь типа женской задницы. Воображение подсказывало ему всё новые и новые мотивы, но голод уже давал о себе знать.

С утра Папа слышал стрельбу — автоматную трескотню и отрывистые пистолетные щелчки. Звуки начались в здании, но через какое-то время переместились во двор. Были слышны крики и какие-то команды, сути которых из карцера Папа разобрать не мог. Когда в узенькое окно под потолком узилища заглянули первые звёзды, набор звуков изменился. Теперь выстрелы и крики слышались откуда-то издалека, со стороны Мелькомбината и Площади Гагарина. Саня приник к двери, пытаясь определить когда хоть кто — нибудь из вертухаев будет проходить мимо.

«Мда. Явно какая-то херовая непонятка у них там, у мусоров. А то и война началась… Чё… Да и хуй бы с ней, обед то по расписанию!» — думал про себя Папа. — «Чё-то как-то не припоминается, когда последний раз хавчиком-то обносили. Внатуре, хипиш у них там нехилый.»

Саня даже пытался подпрыгивать на шконке, чтобы попытаться рассмотреть в оконце что творится во дворе изолятора, но настолько высоко подпрыгнуть он не мог — мало того, чтобы что-то рассмотреть, надо было, подпрыгнув, ещё и зависнуть в воздухе — но это-то ведь чистая фантастика! И, не имея возможности заглянуть в него, забытый в карцере Папа метался по нему от стены к двери, не понимая что же происходит.

А происходило на территории Тверского СИЗО вот что.

Как мы уже знаем, ночью, пока Папа ворочался на своей шконке в карцере, Россия нанесла ядерный удар по американской эскадре в Чёрном море, а позже и массированные ядерные удары по объектам на территориях США и Великобритании. На следующий день, когда война фактически уже началась, но тем не менее с непонятной задержкой, НАТО нанесла — таки точечные удары крылатыми ракетами по объектам на территории Москвы и московской области, Санкт-Петербургу, Мурманску, Калининграду, Екатеринбургу а также нескольким электростанциям и точкам соединений нефте- и газопроводов. Скорее всего — а точнее вам никто теперь не расскажет — часть этих ракет несла очень хитрую начинку…

Поэтому, как повсеместно, так и в Твери, произошло нечто труднообъяснимое настолько же, насколько и ужасное. Восстали мёртвые. Трупы. Покойники.

В изоляторе это случилось вот как.

С утра в ворота СИЗО, с первым солнышком, въезжали и рассредотачивались по двору серо-синие «Уралы» с опознавательными знаками УФСИН. Бойцы спрыгивали на землю, и, поностью экипированные по стандартам для спецопераций, выстраивались в шеренгу перед входом в изолятор, клацая щитами и дубинками. Лаяли и скалились специально натасканные, конвойные собаки, готовя которых к сегодняшней миссии, специально сутки не кормили.

Вертухаи же, следуя распоряжениям Хозяина, вытряхивали жильцов из хат, сортируя их постатейно, при этом, особо не церемонились с подследственными — этих отгружали вместе с осужденными, ожидавшими своего этапа. Уже неделю стояла жарища — парило так, что люди с сердечно-сосудистыми заболеваниями страдали в здании, не имевшем, по понятным причинам, никакой климатической системы. С этого и началось — точнее, со старика-подследственного, потихоньку оставившего этот, катящийся со скоростью курьерского экспресса в преисподнюю, мир — ночью, когда остальные жильцы в его камере дрыхли. По утру сидельцы предъявили тело командиру, а тот в свою очередь, за всей этой суетой, не довёл информацию о двухсотом в камере 3 -34. Ну, забыл. Можно понять и его — война началась, рушится привычный мир. Как оно теперь сложится — не ровен час в войска попадёшь… Просрали момент, короче. А вот если бы этот командир на третьем этаже выполнял свои обязанности с чувством, с толком, с расстановкой — массовой покойницкой резни в СИЗО наверняка избежали бы.

Дальше всё было стандартно для тех дней. Никто ничего не понимает, видит — и отрицает. Старик очнулся, жильцы к нему — не помочь ли, дедушка? Тот хряп! — и захарчил особо внимательного сокамерника, дальше — больше. Услышав, что в 34 камере имеет место какая-то бадяга, командир — ага, тот самый, который просрал этого дедулю в медблок отправить вовремя — распахнул дверь в хату, в твёрдом намерении призвать сидельцев к порядку. А они, сердечные, уже все семеро, как ВСТАЛИ. В это время другие вертухаи вскрывали хаты дальше по этажу, выгоняя жильцов в коридор — лицами к стене. Эти, из 34, вырвались, порвав по ходу дела, своего командира, ну а дальше — понеслось! Не то, чтобы эти, тюремные ходуны были какими-то особо прыткими — нет, поперву бродили также, как и другие, словно лунатики, вытянув вперёд свои обгрызанные товарищами по несчастью руки, словно силясь дотянуться до чего-то такого, что они видят, а мы — нет. Дело было не в скорости, дело было в том, что никто не был в состоянии объективно принять происходящее, а приняв — действовать сообразно ситуации. Если бы нашёлся кто-либо здравомыслящий в этот день, взял контроль над явно принимающей хреновый оборот ситуацией в свои руки — загнали бы сидельцев обратно по хатам, и, действуя методично и жёстко, быстро переколбасили бы распоясавшуюся некроту. Но, мать его, на целый СИЗО — огромный, на самом-то деле, организм, включавший в себя пару сотен подготовленных к беспорядкам вооружённых, твёрдых как шанкр, здоровых мужиков в форме и погонах, со специально обученными собаками — не нашлось ни одного — НИ ОДНОГО, понимаете? — человека, который, похерив стандарты, отчётливо бы назвал вещи своими именами. И, как результат, в исправительном заведении города Твери забурлила, забулькала кровавая баня, за несколько часов переварившая и отрыгнувшая обратно на свет Божий больше двух тысяч мерзких жителей теперь уже нового, ужасного мира.

Конвойщики, чуя, что начинается неладное и что местные вертухаи явно не в силах переломить хребет начинающимся беспорядкам, спустили собак, тем самым подписав приговор себе и окружающим. Непонимание простой истины, что с какого-то момента и охрана, и заключённые уже оказались по одну сторону баррикад, сыграло финальный аккорд. Зеки — те тоже, не осознавая, что творится на самом деле, восприняли свалку, как сигнал к действию, и, подзуживаемые наиболее оголтелыми персонажами, ломанулись в кучу. Собаки рвали мертвецов, мертвецы рвали собак — но первым наносимые злобными животными повреждения были абсолютно несущественны — чего там, мёртвые не потеют. В пылу свалки кто-то из конвойных — здоровенный двухметровый детина — подхватил одного из мертвяков и сбросил вниз, в межэтажный пролёт. За ним последовал второй, затем и третий. Вертушьё, контролировавшее ситуацию на первом, ещё пока спокойном этаже, обступило дёргающиеся на полу в конвульсиях изломанные и изуродованные тела. Но у тел, сброшенных вниз, были свои планы и чаяния, и вот уже молодой любопытный вертухай заливает пол и стены кровью из разодранной артерии, со страшными криками и матерной бранью.

Вот тогда и началась стрельба, которую услышал закрытый в карцере Папа. Но она ничего уже не могла изменить — критическая масса потенциальных живых мертвецов уже была набрана. Хозяин, в сопровождении двух или трёх охранников, попытался переломить ситуацию, но момент был упущен. Тела, лежавшие в проходах между камерами третьего этажа, возвращались к жизни…

Прошло не более трёх часов и уже было не разобрать, кто был кем и на какой стороне. Конвойные, охрана, зеки — все вместе, без какого-либо деления на масть и статус, рыча, булькая и сопя, бродили по мёртвым этажам тюрьмы. Большую часть камер не успели открыть и теперь тамошние жильцы, вытаращив глаза, смотрели на то, что творится за дверями их хат с той стороны. На так называемой воле. Судьба уже вычеркнула их всех из книги жизни, но, меняясь поочереди у хатных окошек и пытаясь разобраться, что же происходит снаружи, они ещё не думали, не догадывались о своей доле. Ох уж ты, русская тюрьма….

Папу же эта судьба пощадила, видимо, исключительно по чьей-то высшей воле.

И толстые свечи — если бы Папа это знал — ему требовалось ставить за здравие Лидии Полубояровой, выгнавшей своего супруга Ваську из дома со скандалом вчера — за бляд. Неисповедимы пути Господни, воистину. Ибо на них через червивый ком человеческих грехов одного свершается спасение другого. Не менее, кстати, первого в этих грехах, утонувшего. А то и поболее выйдет. Но чужие грехи считать — тоже грех. Куда не сунь, куда ни плюнь — грех, грехи, страсти. Как тут разобраться?

Васька, он в бляду чисто тонул. Поэтому, заведённая ещё с прошлого утра, его жена, Лида, накрученная к тому же этими страшными военными слухами, решила раз и навсегда убрать из своей жизни мужа — блядуна. Поэтому Василий, не зная, что тут правильно — грустить и радоваться, приплёлся поутру на службу — В СИЗО. Понятное дело — выпили с мужиками с его смены. А как же: повод — жена выгнала. Не каждый день такое. И выпили крепко.

Поэтому всю канитель, имевшую место в тюрьме с утра и дальше — весь день, храпевший в комнате охраны в подвале Полубояров тупо проспал. Ему снились коитусы отнюдь не с женой, и Вася сладко причмокивал во сне. Там ему не было дело ни до кого: ни до жены, которую кстати, примерно в эти часы — туда-сюда — уже основательно обглодал сосед, добрейшей души старикан — историк Игнат Афанасиевич; ни до мертвецов, добравшихся до его верных товарищей по замку и ключу на пару этажей выше; ни до рецидивиста — разбойника Щемило, в отчаянии бьющегося в дверь своего карцера в каких-то двадцати метрах по коридору. Дивная штука — сон: спать бы и дальше, прихрюкивая. Но всё испортил прапорщик Бунявка, мать его, урод. Именно он прервал сладкие грёзы Полубоярова отчаянным стуком в дверь каптёрки.

— Вася! Блядь, просыпайся! Открывай скорее, слышь ты! — орал, колотя окровавленными кулачищами в дверь, Сергей Бунявка.

Василий сел на диване, отирая лицо рукой. Сон, в котором он уже было присадил жгучей чернобровой красотке, был ещё где-то рядом, ещё не уплыл безвозвратно.

— От суки. — пробормотал Полубояров, пытаясь найти незаметное место в штанах для своего возбуждённого со сна, эрегированного хрена. — Чё надо-то?!

— Открывай, блядь, немедленно! — послышался искажённый голос из коридора.

— Да иду, иду… который час-то?

Прапор влетел в комнату бешено вращая глазами и захлопнул дверь, навалившись на неё спиной — словно за ним гнались черти. Уперев руки в бока, Бунявка нагнулся, пытаясь отдышаться, не отпуская при этом припёртую своим задом дверь.

— Э! Ты чё это, Серый??? — наклонив голову вбок, спросил ничего не понимающий Василий.

Дыша, как будто только что пробежал пять километров, согнутый пополам, Серёга молча вытянул руку, показывая пальцем туда, откуда он явился.

— Да чё с тобой?! — снова спросил, борясь с подступающим уже волнением, Полубояров.

— Короче…. Ты не поверишь… — продолжал тыкать пальцем в сторону коридора запыхавшийся Сергей. — Мертвецы встали.

Василий покрутил пальцем у виска.

— Может налить тебе — поправило чтобы?

— Думай что хочешь. Реально тебе говорю — мертвецы. — продолжал уверять Василия Сергей, немного отдышавшись. — Мертвецы.

— И чё они? — вылупил глаза Вася.

— Людей жрут!!! Наримова, Клюева, Колю Вершинина — всех, всех подрали. — сплюнув, поведал Бунявка. — Те, кого они пожрали — сами такими становятся! Как в фильмах!

— Да ладно! — заржал в ответ на это Полубояров. — Разводишь!

— Да сам поди посмотри! — злобно вскрикнул Сергей и протянул к Васе окровавленные руки, показывая ему насколько всё серьёзно. — Я еле съебался!

— Ну, блядь, дела!!! — вращая глазами, бросил Василий, снимая со стула форму.

— Одевайся давай — времени нет! Ключи от оружейного шкафа где??? — спросил прапорщик, шаря на столе и в ящиках.

— А я откуда знаю??? Наверняка, у Нефёдова!

Бунявка махнул рукой.

— Он вместе с Семёнычем тоже таким стал уже… Как вскрывать будем?

— Ты подожди! Какое вскрывать? Без разрешения!!! Нас потом по стенам размажут!

— Кто?! Размазчики все, вон — вместе с конвоем и зеками бродят и жрут людей! — нервно ответил Бунявка.

Отойдя на шаг назад, прапор окинул взглядом массивный оружейный сейф — их единственный спасительный билет наружу, в мир живых.

— Так. Пожарным топором тут не справится… Думай, Васька! Думай!

— Хуле тут думать. В карцере вон — Щемило сидит, выволакивай его сюда. Этот не только сейф откроет, а и дерьмо из твоей задницы утащит пока ты спишь. — предложил Вася.

Сначала Саня услышал топот, прекратившийся у двери его хаты, затем в замке провернулся ключ и дверь открылась. Словно ураган, отбросивший его к стене карцера, в комнату ворвались два вертухая, одного из которых — Ваську Полубоярова — он знал. Ворвавшись, он не откладывая ни секунды, первым делом закрыл дверь снова на ключ. Саню передёрнуло — расклад нездоровый! Сейчас будут метелить!

— Э, что за дела такие, граждане управляющие?! — пытаясь вырулить непонятную с нажима, начал Папа.

— Ты, это… Щемило! Сядь — ка! Сядь — кому говорю! — бросил ему второй вертухай, с виду весьма быковатый. Ещё Папе совсем не понравилось то, что руки этого, второго, были все в кровище.

— Ты сядь, Щемило, в натуре! — останавливая товарища, пытающегося наезжать как паровой каток, миролюбиво сказал Васька.

Папа решил не искушать судьбу и без того в напряжённой ситуации — двое явно сбрендивших вертухаев против него в карцере — а до этого шмаляли вокруг, как на фронте. Следуя непонятно какому позыву, оба охранника и сами, увлекая с собой Саню, уронили задницы на его шконку.

— Ты вот что, Щемило… — начал Вася. — Ты вроде мужчина нормальный, послушай вот… То есть я сам-то — не видел, но вот он — Василий пальцем показал на Бунявку, вскочившего на ноги и нарезающего круги по тесному карцеру. — Вот он утверждает, что тюрьма полна мертвецов. Понимаешь?

— Не, ребятишки — я в эти щели с вами не полезу, неа. Меня Хозяин уединил, я ничё не косорезил, под непонятки и гиморы — не лезу. Попустите!

— Чё ты косую-то нам тут нарезаешь? — вспылил Бунявка. — Вот видишь: все руки в кровище! Там мертвецы людей жрут — как в фильмах, тока в натуре! Понял?

— Ну, понял. Чё не понять? Ну, мертвецы, ага. Жрут всех, как фильме. Не, всё нормально, я чё? — попытался соскочить Папа.

— Да ты послушай! Слыш — шмаляют? Вон. Слышишь? — встрял Вася.

— Дак война! — развёл руками Саня. — А я то чё?

— Щемило. Значит так. Сейчас ты аккуратно встаёшь и вот за Сергеем — показал пальцем на Бунявку Василий. — идёшь в комнату охраны. Без каких-либо фокусов. Так?

— Так.

— Молодец. — ударил резиновой дубинкой по ладони Василий. — Вещи какие с собой?

— Пустой — все в хате остались.

— Забудь теперь про них. — махнул рукой Бунявка. — Всё. Открываю. Вроде тихо там.

А там действительно было тихо. Но тихо — не значит пусто, а встречающие их в коридоре всё-таки были. Избавь Господи от таких встречающих! Стараниями прапорщика Бунявки все трое имели представление какова их природа, а вот для некоторых она так и осталась сокрытой, поэтому в их конкретном случае эти мёртвые мужики выполнили роль провожающих, прости Господи за каламбур. Надо отдать должное Сергею — он не мешкал, столкнувшись нос к носу с двумя мертвецами в узком коридоре сразу же, как дверь отворилась. Пустив в ход резиновую дубинку, Бунявка начал наносить хлёсткие и быстрые удары по голове мертвеца в майке и трениках, который даже не пытался прикрыться. Мертвец был вялым и на шестом или седьмом ударе кулем осел на пол. Пока Саня не моргая смотрел во все глаза на творящуюся расправу раскинув руки и прильнув к стене, к Сергею присоединился Василий, и вдвоём они нанесли увечья, не сопоставимые с дальнейшими передвижениями второму мертвяку. Оба трупа развалились на полу дёргаясь и пытаясь, видимо, собраться.

— Видели?! — тыкал в них дубинкой Бунявка. — Теперь сомнения отпали?!

— Ни хуя себе!! — бормотал Папа, крутя головой в надежде смахнуть лютое наваждение.

— То-то! Бегом в каптёрку, пока ещё кто не припёрся!

Когда дверь в каптёрку закрылась изнутри, все трое — заключённый и охранники — завалились на диван. Столкнувшись лицом к лицу с потусторонним, разум отказывался принимать увиденное. Все крутили головами, выражения лиц всех троих были очень, очень сложными.

— А я вам что говорил? — отбросив дубинку, запачканную кровью и мозгами мертвецов, продолжал убеждать товарищей по несчастью Бунявка, хотя уже этого и не требовалось.

— Что делать то? — спросил, озираясь по комнате Папа.

— Уёбывать отсюда надо — вот что. — выразил единственно правильную мысль Василий.

— Весь изолятлор такой. — махнул головой на дверь Сергей. — А на этажах вы даже не представляете что творится. Всё в кровище! А полизолятора по хатам заперта…

— На тебя надежда сейчас, Саня. — начал Вася. — Короче, сейф оружейный надо вскрыть. Как хочешь.

— А ключи?

— Ключи у Нефёдова, а он теперь мертвец. — пояснил Буняка.

— Ну а инструмент какой, что нибудь? Я его что — хуем открывать должен? — удивился Папа.

— А хоть и хуем! Иначе — без стволов — мы отсюда не выйдем.

— Давайте, что есть. Только моментик один прояснить сперва хотелось бы… — поднял указательный палец вверх Саня.

— Какой?

— Ну вот я открою, а дальше что? Меня моя судьба, собственно, тревожит. Надо бы прояснить диспозицию.

— Щемило! Если вырвемся отсюда — считай свободен. Мы сами по себе — ты сам по себе. Так — устроит? — предложил выход Полубояров.

Саня мотнул головой в знак согласия. Однако — перспективы! Кто знал ещё с утра, что путь на свободу настолько близок?

Саня ковырялся с замком около часа, использовав в качестве подручного инструмента все наличествовавшие канцелярские принадлежности, Васькин перочинный нож, вилку, вязальные спицы, непонятно откуда взявшиеся в таком-то месте, и, наконец, замок, клацнул, сдаваясь.

В шкафу стояли четыре «ксюхи», а внизу на полочке, улыбались мужчинам восемь снаряжённых магазинов к ним. Это было дежурное оружие, запертое тут с незапамятных времён, и сколько Серёга с Васей помнили себя, шкаф практически не открывали.

С лицами, как у котов, дорвавшихся до сметаны, оба охранника начали вынимать и снаряжать автоматы. Буняка со щелчком пристегнул рожок и щёлкнул затвором. Рассовав магазины по карманам, он махнул Сане автоматом.

— Всё, пошли!

— Граждане, а доверие, значит, успело утратиться? — обиженно выдавил Саня.

— Не, смотрите на него! — удивлённо всплеснул руками Полубояров. — А поебаться — не завернуть, Щемило?!

— Дай ствол, Василий! — протянул руку Папа. — Мы на одной стороне, если ты не понял ещё. Мы — и они. И я с вами. И если чё — три ствола лучше, чем два. По-любому.

Вася повернулся к Бунявке, взглядом задавая вопрос. Серёга, сплюнув, махнул рукой.

— Дай ему. Но смотри, Щемило. Вперёд пойдёшь. Если чё — я тебя пополам развалю, понял?

— Не волнуйся, не придётся.

— С автоматом знаком? Справишься?

— Служил.

— Всё тогда пошли.

Тут, в подвальном коридоре, новых гостей не было. Папа, щёлкнув затвором, приложил палец к губам и все трое бегом, стараясь не шуметь, рванули в противоположный конец коридора. Там была лестница, по которой предстояло подняться на второй этаж, затем миновать карантинную зону, и только потом уже попасть во входной блок. План был простой — попасть во двор, найти какой бы ни было транспорт и на нём валить уже подальше из этого ада живых мертвецов. Но на поверку всё оказалось не так просто. Уже на лестнице топталось не меньше десяти мертвецов. Оказавшись в новой для себя ипостаси, быстро совершив свои путешествия из мира вполне живых в мир невполне мёртвых, эти богомерзкие существа, уже насытив утробы и утолив первый голод, теперь не знали чем заняться. Поэтому толпились, кучковались, грызли уже по инерции оторванные и отожратые чьи-то части тел, время от времени набрасываясь друг на друга. Когда одна из тварей очевидно одерживала верх над другой, на поверженную набрасывались остальные и в мгновения разрывали неудачливого товарища на куски, заливая всё вокруг кровью и дерьмом. Выглянув из-за угла на лестницу, Папа остолбенел.

— Чё там? — спросил прижавшийся к стене сзади Буняка.

— Та пиздец! Сам глянь!

Серёга, сменив Саню и выглянул за угол, быстро заскочил обратно и замер, скривив рот в рвотных позывах.

— Ставьте на одиночные. Патронов мало. Цельтесь в голову. — прошептал, повернувшись к товарищам, Папа.

Выскочив одновременно из-за угла, все трое открыли прицельный огонь по тварям, топтавшимся на лестнице. Выстрелы гулко загрохотали, многократно усиленные эхом, в тишине обезлюдевшего изолятора. В течении минуты дела с мертвяками на лестнице были кончены и мужчины, борясь с рвотными рефлексами, бросились вверх по лестнице. Сверху уже слышалось рычание, бульканье и копошение встревоженных мертвецов, спешащих вниз на звук скоротечного боя. В карантинной зоне было того не легче. Твари спешили на лестницу, толкаясь и наступая друг на друга. Возврата назад уже не было — это понимали все, поэтому открыли ураганный автоматический огонь, выскочив с лестницы в блок. Пока охранники опустошали свои магазины, кроша в муку тварей лезущих буквально из каждой щели, Саня прикрыл двери на лестницу. С той стороны уже скрежетали ногти, но, видимо, мертвяки не представляли, что двери для того и созданы, чтобы окрываться и закрываться. Конечно, надолго их такая преграда не задержит — но лучше хотя бы что-то, чем ничего. Когда Серёга с Васей прекратили огонь, картина предстала безрадостная. Конечно, многих тварей покрошило, но и те пытались ползти, вытягивали окровавленные руки.

— Ждать нечего, лучше не будет! — крикнул Василий и бросился вперёд, на ходя отшвыривая ногами особо прытких мрецов. Мужики устремились за ним, переведя оружие на одиночный режим. Где-то на верхних этажах борьба живых и мёртвых ещё продолжалась — хлопали выстрелы. Были слышны крики — вопли о помощи, душераздирающие крики пожираемых мертвецами людей. Слышалось рычание и чавканье тех, кто своё уже откричал.

Миновав весь карантинный блок и уворачиваясь от цепких рук, тянувшихся к живым со всех сторон — из-за углов, куч растерзанной и окровавленной плоти, все трое вбежали в проход, ведущий ко входному блоку. И тут Папа, идущий первым, столкнулся со своим этажным командиром, который сидя на карачках за углом, самозабвенно жрал, вытаскивая и разматывая по полу вокруг себя, сизые, мерзкие кишки из тела одного из заключённых. Папу стошнило при первом мимолётном взгляде, брошенном на это мерзкое пиршество. Стряхнув рвотную субстанцию, в которой испачкал руку, пытаясь прикрыть ею рот, прямо на трупов, Папа, не задумываясь, всадил пулю в голову своего тюремщика. Хрюкнув и закатив осоловелые глаза, мертвец ткнулся носом в развороченное им же, дурно смердящее и заливающее тошнотворным запахом, нутро своей жертвы. Когда труп командира, дёрнувшись, обмяк и завалился, раскинув ноги, Папа разглядел на ремне его большую связку ключей от камер. А отчего же ещё они могут быть? Саян нагнувшись, расстегнул ремень мертвеца, и связка перекочевала в его руки. Папу снова стошнило.

— Щемило! Чего застрял? О… Виталик…. - запнувшись, нагнулся над трупом Вася. — И ты, бедняга тоже… Ладно, земля пухом. Пошли!

— Мужики… Вы давайте, идите. Я пулей на второй — братву открою. — показал охранникам связку, снятую с мертвеца, Папа.

— Как знаешь! Долго ждать не будем! — оглядываясь, ответил Бунявка.

— Дай мне магазин! У меня почти пустой. — протянув руку, попросил Саня.

— Перебьёшься, Щемило. У меня один остался, да тот, что в стволе. У тебя что? — спросил друга Сергей.

— Последний вставил… — ответил Василий. — Ну всё, пошли.

— И то хлеб. Я пулей — свою хату отворю, отдам им ключи и наружу. Подождите, если будет возможно…

— Пять минут у тебя есть. Сам понимаешь — ждать не будем. — отрезал Полубояров.

На второй этаж Саня залетел как птица — благо, лестница, ведущая на него, была пуста, и стремглав кинулся по своей, левой стороне, отсчитывая двери камер. Так и есть — его хата заперта, и, как и из всех по этому крылу, из неё неслись крики, мат, проклятия. Трупы, бродящие по этажу, увидев или почуяв живого человека, уже начали свой медленный путь к нему, пока Саня возился со связкой пытаясь судорожно определить, какой же ключ от его камеры. Пока они были достаточно далеко, и Папа засовывал в замок ключи один за другим, пытаясь найти единственно верный, но руки предательски дрожали, и связка уже несколько раз со звоном падала на пол. Сокамерники уже поняли, что кто-то пытается их открыть и из хаты неслись мольбы, увещевания и просьбы действовать быстрее. Когда группа мертвецов, возглавляемая подволакивающим правую, разорванную и обглоданную ногу, конвоиром, укомплектованным шлемом и щитом уже была в пяти шагах, Папу пронзила мысль, насколько он всё же невнимательный. Плюнув на это дело и отложив его на потом, Папа собрал свою волю в кулак. Он повернулся лицом к подступающим всё ближе мертвецам и в упор выстрелил в лицо бредущему первым конвоиру. Подпорченное и до этого, оно как бы втянулось внутрь и брызнуло в стороны взрывом крови, мозга и кусочков плоти и кости. Как подрубленный, труп с грохотом рухнул на бредущих за ним мертвецов, сбив их с ног. Папа, развернувшись, поднял связку ключей и подойдя к двери камеры, просто открыл раздаточное оконце.

— Эй, соседи! — сунув лицо в оконце, поприветствовал своих сокамерников Папа. — Ловите гостинец. Выходите аккуратно — тут мертвецы бродят.

— Папа, блин! Век воли не видать! — послышались благодарные, восторженные реплики изнутри.

— Рано радуетесь, осужденные! Тут не Сочи. И не забудьте соседние камеры открыть. Ладно, всем удачи. Я пошёл, не провожайте!

Не дожидаясь, пока сокамерники, оставленные им на милость судьбы, но получившие однако шанс на спасение, полезут наружу, Папа подошёл к пытающимся выбраться из-под тела конвойного троим мертвецам и по очереди снёс им головы. Затем, борясь с позывами рвоты, он, нагнувшись, пошарил по карманам и разгрузке заваленного им конвоира и с чувством глубокой радости извлёк тридцатисантиметровый остро отточенный нож. Оглядываясь по сторонам, Саня проверил свой боекомплект, отщёлкнув и защёлкнув обратно рожок. Четыре патрона, сосчитал Саня. Сокамерники, ругаясь и обсуждая, пытались подобрать ключ. Надеюсь, вам повезёт, подумал он. Затем, он вытащил из-под трупа щит, вдел в него руку и повесил на шею автомат. Вооружившись ножом, Папа рванул по этажу к лестнице. Сбежав вниз, щитом сбил с ног мертвяка, направившегося к нему у лестницы на первом этаже. Вот и коридор во входную зону, бегом туда. Вот труп командира, всё также валяется в распотрошённом животе мертвеца, которым он насыщался. С ходу Папа перескочил через турникет и выбежал на крыльцо.

Первое, что почувствовал Папа на улице, после приевшегося уже мертвецкого смрада, это запах гари. Бросив взгляд по сторонам, Папа понял — город горел. По двору слонялись мертвецы и недолго думая он рванул к воротам. Несмотря на всё пережитое, душа Папы пела. Воля! Ещё поворот, ещё несколько шагов и он на воле. Тут, на территории СИЗО её ещё нет, но, что бы не происходило вокруг — мертвецы, смерти, война — её уже никто у него не отнимет. Повернув за угол, он увидел ворота — они были открыты. Слышалась автоматная трескотня, одиночные выстрелы, рёв сирен. И плыл дым. Делая каждый шаг, неминуемо приближающий его, Папу, к свободе, он понимал, что минуя эти ворота он вступит в совершенно новый мир. Неизвестный, полный опасностей — совершенно непредсказуемых опасностей и риска, но и возможностей. И этот мир Папе уже нравился.

Раскидав группу ходячих трупов, пытавшихся пересечь его дорогу, действуя отточенным ножом и забрызганным мертвецкой кровью щитом, Папа выбежал на площадь Юрия Гагарина. Быстро осмотрев, что творится вокруг него, он замер. Папа понял, что попал из огня да полымя.

Он смотрел по сторонам и не узнавал свою Тверь. Это был другой город и теперь у него были новые, зловещие хозяева. Куда теперь? Без машины — только пополнить ряды этих тварей, это вопрос времени. Техники вокруг полно, вон — выбирай любую. Из размышлений Папу вывел рёв сирены за спиной.

— Щемило! Ты там что, покакать присел? — открыл пассажирскую дверь огромного автозаковского «Урала» Полубояров. — Ни хуя се ты подпоясался — Спартак, бля! Давай сюда, сколько ждать тебя!

Саня, бросив щит, заскочил в кабину.

— Мужики! — расчувствовавшись, пробормотал Папа, не находя должных слов.

— Ну что, открыл своих? — спросил его Буняка, трогая «Урал» с места.

— Ну да.

— Видишь, что творится? Да и война началась — тут по радио такое передавали… Мы, короче, в Рамешки к тётке, пока не уляжется. Тебя с собой не зовём, сам понимаешь. И вообще — ты нас не видел, мы — тебя. Усёк, Щемило?

Папа кивнул головой, соглашаясь. А какой выбор?

— Можем по дороге к бабке моей бывшей завезти, в Дьяково. Там тихо, пересидишь пока и старухе чем-то поможешь. А там сам разберёшься. Всё лучше, чем тюрьма или армия. — предложил Сергей.

— К бабке — так к бабке. — согласился Саня.

Он смотрел на город, который они оставляли и тихо ужасался. Деревня — это, наверное, лучший выбор сейчас. Своих родственников или друзей по деревням у Папы не было.

Через полчаса рычаший «Урал»-автозак, расталкивая огромным бампером брошенную и разбитую технику, обогнув горящий район города, оставил умирающую Тверь. Ещё через полчаса, охранники высадили Саньку в Дьяково, поделившись одним из трёх оставшихся у них рожков для «ксюхи». В деревне жилых-то было всего четыре дома, и ни про каких мертвецов местные жители слыхом не слыхивали.

— Мертвецы? Да Бог с вами, Серёжка! — отмахнулась от рассказов, про творящееся в Твери старуха Артёмовна, живенькая маленькая бабулька, к которой определили на постой Папу. — Про войну — как же, знаем! Вот, дожили, будь оно неладно! Стоит Хитлеру тому, явюцца ети, как их — амаруканцы.

Санька старухе понравился, она определила ему койку в сельнике.

— А чаво — живи, мне не тесно. Ить и поможешь где, пособишь. Вишь оно как — мужик-то какой, а жить негде… Оставайся, шо ж, милок. — лопотала Артёмовна, собирая на стол.

Серёга с Васей на ужин, споро собираемый Артёмовной, не остались — время действительно уже было позднее, ещё вот-вот и смеркаться начнёт, а при таких делах темнота — враг, а не помощник. — Раздосадывав тем самым старушку, попрощались с Папой, и обещав наведаться, уехали.

Пару дней Саня отсыпался, слушал новости по радио, ужасался им и помогал деревенским по их нехитрым делам — воды натаскать в баньку, поправить забор. Вся деревня — три старухи да один старик.

А на третий день в Дьяково приехали кушалинские. Именно так и определилась дальнейшая Папина судьба — с этого дня.

Словно сошедшие со страниц комиксов, мужики, с косами, силами и дробовиками ходили по домам, проверяя даже и заколоченные, дворам и вокруг.

— Мёртвые в деревне есть? — спросил старший, мужик лет тридцати пяти, с аккуратной окладистой бородкой.

— Да какие ж мёртвые, милок! Живые у нас тут все. — всплеснула руками Артёмовна. — Вся деревня-то наша: я, бабка Пелагея да бабка Дуня — вон в том доме живёт, да не встаёт она — приболевши. А мужиков у нас — вон, дед Ефим да Сашка, жилец мой.

— Чё за человек?

— Дык с Твери! Сашка, подь сюды-то!

— С нашим полным уважением, мужчины! — поздоровался подошедший к ним Папа.

— И тебе не хворать. В курсе, чё происходит?

— В курсе.

— Тогда…. Собирайтесь все. Час вам. Берите пока только необходимое — вещи, иконы.

— Так куда ж! — взвилась Артёмовна.

— Дак в Кушалино жить поедете. Небезопасно тут.

Пока деревенские собирались при помощи кушалинских мужиков — грузили в машину свой нехитрый скарб, старший отвёл в сторону Папу.

— Меня Валера зовут, Паратов. Сам-то вижу, ты не местный.

— Неа, тверской…

— Люто там в Твери было-то?

— Не спрашивай…

— Крещёный?

В ответ на этот вопрос, глядя в глаза Валере, Папа бережно достал и поцеловал свой нательный крестик.

— А служил?

— Было.

— А по профессии-то кто?

— Валер, чё так много вопросов?

Валера хлопнул Папу по плечу и разворачиваясь, сказал:

— Приедем в Кушалино — сам всё поймёшь.

Через час Папа, сидя в кузове грузовика вместе с Артёмовной и кушалинскими мужиками, уже третий раз за неделю уезжал в непонятную. Наверное, за последнее время, этот получасовой путь, проделанный им в кузове грузовика, не был самым длинным в его жизни. Но совершенно очевидно, что из всех дорог и расстояний, пройденных и проеханных Папой в его непростой и не самой правильной жизни, эта короткая дорога стала самой важной.

Мозаика начинает складываться…

— И что, Кутепов — что мешает вам двигаться быстрее? Какие-то объективные сложности, или всё же корень проблемы всё там же? — наклонившись практически к уху сопровождающего Премьера Генерал-Лейтенанта Леонида Викторовича Кутепова, ответственного за строительство этой новой военной базы и аэродрома, стахановскими темпами возводимых здесь, в сибирской глуши, пытаясь перекричать рёв техники, спросил Кутин.

— Да адские условия на самом деле, Владимир Владимирович! — сняв шапку и протерев платком гладкую лысину, ответил Премьеру генерал Кутепов — здоровенный мужчина чуть за пятьдесят, хотя глядя на него, этот возраст не напрашивается — скорее лет 45–47 — не более того. — Судите сами! Вот взлётные полосы взять! Все отсыпаны и утрамбованы, а начинаем бетон заливать — рвёт от перепада температур по влажности! Не вовремя, нельзя так! Я говорил — надо хотя-бы мая дождаться! А так — всё на соплях, качество — никакое!

Кутин, подняв воротник своего бушлата, поёжился под порывами колючего северного ветра и обвёл взглядом всю картину. Отсюда, с пригорка, на котором остановился кортеж Премьер-министра России, она открывалась полностью и Кутин снова отметил для себя всю грандиозность замысла. Казалось, только вчера начались первые грунтовые работы. Время летит, и его всё меньше. Обладая, наверное, собачьим чутьём на неприятности, Кутин чувствовал, как оно утекает. Как песок сквозь пальцы… Уже бетонируются четыре взлётно-посадочных полосы, заточенные под «лебедей», там вон — слева — практически возведён ряд огромных ангаров для стоянки и обслуживания огромных стратегических ракетоносцев, гордости ВВС. Подведено электричество, тянется железнодорожная ветка. Вертолётный аэродром сдали неделю назад, молодцы! Но, так или иначе, какой-то червячок всё равно копошится в душе, не даёт покоя плохое предчуствие. И этот разговор с Ху Цзиньбао, Председателем Китая…. Никак из головы не идёт, сказанное старым лисом Ху, исподволь напирающим на Кутина с темой объединения КНР и России в одно, мощное государство. Хитрец, хотя, если разобраться — идея, может и неплохая. Может, но мы, наверное, сами сперва попробуем. Насколько реально то, что китайцы сообщают про американскую движуху в Австралии? Если да, то — время вышло, а основные задачи, открывающие возможности России для противодействия им, не выполнены. А если нет? Откуда у китайцев такая информация — о подготовке мощнейшей авианосной группировки амеров в Австралии? Простейшая проверка ведь существует — а ну-ка, старина Ху, поведай нам, что творится в Европе, в деталях. Молчок. Играет с нами Китай, конечно играет. Нет, безусловно — низкий поклон им за всё. Именно китайцы ведь растоптали японскую эскадру, готовую выдвинуться на Владивосток. И если бы не они — сейчас бы мы кровью там умывались. Оно и понятно, для Ху сейчас наша, сибирская нефть — единственная надежда на рывок страны, потерявшей большую половину своей территории, и именно развитую, индустриальную её часть. Она, нефть, нужна им сейчас как воздух. Китаю теперь, конечно, не до экспансии — своё бы вернуть. Но точно такие же задачи теперь у всех, не только у Китая. Что делать, теперь — Китай и Россия как сиамские близнецы, без надежды на разделение. Это хорошо сегодня, но что будет, когда наступит завтрашний день?

Объединяться? Спасибо, мы пока подождём.

Владимир Владимирович, задумавшись на какую-то минуту, снова повернулся к Кутепову.

— Ты себя, Леонид, как вообще чувствуешь? — едко спросил Кутин. — Спишь спокойно, не тревожит ничего?

Генерал вытянулся перед Премьером, подготавливаясь получать высочайший нагоняй.

— Не понимаешь — нет у нас этого времени! Ни месяца! Ни дня нет в запасе! — покраснев, крикнул в лицо Кутепову, вращая указательным пальцем перед ним, Кутин. — Хуйню порешь, генерал! Я тебе напомню. Вспомни сорок первый год — сюда полстраны вывезли, и через несколько месяцев заводы уже работали! Не припоминаешь? Не чувствуешь аналогии никакой?

— Есть ускорить работы, Господин Премьер — министр! — отдав честь, отпечатал слова с багровым лицом, Кутепов. — Будем стараться, объект сдадим в срок!

— Старайся! Права на ошибку и оправдание — не имеешь! Запомни и осознай, Леонид — сейчас вся страна оставшаяся на тебя работает. К концу мая — «тушки» должны взлетать отсюда. — отчеканал Кутин.

— Второй вопрос. Господин Вэнь Цзоли — к вам. Переведите генералу! — махнул рукой Владимир Владимирович переводчику, стоящему на два шага сзади премьера с группой китайских офицеров — наблюдателей. В ответ, вперёд вышел старый китайский генерал, одетый в форменную шинель и фуражку, невзирая на адский ветер, пронизывающий людей. Стоящих на пригорке, до самых костей. В течении нескольких минут генерал что-то говорил по-китайски, жестикулируя руками и показывая то на один, то на другой элемент строительства. Когда он закончил, то поклонился Кутину и сделав шаг, вернулся в строй китайских офицеров.

— Переведите, Кун. — попросил Кутин переводчика.

— Генерал Вэнь говорит, что работы идут крайне медленно. Он напоминает, что на следующей неделе в расположение начинают прибывать китайские мотострелковые части — по межгосударственному Договору «О Воинском Братстве», выделенные китайским командованием для поддержки наших частей при Возвращении. Генерал Вэнь отмечает, что казармы, предназначенные для этих частей до сих пор не сданы. Он говорит, что трижды пытался выяснить с генералом Кутеповым этот вопрос.

— Что скажешь, Леонид? — переадресовал этот вопрос генералу Кутин.

— Торопимся! Через два дня — сдадим казармы, Владимир Владимирович.

— Переведите, Кун. И спросите, в свою очередь вот о чём: почему имеются задержки с поставками нашими китайскими друзьями бронеэкипировки для групп некрозачистки первой волны и грузовиков? Я сегодня интересовался у наших офицеров-снабженцев — критическая картина.

Кун перевёл, и в ответ генерал Вэнь снова выступил на шаг вперёд, объясняя и жестикулируя.

— Генерал Вэнь объясняет, что наши китайские друзья в курсе этой проблемы и решают её по мере сил. Как Вы знаете, существует проблема перебоев с электроэнергией в КНР. Но к концу недели железнодорожные поставки возобновятся.

Кутин поклонился генералу, давая понять, что вполне удовлетворён его обещанием. Он посмотрел на часы и отметил, что час в запасе, перед поездкой на отлёт группы Сорокина ещё есть и, окинув взглядом группу сопровождающих русских офицеров, ткнул пальцем в подтянутого мужчину с погонами бронетанкового полковника.

— Хаситдинов! Пока все здесь — рассказывай. Как продвигаются твои дела со сталинскими танками?

Офицеры, стоящие сзади Премьер-министра оживились — Кутин поднял архиважный вопрос.

Когда СССР, раздавив японцев, поставил конечную точку во Второй Мировой Войне, Красная Армия была, без каких-либо преувеличений, самой мощной армией на континенте. Да что там! И в мире. Огромные танковые армады, переброшенные на дальневосточный ТВД, прошлись огнём и мечом по японской военщине, камня на камне не оставив. Когда точка была поставлена, смысла тащить всю эту броню обратно не было никакого, и оставлять в малообжитой части Союза было рискованно. Понимая это, Сталин решил вопрос так: Победа Победой, а Мировую Революцию никто не отменял. А как показала практика, с цветами её ни в Европе, ни в Америке встречать не собираются. Поэтому до поры — до времени танковые армады, сокрушившие немцев и японцев было решено законсервировать. Подальше от глаз людских — в тайге. Мало кто знал о том, что на протяжении десятилетий в вековой сибирской тайге ждут своего часа сталинские бронированные орды — Т-34, Ис-2, КВ, ИСУ-122 и 152, СУ-85 и 100. Танки Победы, на долгие годы они заснули тут, бережно укрытые сибирским лесом. И вот время пришло. Безнадёжно устаревшие для современной, технократичной войны — они лучше, чем современные танки годились для выполнения текущих боевых задач — зачистки оставленной на волю мертвецких орд, сонмищ нежити и банд мародёров европейской России. Простые, надёжные и ремонтопригодные, эти танки были призваны усилить войсковые группы зачистки, испытывающие практически полное отсутствие техники и бронетехники. Жалкие несколько сотен более или мене современных танков не решали проблему — ни количественно, ни качественно, и, по планам Единого Командования, должны быть выведены из частей первой волны для перегруппировки в бронегруппу быстрого реагирования — на случай непредвиденного развития событий. Китайские Донфенги, поступающие в войска по Договору, конечно, манна Небесная, но, при всём уважении — не танки. Только Бог знает, что предстоит встретить ребятам за Уральским Хребтом…

— Работаем, Владимир Владимирович! Расконсервация техники идёт полным ходом — и днём, и ночью. — бодро начал докладывать полковник. — Первый эшелон уже в пути — значит, завтра начинаем наполнение первых частей на Фронтире. Есть и проблемы. Техника старая — много вопросов. Устраняем неполадки — слава Богу, деды оставили огромные склады с запасными частями. — улыбнулся Хаситдинов. — Как всегда — нехватка заправщиков…. Китайские братья подводят.

— Переведите генералу это, Кун. — махнул рукой переводчику Кутин. — Первостепенный вопрос.

— Что с боеприпасами, Камиль? — снова обратился к полковнику Владимир Владимирович.

— Извлекаем, проверяем, отстреливаем. В целом, сохранность боеприпасов неплохая, Владимир Владимирович. — ответил полковник.

— Так держать, Камиль. Сейчас это важнейшие вопросы.

— Служу Богу и России!

Откуда-то сзади через толпу офицеров — русских и китайских — протиснулся невысокий полненький монах, и благословляя военных, тихо подошёл к Кутину.

— Владимир Владимирович. Прошу прощения.

— Отец Иоанн? Ничего… что стряслось?

— Его Преосвященство звонил. Они уже приехали на аэродром, просил Вас известить.

— Да? Ну и мы тогда давайте поспешать. — ответил Кутин, и обращаясь к сопровождающим, сказал:

— Господа! На этом закончим наш сегодняшний тур. Прошу всех по своим участкам и — до завтра!

Отдавая честь, офицеры прощались со своим Премьером и по очереди пожимали руки, расходясь затем по своим автомобилям и отбывая на свои участки работы. А внизу, сколько хватало глаз, суетились, словно букашки, тысячи людей, рычала и выпускала в небо клубы дыма строительная техника, гудя, сновали грузовики. На железнодорожной ветке, подтянутой непосредственно к строющемуся аэродрому, пыхтел огромный чёрный паровоз, притащивший разгружаемый уже состав со стройматериалами и топливом. Кутин снова оглядел огромную стройку — делаем, что можем, отметил он снова. Потом, повернулся, и поддерживая под руку старого монаха — личного доверенного секретаря Патриарха Кирилла, пошёл в свой разъездной внедорожник. Спустя несколько минут, кортеж Премьер — министра, состоящий из трёх автомобилей — премьерского «лендкруйзера», двух джипов сопровождения и БРДМки, ощетинившейся антеннами связи, сорвавшись с места, рванул в сторону вертолётной площадки.

Когда «круизёр» Кутина въехал в огромный ангар, где построились в шеренгу двадцать пять офицеров-десантников и десять священников Отдела Стратегических Операций РПЦ, во главе с отцом Филиппом, Патриарх Кирилл обходил бойцов, о чём-то беседуя с каждым и благославляя отбывающих в полный неизвестностей и опасностей рейд. Увидев прибывшего Премьера, покидающего свой внедорожник, Патриарх направился к нему, и взяв за локоть, отвёл кутина в сторону.

— Володя, ну слава Богу. Как дела идут?

— Да как, Кирилл… В целом — сносно. Китайцы чего-то мутят, нутром чую.

— А как ты хотел? — развёл руками Патриарх. — Странно было ожидать чего-то иного. Что Ху?

— Всё то же. Давит на объединение. Спит и видит русско-китайскую империю на весь континент. Точнее сказать — китайско-русскую.

— Конечно, это ты правильно подметил. — подмигнул Кутину Кирилл. — Нельзя сейчас идти на это, никак нельзя.

— Балансируем как можем. Да, вот что. — спохватился Кутин. — Дима не приедет. Не успевает вернуться с Фронтира, так что мы с тобой вдвоём ребят провожаем.

— Тогда чего откладывать? Пойдём, напутствуем — и с Богом. У меня на сегодня ещё встреча со студентами в Духовной Академии.

— Пошли.

Все тридцать шесть бойцов, щёлкнув каблуками, вытянулись и, словно одно большое существо, рявкнули:

— Здравия желаем, Господин Премьер — министр и Ваше Святейшество, Патриарх!

Все бойцы были уже полностью облачены в новейшие китайские бронекомплекты и обвешанные огнестрельным и холодным оружием, в гермошлемах, нагрудниках и наколенниках, смотрелись словно сошедшие с киноэкрана биороботы. При этом священников от бойцов можно было отличить лишь по наперсным крестам, надетым на шеи, прямо на броню. Китайцы потрудились на славу — эта броня делала человека практически неуязвимой перед обычным некроэлементом, надёжно защищала своего носителя, будучи при этом достаточно лёгкой. Группа Сорокина, направляющаяся на границу Московской и Тверской области с заданием разобраться, что же стало с командным пунктом Космических Войск РФ — объектом «Зета», была экипирована в эти бронекомплекты первой. В течении двух недель группа полковника Сорокина, усиленная десятью боевыми священниками под командой отца Филиппа, срабатывалась, натаскивалась с новой экипировкой. Задача группе будет поставлена Сорокиным уже в воздухе. А пока бойцы замерли перед двумя первыми лицами страны, готовые выслушать последние напутствия и благословления.

— Друзья мои! Бойцы и… батюшки! Сегодня я буду говорить не как Премьер — министр. Я буду говорить как гражданин, такой же как и вы сами. Сегодня вы — цвет нашей Армии и Церкви, вы — надежда нашей страны! Мы знаем, насколько непроста и опасна задача, поставленная вам. И верим, что вы выполните её — чего бы это не стоило! Сегодня вы отправляетесь на территорию, покинутую нами семь лет назад. Никто не знает, что там происходит, а те сведения, которые мы имеем — отрывочные. Мы все отдаём себе отчёт — враг, отправивший наш мир, миллионы наших сограждан — родных, близких, друзей — прямиком в Ад, он не сокрушён. Лелея мечту о мировом господстве, он продолжает свои попытки снова навязать нам кошмар войны! Их, сообщество жидо-англосаксонских финансовых воротил, не остановила ни ядерная война, ни последовавшая за нею, я прямо скажу — некрооккупация потусторонними силами большинства национальных государств. Они снова рвутся в бой! И мы должны быть готовы к нему. Но сегодня, очистив наши западно-сибирские и дальневосточные территории от нежити, восстановив промышленность и нефтегазодобычу здесь, мы остаёмся слепы. Слепы, как котята, без наших спутников. Надежды на наших китайских друзей мало — они поглощены своими проблемами. Тем не менее, кое — что всё же нам удалось от них получить — это последняя аэрокосмическая съёмка территории, на которой вам предстоит действовать. Когда я и Его Святейшество закончим, офицер Управления Геодезии и Картографии загрузит в ваши планшеты эту информацию и введёт вас в курс того, что мы смогли расшифровать.

Итак, господа — вы готовились к этому! Желаю вам удачи и да поможет вам Бог и все Святые, в Земле Русской просиявшие!

— Воины! — принял эстафету от Кутина Патриарх. — Я не буду многословен. Владимир Владимирович всё сказал. Благословляю вас на вонские свершения во благо правды, Бога и Родины. Да хранит вас Господь и Богородица. И помните — у Бога мертвых нет!

Сказав свою краткую речь, Патриарх принял из рук отца Иоанна серебряное ведёрко со святой водой и опахало, и пошёл по шеренге, окропляя коленопреклонённых бойцов и священников, сзади его шёл отец Иоанн с Образом Спасителя, давая целовать его каждому, также как и крест.

Благословив всех, Патриарх ещё раз перекрестил бойцов, и попрощался.

К Кутину подошли Сорокин и отец Филипп. Ещё раз пожав им руки, Премьер огляделся по сторонам.

— Ну что, где эта девица, капитан? Позовите её, надо разъяснить и загрузить данные.

Через минуту к ним подбежала миловидная девушка в парадной форме, поправляя непослушную причёску.

— Извините господа! Прошу прощения!

— Ну что же вы! — посетовал Борис. — Вот наши планшеты, грузите и объясняйте. Пока бойцы грузятся — мы все во внимании.

Девушка достала из сумочки жёсткий диск и присоединив его к тактическим планшетам полковника и батюшки, загрузила данные. Открыв карту и увеличив разрешение, она быстро начала сосредотачивать внимание на деталях, прокручивая экран в разные стороны. Кутин внимательно смотрел на планшет. В какой-то момент он остановил доклад капитана:

— Стоп, стоп, стоп. Подождите, это что за город тут?

— Это Тверь, Владимир Владимирович.

— Тверь? А больше разрешение дать можно?

— Это максимальное, Владимир Владимирович.

— Постойте-ка. Давайте посмотрим ближе к Москве. Вас, простите, как величать?

— Извините, я не представилась. Капитан Управления Геодезии и Картографии Вооружённых Сил Алевтина Срамнова! А что конкретно Вас интересует в этом районе?

Ну вот вам, бабушка, и Юрьев день… Кто бы подумал. Вон оно что — души ОН собирает. Разобрался, нет? Да нет, конечно же. Вопросов теперь намного больше стало. Ну-ка, сформулируем. Ну, первый, он самый важный: знаем ли мы теперь, что это за сущность? Нет. Ну, ладно. Бог с Ним. А Бог ли? — тоже не знаем. А что мы тогда знаем? Только то, что видели. А видели мы следующее: легендарная сущность, неведомая и пугающая, сеящая среди людей страх и надежду — ОН — ночью в мёртвом, покинутом городе, наблюдаемая более чем тридцатью взрослыми, здоровыми мужчинами, включая священнослужителя, собирала в свои руки призраков — души погибших людей, ставших таковыми ввиду отсутствия тел. Это вот мы все и видели. Возникает вопрос: зачем? С какой такой целью? Мы не знаем, остаётся гадать. Например, такова ЕГО миссия. Или: ОН ими питается. Какие ещё варианты? Да что-то больше ничего на ум не приходит. Дааа. Ответы на эти вопросы многое бы объяснили — да как их получить? Подойти и спросить?! А как ОН уходил! Навсегда запомнится. Просто опустил руки и поклонился. На восток, в сторону Села — ага, точно. Вон, как раз там солнце встаёт. Слава Богу, погода хоть не такая, как вчера. Солнечно будет. Ебиттвоюмать! Пятый час уже. Ждать нечего.

Фёдор поднялся на ноги и осмотрелся вокруг с крыши вездехода. Ребята, которым несмотря на то, что вчера, сначала, все как один, раскрыв рты, наблюдали ЕГО, а потом битый час обсуждали увиденное, не расходясь спать, поспать всё же удалось, вылезали из машин, потягивались, умывались, закуривали. Отец Феофан сновал по периметру лагеря, сливая недогоревшее масло в бутыль — ещё понадобится. Фёдор нагнулся и постучал в крышу ГТСки.

— Ррота, подъём! Пятый час! Нас ждут великие дела!

Позёвывая и потягиваясь подошёл Иван, за ним плёлся недовольный, явно не выспавшийся Илья.

— Доброе утро, Федь! Ну что, с Божьей помощью? — поздоровался Ваня.

— Доброе! Полчасика на раскачку и завтрак, да и попёрли. Чё ждать-то? — Срамнов спрыгнул на землю. — Чё, Илюх, как спалось? Что про ночное кино думаешь?

— Да нормально, дядь Федь! Дома выспимся! — стараясь выглядеть бодрым, ответил Илья. — Страшно было! Так близко ведь ЕГО ещё никто не видел!

— Иди собирайся, боязливый ты мой! — потрепал Илюшу по волосам Иван. — Охрана сегодня кашеварит, притарань чего-нибудь на завтрак-то нам.

— Ты знаешь, народ в шоке на самом деле. — обняв за плечо друга, Иван отвёл Срамнова в сторону от ГТСки, из которой по одному уже выбирались Сева, Политыч и Волчок. Буркнув Феде с Ваней неразборчивые утренние приветствия, все трое, обсуждая что-то — наверняка ночное происшествие, поплелись к костру, над которым варили на завтрак утреннюю кашу парни из охраны. — Вон, смотри. Эти тоже. Надо же, как это ОН не вовремя.

— А когда что у нас вовремя-то бывает, Вань? — закурив, сплюнул Фёдор. — Хорошо хоть так, а то и похлеще чего могло случиться.

— Сплюнь! — выдохнул Ваня. — Не ко времени пророчить берёшься!

— Да хуле! На суевериях далеко не уедешь, братан. — махнул рукой Срамнов.

— Уже спорите с утра пораньше? — неожиданно прозвучал голос Маши в спину направившимся было к толпе мужиков, обступивших кашеваров, друзьям.

— Во, Маша! Привет! — помахал ей рукой Ваня. — Пошли с нами, позавтракаем чем Бог послал! А то сейчас отче Феофан всех уже на молебен погонит!

— И правильно. — ответила, подходя к ним, Мария. — С этого и начинать этот день надо было.

— Что про вчерашнее скажешь? — сощурив один глаз, обратился к ней Срамнов.

— А что ты хочешь услышать? — парировала девушка.

— Ну как что? Мысли твои, соображения.

— Как знаешь. Последний День близится. Сначала этих соберут всех, кто призраками стали. Потом за нас примутся. — и отодвинув в сторону стоящего перед ней Фёдора, Маша, подобрав полы плаща, прошла в сторону собравшихся людей.

Федя с Ваней остались стоять, глядя ей в спину.

— Не в духе сегодня. — нарушил неспокойную тишину между ними Иван.

— Ну что, бессмертные! Доброго вам всем утречка! — подняв вверх обе руки, начал вводную подошедший к мужикам Срамнов. — Кто запамятовал — напоминаю: сегодня не выходной! Побазарили чуток — и будет. Быстро хаваем, собираемся и строимся на молебен! Парат! Своих, позавтракавших, ставь на периметр, пусть смотрят — не на Селе, небось, находимся. Илюх! Давай, накидай нам с отцом кашки-то — Святым Духом-то пока единым питаться не получается!

— Фёдор! Только солнце взошло — а уже кощунствуешь! Перед таким-то делом! — взвился из-за спины Срамнова дьякон.

— Бес попутал, отец Феофане! — улыбнулся он, принимая из рук Ильи миску с дымящейся, горячей кашей.

Быстро поглотив кашку, ополоснув и протерев за собой миски, Фёдор и Иван разошлись каждый по своему транспорту собираться, а уже через пятнадцать минут снова встретились, заняв свои места в строю на молебне. Отец Феофан громко и выразительно вычитал правило, акафисты и предначинательную и все люди один за другим выстроились в ряд на крестоцелование и благословление. Пока заводили технику, разорвавшую тишину рёвом двигателей и собирали лагерь, Срамнов собрал своих «леших», Валеру Паратова и Волчка ещё раз перед входом в город.

— Значит так, мужики. Сейчас грузимся и не заморачиваясь ни на что по дороге рвём когти прямо на лесопилку. Там, в темпе вальса, обустраиваем периметр, и набрасываемся на технику, которая назначена к изъятию на Село. Старшим — Иван. Ты, Сань — по технической части, понятно, сам решаешь. На тебе, Валер — периметр. Чтоб ни одна тварь никакая незамеченной к мужикам волчковым во время работы не подкралась. С вами остаются: Илья и Папа. Да — и Маша. Вань — за ней глаз да глаз. Ни на шаг от себя. Понял?

Иван кивнул.

— Как разберёмся на месте и работа закипит, я, Политыч, Аслан, Сева и дьякон прошерстим окрестности на момент пошарить в магазинах и наведаемся в местный храм. Возьмём ГТСку, за рулём — Аслан. Вопросы?

Все закивали головами, выражая полное понимание и согласие с командиром.

— Раз так — все по местам. Выдвигаемся.

Колонна рейдеров, возглавляемая командирским вездеходом, медленно входила в мёртвый город, сбивая пыль, нанесённую временем и пустотой на дорогу. Проходили первые жилые дома — пустые, покинутые, ветшаюшие. Разбитые, тёмные окна, прячушие внутри своих домов что-то пугающее, неведомое. Распахнутые двери подъездов, приглашающие в свою темноту. Обломки мебели, мусор — очень много мусора. Людей уже нет, а вот мусор ещё долгие годы будет шурша перекатываться и, гонимый ветром, насквозь продувающим город-призрак, катиться по улицам и дворам, напоминая о том, что смерть — она всегда неприглядна, что для человека, что для его детища — города. Чтобы ты не видел, где бы ты не был, чего бы ты не знал и как бы не был ты подготовлен и закалён духом, всегда — ВСЕГДА! — ты будешь испытывать оторопь и страх в таких местах, ибо они противоестественны твоей природе. Сердце начнёт стучать чаще и ты станешь озираться по сторонам, не в силах определить природу незримой опасности. Чувствуешь? — кто-то следит за тобой, только и ждущий подходящего момента напасть — из-за спины, справа, слева, сверху и обратить тебя в мерзкое неживое ничто. Забрать твою душу и разорвать твоё тело. Смотри — вон метнулась тень за угол обгоревшего дома! Нет, это просто ветер, закручиваясь в спираль в узком дворе, поднял столб пыли… А вон, в том выбитом окне, скрипящим несмазанной рамой на миг возникло и исчезло чьё-то страшное, нечеловеческое лицо! Что ты, это обрывок старой занавески колыхнулся от потока воздуха, поднятого прошедшей впереди машиной… Да, можно храбриться и шутить с друзьями, покуривая и попивая чай перед костром, но мёртвый город быстро собьёт с тебя эту спесь. Город-призрак. Город — кладбище… По ночам не дерзни и мыслить о том, чтобы попасть в такое место! Страшны места, где вёдрами проливалась кровь и души расставались с телами быстрее, чем пуля находит свою несчастную цель! Души эти, внезапно оторванные от своих тел, этих сосудов — вместилищ хрупкой мирской жизни, так и не осознавшие сути перемен, столь быстро постигшей их — о, как жутко их неведение, их потерянность! И ужасен гнев призраков, осознавших свою суть и возможности! Разорванные в одночасье мертвецами, восставшими к нежизни, а ужаснее всего и чаще — бывшими ещё какое-то время назад их родными, матерями, отцами, детьми, друзьями — они становятся призраками, и бродят по тем местам, где текла их прежняя жизнь. Они не ведают, что смерть уже настигла их! И, не понимая случившегося с ними, продолжают жить, как жили. Что чувствуют они, что видят вокруг себя, тут, в разрушающемся, мёртвом, пустом городе? Некоторые говорят, что души, быстро оставившие свои тела остаются в том неизменном, своём мире. Кто знает? Чтобы знать наверняка, надобно и самому стать одним из них… Но в итоге и они со временем осознают, что произошло с ними и тогда неведение духов сменяется на лютый гнев. Не знающие преград, времени и расстояний, души проникают в любые места, и от них не скрыться. Призраки — они были всегда, невидимые. Люди осознавали их близость, но лишь немногим настолько изменяла удача, чтобы они могли увидеть их. Или, не приведи Господь, общаться. Теперь — они повсюду, видимые по ночам, летают и бродят в непосредственной близости конкретно от тебя, и нет спасения. И наблюдая их годами, понимаешь: мёртвых гораздо больше, чем живых. Следовательно — этот мир — мир мёртвых. Но мы ведь привыкли, так?

Свернув налево с асфальта на грунтовку, через пару сотен метров, ГТСка, идущая во главе колонны, упёрлась в ворота лесопилки, обнесённой серым, покосившимся бетонным забором. Фёдор, полностью облачённый в свои боевые доспехи, с моргенштерном в руках и Сева Ким, нахлобученный также по последнему слову, с винтовкой, вылезли и озираясь по сторонам, прикрываемые Политычем, наблюдающим в свой прицел из люка, пошли к воротам. Фёдор раскрутил проволоку, удерживающую створки ворот вместе, закрытыми и распахнул их. Вернувшись, оба залезли на вездеход и вся колонна втянулась на территорию — искомую точку, цель их рейда. Быстро разобравшись на группы по двое, «лешие» и охранники прочёсывали территорию лесопилки, ограниченную с одной стороны забором, а с другой — стоящими буквой «П» цехами и гаражами. Через двадцать минут, заглянув в каждый угол, охранники рассредоточились по периметру базы, пребывая в прямой видимости друг от друга. Только тогда Иван дал знак техникам выгружаться. Мужики решили начать с «канистры», и, облепив полуприцеп со всех сторон, принялись выяснять его исправность и определять правильную методику его оживления. Фёдор, Иван и Волчок, сопровождаемые Асланом и Ильёй, вскрыли гаражи, и Волков всплеснул руками в умилении.

— Ух ты! Ну-ка, а аккумуляторы целы? — взвизгнул Волчок, и невзирая на уговоры Срамнова и Ваньки, скрылся в недрах ощетиневшегося манипуляторами, захватами и пилами и ещё чем-то, харвестера.

— Всё, пиздец. Погрузился. — махнул рукой, понимая, что Волчок больше не доступен логике, Фёдор.

Оставив с восклицающим из недр техники Волчком Ивана и Илью, Фёдор вышел на улицу и увидел выбирающуюся из ГТСки Машу.

— От блин! Сказал же ему — ни на шаг! — пробубнил себе под нос Федя, и направился к вездеходу.

— Маш! Постой-ка. — подошёл к девушке Срамнов. — Ты одна бы тут не шаталась, ладно? Сейчас Ванька придёт и….

— Плохо тут. — скупо бросила Мария, как бы проигнорировав его замечание. — Дьякона видел?

Фёдор повертел головой и увидел отца Феофана, одного, развешивающего Святые Символы по периметру, читающего, видимо, охранные молитвы, крестящегося и кладущего поясные поклоны.

— Да вон он! — указал на священника пальцем Фёдор. — Да ты подожди!

Маша, направившаяся уже было к дьякону, обернулась.

— Чего ждать? — беды? — спросила она. — Некогда. Духи тут, страшные. ЭТОТ, он не всех берёт. Таких, как тут — оставляет. Вернётся ночью, и к тому времени нас тут уже быть не должно. И так — много лишнего видели. Неполезно это людям. А духи жуткие, так что ты подумай о том, что я сказала. Пойду к дьякону — помогать.

Фёдор, уже второй раз за этот день, молча, уставился на Машу, удивляясь сказанному ею. Подняв вверх руки, он посторонился пропуская свою загадочную спутницу.

— Эй, Маш! — крикнул он ей вслед, догоняя. — Скажи! Откуда это у тебя? Ну, как ты их видишь.

— Вижу, Федь. — ухмыльнулась Маша. — Вот как тебя, только сумрачные они. Белёсые. Избавь вас Господи от такого дара.

К тому времени техи уже выволокли генератор и компрессор и надували полуспущенные колёса прицепа. Другие подогнали трактор и теперь стояли, курили и обсуждали каким образом посадить его на седло и убрать страховочные ноги, изрядно проржавевшие вместе с убирающей их лебёдкой. Смазка, изрядно израсходованная на превратившийся в ржавый кусок металла механизм, не помогла и на сцене появились газовый баллон и сварочный аппарат, с помощью которого мужики рассчитывали отрезать нафиг эти проклятые стояночные опоры, и посадив прицеп на седло, переходить к оживлению техники в гаражах. Обещающий скоро стать материальным, осязаемым хлёстко и обильно звучал сочный деревенский мат, нахождение истины по обсуждаемому вопросу без которого было попросту невозможным. А как?! Попробуйте-ка сами. «Евгений, пожалуйста, подайте мне большой синий разводной ключ, оставленный мною в горе инструмента, когда мы пытались сорвать приржавевшую гайку на опускающей лебёдке». Язык сломаешь, пока выговоришь, а всё одно — оппонент тебя не поймёт и с вытаращенными глазами будет крутить пальцем у виска, намекая на то, что в голове твоей какое-то неустройство. Велик и могуч, конечно, русский язык, однако и мат — его неотъемлемая часть, а следовательно — велик и могуч русский мат, и нечесоже деется без употребления оного, хотя и безжалостны в наложении эпитимий духовные, ведущие брань с этим, как они говорят, поразившим всех, духовным недугом. И, осеняя себя крестным знамением, всё ж лаются мужики, как завещали им отцы, деды и прадеды.

Прогнав минутную оторопь, постигшую его после Машиного откровения, Фёдор подошёл к техам.

— Славяне, вы бы поосторожнее тут с матершинной-то. — тихо сказал Срамнов. — Или не знаете, кого именно она привлекает?

Мужики закивали головами и заизвинялись. Зная привычку Старшего к этому виду греха наравне с табакокурением, кое-кто заухмылялся, пытаясь спрятать циничную мину за спинами товарищей по цеху.

— Жень! Чё растопырился? — раздвигая руками техов, заглянул в лицо ухмыляющегося Евгения Фёдор. — Не, скажи — я чё-то смешное ляпнул, что-ли?

— Не, Федь, ничего личного — просто от тебя такие поправки слышать удивительно. — собираясь дать полноценный ответ наседающему Срамнову, ответил Женька. — Ты и сам вроде за матерным словцом в карман никогда не лезешь.

— Правильно говоришь! Ругаюсь! — краснея, отрубил Фёдор. — Только не место тут и не время для упражнений в матерной изящной словесности, понимаешь?! Духи давно не посещали?! Не вопрос — продолжайте, посетят. Только кто за вами памперсы менять потом будет? Конец света, граждане, перебои в супермаркетах с одноразовыми подгузниками, если кто запамятовал! Сами без сознания — и народ подставляете. Чтоб больше не слышал брани!

Техи снова закивали головами, получив взбучку.

— Короче — долго у вас тут с цистерной ещё? — успокоившись, задал вопрос Фёдор.

— Да всё вроде. Сейчас подгоним седло под неё и ноги отпилим. Заржавело всё насмерть — лебёдку не провернуть. А на ногах на седло не садится… — объяснил, закуривая, Женя.

— Давайте, руки в ноги. И к следующей технике бегом.

Словно поймав тему, из ангара выскочил, размашивая руками Саня Волков.

— Эй, тащите сюда генрик! Цирюльника заводить будем пытаться! И ещё человека ко мне!

— Севку кто видел? — спросил, отвлекая принявшихся за работу мужиков Фёдор.

— С Асланом бродил где-то. — ответил кто-то из мужиков.

Развернувшись и осмотрев территорию ещё раз, Фёдор направился к ангару, в котором оставил Волчка и Ваню с Ильёй. Все трое увлечённо склонились над недрами моторного отсека харвестера, где Санька, приговаривая что-то, колдовал над душой «цирюльника».

— Как у вас? — кратко спросил Срамнов, подойдя к ним.

— Да всё путём вроде бы Федь! Заведём! — вытирая рукавом чумазое лицо, бодро отрапортовал Волков. — Сейчас генрик врубим на зарядку — и видно будет. Аккумуляторы, слава Богу, взяли — так что если у него он дохлый, это не проблема.

— Действуй, Сань! Нам уже двигать пора, по городу прошвырнуться, как я планировал.

— Так чего ждёте? — вытирая руки о полы комбенизона, спросил Волчок. — Валите! Мы тут и без вас управимся — в этом деле от вас, «леших», помощи немного. Вроде всё спокойно.

— Всё — да не всё, Саш. Маша-то, вон чё выдала. Говорит, духов хватает. — разминая в пальцах очередную сигарету, заявил Федя. — Как она их чует-то только.

— Ну а где их нет? — развёл руками Илья. — Этого товара кругом море. Но мы ведь засветло отсюда выходим, чего переживать?

— Да хуй её знает, что у неё на уме. — пробормотал Фёдор. — А с другой стороны — стоит и прислушаться. Судя по тому, что в Волково творится, можно предположить и тут подобное. Место незнакомое, плохое однозначно. Так что вы, парни, повнимательнее, ладно? Ну с Богом, пойду собирать на вылазку.

Все поочерёдно обнялись и Илья перекрестил Фёдора.

— Спаси и помилуй Господи вас, дядь Федь.

— И вас храни Господь.

Аслан, Политыч и Сева Ким сидели и покуривали, обсуждая что-то, прячась от солнца за бортом вездехода. Увидев подходящего к ним Срамнова, мужики поднялись.

— Ну что, Федь, выходим? — спросил Политыч.

— Ага. Заводи ГТСку, Аслан. — пиная гусеницу вездехода ботинком, ответил Фёдор. — Дьякон где?

— Падхадил недавно, брат. Спрашивал — кагда идём уже? — ответил ему Аслан.

— Так. Вы загружайтесь — я пойду Феофана приволоку. — хлопнув в лодоши и потирая их, сказал Срамнов. — Тащу его — и валим на мародёрку.

Все присутствующие заулыбались — мародёрка была самым ожидаемым и любимым занятием у мужиков. Уж что-что — а пошарить по лабазам и хатам, оставленным людьми Федины парни любили.

Фёдор передал в кабину вездехода свой молот, и застёгивая на ходу под подбородком замок шлема, пошёл в сторону ангаров с целью найти дьякона. Он увидел его оживлённо беседующим с Валерой Паратовым и Марией, жестикулирующим и показывающим рукой на крышу цеха лесопилки.

— Отче! Пора! — крикнул Срамнов, жестами приглашая батюшку присоединиться к нему и постукивая указательным пальцем по часом на левой руке. — Время!

— Иди сюда, Фёдор! — прокричал в ответ отец Феофан.

Фёдор, чертыхнувшись, направился к ним.

— Ну, что у вас тут?

— Федя, мне наверное лучше остаться. — выдохнул дьякон.

— Нет, отче. Я отцу Паисию обещал тебя ни на шаг не отпускать. Не пойдёт. — отрицая, покрутил головой Срамнов.

— Но всё-же — мне лучше остаться. — невзирая на это, начал упорствовать отец Феофан. — И вот от чего. Мария утверждает, что вокруг нас начали скапливаться духи. Я совершил должное, освятив территорию. Но мало ли что. С тобою Политыч идёт — он весьма подготовлен по духовным вопросам и брани с нежитью. А если и я отправлюсь — тут, кроме Маши, подготовленных людей не останется. Место худое, незнакомое — мало ли что попустит Господь случиться. Весьма и весьма трагичными могут быть последствия.

Фёдор задумался, потирая руками виски — в доводах дьякона была логика, и, наверное, самым правильным было оставить отца Феофана здесь, на лесопилке.

— А ты как думаешь, Маш? — спросил Фёдор.

— Лучше тут пусть останется. Правильно сказал дьякон — с тобой и так Политыч пойдёт. — ответила Мария.

— Ну хорошо. — ещё раз обдумав варианты, решил Срамнов. — Может, вы и правы. Оставайся.

Фёдор развернулся, собираясь уходить, но был остановлен Феофаном. Дьякон перекрестил его и дал поцеловать наперсный крест.

— Ну вот, теперь иди. Ангела в дорогу, благослови Господи!

Спустя несколько минут вездеход выполз за ворота лесопилки. Фёдор развалился в кресле рядом с Асланом, занявшим место за рычагами ГТСки, водя пальцем по карте городка, изрядно потраченной и порванной на сгибах — единственной, которую смогли найти на Селе. Сева с Политычем осматривались по сторонам, высунувшись в люк.

— Давай прямо на привокзальную площадь рванём. — повернувшись к Аслану, предложил Федя. — Там наверняка основная коммерческая жизнь протекала — везде ведь так.

— А давай. — согласился чеченец. — Ты гавари куда ехать.

— А вот тут налево поворачивай и прямёхонько на площадь выскочим. Эй, там, в люке! Внимательнее там, чтоб на голову никто не спрыгнул!

— Давайте уже, поехали! — засунул голову обратно в вездеход Сева. — Помародёрить больно охота!

Аслан рывком бросил вездеход вперёд и сразу за забором, крутанув машину вокруг своей оси, поднимая пыль, повернул налево. Через километр снова начались жилые кварталы городка, представ перед мужиками во всей своей текущей неприглядности. Было ясно, что уж тут-то Смерть покуражилась вволю. И на дороге, и по сторонам глаз нет-нет, да и выхватывал человеческие скелеты и отдельные кости, черепа. Очевидным было также и то, что люди пытались справиться с напастью — кое — где виднелись остатки баррикад, перекрывавших улочки и проезды. На одном из двухэтажных домов, типичных для сельской местности в тверской области, на стене заметили выцветшую надпись краской «ЖИВЫЕ». Нижние окна дома были забиты досками и мебельными щитами. Да, люди боролись за жизнь, но Смерть победила её и тут. Сколько таких вот памятников видели срамновские мужики за годы походов по области! Фёдор высунул голову в окно, провожая этот дом. Ближе к привокзальной площади застройка становилась многоэтажной, и где-то справа за домами показался и снова исчез голубой церковный купол.

— Храм справа, вон, за домами! — нагнулся в салон из люка Политыч.

— Напоследок его! — обернулся к нему Федя. — Магазинчики сперва.

На привокзальную площадь выскочили как-то вдруг, неожиданно. ГТСка, пнув отбойником раскорячившуюся поперёк дороги «волгу», дёрнулась и замерла, словно живая, вместе со своими пассажирами обозревая открывшуюся им, заставляющую стынуть в жилах кровь, жуткую картину. Вся площадь, проезжая часть — всё вокруг — были усыпаны костями. Белыми человеческими костями. Остатки, обрывки одежды, вещей, пытаясь спасти которые, жители этого городка в ту страшную ночь — или день? — стремились на железнодорожный вокзал, в последней надежде. И здесь, на площади, их настигали и рвали, приобщая некоторых к таким же как и они сами, ходячим мертвецам. Некоторых просто разрывали и сжирали тут-же, не отходя от кассы, насыщая свой дикий, потусторонний голод. Восставая к новой, кошмарной жизни, новоприставившиеся, но не отдавшие Богу души, бывшие жители бывшего города, снова бродили среди своих вещей, разбросанных по всей площади, среди булькающих и захлёбывающихся своей кровью своих бывших соседей, с которыми, может быть, ещё вчера здоровались за руку, обнимались, шутили и обсуждали кого-то, пили пиво, а то и водку, и жили так, словно завтра и не умирать. Отданные неутолимой адской алчбе человеческой плоти и крови, они набрасывались на ещё пока живых, трепещущих в ужасе, людей, разрывая им артерии и глотки. Был ужасен этот смертельный пир нежити. Оставив после себя толпы бродящих мертвецов, агонизирующие и зовущие всё не приходящую к ним смерть тела на асфальте, пятна, бурые кровавые пятна и ручьи на дороге, Смерть покинула этот городишко и ушла туда, где непуганый контингент ещё жил вчерашним днём, прошлым. Кровь, сворачиваясь, стыла на открытом воздухе — и вот, пожалуйста: куда ни глянь — жуткие бурые пятна на асфальте, не смываемые ни дождями, ни снегами, ни ветрами и не временем.

Оглядываясь по сторонам, все четверо, ощетинившись стволами, выбрались на крышу вездехода. Но то, что они наблюдали, вселяло не только ужас, прогоняя по телам мурашки, но и надежду. Прямо посередине площади замер полосатый БТР, направив дуло своей смертоносной автопушки в асфальт. Рядом с бронетранспортёром, прилепившись к бордюру со стороны вокзала, замерли шесть армейских тентованных «уралов». Под колёсами БТР и вокруг него всё было усыпано костями.

— Я где-то видел уже такое… — пробормотал сам себе Федор, рассматривая боевую машину в бинокль Политыча. — Как давно это было…

— Чего, Федь? — спросил его Политыч.

— Да ничего, Степан Политыч. — отмахнулся Срамнов. — Подфартило нам, сдаётся, говорю. Аслан, давай к БТРу подтягивай ГТСку. Осторожно — тут кладбище под ногами.

Аслан медленно подвёл вездеход к спящему, запылённому бронетранспортёру.

— Всё, не шумим. — приложил к губам палец Фёдор. — Севка, смени Аслана за рулём. Эта штука будет по его части. Сева за рычаги, Степан Политыч прикрывает.

Оглядываясь и переводя предохранитель «калаша» на стрельбу очередями, из кабины выпрыгнул Аслан. Фёдор, передав Политычу свой автомат, достал из-за спины мачете, и спрыгнул к Аслану. Стараясь не наступать на останки мёртвых, они обошли БТР по кругу, стараясь держаться на расстоянии от него. Передав автомат Феде, Аслан подёргал дверь машины, но она была заперта.

— Сверху. — показал ему на люк Фёдор.

Аслан забрался на крышу и со скрипом открыл люк. Посветив внутрь фонариком, он выключил и вернул его на своё место в разгрузку, после чего, повиснув на руках, исчез в нутре бронемашины. Спустя несколько секунд оттуда послышались причитания на чеченском и лязганье затвора башенного орудия. Фёдор, опираясь на колесо бронетранспотёра, залез на корпус. Из люка на белый свет сперва показались два автомата, а потом улыбающаяся физиономия чеченца.

— Свят Исса! Бери автомат, Федя! Полбоекомплекта к пушке целый, а сам пушк исправный. Жди, щас ещё достану.

Аслан снова исчез в недрах БТРа и внутри лязгнул открывающий десантную дверь замок. Дверь со скрипом отворилась и Аслан позвал:

— Э, давай сюда. Тут ещё автоматы и рожков штюк двадцать. Э, гранаты ещё!

Вдвоём, Фёдор с Асланом перетащили бесценное оружие и патроны в ГТСку. Разгрузив добро, Фёдор показал пальцем на грузовики:

— Теперь туда нам.

— Э, а как КПВТ? Снимать надо! — недоумевая, замер Аслан.

— Рехнулся? — удивился Фёдор. — Зачем? БТР-то целый. Забирать его надо отсюда.

— Э, правильно думаешь, брат! — просиял Аслан. — Я на такой БТР вся Ичкерия объехал!

— Но брать в следующий раз будем. — отрезвил друга Срамнов. — И те грузовики — тоже. Пока пошарим на движимые ништяки. Давай к грузовикам тем рули, Сева! — показал куда перегнать вездеход Фёдор.

На площади было много останков в обрывках армейской формы. Картина становилась ясной — подразделения вошли в город, когда в нём уже кипела кровавая баня, и с корабля прямо попали на бал. Возможно, военные и сами ещё не понимали, с чем они столкнулись — первые дни! — и, не имея чёткого представления о природе врага, сами стали удобной жертвой нежити. Не имея понимания как эффективно бороться с нежитью, боезапас быстро расходовался, а в непосредственном соприкосновении лицом к лицу отожравшиеся уже трупы легко разрывали солдат, являвшихся для них такой же пищей, как и обыватели, ничем не опаснее последних. Теперь растерзанные останки солдат хрустели под ногами рейдеров вместе с останками их врагов, и хруст этот звучал одинаково. Оружие, пролежавшее под открытым небом семь лет уже было непригодно, и Фёдор с Асланом отщёлкивая автоматные рожки, выбрасывали сами автоматы обратно на асфальт. Тем не менее, удалось найти несколько почти целых и полуизрасходованных. Тоже хлеб, чего Бога гневить. Но настоящий праздник ждал ребят впереди — в кузовах армейских грузовиков. Заглянув в первый из них, Аслан очумело метнулся назад, и, невзирая на хрустящие под ногами кости, принялся вытанцовывать какой-то, известный тут ему одному, горский танец, бодро суча ногами и притопывая, сопровождая свои антраша восклицаниями на родном языке.

Фёдор, уперев руки в бока, смотрел на ужимки друга и ухмылялся.

— Чё это он? — продув папиросу и закурив, спросил Срамнова спустившийся с крыши вездехода Политыч.

— А хуй его знает. Увидел в кузове чё-та. Ишь, как усирается. — пробормотал Федя. — Гляди тут — посмотрю на причину залезу.

Федя, подтянувшись, запрыгнул в кузов «Урала» и оттуда послышалось:

— Срааать! Ну ни хуя себе улов! Эй, Политыч, тащи сюда этого Эсымбаева!

— Что там, Феденька, что там? — запыхтел, нервно пытающийся вскарабкаться в кузов, Степан Политыч.

— Смотри сам. Цинк на цинке! — Фёдор суетился, вскрывая замки ящиков защитного цвета, перемещая проинспектированные уже на пол и набрасываясь на другие. — Вот это мы зашли, братцы!

— Смотри! Гранатомёты! Четыре штуки! Выстрелы к ним! — не унимался Фёдор. — Аслан, давай сюда! Смотри чё тут! Я в этой хрени-то не разбираюсь!

— Аслан! Эй! — откидывая тент, крикнул Политыч.

— Эй! Тут я! — послышалось со стороны второго грузовика. — Оставьте там, идите сюда!

Федя с Политычем спрыгнули на землю и, озираясь, направились к подзывавшему их Аслану. Тот, вращая круглыми, словно от неожиданно свалившегося счастья ткнул пальцем на кузов.

— Пулемёты!

Фёдор заглянул в кузов и отпрянул, перекрестившись.

— Ух. Дайте отдышаться. — Фёдор снял шлем. — Вот это улов у нас!

— Э, там в других машинах тоже полно всего. — махнул рукой Аслан. — Как будем делать, Федя?

— Так, пошли к нам в машину сперва. — предложил Срамнов. — Мы тут наорали, намельтешили изрядно.

Мужики быстро вернулись в ГТСку и перебивая друг друга, бросились делиться находками с Севой, который услышав такие новости, возликовал.

— Что будем делать со всем этим? — поставил вопрос Фёдор. — Значит, я вижу два пути. Первый: ломимся сейчас обратно на лесопилку, берём ещё ребят и грузовик. Эти «Уралы», ясный пень, никакими молитвами сейчас не оживить. Но парни там на технике сконцентрировались, да и атмосфера там стрёмная, Машка ляпнула. Второй вариант такой: разматываем трос с нашей ГТСки, цепляем один из этих «Уралов», что с виду поприличнее, грузим в него весь ништяк и волочём на базу. Мне второй вариант вот чем милее: и людей не отвлекаем, и весь ништяк вывозим, плюс армейский полноприводный грузовик. Заодно, не парясь, быстро соберём ещё ништячков по магазинам — без паранойи, один хер возвращаться сюда в ближайшее время придётся. И не раз. Я только вот одного не понимаю, мужчины — какого хрена мы до сих пор сюда не наведались. Семь лет по деревням рыскали, говно всякое собирали. А тут, в Лихославле, всё это время клондайк под снегом пропадал. Сколько бы всего можно было притарить, если б вовремя через свою жабу переступили!

— Я за второй вариант, Федь! — поднял по-школьному руку Сева.

— Я тоже. — скупо сказал Политыч.

— И я, брат. — подытожил голосование Аслан.

— Тогда, Севка, рули к грузовикам. Значит, чтобы не мудохаться лишний раз, прямо первый и цепляем. Оттащим чуток, и прямо из остальных ништяк на крышу ГТСки выгружаем. Ну, и загружаем в наш «прицеп», соответственно. Потом втроём мы — я, Политыч и Аслан — вон торговый центр тот пробежим быстренько, снимем особо интересное оттуда, и волочём добро на базу. Двое тут — двое в грузовике. Сливаем там «Урал» — чем рогатый не шутит, может волчковы парни оживят его, если получится? Проверяем, как там у них. Потом хватаем Феофана за жабры, как бы он не упирался, и возвращаемся храм проверить. Иначе отче Паисий с присными нам гениталии отсечёт, «весьма удобно», как он бы выразился. Идёт?

— В путь. — бросил Сева и развернув на месте, прямо на костях, вездеход, принялся подавать его кормой прямо к бамперу переднего грузовика. Выбравшись наружу и размотав непослушный витой металлический трос, Аслан закрепил его конец за буксировочный зуб на бампере «Урала». Сева потихоньку натянул трос и со скрипом приржавевших колодок сорвал с места простоявший под открытым небом грузовик. Оттащив его на несколько метров вперёд, Севка дал заднюю, давая слабину натянутому, словно струна, тросу и Аслан отцепил его. В течении следующего часа низенький вездеход курсировал туда и обратно, доставляя к выбранному в качестве прицепа грузовику, оружие и боеприпасы. Начиная с третьей машины, мужики, уже не разбирая что там внутри, перегружали ящики на крышу вездехода и вернувшись к «прицепу», заполняли ими кузов. Через полтора часа, обливаясь потом и пыхтя, все четверо развалились в недрах ГТСки, блаженно закуривая и подводя итоги своей работе. Кузов «Урала», назначенного быть «прицепом», был наполовину забит найдёнными в армейских грузовиках ящиками с оружием и боеприпасами. Мужики жадно глотали из бидона хоть и тёплую, но такую вкусную воду. Передохнув минут пятнадцать и обменявшись мнениями, проверив оружие, найденное в БТР, друзья направили вездеход к торговому центру, призывно манящему опытных мародёров поневоле в свою сень.

— Севка! Задом прямо ко входу подавай. — сказал водителю Фёдор. — Значит, мужики: в первую очередь — бухло, курево, шмот. Больше мы тут вряд ли чего накопаем. Пошли.

Политыч, первым подошедший к дверям в торговальню, дёрнул за ручку и ухмыльнулся.

— Закрыто.

Фёдор вернулся к машине и постучал в окно Севе.

— Сев… Ну-ка, дай…

Сева приоткрыл дверь и вручил Срамнову прямо в руки его моргенштерн — молот, ощетинившийся заточенными пятисантиметровыми стальными шипами и гравировкой на ручке

Фёдор, баюкая молот в руках, подошёл к двери, и задумавшись на какую-то секунду, нанёс резкий удар по стеклу.

— Чего уж церемониться. — прислоняя молот к стене, ухмыльнулся Федя. — Как бы не спиздили… Прошу.

Когда все трое пролезли в разбитую дверь, Аслан повёл фонариком по сторонам. Как ни странно — в торговальне присутствовал относительный порядок, помещения не были разгромлены, а некоторые из них — так и просто закрыты опускающимися ставнями.

— По первому давайте сперва… — шепнул Политыч. — А потом на второй сходим.

— Ага. — согласился Фёдор. — Ночью город погибал, мужики. И очень быстро.

— Точно говоришь. — кивнул Аслан, освещая фонариком торговые точки. — Нетронуто. Если бы днём было — всё разгромили бы, а так — закрыто было…

— Вон, смотрите, алкогольный! — взвизгнул Срамнов, и наплевав на правило о соблюдение тишины, метнулся к искомому.

— У, да тут залежи! — запричитал он, открывая скрипучую дверь. — Так, мужики, давайте сюда. Двое носят, один смотрит.

Политыч и Аслан, причмокивая вошли вслед за Фёдором.

— Берите водку да коньяк! Всякую хрень не хватайте! — командовал Фёдор. — С подсобки начинайте, Аслан, хватай вон да с Севой возвращайся. Тут добра полно!

Сортируя и выставляя запылённые бутылки на прилавок Фёдор вдруг как-то очень ясно вспомнил тот первый день войны в Москве, Гену и их визит в супермаркет «Снежок». Боже, как же давно это было, как же время летит! Что же стало с тобой, друг ты мой Гена? Неужели ты, как и все, тоже? Какое-то шестое или седьмое чувство, на границе разума, подсказывало Фёдору все эти годы, когда в редкие минуты он вспоминал эти первые, такие наивные дни, что Гена жив, и на всё Божья воля — кто знает, может они ещё и встретятся. Но годы шли, и образ друга, которого Фёдор знал всего лишь один день — зато какой день! — с одной стороны тускнел и забывался, а с другой стороны становился для него чем-то большим, чем память о человеке. В минуты, когда к Фёдору подкатывало сомнение, и даже уныние — чего уж там — Фёдор уединялся и беседовал в своих мыслях с Геннадием, и тот со временем стал как-бы одной из загадок и целей Фединой жизни, наравне с мамой, Алькой, Танюшкой. Да, годы идут, и наверное, пора бы уже начинать действовать в этом направлении, но чем дальше, тем яснее он понимал, что реально действовать он не может. Были моменты: Фёдор был готов, плюнув на всё, однажды ночью собраться, завезти свой старый «пинц» и, наконец, посвятить остаток своей жизни поиску семьи. А там как Бог даст… Больше всего Федю угнетало то, что он не знал элементарного даже — с чего начать. Ну, двинуть в Москву. А что там, в Москве? Ну, доберётся, а дальше то что? Именно здесь все планы и порывы Срамнова всегда и тормозили. Где Генку искать? Наведаться в свой дом сперва? Это легко сказать — а кто знает, что там сейчас в Москве, творится? Вон в Твери, под боком-то что! Не сунешься. Допустим, добраться до Клина, попробовать Николая найти. Да тоже мало надежды — семь лет прошло, жизнь вон как всех разбросала. Вывели их часть тогда, наверняка. А уж за Урал на поиски семьи, одному — это прямое самоубийство. Надо, наверное, верить — и Бог даст. Ну, или не даст — Ему виднее. И Фёдор верил, надеялся. Ложась спать в своём деревенском доме представлял, как вдруг, совершенно случайно, когда не будет готов, однажды вернувшись из очередного рейда, откроет дверь и увидит их — маму, жену, дочку. Они ведь знают, что планировал Фёдор, как собирался вывозить семью и куда, если что случится. Он ведь делился своими планами. И если все они живы — а они живы, живы и здоровы, потому что все кто живы — здоровы, их вывезли ведь за Урал! — они знают, где их Фёдор. Наверное там, где они сейчас, тоже вспоминают его каждый день и мучаются догадками — жив ли? Выбрался ли? И вот, он откроет дверь, грязный, заросший и усталый и на мосту вдруг, совершенно неожиданно его встретит мама… Добрая, милая мама, живая и здоровая, совсем не постаревшая. Он обнимет её и прижмёт к своей груди — ведь она почти на две головы ниже сына. Вот, чёрт: с годами он совсем забыл мамин запах. Поначалу он ещё помнился, а вот теперь уже нет. Взвигнув, прижмётся к ноге Танюшка. Бедная доча, тебе так и не суждено вырасти, стать взрослой, красавицей. А может и нет, ведь детство самая счастливая пора в жизни человека. Раньше, Фёдор многое отдал бы, лишь бы вернутся в детство, хоть на минутку. А теперь… даже и не думается. И так чудес выше крыши. Эх, Гена, старик, где же ты? Ведь есть осязаемая уверенность — ты жив, и ты не так уж далеко. Чёрт, ну почему же мы не сказали даже названия деревни, куда направлялись тогда?! Ну что мешало?! Понадеялись на авось и на удачу, и вот как вышло. Гена, Гена — уверен, знай ты адрес, просто название деревни — мы бы уже были вместе. А вышло-то вон как…

— Федь. Чё замер-то? Никак — оприходовало? — нагнулся, заглянув замершему за прилавком Срамнову в глаза, обернувшийся за очередной партией бутылок Политыч.

Фёдор поднял глаза от прилавка. Мозг мгновенно переключился из мира личных переживаний в реальный мир. Тот, в котором конкретно в данный момент времени нужно по-быстрому раздербанить алкогольный отдел и идти шарить дальше — за вожделенными ништяками.

— Курево, Федь. Пошарь там, под столом-то. — напомнил Степан Политыч. — Оне его обычно там держали-то.

— Блин, как же, точно. — шлёпнул себя кулаком по лбу Срамнов и нагнулся, осматривая что же таится там, под прилавком. — Как в воду глядишь, Политыч. На-ка, смотри.

Он вывалил на прилавок несколько больших коробок, плотно набитых запечатанными блоками сигарет. Чиркнув по скотчу ножом, Фёдор извлёк на Божие сумерки один из блоков, и прищурившись, изрёк:

— Кэмел. Вон оно как.

— У, ну теперь порядок! — послышался сквозь звон собираемых в картонные ящики бутылок радостный возглас Севы. — Не придётся герань курить больше.

— А ты чё, Сев, в натуре герань курил что ли? — спросил, вываливая на прилавок очередную порцию сигаретных блоков, извлечённых из-под прилавка, Фёдор.

— Ну, герань, или что другое — не знаю, я не ботаник. — ответил, пакуя коробку с бухлом, Сева. — В прошлом году по зиме, когда курево у Тинки вышло всё, всё подряд смолили. Разница?

— Пипец, до чего вы там у себя в охранке, дошли.

— Ага, хорошо сказал. Это вы, «лешаки», жируете всю дорогу. А простой-то народ на Селе иной раз и герань покуривает. — хмыкнул в ответ Ким. — Да по фигу. Дима Санитар с Акакием в этом году конопли за своим огородом насажали.

— Вы чё, ёбнулись, Сев? — всплеснул руками Срамнов. — Батька же вам, как курям, головы пооткручивает за такую байду. Совсем страх потеряли!

— А что делать, Федя? — подошёл, напоровшись на острую тему, Сева. — Люди курят все. Вот сейчас сигареты эти Тине сдадим — надолго их хватит, как считаешь? Вы-то постоянно где-то шарите, а у нас, в охранке, таких возможностей нет. Всё довольствие с сельского склада — по норме. Пачка на душу в неделю. Так-то.

— А ведь я тебя звал к нам. Нет? — бросил Всеволоду Срамнов. — Только ты что мне сказал? Помнишь?

— Да помню! — выдохнул Сева. — Не понимаешь что-ли: я с первого дня в охранке, считай. Как на мужиков потом смотреть? Неудобно…

— Неудобно, Ким, портки через голову на жопу натягивать! — отрезал Федя. — Вот это — неудобно. А перейти из охранки в поисковую группу — не только удобно, но ещё и почётно, я так считаю. Сам знаешь — мы кого попало к себе не зовём. Вы там себе неверную картину про наши дела понапридумывали. У нас тоже не сахар, сраки на печах не отлёживаем. И дела наши, реально, посерьёзнее, чем баб-полёвок от убырей охранять. Да чё я тебе растираю тут… Короче, Севец, моё к тебе предложение — до сих пор в силе. Хватай вон свой ящик с бухлом — и пиздуй. Думай.

— А мне думать-то нехуй, Федь. — развернулся, собравшийся уж было тащить ящик, Сева. — Если берёшь — я с вами. Только Парату — сам объясняй движуху.

— И объясню! — обрадовался неожиданному разрешению вопроса Срамнов. — Вот как вернёмся, так к Рускову и пойду с этим делом. Более того, он и так в курсе по тебе и твоему переводу.

— Ну тогда, пока не вернулись — Парата не тревожим. — нагнулся за своим грузом Сева Ким.

— Конечно. Какие вопросы!

— Э, вы тут разговоры говорите, а я как ишак, ящики таскаю! — возмутился, неожиданно ввалившийся в дверь за очередным грузом, Аслан. — Я что — ишак?!

— Устал — выдохни. — отреагировал Федя. — Вон, посиди сядь. Или пошарь дальше — чё там? Сева к нам присоединяется в группу, чтоб ты знал!

— Иншалла! — провел руками по бороде, удивляясь, чеченец. — Ай, маладец! Дай абниму, брат!

Аслан заграбастал и сжал в своих медвежьих объятиях невысокого Севку, невзирая на то, что в руках Кима был ящик с бутылками. Сева запричитал, пытаясь высвободиться, но Аслан был неумолим, глаза его блестели искренней радостью.

— Нет, ну маладец какой, а, брат! Добро пажаловать в наш семья! — не унимался чеченец. — Добрый знак — седьмым будешь!

— Я тоже рад от души, сынок! — хлопнул корейца по плечу подошедший Степан Политыч. — Добро пожаловать к печи, на наши калачи.

— Валерке Паратову только пока ни слова. — предупредил Срамнов. — Я сам у Старосты устаканю. Когда вернёмся. Ладно, мужики! — гребём дальше.

— Федь — чтоб ты знал. — наклонился к нему Политыч. — Я в ГТСке, под сиденьем, пяток блочков заныкал, ну так — на свои нужды.

— Святое! — улыбнулся Федя.

В течении последующих двух часов, словно одержимые, все четверо сновали по торговому центру, вытаскивая тюки с одеждой, обувью, бельём и прочими нужными вещами в свой вездеход. Аслан с Севой переплюнули сами себя вытащив из спортмагазина на втором этаже стол для пинг-понга, пока Фёдор с Политычем пропалывали рыболовный и хозяйственный магазинчики на первом. Кряхтя, они запихали стол в кузов «Урала» и, отряхивая руки от пыли, собрались уже сделать ещё один рейс. Фёдор с Политычем как раз провывали в разбитую дверь связки удочек и коробки со снастью.

— О, порыбачим! — весело сказал Сева, принимая от Фёдора, стоящего в дверях, коробку.

— Тащи в грузовик! — бросил ему Срамнов. — ГТСка уже забита!

Аслан заглянул в задний отсек вездехода и присвистнул.

— Мама моя!

— Да закрывай двери, Аслан! — махнул рукой Фёдор. — Туда больше птичкин хер даже не засунуть! Хватайте вон остальной ништяк, что Политыч вытаскивает — и в кузов его волоките. Заканчиваем тут!

Сева с Асланом подхватили добро, стоящее у входа в торговальню, и переговариваясь, напрвились на другую сторону улицы — к грузовику. Вытирая пот со лба, повесив свой плащ на руку, к Срамнову подошёл Степан Политыч.

— Ну что, Федя, неплохо сходили вроде.

— Не то слово, Политыч. Знатно. На следующей неделе повторим.

— Думаешь?

— А чё откладывать-то? Вон ещё сколько всего. — обвёл рукой вокруг Федя.

— Ну, я-то — только «за». Мне оно ведь как — нет ничего милее, добро-то собирать.

— Другой раз по-крупному пойдём, Политыч. — поделился планами Федя. — Охраны больше возьмём, пусть Сашкины оболдуи с техникой разбираются. Попов с собой прихватим — не фиг им по лесам нечисть гонять. Я думаю, под такое дело вот что Рускову предложить: на пару-тройку дней лесные и полевые работы заморозить, и вертухаев оставить на Селе по-минимуму. На всякий случай. Народ собрать — дровяных, техов. Пусть тащут ништяк и технику оживляют. Дровяным и так халява на подходе — вон, харвестер. А мы тем временем, усилимся ещё пятью — семью мужиками посообразительнее и город основательно прочешем. На мой взгляд — в городке спокойно, а то, что Машка про духов говорит, ну и что? Где их, духов, нет? Везде полно. Главное, до темноты отсюда выйти в поле. Ты вообще, Степан Политыч, что про Машу-то думаешь?

— А что тут думать, Федь? — ответил Политыч, раскуривая сигарету. — Чудная она какая-то. Что ни спросишь — ответить нормально не может. Всё с рыву — с бесу… В глаза не смотрит. Нехорошая это всё херня, сынок. Сам-то как думаешь?

— Да тоже не в восторге, Политыч. — прикурив от его сигареты и отодвинув ботинком чей-то позвоночный столб с рёбрами в сторону, присел на корточках на место где он лежал, Фёдор. — Это Ванька с ней всё носится, как дурак со значками. Но вот что скажу тебе, Политыч: неспроста это всё с ней так. Чё-то знает она, однозначно, чувствует… А поведение такое херовое — потому что баба. У них всё через жопу ведь. И логика, и поведение.

— Это точно ты говоришь. Только вот… Я за руку её давеча взял, когда помогал в вездеход-то забираться. И ты знаешь: холоднющая ручёнка-то, что у мертвеца. Аж противно…

— Во-во. И я это тоже замечал!

— И я тогда подумал, Федь, грешным-то делом: а ну как Вдова она?

— Да ну, Политыч! — хмыкнул Фёдор. — Это ты загнул — Вдова. Вдова-то — она ведь что из себя представляет, как мы знаем? Как призрак — только наоборот. Те вроде как — души без тела, а Вдова, она напротив — тело без души. И на Селе уже — сначала она. Не, Политыч, это херня всё, что ты говоришь…

— А ты подожди старика-то лицом в говно окунать, Федь. Мы ведь про Вдов-то только теоретически знаем, а сами-то не встречали — Бог миловал. — присел с ним рядом Политыч. — На Колдуйском-то хуторе помнишь что вышло по самому началу?

Фёдор кивнул — случай был известный и страшный, фактически единственный случай встречи со Смертной Вдовой. Тогда, через несколько месяцев после того, как Началось, ночью на Село прибежал окровавленный, трясущийся мальчик и дрожа, как осиновый листок, рассказал что, пару месяцев назад колдуйские старухи, бродившие в лесу по грибы, нашли и привели на хутор молодую женщину. Поселили у сердобольной бабульки в хате, откормили и обогрели. Только за всё время, что была она на хуторе ни единого слова из неё не вытянули — всё молчала. Списали на послевоенный шок — мало ли, чего с ней могло такого случится, что онемела девка. И вот ночью она вырезала весь хутор — да как! Голыми руками, закатив глаза, разрывала мужиков пополам! Вон какая силища-то! А с виду — покойница, ни дать, ни взять. А мальчонке погадить ночью припёрло, он и пошёл в туалет на огород. И через сердечко в двери видел, как всё оно было. Дед-то, рассказывал он, с топором выскочил. А та, словно призрак, по воздуху летала — ногами земли не касаясь самой. Деда на глазах на куски разорвала. А мальчонка — огородами, да на Село. Так на следующий день охранные с отцом Феофаном и кем-то ещё из клира наведались на хутор. Всё в кровище, тела на куски разорваны. Никого живых не оставила — а ведь хороший хутор был, Колдуевский. Так и остался мёртвым с тех пор…

— Ну, а раз помнишь — то думай. — продолжал Политыч. — Колдуевский-то случай единственный, а остальное только то, что люди говорят. А ты ведь сам знаешь, Федя, говорят — что кур доят. А мы вроде как это всё на веру принимаем. А так нельзя. Поэтому получается, что отталкиваться в этом вопросе можно нам только от колдуевского случая. И то зыбко — живых-то не осталось, всё со слов мальчонки того. А ему со страха и померещиться могло, да и ночь на дворе стояла… Два факта всего, да всё с его слов: мужиков на куски разрывала и по воздуху летала. А сразу в нежить записали: Смертная Вдова, вон как. А мальчонка-то тот и ещё рассказывал: вроде как баба та людей шугалась, в глаза не смотрела, и тоже — холодная была, словно покойница.

— Помню, Политыч, точняк. Было такое. А пацанчик-то этот теперь где, не знаешь?

— Как же — знаю. — кивнул головой Политыч. — В церковном приюте живёт, в «грибной» бригаде работает.

— Получается — надо будет потолковать с мальцом по возвращению.

— И потолкуем, от чего не потолковать. — согласился старик. — А пока — следить внимательно надо за ней. Чтоб на глазах была. А тебе, Федя — задача особая: Ване всё объяснить. Это, я знаю, непростой разговор выйдет — да только больше некому.

— Вот блин. — сплюнул Срамнов, чётко представив себе, как отреагирует его друг на такую подачу. — Значит ты, Степан Политыч, всё-таки худое в Нашей Маше подозреваешь?

— А как, Федя? — развёл руками Политыч. — Больно уж много всего тут сходится. Оно, может, и нет никаких Вдов-то. А может и есть… Только гадать-то тут не годиться, а разобраться невозможно на раз. А с мальцом-то, Федя, поговорить надо. Не отлагая. А всё же я думаю: что-то не так с нашей девкой. Не люблю, знаешь ли, догадки я всякие…

— Ну, добро, Степан Политыч. — хлопнул по коленям Фёдор, оглядываясь на идущих к ним весёлых Севу и Аслана. — Берём на заметку этот момент и изучаем — насколько это возможно вообще. В натуре — ни хрена мы не знаем про Вдов этих, только гадаем. Выдастся минутка — с нашими сперва посоветуемся. Ну, а Вано — это на мне…

Подойдя к беседующим Феде и Политычу, Аслан и Сева, раздвинув валяющиеся под ногами костяки, присели рядом и закурили.

— Мы там разложили всё аккуратно в кузове, Федь. — доложил Аслан. — Вон, солнце уже где. Едем уже? А вы тут о чём гаварите?

— Да вот про Смертных Вдов разговор зашёл.

— Свят, Свят еси! — махнул руками Сева. — Нашли о чём потрещать!

— А повод-то есть, Сева. — парировал Срамнов. — Только об этом, мужики, давайте потом потрещим. А сейчас, Аслан, заводи ишака — рванём дальше по улице, поглядим что там дельного ещё. Зафоткаем и на карте отметим. Навигашку-то попробуй включить — чем чёрт не шутит, может заработает.

Аслан завёл вездеход и Фёдор с Севой залезли на крышу. Медленно, размалывая в муку останки погибших, машина тронулась дальше по улице. Фёдор фотографировал технику, дома, магазины, а Сева наносил точки на карту. В дальнейшем, на следующий рейд предстоит спланировать действия в городе так, чтобы соблюсти максимальную эффективность, что бы рейдеры, действующие на месте, не тратили время впустую и каждый знал — где он должен быть и что делать. Дальше по улице отметили магазин автозапчастей — первый кандидат на будущую мародёрку, несколько шмотошных торговален и продовольственных.

— Стоп! — застучал по крыше ГТСки Сева. — Стоп! Cправа, в переулке — «Охотник».

— А, так вот он где! — повернулся Федя. — Сдай назад, Аслан! Охотничий!

Вездеход попятился и развернулся носом в сторону переулка, на углу которого находился охотничий магазин. Магазин словно старался казаться неприметным, прятался за разросшимися за годы запустения ветлинами. Рейдеры спрыгнули на асфальт, покрытый слоем перепрелой листвы. Судя по стеклянной витрине, магазин задумывался, наверное, продуктовым, таким скорее всего и являлся до того, как по стране прокатился снежный ком торбачёвский, а потом уж и эльцинских, перемен. Новое время продиктовало новые правила. Торговля стала тем идолом, на который взмолилось население, не имевшее никаких идей и навыков, кроме торгово-спекулятивных. Последние приобретаются быстро при наличии нужных черт характера, и люди не имея альтернатив кинулись торговать… Вот и этот магазин переобувался, вероятно, не раз. Но точка была поставлена, когда его личиной стала последняя вывеска — «ОХОТНИК». Вон та, еле угадываемая под слоем грязи и пыли, нанесённой временем и пустотой.

Сева подёргал входную дверь в магазин за ручку.

— Заперто. — ухмыльнулся он, оборачиваясь к Срамнову.

— А ты на часы-то не смотрел? — на полном серьёзе похлопал рукой по своим котлам Фёдор.

— А какого?! — вытянул в недоумении свои брови кореец.

— Так на обед мы попали. — ехидно хмыкнул Федя. — Вон, видишь, и график работы висит. Вон он. Ещё полчаса до открытия!

— Шутник, мля. — сплюнул Сева. — Что тогда — когда откроют будем дожидаться, или, как в крайний раз за молотом сходишь?

— Толку от него тут мало. — вступил в разговор подошедший вместе с Асланом Политыч. Пока Фёдор с Севой стояли перед дверью, эти двое обошли витрину и осмотрели задний двор магазина — а не открыт ли, часом, задний вход? — Вон, гляньте. За грязью-то не видно, но ежели протереть…

Политыч похлопал себя по карманам плаща и не обнаружив ничего стоящего для осуществления задуманного, поднял полуистлевший обрывок какой-то ткани прямо из под ног Севы, отодвинув того немного в сторону. Подойдя к витрине, старик стёр многолетний слой грязи со стекла.

— Вон, смотрите.

Федя, сложив руки по сторонам лица, глянул внутрь.

— Да… — пробурчал он, отряхивая ладони. — Решётка. Ладно… Поехали, мужики!

— Что — так и оставим? — удивился Ким.

— Ну а что ты предлагаешь, братан? — с улыбкой хлопнул его по плечу своей ручищей Аслан. — Сам знаешь — ГТСка забит весь. А брать надо либо всё, либо вообще не трогать. Потому что сейчас часть заберём, много оставим, разворотим тут всё. Потом придём — не приведи Бог на сюрпризы какие. Да, командир?

— Слушай, что Аслан базарит. — поддержал чеченца Срамнов. — Дверь-то выставить — невелика проблема. Вон — трос с ГТСки накинул да дёрнул, вот и вся задача. Но там, за этой херовой дверкой — наверняка вторая, железная. Ну, допустим, и её выставим — а дальше что? Ну или альтернативный вариант — хреначим сейчас витрину, цепляем эту решётку и точно также выносим. Один пень — грузить некуда. А бросать лабаз вспоротым такой — плохо. Мало ли чё тут, в городке-то. Короче, Севец — слушай опытных коллег и вникай — как оно, правильно-то мародёрить.

Аслан подмигнул смущённому Севе и мужики пошли к своей машине. Снова заурчал мотор вездехода. Фёдор, заняв своё место, высунул из окна навигатор.

— Ну что, ловит, нет? — спросил его устраивающийся за рычагами Аслан.

— Да хрена лысого… — буркнул в ответ Срамнов. — Замечаешь? Последнее время совсем уже не ловит спутники. Месяца два назад ещё где-то как-то ловил. А теперь совсем пусто.

— Да, брат. Может уже и нет там никаких спутников. — показал пальцем вверх Алкоев.

— Может — и нет. А может — и есть. — нахмурился Федя. — Короче, каменный век скоро нащупаем. Поехали, Ас.

— А вот что ещё, Федя! — хлопнув себя по лбу, сунул свою голову в кабину Политыч, когда вездеход разворачивался. — совсем упустил было. Вы отметьте там на карте-то — на заднем дворе УАЗик сохранный.

— Добро, Степан Политыч. — кивнул Срамнов. — Слышь, Сев. Отметь там.

Ведеход надрывно ревел своим мотром, вволакивая в ворота лесопилки тяжёлый, словно наковальня, «Урал» с закисшими тормозами на полуспущенных колёсах, основательно нагруженный к тому же боеприпасами, оружием и всяким добром, взятым группой Срамнова на мародёрке в торговом центре у вокзала. Хотя, если вдуматься, правильно ли называть это мародёркой?

Сначала услышав, а потом и увидев вползающие в ворота машины, Иван с Ильёй и Папой бросились навстречу. Следом, оставив недавно заведённый КРАЗ, за ними потянулись Волчок с Паратом. Техи, оставив свои дела, глядя на старших, тоже пошли к вернувшимся мародёрам.

— Ну — как? — обнимая выпрыгнувшего из вездехода Фёдора, спросил Ваня.

— Да нехуёво совсем даже, брат! — похлопал по спине обнимавшего его друга Срамнов. — Иди вон, глянь.

— С возвращением, мужики! — по очереди обнимая прибывших, радовался Волчок. — Ух ты, «Урала» где-то спиздили! Как он?

— Да он неходячий, Санька. — отмахнулся Ким. — Но вы гляньте всё равно. Мы-то его вместо прицепа прихватили.

— Ого. А чего там? — удивился Саня.

— Да сам поди да глянь. Вон, Ванька с Папцом лезут туды уже. — указал рукой проходящий мимо Политыч.

— Ну не хуя!!!! — послышались сзади восторженные возгласы разглядевших прибывшее в кузове грузовика добро Ивана с Папой. Волчок, вытаращив глаза, рванул к «Уралу».

Фёдор и остальные трое, ходивших с ним, поскидывали с себя снарягу, утираясь от пота. Радостные от успешно проведённого рейда, мужики закурили. Срамнов, прикурив, обвёл глазами площадку и в целом остался доволен увиденным. Канистра с солярой прочно заняла своё место на поворотной оси, прицепленной к «стопятидесятке». Рядом, пуская клубы серого, уже здорового, выхлопа похрюкивал «цирильник», в недрах которого, высунув ноги, копалась пара волчковых парней. Немного поодаль рычал проснувшимся многолитровым моторищем вожделенный «КРАЗ». «КАМАЗ», вытащенный из гаража, пока помалкивал, но судя по снующим вокруг и ползающим по его мотору под откинутой кабиной техам, спать ему тоже оставалось недолго. Всё, подъём, бля. Подогнав к воротам в цех «шишку», несколько техов вытаскивали что-то оттуда и грузили в машину.

— Эй! Калина! Волчёк! — громко крикнул Срамнов. — Валите-ка сюда, оба!

Через минуту друзья, бурно обсуждая подъём Фединых парней, жестикулируя притопали к ожидавшему их Срамнову.

— Мужики! Рассказывайте давайте — что тут у вас, пока нас не было?

— Да всё путём, Федь. — начал Ваня. — Видишь вон — технику оживили всю. Только «КАМАЗ» этот остался.

— Закис сильно. — перебивая друга, принялся объяснять Саня. — Ну ничего, мы и его заставим шевелиться. Аккумуляторы все — в дерьмо. Хорошо ещё, что свои взяли с Села. А, вообще, Федя, это вопросом номер один становится. Без аккумуляторов ведь жопа совсем.

— Да знаю. — почесал свой ёжик на голове Фёдор. — Там, кстати, Волчок, магазин запчастей обнаружили, но не пошли. На следующий раз его вскроем, наверное. Может там чем разживёмся?

— Это хорошо, да надежды мало. — отмахнулся, скривившись Санёк. — Все аккумуляторы уже дохлые — что новые, что старые. Но по-любому собирать их надо.

— Да это-то ладно. Вон, — показал пальцем на притащенный на тросу «Урал» Срамнов. — там таких ещё пять осталось. Ништяк-то мы вопотрошили, а машины на следующий раз забирать надо. Плюс к этому, БТР на площади торчит. Очень хочу его на ходу увидеть, Сань.

— Ды ты чё, Федя! — взмахнул руками Волчёк.

— Вообще, техники в городе море. Клондайк. — закурил снова Федя. — Мы сейчас вот что сделаем. У тебя, Сань, тут вроде порядок? Эти вон, — показал рукой на техов, загружающих «шишигу». - что делают?

— Эти-то? — переспросил Волчок. — Да они калибровочную машину раздербанили. Ну, для изготовления оцилиндровки которая. Да там полно всего — электромоторы, фрезы, инструмент.

— О, это вы молодцы.

— Нуёпта! — подмигнул Саня.

— Не рвите жопу только. Зараз всё одно не вытащим. — сказал Федя. — На будущее скажи чтоб оставили. Расширенным составом явимся и…. Вань! А где дьякон-то?

— Да не спрашивай. — поткпив глаза в землю, сплюнул Иван. — Шарит по домам вон на той стороне — иконы и книги церковные спасает. И Маха с ним.

— Вань, ну ты не ебанулся часом, а? — всплеснул руками ошалевший Срамнов. — Я ж просил тебя, как человека — не на шаг от себя этих двоих! По домам брошенным шарит, ну не хуя себе, Ваня! Ломись бегом, бери Парата, его парней, Папу и…

— Да тормозни ты, Срамнов!!!! Послушай!

— Да нехуя тут слушать! Иди, говорю! — бесчинствовал Фёдор. — А то сам не знаешь, что там по домам тёмным сидеть может!

— Да подожди ты, ебицкая же сила! И так с ним четверо парней паратовских там. Они уже дважды сходили и вернулись — ворох икон и всякой всячины приволокли. Да и Маша шухер отменила через какое-то время как вы снялись. Да Федь! — в сердцах сплюнул Иван. — Думаешь, не пытался его призвать к совести?! Где там! Все слова мои ему похую, как об стену горох. Упёрся — и пипец. И эта тоже зараза хороша. Наша Маша, блин. Хоть парней Валера приклеил к ним своих, и то… Да пошёл он в жопу, мародёр, бля, доморощенный. Генетический. Ништяк свой припёр — глаза горят, бородень колом… Я говорил, Папа… Илюха… Всё мимо.

— Ну это ж пиздец, Вань. — натирая виски, пробормотал Фёдор. — Порядок — ни к чёрту. А случись что — с кого Батя спросит?!

— Да молчи — ничего не говори. — отмахнулся Иван. — Поверь на слово — упёрся, что убырь.

— Волчок! — повернулся к слушающему их перепалку Сане Фёдор. — А ты чего ждёшь? Дуй к своим. Пускай отцепляют «прицеп» да глянут, может оживёт? На тросу его волочь чё-та неохота. И ГТСку овободить надо, святой наш мародёр явится — в храм надо наведаться. Только смотри там — в ГТСке бухло, курево, шмот. Чтоб без сюрпризов там, понял?

— Ого! — расплылся в дебильной улыбке Волков. — Всё, я пошёл…

— Короче, Вань… — примирительно обратился к другу Федя. — Хрен с ним, с дьяконом. Скажи, у тебя в кунге вода есть?

— Конечно.

— Слушай, я пойду попью да умоюсь. Сил уже нет никаких. Потом берём Аслана и Политыча. И этого подвижника, блин, мародёра. И в храм рванём по-быстрому, оберём там и уже валить отсюда край. Иначе…

— Иди давай. Попей, отдохни, братан. Я тут посмотрю.

— Ладно. Ну давай…

Отец Феофан, дьякон, согнувшись под гнётом тюка, который обливаясь потом он тащил на спине, под дружные аплодисменты охранников и техов, ввалился в ворота базы. За ним, прижимая к груди икону, как всегда прячущая своё лицо под капюшоном, шла Маша, а уже за нею волокли каждый свой скарб недовольные мужики из команды Валеры Паратова.

— С почином Божиим! — изображая живое участие, ехидно приветствовал дьякона Фёдор. — Бог в помощь, отче! Не помочь, с намародёренным-то? А то, гляжу я, надрываешься вкрай. Ох, не бережёшь ты себя, дьякон… Ты тюк-то свой ставь вон, да пошли-ка в сторонку сходим с тобой — на богоугодную беседу.

Взяв батюшку за рукав, с дурацкой улыбкой кивая ухмыляющимся на творящийся на их глазах спектакль, мужикам, Фёдор отвёл его, непонимающего что происходит, за грузовик.

— Что ж ты, отец Феофан, творишь-то такое, мать твою?! — начал распекать священника сощуривший глаза Фёдор, держа его за грудки. — Ты не охренел ли часом, отче?!

— Фёдор! Ты… — вытаращив глаза, пытался что-то сказать ему Феофан.

— Я-то — Фёдор, это ты прав. А вот ты кто, дьякон? Скажи мне. Потому что я теперь уже не понимаю. То ли ты мудак — без мозгов и сознания, то ли ты возгордился до того, что меня, грешного, как командира группы и твоего хорошего друга, не в хуй не ставишь? Как оно обстоит-то? Ты объясни мне, давай.

— Ну я подумал, Федя… — попытался снова начать Феофан, но Срамнов его перебил.

— Подумал, говоришь? Это ты правильно сделал. А получилось хуёво. Ванин авторитет при всех мужиках в нужник слил. Не понимаешь, какие гвозди ты людям в мозг заколачиваешь?! Если каждый будет считать, что на старшего можно хуй класть с колокольни, то не за горами и расчёт за такой порядок. Если кто, например, к тебе в храм явится, на службу, и вместо того, чтобы пристойно молиться во время выхода, орать начнёт или ещё что непотребное творить, ты что сделаешь с таким прихожанином?

— Федь, ну я…

— Молчи, не надо объяснять. — затыкая рот, вытянул руку ладонью вперёд Федя. — На порог храма не пустите и ущемите везде и во всём — где только можно, так?

Дьякон, опустив глаза кивнул и вытер нос рукавом.

— Почему же, блять, в моей епархии ты, духовный, позволяешь себе такие выходки? Объясни мне, дьякон — чтоб я понял. Очень хочу понять я это. Потому что в следующий раз, когда ты так сделаешь, как сегодня, я тоже накажу тебя наказанием, как это у меня принято, достойно совершённому тобой поступку. Как вы там у себя в церкви делаете. А у меня оно будет таким: набью лицо, сильно, больно. Свяжу и посажу в кунг, до возвращения на Село. А там передам под трибунал — в общем порядке, невзирая на сан, как оно у нас принято в общине. Потому что мне в команде люди, нарушающие приказы не нужны. От них беспорядок, беда и смерть. А я не хочу чтобы мои люди погибали, понял ты меня?!

— Понял. — стиснув зубы, прошипел Феофан.

— Раз понял — тогда и запомни. Всё что я говорю — или Ваня говорит — выполнять беспрекословно. Сразу, и так, как тебе говорят. Тут, в рейде, ты — такой же как все. Мой боец. Наш товарищ. И я — лично — несу ответственность за жизнь каждого. В том числе и за твою. Ты первый раз в рейде, а я, считай, с самого начала хожу. И видел такое, что тебе и не ведать лучше. И требую, потому что я знаю, что бывает, когда беспридел и анархия начинается. Вспомни, отче, как Гриша Алпатов кончил… Царство ему Небесное.

Фёдор отпустил свои руки и отряхнув, разгладил ворот куртки дьякона.

— Первый раз у нас с тобой такое — он же и последний, надеюсь. Запомни, что я сказал тебе и усвой — как «Отче Наш». Ладно… Разгружай иди свою добычу и собирайся. В храм наведаемся, как отец Паисий наставлял.

Опустив вниз голову, расстроенный и выглядящий словно отшлёпанный подросток, здоровенный дьякон поплёлся за своим тюком под дружный хохот охранников и техов. Фёдор, стиснув руками голову, сполз по колесу грузовика на землю. Воспоминания о том рейде в Тверь, когда погиб Гриша и двенадцать мужиков, бывшие с ним, подступили совсем не к месту и не ко времени. Чёрт, ведь было-то словно вчера. Как же так оно всё случилось-то? А ведь Фёдор тогда единственным живым остался…

Лето пролетело, словно пуля незадачливого охотника, выпущенная в «молоко». Незаметно, прикрываясь сонмищем ежедневных дел, тревог и волнений подкралась осень. Окрасила золотом и пурпуром тверские леса, застучала дождями в деревенские окна. Отгорели болотные торфяники, наполнявшие густым, пахучим дымом воздух весь остаток лета, словно природа, ополчившись наконец на несносных своих паразитов — людей, приложила все силы, чтобы добавив и своё посильное участие к их, человеческому взносу, извести эту гнусную породу любыми, доступными ей методами, окончательно и бесповоротно. С конца июля и весь август простояла неестественная, удушающая жара, наполненная дымом, приносимых с горящих лесных болот и старых, уже давно не разрабатываемых торфяников севернее Твери, и солнце, восходя в дымном аэре, горело огромным красным шаром. Всё в одночасье встало вокруг против выжившего человека — сначала в скоротечной войне, а затем в ужасающем нашествии потустороннего. Слава Богу — проходит всё, прошло и это.

К концу лета нашествие мертвецкой погани, стойко встречаемой в топоры на Селе, по мере её прибытия, практически сошло на нет. За первыми толпами неупокоенных, наседавшими со всех сторон и не знающих пощады, потянулись группы самых мерзких восставших к нежизни тварей — гробовых мертвецов. Призванные в хрипящий, агонизирующий мир из своих могил, они, сокрушившие все устои и правила, поправшие собственные могильные плиты и памятники, тянулись, словно чувствуя жизнь, со стороны города. С Божьей помощью, плечом к плечу, сельское ополчение отразило и эту напасть, рассчитавшись с вековечным врагом по самому дорогому тарифу — бесценными жизнями. Как-то само собой прижилось на Селе страшное, но верное правило — прощаясь со своими павшими от когтей нечисти, хоронить тело и голову отдельно.

Мертвецкая напасть вроде бы попустила селян, но на смену ей пришла новая, ещё более ужасная и невообразимая — призраки. Они появились не сразу. Вездесущие тени метались по ночам повсеместно, пугая и доводя до практического безумия людей, чья психика и так была уже, как говорится, на грани. Не являясь столь же опасными физически — как те же восставшие мертвецы, они, тем не менее, были куда более ужасными в плане влияния на эту самую психику. Мертвецы, если их взять, существа, безусловно, богомерзкие, однако же понять и принять их существование хоть как-то ещё возможно — они телесные, происхождение их очевидно, как очевидна и природа их. А вот призраки… Но человек — существо, вероятно, умеющее приспосабливаться ко всему. Привыкли и к призракам. Кто-то, особо циничный из селян, ввёл в те дни в обиход смешливый погон этим потусторонним сущностям — «касперы», и на волне всеобщих ежедневных обсуждений, он быстро стал общепринятым. «Касперы», вот оно как. Проснулся ты ночью, чтобы, простите уж, по естеству своему на двор наведаться, а на мосту твоём белёсая полупрозрачная фигура умирающего солдата руки к тебе тянет, шевелит своими призрачными губами, тщась поведать тебе, материальному, какие-то свои нездешние тайны, каждую секунду переживая свой страшный предсмертный опыт. Дай тебе Бог, мужик, тут же на мосту не сложить то, что нёс до уборной. А люди говорят — «каспер» наведался к мужику. Где смех — там и грех…

Да и Церковь-то металась в то время в поисках, опытным путём подбирая те верные средства и молитвы, которые потом остановят нашествие непознаваемого и дадут глоток свежего воздуха исстрадавшимся, распятым перед распахнувшейся бездной ужаса, людям. Но это потом, а в те дни и Церковь тоже была практически бессильна. Хотя, как же — не совсем. Именно Церковь собрала в кулак тот дух, без которого цена жизням была копеешной. Сколько же народу выбрало в те дни между ужасным грехом самоубийства и дальнейшей борьбой первый пункт! Господи, помилуй!

А уж за призраками явился и ОН. Само собой разумеется — увидев на горизонте огромную фигуру, перемещавшуюся то туда, то сюда люди не сомневались, что явился Христос. А разве могло быть по-другому? И хотя священники всячески предостерегали селян от скоропалительных выводов, уверенность в том, что все являются наблюдающими Второе Пришествие, было поголовным. Царила эйфория, люди, побросав свои дела и обязанности, собирались и обсуждали наблюдаемое. Несколько подростков, оседлав мотоцикл с коляской, не спросив, понятно, никого из взрослых, рванули к фигуре. Выяснить — кто же ОН такой. Больше их никто не видел… Дни летели, а разгадка всё не наступала. Фигура то была, то пропадала. Что ж — привыкли и к НЕМУ…

Ещё одним важным аспектом понимания сути тех дней явилось осознание людьми факта, что у всех здоровье пошло на поправку. Сперва, как только слухи о первых чудесных исцелениях начали циркулировать, не много кто верил в такое. Хмыкали и списывали на то, что больно уж происходившее вокруг оказывало влияние на разум сильное. Но поднимались со своих кроватей старики и старухи, многие годы проведшие лёжа, в старческих хворях. Поднимались, и щуря глаза на солнышке, выходили на Село. Кое-кто их сельских, ещё недавно даже и в очках бывший не в силах прочесть строчку убористого текста в Священном Писании, встав однажды по утру забывал свои диоптрии на тумбочке где-то и, истово крестясь на иконы, благодарил Господа за чудо и долго потом дивился, слушая похожие истории от своих соседей. Отступали и более лютые болезни. Рак. Туберкулёз. Астма. Что уж говорить о гипертониках тех же… А некоторые, пряча глаза от собеседника, шёпотом разносили и совсем уж дикую, казалось бы, ересь — сама смерть прекратила свой вековечный труд и всё, мол — будем жить вечно. Ну, или до Страшного Суда, вера в который стала уже абсолютно естественной. Чёрт, а ведь они оказались правы!

А ведь были и другие дела, от которых бросало в дрожь. Вон, Маринка Демьяненкова, деваха из Найдёново. Врачи-то ей срок на роды концом июля назначали. Но и теперь, к середине сентября, она так и не родила. Бабки найдёновские сказывали — криком кричала бедняга, страшась своего будущего незадачливая роженица. Многое говорили люди, да разве вспомнишь теперь всё?

Время летит, летит словно птица. И хотя жизнь, какой мы её знали, замерла — не обольщайтесь: время летит. Не рождаются и не взрослеют дети, не ветшают годами и не умирают старики. Но день сменяет ночь также, как и миллионы лет до этого, и осень сменяет лето. Ветшают и рассыпаются в прах плоды трудов человеческих и ветер заносит пылью дороги, города и веси где ещё недавно по меркам этого мира била ключом человеская жизнь. И есть начало — и есть конец. Ничто не вечно под луной. Многое прошло, пролетело и не вернётся боле. Отшелестят, носимые ветром страницы старых газет и в пыль рассыпятся, став микроскопическими частицами ушедшего мира, и может быть полетят туда, к звёздам. И Бог перевернёт ещё одну страницу Вечной Книги, усмехнётся в свои белые, как снег, усы. Он вечен, и жизнь твоя перед ним — даже не секунда. Ты пытаешься мерить Его своими мерками, своим скудным разумом — даже не пытайся, делая это ты расписываешься в том, что безумен. Ты-то наивно полагал, что мир, который ты знаешь — «нормален» — так ты говоришь. А оказалось всё вон как. Теперь ты уже уверен — этот, новый мир «нормален», а про тот ты вроде уже и забыл. Подумай-ка вот о чём: у Бога на всё миллиард миллиардов вариантов. Тебе и не снилось! Перелистнёт Он другую страницу и подбросит вверх кость о двух сторонах. На какую из них упадёт она? Думаешь, на одной стороне жизнь, а на другой — смерть? Или: на одной добро, а зло — на другой?! Мечтатель!!! У Бога нет таких понятий — ибо они плод твоего разума и не более, чем то, чему учили тебя всю жизнь. Ну что, пригодилось?! Чудак — нет ни добра, ни зла, ни смерти.

Впрочем — у Бога нет и мёртвых, так что не удивляйся тому, что теперь тебя окружает. Время летит, ну а ты — летишь вместе со временем. Страшно подумать, но получается, что ты прилетел.

Для Фёдора с Иваном эти два месяца тоже пролетели в трудах и заботах — как один день. Надо отдать друзьям должное: хотя к текущей жизни парни и не готовились, но и лицом в грязь не ударили. Дом-то дедов Фёдор привёл в порядок ещё по мирному времени, и отчётливо понимая пытливым разумом, что какая-то очень нехорошая ерунда топчется на пороге, заботливо запас и тушёночку, и другие консервики всякие, и соль с сахарком, и водочку (а куда без неё, родимой?), и спички, и бензина (не смейтесь — тонну!) и всякой другой, весьма нужной хозяйстве ерунды. Подготовился — и молодец. Плохо, конечно, что всё же пригодилось, но куда хуже было бы, если б не подготовил. А окружающие, наблюдая, как Фёдор набивал «трюм» своего Блейзера всякой всячиной, усмехались, и отмахиваясь от рзумных доводов мужика говорили — параноик. Ну и где вы теперь, шутники?

На деревне парней встретили тепло — чего уж говорить, все как родные и Федька на их глазах рос. Новый быт только начинал налаживаться, да и все основные события и движения были в Кушалино, а тут в деревне — вроде как ничего и не изменилось. Но уже на следующее утро, как Федя и Ваня появились на Вельшине, к ним явился Макар Степаныч, назначенный старостой на деревню.

— Робяты! Федя! Ужо открывай! — басил, стучась в срамновскую дверь грузный старик.

Фёдор, на ходу натягивая штаны, подскочил к окну, а прыгая в одной штанине и силясь поймать ногой вторую, вывернутую наизнанку, бросил взгляд на ходики, с которыми вчера боролся Ванька.

— Чёрт, шесть утра! — пробубнил Федя. — Кому неймётся-то?

— Открывай, Федька! — неунимался староста.

Напялив кое-как портки, Фёдор подхватил карабин — а мало ли, с чем явились, и растолкав по дороге Ивана, храпаящего на мосту в пологе, застучал пятками по ступенькам.

— Иду, иду! Щас открою!

— А! Хорошо! — послышалось с крыльца.

Фёдор отпер дверь — прошлый год ставил, сталь троечка! — и на мост ввалился, вытирая сапоги Макар Степаныч.

— Выспался? — бросил старик, снимая сапоги нога об ногу. — А где друг-то твой? Ваня, вроде?

Вчера вечером они со старостой виделись — приходили отмечаться, теперь так было принято, да как-то мельком, и Макар Степаныч был к ночи уже уделанный весь. Поговорить обстоятельно так и не удалось. А теперь вот — в шесть утра явился.

— Заходи, заходи, Макар Степаныч. — игнорируя вопросы старика, пригласил Фёдор. — Знакомься — друг мой, Иван. Мы с ним с детства вместе.

Иван вылез из полога и за руку поздоровался со старостой.

— Иван.

— Ну а я — Макар Степаныч. Колычев фамилия моя. — представился староста. — Федьку-то, друга твово, вот таким вот ещё помню.

Все трое прошли в дом, Ваня оделся. Макар Степаныч огляделся вокруг и заметив в углу божницу с иконами одобряюще кивнул головой.

— Это правильно — что иконы-то в доме, Федя. Нонешняя-то молодёжь совсем Бога позабыла. А зря, вишь ты. Ну что ж — пришло время вспоминать. Так, робяты?

— Да похоже на то. — согласился Ваня.

— Вчерась-то толком и не поговорили. — начал то, с чем пришёл, староста. — Умаялся вкрай я, робяты. А дела-то у нас тут, кажись, никудышние творятся.

— Это как посмотреть, деда Макар. — парировал Фёдор. — Мы с Москвы пока добрались сюда — и похуже разного насмотрелись. Ты, дед Макар, не представляешь, что на самом — то деле происходит. Скажи, ты чай будешь?

— А чё ж отказываться, коли угощаешь? — наливай. — махнул рукой дед.

— Тебе какой тогда — чёрный?

— А какой он ещё бывает, чай-то? — удивился вопросу старик. — Зелёный, что ли?

— Бывает и зелёный. — улыбнулся Срамнов, ставя на плиту чайник.

— Ого. До чего вы там у себя в Москве дожили. — поднял брови Макар Степаныч.

— Ну ты-то ведь не за чаем к нам в шесть часов утра явился, так ведь, деда Макар?

— А то. Чай-то пока и меня ещё есть. — хихикнул старик. — Но это пока. А вот что завтра будет и что надо нам делать, чтобы оно вообще наступило, это завтра-то — вот об этом и пришёл поговорить.

— Одно другому не мешает. — вставил Иван.

— И то верно. — хлопнул руками по коленям старик. — А коли так, спрошу вас тогда кое-о-чём. Вы ж, робята, ажно с самой Москвы приехали. Ну и расскажите старику, как оно всё там было-то. И по дороге что. А то мы тут варимся в своём соку, а что там творится-то и не ведаем. Ну а потом и я введу вас в курс того, что теперь у нас тут, на деревне.

— Да в двух словах-то и не расскажешь, деда Макар. — покачал головой Фёдор.

— А ты не торопясь говори. Дело-то такое… Споро-то, только кошаки родятся. Я, небось тоже, неспроста вас с ранья-то такого навестил.

— Ну тогда слушай, Макар Степаныч. — начал Фёдор, но запнувшись, почесал в голове. — С чего бы начать-то, Вань?

Фёдор с Иваном рассказывали свою историю не менее часа, временами перебивая друг друга, уточняя и дополняя душещипательный рассказ разными существенными подробностями. Староста прихлёбывал чай и задавал парням встречные вопросы, особо концентрируясь на том, с чем встретились друзья в Твери и поблизости от города. Ближе к концу изложения Иван махнул рукой, отдавая роль рассказчика исключительно Фёдору, а сам уселся на табурет в центре комнаты и стал проводить ревизию их боекомплекта, второпях затащенного вчера в дом по ночи.

— Страсти какие-то рассказал ты, Федя. — ужаснулся старик, когда Срамнов закончил. — Да уж. Всё, видать, куда хуже чем я думал. Получается, что Конец Света на дворе. Как думаешь, Федя?

— Получается, дед Макар…

— Вот беда-то. — подпёр голову рукой староста. — Видать, и до нас добралось. Господи, помилуй. Я тебе вот что скажу: надобно срочно передать то, что ты сейчас мне про молитвы и Святую воду рассказал в церковь, отцу Паисию. Это первое дело. Знаком ты с ним, Федя?

— Откуда же? — удивился Фёдор. — Я же, считай, лет двадцать как уже в деревне-то толком не был. А то, что приезжал, когда дом в порядок приводили да гараж строили — не в счёт. Прилетел — улетел.

— Не беда. Сегодня и познакомлю вас, раз такое дело-то. — подытожил староста. — А теперича послушайте и вы меня, парни. Как люди вы у нас на Вельшине, почитай, новые — некоторые вещи знать вам будет обязательно, а иные — полезно. Значится — так. Почитай, позавчерась — тут всё и произошло, ночью. Сначала про войну весь день калякали по телевизору, а к ночи-то и его как не стало. Тогда, ночью-то, покойники эти самые и полезли. Брр, до сих пор в разум никак не возьму. Сам-то вижу — а не верю. За ночь людей покрошили на Селе — мамочка моя! В кажном доме, почитай, панихида. Дааа. Но мужики наши, Слава Богу, отлуп им дали всё-таки. Про самих-то этих нежитей вы знаете, считай, поболе моего, на них останавливаться не стану. Так к обеду вчерась Село, да деревни, что вокруг мужики наши очистили от погани этой. А только понемногу они, покойники, весь день вчерась на Село пёрли, да и этой ночью отваживать пришлось. Как всё это началось — власть на Селе у нас теперь новая. Григория Алпатова главой мужики объявили — так-то. Можа — оно и к лучшему. А можа — и нет, то время покажет. А меня, вишь ты, старостой на Вельшине поставили. Как при фрицах словно — староста! Теперича, раз так, то вот какие у нас нововведения тут. Поперву, все молодые мужики должны в ополчение идтить — супротив мертвецов этих, будь они прокляты. Значится, и вам тоже это надо сделать — не откладывая. Вот поведу вас с отцом Паисием знакомить, так сразу и запишем вас, чтоб вдругорядь не ходить. Гляжу я, вы не пустые приехали — вона и автоматы у вас, и патронов куча. Это хорошо, потому как оружия на деревне у нас, почитай, нету совсем. Только что двустволка моя. С другой стороны, окромя мертвецов этих, война ещё есть. Как оно ещё там всё сложится, а то и повоевать встанет и нам, как отцам и дедам тогда, супротив фрицев. И на то тоже ополчение Гриша учредил.

Фёдор и Иван сидели и слушали старика, не перебивая. Дед Макар виновато поставил кружку на стол.

— Можа — покурим, хлопцы? — спросил староста.

— Пора бы. — кивнул Срамнов. — Только не в хате.

Вышли и сели на крыльцо, закурили. Староста продолжал:

— Дык вот. Народу у нас на Вельшине было 58 человек, и это по летнему времени. Да 18 человек беженцев вчерась на деревне разместил — в пустых домах, да с подселением. Глядишь, ещё кто придёт… Потому вопрос, Фёдор — к себе кого пустишь?

Фёдор нервно затянулся, обдумывая как бы так сформулировать ответ, чтобы не обидеть старика.

— Только ты не обижайся, деда Макар. — ответил он. — Не пущу. Не от того, что жлоб не пущу. Видел сам, сколько у нас дерьма-то всякого? То-то и оно.

Старик, затянувшись, потупил глаза в землю.

— Деда Макар…

— Да ладно, Федь. Бог с ним. С подселением-то с этим. — ответил староста. — Ладно. Другое послушай — тоже ваше участие потребуется. Решили все прогоны из деревни заборами закрывать. Чтоб мертвяки шальные не лезли. А то тут такого понатворят… И со светом разбираться надоть — но это я уже и не знаю как. Электричество-то, как знаете, вышло всё и темень такая, хоть глаз выколи. А нам теперича так нельзя — опасно больно. Потому надо подумать — как на ночь деревню осветить.

— Вариантов тут до хера, но выход реально один — генератор нужен. — не задумываясь, вставил Ваня.

— Какой ещё ниратор? — не уловил смысла сказанного Иваном дед Макар.

— Уууу. — протянул Федя и хлопнул старосту по плечу. — Пошли покажу.

Дойдя до двери в гараж, Фёдор порылся в кармане, и найдя ключ, открыл дверь.

— Вот такой вот. — показал Фёдор на десятикиловаттный хондовский генератор, вовремя купленный и установленный в гараже.

Дед Макар, поцокав языком, обошёл устройство.

— И что он? Как работает?

— Как и все другие. Завёл мотор — напряжение пошло. — разъяснил хозяин. — В полу гаража бак из нержавейки на тысячу литров, в баке насос. Вон аккумулятор. Всё просто.

Старик снова покачал головой.

— Хороша машинка. Только всю деревню-то запитать не хватит.

— Всю — не хватит. А освещение по улице потянет. — утвердил Срамнов. — Только, деда Макар, у меня не бензоколонка тут, сам понимаешь. Да и дополнительным генератором разжиться не помешает.

Старик вытер волосы рукой.

— Ну, бензин-то твой, Федя, как же. А коли поможешь свой генератор подключить к фонарям, поклонюсь в землю. А бензин-то — не проблема. Мужики его вовсю уже сливают.

— Тогда по рукам, деда Макар. Мой генрик — ваш бензин. Только чтоб подключить как надо — электрик нужен. Сам я в этой всей байде не пендрю.

Староста, неожиданно спохватившись, глянул на часы.

— Ииии! Мать моя бабушка! Уж девять! Всё — побегу я. Если что, искать меня в бывшем доме Правления. Ну ты, Фёдор, знаешь! А вы обустраивайтесь пока, вещи разбирайте. А к трём подходите тогда — на Село пойдём.

— Добро, деда Макар! — кивнул Срамнов и пошёл проводить старика до калитки.

Остаток времени до похода на Село друзья употребили на выгрузку и инвентаризацию всего того, что они привезли с собой — начиная от остатков еды и заканчивая инструментом и оружием. Предусмотрителный Фёдор ещё во время оно, когда ремонтировали дом, привёз в деревню старый ноутбук и принтер. Древняя, зато крепкая машинка — настоящий НР. Денег за такой уже не выручить, а послужит ещё долго. Вот Фёдор и притащил его сюда, оставив будущему определять те цели, на которые ветеран ещё может понадобиться. И надо сказать — оные проявились весьма быстро. Перетащив и рассортировав своё добро, составили список с его помощью, а вторую страницу «ворда» озаглавили так — «срочно необходимое», вписывая туда то, без чего в блиайшее время ожидались проблемы.

А проблемы начали просматриваться во всём, что не возьми.

Вот жратва, например. На данный момент список был внушительным, и холодильник, битком набитый друзьями, весело жужжал, питаемый заведённым генератором, но именно это и было проблемой. Топливо-то было запасено, но надолго ли хватит этой тонны, если генрик будет стрекотать день и ночь? А ведь «пинц» тоже заправлять нужно. В общем — ясно: холодильник вещь нужная, однако — пережиток прошлого, а надо думать о будущем. А оно не обещает быть ласковым, как май — надо стряпать ледник, или как он там назывался, когда холодильников ещё не было и в планах? Итак, проблема номер один: ЛЕДНИК. Дальше — не легче: газ. Магистрального газа ни в Селе, ни тем более, на деревне не было. Годами планировали подвести, да вышло всё так, как и обычно — от громадья планов и сладких, как конфетка, посулов до реального воплощения — дальше, чем до Луны, мать его. Роисся — матушка — страна пиздоболов. Да если б и был магистральный газ, что с того? Со дня на день вышел бы, на дворе Апокалипсис, ога. Поэтому те пять баллонов, которые Фёдор заначил ещё в прошлом году, пусть ладко спят в гараже. Ну и тот, который сейчас подключен, шестой. А как готовить? На то есть печь. Печь-то есть — да на дворе летние деньки, протои-ка дом от души, хозяин — переночуешь в огороде, благо лето. Жара выкурит из дома в пять минут, не говоря о том, что постоянное приготовление пищи на печи и муторное и затратное дело — дров, как пить дать, не напасёшься. Русская печь жрёт дрова, как спаниель сосиски — сколько не суй, быстро прожуёт. Вот и второй блок проблем: ДРОВА и ПЕЧУРКА в огороде — небольшая, не жадная, утилитарная. С ней-то проблем немного: огнеупорный кирпич в гараже ещё остался, да и шамотная глина тоже. На печурку хватит. Ну а лист металла вон у забора валяется, остался от ворот. Режь его по размеру и плита готова. Мостырь повар. С дровами хуже — тут засада. Скромная горка под дровяным навесом у бани — мёртвому припарка. Дрова теперь нужны в промышленных масштабах — десятками кубов. Впереди осень, за ней зима. И, казалось бы, надуманная проблема — вот бензопила и топор, прицеп и вездеход. Вон лес — километр до него. Бери руки в ноги, мужик — и вперёд, руби себе и пили. Лесник промолчит, наверняка. Но это — только казалось бы. А реальность, она с нюансами. Люди на деревне — они не в вакууме живут. Уже циркулируют разговорчики всякие, что в лесу тоже какая-то хрень завелась, кроме мертвяков этих вездесущих. Верить им или нет — вопрос, по ходу, скорее риторический. Мол, «не может быть». А то и может, да ещё как может — вон, мертвецы кругом бродят, будешь сомневаться, что и другое что вполне могло завестись? На своей жопе проверять — а надо ли? Дрова, они для всех актуальны, не сегодня — так завтра это дойдёт до каждого. А значит, назреет централизованное решение вопроса — бригады дровозаготовителей и всё такое. Кстати, надо бы старосту потрясти по этому вопросу — старик продуманный, наверняка мысли такие его уже посещали. Короче, ясно, что в лес в два лица рваться не стоит — себе дороже может выйти.

А кстати, раз уж пошёл об этом разговор, можно предположить, что первым делом на повестку вопроса новой властью поставлено будет. И тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы редположить, что всё сведётся к банальной мародёрке. Вон, Степаныч уже говорил — топливо вовсю сливают. Это и неплохо — говорит о том, что Григорий этот — мужик с головой. Только это всё на первое время хорошо, а дальше-то какое развитие? Ну обнесут ближайшие деревеньки, соберут жратву, топливо, оружие, технику. Зубы ставлю на кон — этого добра не хватит. Не хватит сначала в принципе, не хватит и надолго. Значит — что?! А значит, потянет в Тверь. Бог ты мой. Перспективы….

И ещё важный вопрос — как этот весь намородёренный ништяк делиться будет? По каким правилам? Кто нарыл, того и добыча? Тогда всё, конец не за горами. Если люди, что во главе, всё-таки с мозгом — введут централизованную систему учёта и распределения. Иначе крах — вопрос времени. Друг друга перемочат, и никакие зомбари не нужны. Человек — он самый лютый. Особенно — когда все сдержиающие барьеры падут, а они пали. Это можно констатировать.

Да уж. Стоит сперва посмотреть, что тут творится, прежде чем ввязываться в какую бы то ни было байду. Сегодня к вечеру станет яснее.

Это-то ладно. Подведём итоги.

Итак — мы мобильны. У нас есть «пинц», мотоцикл, прицеп и два велика. Тонна 92 бензина. Тут всё хорошо.

Мы вооружены. У нас есть три «калаша» и по десять рожков запаса. Не ахти что, но лучше, чем ничего. Есть «сайга» и помповик, к ним сто с лишним патронов вразнобой. Тоже неплохо. Ну и топоры тоже. К тому же, местные оказались продуманными ребятами — вон, каждый второй с полотнами от кос. Как они их называют-то? Косилками, точно. Тоже перспективное оружие. Будет время — соорудим арбалеты, болтов наточим.

Мы ещё неплохо экипированы. Прихватили мотоэкипировку, шлемы. Над этим надо поработать, но это уже второй вопрос. Обуви и тёплой одежды в доме полно. Ваньке, конечно, будет маловата — раскачался парень, но и тут придумать можно…

У нас есть скважина и колодец в огороде — это вообще сказка. С водой проблем не будет. Баня есть, запас всяких шампуней и мыла присутствует.

Мы не замёрзнем. В доме — русская печь и лежанка, а в бане — каменка. Вопрос с дровами, конечно, стоит, но есть уверенность — он будет решаться.

Мы не сдохнем с голоду. Если не жрать в три рыла каждому, стойно кабану, даже тех запасов, что имеются до следующего лета должно хватить. Не за горами эра натурального обмена — а тут люди привыкли жить со своей земли, да и нам есть чего предложить взамен. Тушёнки — прорва, считать замучались. Рыбные консервы, голубцы всякие — тоже целый стеллаж. Сахар, соль, сода, крахмал — в достатке. Макароны, крупы — некуда складывать. А говорили — «параноик»… Да и припёрли ещё немало. Алкоголь — есть. Курево — есть. Хлеба вот нет, конечно, ну что ж… Будем отвыкать.

Ну, а раз так, время настало и в топку что-нибудь кинуть. Что там у нас самое скоропортящееся? Пообедать — а там и в Село выдвигаться срок.

Будем жить!

Подумав, в Село решили ехать всё-таки на «Пинцгауере». Кушалинских мужиков Фёдор практически никого не знал. Детский опыт и знакомства не в счёт — времени утекло с тех пор немало. А обстановка — тревожная, у каждого в руках оружие. Все на нерве. И в былые-то времена местный народ не отличался особой интеллгентностью и гостеприимством — деревня вам не город, а уж про москвичей-то и речи нет. Их нигде и никогда не любили. Странная дурь, надуманная — но с ей не поспоришь. Таковы уж заблуждения, по роду их. Короче, надо быть ко всему готовым. А тут, на повестке дня, прописка в военизированное мужское сообщество, спаянное боевым опытом, кровью и годами. Эксцессов не избежать, а опыт подсказывает, что в таких обстоятельствах нужно ставить себя сразу максимально достойно, а значит жёстко. Поэтому взяли и автоматы.

Фёдор закрыл дом и залез в машину, где Ваня уже занял своё место за рулём.

— Закрыл всё? — поинтересовался Иван, переключая передачу и трогая грузовичок с места.

— Ну. Знаешь, я вот думаю — неплохо было бы собаку, что-ли, какую завести, здоровенную. — ответил Федя.

— А чё не медведя? — удивился Ваня. — Он ещё больше хавает, и вообще стрёмный. Кормить её придётся — не думал об этом?!

— И то верно. — отмахнулся Фёдор. — Вон, справа смотри. Бывшее правление колхоза. Туда подруливай.

«Пинц» притормозил и поднял облако пыли.

— Побудь. — бросил Срамнов, вылезая. — Пойду Степаныча поищу.

Макар Степаныч нашёлся прямо на крыльце — увидев подъехавший автомобиль, старик собрался и вышел на улицу.

— Надо было машину гнать, Федя! — начал отчитывать Срамнова староста. — И так бы дошли — невелик путь. Бензин хоть пожалели бы!

— Да ладно, Степан Макарыч! — оправдался Федя. — Не время ещё подошвы топтать. Или спокойно всё в округе стало вдруг? Залезай-ка на пассажирское, давай, а я в кузове прокачусь.

Староста, кряхтя, подтянулся и залез в кабину.

— Нууу, это Машина! — одобрительно покачал головой он, рассматривая спартанское убранство австрийского вездехода. — Бензин, небось, жрёт, что прорва.

— Умеренно. — ответил старику Ваня. — Уж поменьше, чем «газон» тот же.

— Вон оно как. — продолжал дивиться Макар Степаныч. — Ну ладно, поехали, робята, ужо. Сперва, к Гришке заедем — оне в доме администрации теперича сидят. Что на центральной площади. А потом уж — в храм, к отцу Паисию. Как раз к службе сподобимся.

Из Вельшина в Кушалино можно было бы добраться и вообще за две минуты, по старой, монастырской дороге — каменке — да, как и везде в нашей родной стране, мост через Кушалку, в отличии от времён Федькиного детства, был уже не проезжим — так пара досок да перила. Кругом разруха — спасибо сраным дерьмократам. У нас всё — так: если есть три двери — две из них будут закрыты. Фёдор всегда удивлялся — отчего так? На кой делать три двери, если используется одна? Идиотизм…

Поехали в объезд — через старую Бежецкую дорогу, где раньше стояла жёлто-синяя будка ГАИ. Теперь её и след простыл. Свернули в Кушалино, и тут же навстречу на всех парах, подавая ротяжный гудок, пролетела бортовая «ГАЗель» с кучей вооруженного чем попало народа в кузове. Иван вопросительно посмотрел на Колычева.

— Гришкины архаровцы! — объяснил староста. — В Русино, кажись, полетели. Там кордон у мужиков. Никак опять нашествие, спаси Господи!

— Какое нашествие-то, отец?! — удивился Иван.

— Так ить! Мертвецы ж оттуда и прут, с Твери-то! — объяснил Макар Степаныч.

— А! — хлопнул себя по лбу рукой Иван. — Федь, мы ж ведь тоже оттуда приехали?

— Ну. — подтвердил Фёдор. — Чё, Вань, пока не ориентируешься?

В Кушалино было живенько — туда-сюда сновал по каким-то своим делам народ, прямо на повороте к центру напоролись на группу мужиков в камуфляже и мотокасках, вооружённых косами и топорами. Мужики недоверчиво проводили незнакомый и странный автомобиль взглядами.

— Патрульные. — скупо объяснил дед Макар. — Теперь везде ходят…

Выехав на центральную площадь, Ваня резко затормозил и «пинц» замер, подняв облако пыли.

— Ух ты! Вот это да! — вытарщил глаза на огромный храм, спрятанный за ветвистыми вековыми липами, Иван.

— Церковь наша. Во имя Сошествия Святого Духа. — пояснил дед Макар. — Дай Бог здоровья отцу Паисию — его стараниями из руин восстановлен. Золотой у нас батюшка, робята. Но то ладно — немного погодя и вы с ним познакомитесь.

Фёдор тоже прильнул к стеклу. Действительно, храм поражал воображение. Он помнил его с детства, полностью разрушенным, когда страшась, лазил в него со своими друзьями, в надежде отыскать таинственный подземный ход в Рождественскую церковь, отстоящую от Кушалина на несколько километров. Конечно, никакого подземного хода в действительности не существовало. Детские тайны, куда ушло это дивное время? Фёдор помнил, что в стенах огромного храма было всегда тихо, спокойно и прохладно. Сейчас бы он сказал — комфортно. Задрав головы, бояс проронить даже слово, чтобы ненароком не спугнуть Кого-то, кто должен был обитать тут, дети разглядывали остатки церковной росписи под таким невероятно высоким куполом.

Эх, детство — детство. Отзвенело и улетело ты счастливыми школьными годами и летними деревенскими приключениями, и уж больше не вернуть это ощущение огромного, всеобъемлющего детского счастья. Что пришло на смену тебе? Заботы, неудачи, познание всей недальновидости и ущербности этого, пожравшего наконец-то самого себя, мира. Мира, прогнавшего Бога. Как ведь писал батюшка Иоанн? Это не Бог изгнал человека из Рая за грехи, нет. Это человек, погрязший в своих страстях выше макушки, выгнал Господа. И вот, он ушёл… Как страшно будет его возвращение! Возвращение изгнанного, преданного, забытого и растоптанного в грязи Творца… Что сам бы ты сделал, будь на его месте??? Но имя Божье поругаемо не бывает, и вся простится, но хула на Духа Святого не простится. Видимо, пробил тот час.

Фёдор смотрел на храм и чувствовал, как он на самом деле близок ему. Он его, не чей-то чужой, его храм. В душе Срамнова разлилось какое-то очень тёплое чувство, такое новое и странное. На глаза Фёдора навернулась скупая слеза.

— Ну, езжай вон туда, Ваня. — прервал его мысли, указывающий пальцем на проезд между храмом и парком, дед Макар. — Вон к тому кирпичному домику. Он и есть правление.

Машина остановилась рядом с авобусом — «ПАЗиком» с тверскими номерами. Рядом на траве сидело человек десять людей, преимущественно женщин и детей, тихо обсуждая что-то. Левое крыло автобуса и бампер несли следы тарана. Морда была щедро забрызгана кровью и ещё какой-то, весьма не приятной на взгляд, субстанцией. Люди, сидящие вокруг сразу же оживились, увидев покидающих свой вездеход, вооружённых Ивана и Фёдора.

Из открытого окна правления доносился чей-то спор и крики — люди не стеснялись хлёстких матерных выражений.

— Будьте тут пока. — напутствовал друзей староста. — Я внутрь пойду, посмотрю — на месте ли Гриша.

— Ребятки! — подошла, сидевшая до этого с другими беженцами русоволосая женщина с заплаканными глазами. — А вы военные, да?

— Да нет, какие мы военные. — ответил Фёдор. — Мы московские.

— Да что вы! — вспелеснула руками женщина. — А мы-то — с Твери!

— Беженцы? — спросил, закуривая Иван.

— Точно, беженцы! — всхлипнула она. — Вчера, как из Твери выехали. В Рамешки собирались…У меня мама там. А всю семью в Твери зарызли. Горюшко моё!

Люди, сидевшие на траве, стали собираться вокруг друзей. Женщины рассказали, как бежали из Твери, на подвернувшемся в последнюю минуту автобусе. Что творилось в городе в те часы и что видели они по дороге в Рамешки. Пролетев вчера по шоссе Кушалино и не останавливаясь, они стремились добраться в Рамешки засветло — но у судьбы были на них свои планы. Доехав, они попали в самый что ни на есть ад живых мертвецов. Благодаря мастерству водителя — тридцатилетнего рамешковского парня, двигаясь прямо по неупокоенным телам, они попытались вырваться из обречённого городка. Петляя по узким улочкам, заполненным мертвецами, прокололи переднее колесо автобуса. Чудом удалось покинуть город, полный смерти. Ночевали в лесу, пока водитель менял колесо, силы и нервы были на исходе. Ночью на стоянку напали мертвые. Сожрали обоих мужчин, включая водителя. Автобус с беженцами привела в Кушалино та самая женщина, назвавшаяся Лидией Митиной. По профессии она была поварихой…

В самом разгаре этого разговора к правлению запыённый подкатил «УАЗик» со снятым брезентом. Закурив, из машины выбрались трое — двое с косами, в бушлатах и резиновых сапогах и мужик с типичным татарским лицом, одетый в милицейскую форму с сержантскими лычками, с «укоротом» на ремне. Тихо переговарваясь, все трое подошли к друьзьям, прервав разгвор тех с женщинами. Невысокий «мент» подошёл и молча упёрся прямо в рослого Ивана. Посмотрев на него снизу вверх, он сплюнул прямо под ноги. Двое других бродили вокруг, разглядывая «пинц».

«Мент» молча положил руку на по-немецки висящий на коротком ремне автомат Иана, ощупывая его. Иван вопросительно смотрел на наглеца, понимая, что всё же, сила на его стороне, Ивана.

— И чё? — снова сплюнул «мент». — Кто такие? Чё здесь забыли?

Ваня скрипнул зубами, не давая однако воли просившемуся наружу гневу.

— Тебя спросить забыли. — глухо проскрипел Ваня. — Руку убрал. Убрал, я сказал. С сиськой перепутал, земеля?!

— Хуя. — ища поддержки у своих, присвистнул «мент». — Какой лютый-то.

Двое остальных мужиков, невзирая на то, что в руках друзей были самые настоящие армейские автоматы, а может, руководствуясь позывом взять на понт московских «лошков», мужики скривив, как они думали, страшные рожи, встали сзади своего товарища.

— Слышь, масквич! — подал голос один из них. — Мы тут спрашиваем, понял, нет? Пукалки на землю и ключи от рыдвана сюда, пока проблемы не пришли! Мы тут власть теперь, не вкурили?!

— Чё ты тут спрашиваешь-то? — отозвался Фёдор. — Дознаватель, йопт… Лицо-то попроще сделай, таёжный. Спрашивать он с меня решил. Власть, мля. Вот власть где — сюда смотри!!!

Отточенным движением Фёдор вздёрнул и отпустил затвор и скинув АКМ с шеи дал полновесную очередь перед ногами наглецов. Когда первые фонтанчики пыли заплясали перед желающими «спросить», ситуация была уже решена.

— На карачки! — крикнул Иван, подсекая застывшего от неожиданности «мента». Все трое повалились на колени прямо в пыль, причитая и умоляя мужиков «не убивать».

На звук автоматной очереди с соседней улицы как-то очень быстро вылетел «Урал» с коляской, с водителем и её одним мужиком, сидящим за ним. Мотоцикл подлетел к месту происшествия и мужики споро соскочили на землю, стягивая закинутые за спину двустволки. Прямо из окна правления выпрыгнули двое мужиков с «укоротами», а с крыльца, хлопнув дверью посыпались ещё люди, возглавляемые высоким седым и усатым мужиком лет сорока пяти, в камуфляжных штанах — карго, тельняшке с закатанными рукавами и высоких берцах. За ними, прихрамывая, поспешал и Макар Степаныч.

Мужики, приехавшие на «урале» бросились к жующим дорожную пыль «смотрящим» из «УАЗика», чертыхаясь и матерясь, пытаясь помочь неудачливым товарищам подняться на ноги. Двое, сиганувших из окна, взяли на прицел Фёдора с Иваном.

Усатый в тельняшке и ещё трое с ним подошли к ребятам.

— Вы те двое о которых Степаныч говорил? Московские? — сплюнув, спросил усатый осматривая ребят. — Чё за балаган тут устроили? Алпатов моя фамилия. Григорий.

— С нашим полным уважением. Иван Калина. Фёдор Срамнов. — представились друзья.

— Сабиров! — повернулся к мужику в ментовском мундире Алпатов. — Ты всю хуйню замутил? Я что — не предупреждал тебя, Равиль?

— Так Гриш! Мы ж тока подъехали с мужиками, а эти двое… — начал оправдываться чел в «мусорском», но Григорий перебил.

— Короче, Равиль… я тебе последнее предупреждение делаю. Забудь свои ментовские привычки, Равиль. Прекращай к людям цепляться. Ещё раз узнаю о таком…. У меня разговор коротким будет.

Помолчав секунду, вроде как собираясь с мыслями, Григорий добавил:

— Ты, блин, понимаешь хоть на кого ты лапу поднял? Эти парни вдвоём из Москвы припёрли! Кучу мертвяков по пути приговорив. Через Тверь! Ты понимаешь, на кого ты залупнулся, нет? Твоих заслуг всего, что ты мусором участковым работал — и всё!

Сзади, закуривая, к Алпатову подошёл седой как лунь старик в плаще с капюшоном и «сайгой» на плече, возрастом хорошо за шестьдесят.

— А я ещё когда говорил тебе, что он мразь ментовская, Гриша. — промолвил старик и в его глазах загорелись недобрые огоньки. — Сына-то мово, Витьку, кто на войну спровадил? Этот вот. Моя бы воля… ууу.

— Не время старые счёты считать, Степан Политыч. — ответил ему Алпатов. — Будет ещё время, а пока сам знаешь — каждый мужик на счету. Даже такой, как Сабиров.

Повернувшись к ненаходящему себе места, топчущемуся рядом со своим «УАЗом» Равилю и его подельникам, Алпатов спросил:

— Так а чего приехал-то?

— Дак Гришь! Я ж к батюшке ехал. Там на переложском кордоне опять лезли эти, со стороны Ведунова. Водицы бы Святой мужикам!

— Герой! — ухмыльнулся Григорий. — Видите как: за Святой водой втроём, на «УАЗике».

— Да мы… — вскипел, всплеснув руками один из мужиков, бывших вместе с Равилем, но Григорий отмахнулся от него, прервав:

— Харэ базарить, Старыгин! Ехали в храм — вон он! Делайте, что собирались. Избавьте нас от своего героического общества.

Бубня что-то себе под нос, все трое залезли в машину и, вдарив по газам, рванули в сторону храма.

— Я всё видела! — схватила за руку Алпатова женщина, которая представилась Лидией. — Эти ребята не причём! Мы стояли, разговаривали. А тут подлетели эти вот и давай к ним цепляться…

— Да успокойтесь, женщина! — улыбнулся ей Григорий. — Тут и так всё ясно, как белый день. В семье — не без урода, ну и у нас, соответственно… Вы сейчас заходите к Ирине, в дом. Запишитесь, у кого документы есть — подготовьте. Потом на проживание вас определим уже. Кого-то — вон, к Макар Степанычу, на Вельшино, кого-то — тут, в Селе поселим. Не волнуйтесь — всех разместим.

— Ох, храни вас Господи, мужчины! — запричитала Лидия. — Мир-то — не без добрых людей! Это ж надо, чего творится!

— Вы не волнуйтесь только. Идите, идите. — подтолкнул повариху к дому Алпатов. — А с вами, мужики, мы тут пока поговорим. И покурим заодно.

Фёдор достал из кармана пачку сигарет и угостил сельских — Григория, Степана Политыча и деда Макара.

— Ну, про вас дед Колычев вкратце мне описал. — затягиваясь, начал Алпатов. — С вами-то проблем меньше, у вас-то дом и всё своё. Служили сами?

— Да нет. — ответил за обоих Фёдор. — Не довелось как-то. Но вроде не мясные оба. Я — КМС, по плаванию правда, Иван вон — боксом серьёзно занимался. Стреляем нормально, с типовым оружием знакомы.

— Ну это ладно… — задумчиво произнёс Алпатов. — Автобус недоезжая шоссе — ваша работа?

— С мертвяками который был, у Арининского? Мерседесовский? — уточнил Ваня.

— Этот самый. — подтвердил Григорий.

— Этот — наша. — кивнул Иван. — А что нам на него — молиться надо было?

— Да на фига? Наборот — молодцы!

— Рады стараться. — ухмыльнулся Срамнов.

— Что рады — тоже замечательно. Вы же, мужики, понимаете — время такое пришло, что на халяву отдохнуть на даче не получится. С вас тоже участие потребуется. — начал Алпатов как-бы издалека.

— Макар Степаныч объяснил уже. — прервал его Фёдор. — Хотим и будем участвовать.

Оба старика, Политыч и Степаныч, одобрительно закивали головами.

— Тогда ещё проще. — улыбнулся Алпатов. — Вот Степан Политыч — знакомьтесь. Он у нас группой разведчиков с сегодняшнего дня командует. К нему вас и определим — так будет правильно.

— Правда, сынки, группы-то никакой пока и нету. — усмехнувшись, уточнил Политыч. — Создать токо ещё предстоит её.

— Вот вместе и создадите. — хлопнул старика по плечу Алпатов. — А я поспособствую всеми средствами. Политыч — он лесник местный, в Лесхозе работал. Леса все наши словно книгу читает. В охране вас, мужики, делать нечего — у нас тут местные все. Ну, если нашествие какое или на зачистку поедем куда — тогда, конечно, поучаствовать придётся. А что делать… Но, как я и говорил тебе уже, Степан Политыч — основная задача для вас будет людей по деревням живых искать, транспорт и всё, что нужно. Обсудите сами с чего начинать, без меня. Дел — вагон ещё. Вы, парни, к Бате вроде идёте, я слышал?

Друзья в недоумении, как по команде, подняли брови.

— Ну, к батюшке нашему. — уточнил Алпатов и посмотрл на часы. — Если собрались — поспешайте. Служба скоро, и людей к нему теперь толпа… Ладно. Сами договаривайтесь, а завтра после Службы ко мне подходите — покумекаем, с чего начать стоит.

— Гриш. Я тут с вопросом одним, коли уж речь зашла. — остановил собравшегося уже уходить Алпатова, Фёдор.

— Какой вопрос?

— Да про дрова…

— Не морочься на этом. Проблема очерчена — думаем бригаду дровосеков со следующей недели запускать, с приданной техникой и охраной. Теперь всё сложно… Есть у нас мужик один — Михалыч, всю жизнь лес валил и дело это знает. Вот он и собирает народ сейчас. Так что — не парьтесь. Всё?

— Пока — да.

— Тогда шуруйте к Бате. И — дозавтра.

Григорий ушёл, подкатив свой велосипед, подошёл к друзьям их новый командир — Степан Политыч.

— Ну добро, сынки. Я тоже поеду. Как договоримся-то с вами?

— А если в гости пригласим? — предложил Фёдор.

— В гости? А почему отказываться. — согласился старик. — Приду — вот, аккурат после Службы. Надо навёрстывать. — подмигнул парням Политыч. — Где живёте-то?

— Со стороны леса третий дом по правой стороне.

— Ну что ж — ждите тогда.

— Будем. — кивнул Иван.

Политыч оседлал свой велосипед, а друзья вместе со старостой направились к церкви.

— С оружием нельзя в храм. — остановили их два вооружённых ружьями мужика на паперти храма. — Сдать нужно. Распоряжение отца Паисия.

— Раз надо — так надо. — согласился Срамнов, снимая ремень автомата и отсоединяя рожок.

— С патронами тоже нельзя. — корректно, словно оправдываясь, добавил мужик. — Ничего такого нельзя в храм вносить.

Фёдор с Иваном аккуратно поставили свои автоматы в железный ящик, где уже нашли своё пристанище ещё несколько единиц огнестрельного оружия — в основном гладкоствола, и несколько косорезов с топорами. Туда же отправились ножи и прочая экипировка друзей.

— Вы не волнуйтесь, ребята — тут не пропадёт, мы смотрим. — пояснил «корректный». -Беженцы, что ли?

— Типа того. — разглядывая резные двери в храм, ответил Срамнов.

— Ну идите. Служба вот-вот начнётся.

Стараясь топать потише, друзья вошли в притвор. Было очевидно, что храм отделан совсем недавно — на стенах не было росписей и библейских сцен, пахло свежеотремонтированным помещением пополам с ладаном и благовониями — хороший, церковный аромат.

Так вот ты каким стал, подумал про себя Фёдор. Для него Кушалинский Духов храм всегда представлялся таким, как в детстве — разрушенным величественным остовом чего-то нездешнего, того, возврата к чему уж не будет никогда. И вот теперь, благоговейно ступая по полу восстановленного храма, он удивлялся — это сколько же сил, воли и средств понадобилось этому отцу Паисию, чтобы восстановить из руин такую громаду! И это ведь не Москва, а скромное, никому не ведомое и не нужное при прошлой жизни Кушалино — село в тверской глубинке, задыхающееся под катком проклятой «суверенной» демократии, для которой духовная жизнь народа — эфирное, несущественное ничто.

Это в Москве бывший мэр, «крепкий хозяйственник», Лужайкин ввалил миллиарды нефтяных рублей в махину Храма Христа — Спасителя, в надежде, что за это добрый Боженька спишет все его грехи — его и окружающих его жадных, разрывающих и растаскивающих городской бюджет подельников. Устроили клоунаду — огромный храм в центре столицы. Для избранных, элиты. В то время, как страна дожёвывала последние крохи с жирного, сального московского стола.

Всё просрали. На Дальнем Востоке обживаются китайцы, лезет с Кавказа чёрный червь ваххабизма со своими террористами, ненавистью ко всему русскому, презрением. Инфрструктура по всей стране загибается, живёт только труба и те, кто эту трубу обслуживают и охраняют. Царство Трубы, Роисся. Никакой идеологии в стране, парализованной ужасающей коррупцией и засильем ментов — её неотъемлимой части. Милицейское Царство Трубы Роисся. Армии нет, её добивают — а на горизонте страшная война, война с вековечным врагом, заточенным только на одну цель — НАТО.

И вот всё стало на свои места. Но прав был Троцкий, утверждая: чем хуже — тем лучше. Хуже, чем теперь, наверное, уже некуда. Зато появился хоть и призрачный, но шанс. Возродить свою поруганную страну, очистить её от мусора зомби, чиновников, коррупционеров — разом. Возродить дух и совесть русского народа — какая светлая цель. Ну, а несколько дней назад, такого шанса в принципе не было.

Внутри храма собралось немало народу — все тихонько ждали начала Службы. Дорасписать церковь не успели — грянуло, а рабочие леса иконописцев так и остались стоять внутри. Сразу бросилось в глаза, что по всему храму не горели свечи. Дед Макар объяснил, что со свечами напряжёнка, поэтому горят только лампады. Друзья обошли огромный храм, крестясь на светлые, какие-то особенные даже, образа.

Неожиданно из алтаря вышел невысокий седой батюшка в годах, с длинной белой бородой, в простой чёрной монашеской рясе.

— Вот он — отец Паисий. — прошептал друзьям староста.

Батюшка прошёл на амвон и перекрестившись, трижды поклонился в пояс Царским Вратам, затем поправил рясу и надел очки. В храме воцарилась тишина.

— Братие и сестры. — зазвучал мягкий и ласковый голос настоятеля, не соответствовавший преклонному возрасту самого батюшки. — В этот, исполненный бед и волнений день, хотелось бы предворить нашу сегодняшнюю молитву Господу нашему несколькими словами. Эти слова призваны обличить страшный, ужасающий духовный недуг, который, к нашему глубочайшему сожалению, нашёл удобный приют в сердцах некоторых из нас, наших родных и близких. Это целый греховный комплекс, поражены которым наши сердца, пребывающие ныне в окамененном бесчувствии — страшном по своей сути бездуховном состоянии, когда Господь, имеющий пребывать в наших душах — этих бесценных сосудах, дарованных каждому из нас при рождении, покидает их. Имя ему — апостасия, отступление от Православной Веры.

Итак, родные мои, Дух Божий ещё в первые века христианства остерегал всех живущих, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам — обольстителям и учениям бесовским. И что же мы видим? Вот времена сии уже тут, при пороге. Всё же, ныне это отступление от Бог и Веры весьма распространяется по земле. Человек, отвергая добро и избирая зло, становится непременным соучастником тёмной силы в борьбе против дела Божия — создания жизни на земле. И мы с вами сейчас это всё наблюдаем, видим совершающимся.

Вот какая страшная участь постигает наш мир на наших глазах. Как же нам жить на этой обезумевшей от зла земле? Слушайте внимательно.

Святитель Божий Игнатий (Брянчанинов) отвечает нам:

«Те, которые поистине будут работать Богу, благоразумно скроют себя от людей и не будут совершать посреди их знамений и чудес. Они пойдут путём делания, растворённого смирением, и в Царствии Небесном окажутся бОльшими отцов, прославившихся знамениями».

Вот оно, дорогие мои, чрезвычайно важное указание нам! Берегитесь шума, берегитесь показного делния, берегитесь того, что лишает вас смирения. Там, где нет смирения, там нет и не может быть истинного угождения Господу. Ныне время, когда иссякли благодатные рукводители подлинно духовной жизни. Теперь безопаснее руководствоваться Святым Писанием, писаниями подвижников благочестия. Но Господь наши здесь пришёл на помощь ищущим его. В последние, наши с вами, времена книги истинных духоносных отцев вновь увидели свет, снова пришли к верующим. Читайте святителя Феофана Затворника, внимайте прочитанному, и козни вражии не посмеют коснуться вас, следующих его советам.

А вот последнее слово нам, живущим в столь трудные времена:

«Отступление попущено Богом: не покусись остановить его немощною рукою твоею… Устранись, охранись от него сам; и этого для тебя довольно. Познай дух времени, изучи его, чтобы, по возможности, избежать его влияния.»

Вот как учит нас, грешных, святитель Игнатий.

Дорогие мои!

Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских, потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных. (Еф.6,11–12).

Тут над сказать уже и пару слов о Враге нашем, ежечасно воюющим на наши души. Вот, зрим — эта вечная, злобная сила наконец явила себя и боле уж не скрывается. Самой же большой победой её, без сомнения, надо признать то, что многим поколениям людей она внушила, будто её совсем нет. Теперь же, в наше время, когда наша беспечность и духовный сон обнажили нас от покрова Божией благодати, от силы духа, диавол встаёт пред нами во всём своём злобном обличии, он выступает как живая, ощутимая, действеннаясила, и сила лютая. Господь в своё время возвестил всем предострегающее и должное настораживать и призыватьк особой бдительности слово Своё:

«Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию.»

А в другом месте Писания говорится, что нет ему места на Небе, и в страшной ярости сошёл он на землю, чтобы ходить по ней, обитать и рыкать, как лев, ища кого поглотить. И стал он князем мира сего, и вместе с ним водворились и царствуют на земле бесчисленные полчища слуг его — бесов. И главная его задача — борьба с Богом за души людские, а место её — сердца человеческие. Всё свершается там: там и бездна адова, и искра веры, сохраненная Господом от тлетворного дыхания вражия. И надо исследовать своё сердце, ибо невнимание и незнание не оправдают нас в день Страшного Суда, а как вы сами видите, оный уже на пороге.

«Идите от меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его» — скажет Христос тем, кто не знал и не хотел знать.

Вот как страшно всё обстоит, родные мои. Однако, прервём пока наши рассуждения для отправления ншей службы, нашей посильной работы Господу, дабы не уподобиться нам тем, кто не знал и не хотел знать, и не быть ввергнутыми во внешнюю тьму, там же будет плач и скрежет зубовный.

Друзья и Макар Степаныч нашли место для себя в углу, рядом с большим образом Серафима Саровского и, внимательно слушая, простояли всю Службу, после чего староста подвёл их к отцу Паисию. Тот перекрестил, благословляя, и сразу же задал вопрос: крещёные ли? Фёдор ответил, что да, окрещён, а Иван сознался, что нет.

— Завтра же, поутру, к Службе подходите, молодой человек. — безапелляционно заявил батюшка. — Откладывать никак нельзя, смотрите какие времена на дворе. Скажите мне — веру имеете? Ну хотя бы так — веруете, что был Христос!

— Верую, отец Паисий! — горячо ответил Иван. — А как не верить?! Сами же говорите о том, что происходит. Да и я не слепой — вижу всё.

— Ну, хорошо. — протянул Ивану брошюрку священник. — Готовьтесь сегодня, а завтра покрестим вас. Определённо, никак нельзя откладывать.

Фёдору было разъяснено, как достойно подготовиться к таинству исповеди, кою, номинально являясь христианином, тот ни разу не приносил. Как и Иван, Фёдор получил книжечку из рук батюшки, призванную помочь ему подготовиться. Друзья поделились своим опытом, приобретённым в ходе поездки из Москвы, но оказалось, что всё, рассказанное ими, сельскому духовенству уже известно.

— Готовьтесь к встрече Господа в своей душе, родные мои! — провожая, напутствовал друзей отец Паисий. — Без него ведь никак уже нельзя в это страшное время!

Получив своё оружие, под впечатлением от встречи с батюшкой и его горячей проповеди, проникшей-таки в их сердца, велешинские теперь уже, мужики завели свой «пинц» и молча, без слов, поехали к себе на деревню. Вечером их ждала встреча с Политычем. Начиналась новая, деревенская жизнь, и судя по происходившему вокруг них, она не обещала быть лёгкой.

На первый тверской рейд друзья не попали. Как знать — может быть, оно и к лучшему, раз судьба так распорядилась. Только намного позже, по прошествию времени, вспоминая и анализируя опыт тех дней, у ребят волосы вставали дыбом. Шутка ли? Без подготовки, без разведки и плана операции, Григорий вывел более ста практически не подготовленных кушалинских мужиков на пятнадцати грузовиках в Тверь — город, где обстоятельно, по-взрослому уже, обжилась Смерть. Собрались вечером, а на следующий день с утра колонна уже покидала Село. Уходила практически вся молодёжь, настроение у людей было весёлое, как же — первый серьёзный рейд, в Тверь, не куда-нибудь. Чем думали?! На что надеялись?! Оголили весь анклав на целые сутки! Это чистое везение, что нежить никакая в тот день не попёрла… Да что уж говорить! Весь тот рейд — схождение чудесных случайностей. Бог, видимо, впервые наблюдая за тщетными потугами оставшихся в живых, решил посмотреть весь спектакль, от занавеса до занавеса. А иначе — никак и не объяснишь то, что рейдеры вернулись с огромным уловом, рассчитавшись с Тверским Князем Смерти чисто номинально — четырнадцать кушалинских мужиков, став добычей нежити, не вернулись домой. Правда, и добыча была достойной — больше уж такую никто и брал никогда. А если бы знать заранее, чем и как всё обернётся — надо было свечи в храме толстые ставить. За то, что вообще вернулись — да не пустые.

А велешинские все мужики в тот день как раз на кордоны заступили. Об этой повинности знали заранее, а график дежурств был вывешен на доске около сельского правления, считай, с первых дней. Вот по этой-то самой причине в рейд они и не попали, а проторчали два дня, сменяя друг друга на Рождественском кордоне.

Что и говорить — место для кордона было выбрано удобное, прямо на мосту через Кушалку. Удобное потому, что, во-первых, помня о том, что нежить по какой-то причине, как чёрт от ладана, бежит от воды, а во-вторых, потому, что речка, хоть и крохотная, явилась для нечисти непреодолимой преградой. Мертвые же, в свою очередь, тоже оказались разборчивыми — непонятно по какой причине, меж тем, ведомые чьей-то неведомой волей, либо же своими необъяснимыми инстинктами, пёрли тупо по дорогам, не ища непростых путей. А дорог-то ведущих к Селу от города — всего две. Точнее, одна, но ближе к Селу, от проложенного в последние годы советской власти нового Бежецкого шоссе, отходит так называемое старое Бежецкое. Петляя, дорога идёт через деревни, относившиеся раньше к Кушалинскому, а которые — и к Славненскому колхозам, и, минуя само Кушалино, выходит снова на новое. Вот по нему-то мертвяки и пёрли… А куда, и зачем — то уже не наших умов дело. В чужую, мёртвую башку не заглянешь. И не спросишь — не расскажут…

А как брели эти толпы неупокоенных сограждан от города, так и утыкались в два сельских кордона — один Рождественский, находившийся под контролем велешинского ополчения, и второй — Переложский, на котором стояли, соответственно, переложские мужики. Всё — другого пути дальше, на Рамешки, Бежецк и далее — на Весьегонск, не было.

Вечером, как раз перед рейдом, к уставшим от дневных дел друзьям, как уже повелось, наведался Политыч. Ввалившись в дом, старик скинул свой плащ и сапоги, и развалился в единственном бывшем в доме Срамнова креслице, шевеля пальцами ног. На деревню спускались сентябрьские сумерки. Весь день велешинские мужики посвятили установке заборов, призванных закрыть от шустрой нечисти наиболее доступные пути проникновения к жилью — прогоны, улочки, тропинки. Ещё на прошлой неделе взялись тянуть забор прямо от речки, по заливному лугу к уже существовавшему, но требовавшему апгрейда забору, окружавшему старый, ещё колхозных времён, животноводческий комплекс — коровник да телятник, в которых теперь тоже кипели ремонтные работы. Село готовилось к зиме — и скотине понадобится уход и нормальные условия, чтобы перезимовать. Сказать, что умаялись к вечеру — ничего не сказать. И вроде на воздухе, и вроде работа не такая уж тяжёлая. Однако, всё дело в сноровке. Вон, местные мужики, хоть и хлипкие с виду, в сравнении с тем же Иваном — а с них как с гуся вода. Роют, копают, пилят, тащут что-то — и, кажется, не знают усталости. А тут, с непривычки, так ухайдокались, что и говорить сил не осталось, а завтра-то — на кордон. С другой стороны, время работало против деревни — дед Макар не унимался, подгонял. Уже были отловлены два незадачливых гостя с того света — прямо посередине деревни, да в светлое время, слава Создателю. Плохих дел натворить не успели. А на повестке дня — ремонт крыши и в сельсовете, там не крыша даже — сплошная дыра. Со дня на день дожди ливанут, и тогда…

Умаялись, короче.

— Ну что, бойцы? — ехидно прищурился Политыч. — Всё, запал пропал?

— С непривычки-то пока тяжеловато… — ответил ему Срамнов. — Ну что, босс — завтра в дозор?

— Получается — в дозор. А могло и по-другому выйти…

— Это как так — по другому, Политыч? — привстал с табуретки Иван.

— А, так вы не в курсе! — заулыбался старик. — Алпатовцы в Тверь с поутряни собрались.

— Да ну, блин! — подскочили, как ужаленные, оба. — Рехнулись что ли?! Они хоть представляют себе, что там творится, в Твери?!

— А что делать, робяты? — развёл руками Политыч. — На Селе жрать уже нечего. Всё из магазинов-то, что было, подмели. Потом и газ уже подходит, заканчивается по домам. Транспорт нужен, топливо. Эти… генераторы тоже. Много всего нужно… Не от хороших дел идут на такое.

Политыч сказал и в доме повисла тишина.

— А мы, значит, в дозор?! — кольнул взглядом старика Ваня.

— А мы — в дозор, так. И слава Богу, я тебе скажу. Свои дела у нас.

— Так, Политыч, я, честно говоря, Гришу перестаю понимать. — сказал Фёдор. — Мы-то с Вано — там были, и всю ерунду эту видели. Чего Гриша нас-то не берёт?

— Дак я говорил ему это. — отмахнулся Политыч. — Он принципиально против. Занимайтесь своим делом, говорит. Вот так.

— А ну и ладно, Федь. — обратился к другу Иван. — Пусть идут, а мы посмотрим. Отстоим дозор — крышу надо крыть. Дрова потом получим уже наконец, наверное — рубить надо будет. Ну и в разведку, наконец уже.

— Ты, Политыч, давай на Вельшино перебирайся. — переключился на другую тему Фёдор. — Вон, напротив дом пустой. До холодов.

— Да я-то непротив, а что ваш Колычев скажет?

— А что он скажет?! Завтра поставим вопрос перед ним…

— Про людей к нам в группу говорил с Алпатовым? — спросил Политыча Иван.

— Да говорил, конечно. — ответил ему старик. — Да всё недосуг ему, сами, говорит, пока разбирайтесь.

— Ну понятно. — протянул Иван. — Так я и думал.

— А чего тебе не так? — перебил желавшего продолжить причитать Ивана Степан Политыч. — На довольствие записали — и на продовольственное, и на дровяное. Обожди: не до нас пока. Но дела будут. Я прикидывал уже с чего начнём. А на то и народу много не нужно — и сами, втроём пока, управимся.

— Ну поделись тогда, старшой, раз прикидывал. — пододвинул свой табурет вплотную к Политычу, Фёдор. — Оно может и нам полезно будет — знать-то. А то и подскажем что путное.

— Да за окно глянь, Федя. — показал пальцем на сгущающиеся на улице сумерки Политыч. — Вон уже что на улице. Темнеет. А мне ещё в Кушалино педали крутить — по темноте не больно хочется. Да и к шести завтра опять сюды — а када спать-то? Вот, завтра, на дозоре и поговорим обо всём.

— А и правда — темнеет. — согласился, хищно улыбаясь, Иван. — Ты, Политыч, давай оставайся лучше. Смысл тебе на Село ехать — какой? А у нас, вон, банька готова. Пойдём — попаримся, а заодно расскажешь. Снотворного примем помалу — и баиньки, а уж завтра — в дозор.

— Ниии, робята, не смущайте! — поднял обе руки старик. — Надо ехать. И так я вполне бездомный. Так и тут скитаться совращаете!

— А ты это зря так говоришь нам, Степан Политыч. — покачал головой Срамнов. — Вроде как — плохое тебе что-то предлагаем. Обидно даже как-то. Я думаю, как скоро мы теперь вроде как семья боевая, таких рассуждений быть не должно. Поэтому — мой, вернее — наш — дом, это и твой дом тоже. По-хорошему если, то вообще надо мне предложить тебе сюда, к нам, перебраться. Да тесновато у нас, если честно. Маленький домушка совсем. Но это мало что меняет, отец. И Вано верно говорит — смысла тебе на Село пилить нет никакого, так что — не обижай подчинённых, старшой. Вон диван — будь как дома, Политыч.

— Ну это ты, Федь… — зачесал голову обеими руками старик. — Я ж ведь ничего худого-то сказать не хотел. А и ты старика пойми — мыкаюсь по Селу, где примут, с Того дня. Я ж ить рассказывал… Худо оно, када свово дома-то нету.

Старик так расчувствовался, что на глазу блестнула скупая слеза. Словно злясь на себя за слабость, Политыч резко смахнул её, и молча, упёрся взглядом в пол.

— Ты не стесняйся нас с Иваном, Степан Политыч. — положил руку на плечо лесника Срамнов. — Я вон тоже, на грани живу, если честно. Мы, отец, вместе с тобой и о жене твоей скорбим, и о дочери. А сына своего, Виктора, ты подожди ещё, не хорони. Бог даст, жив он…

Политыч встал со своего кресла, и, как был, в носках, обнял Фёдора. Молча, глотая слёзы, старик всё крепче и крепче прижимал к груди молодого человека, годившегося ему в сыновья, хоть и знал его всего месяц или около того. Ваня, наблюдая эту трогательную сцену, махнул рукой, и подойдя, крепко обнял их обоих.

— Мы теперь одна семья, раз жизнь так распорядилась, мужики. — сказал он. — И ты, Степан Политыч, вроде как за отца нам теперь. Я вот отца своего и не помню — ушёл от нас с мамой он, когда я маленьким совсем был… А мамы уж восемь лет как не стало. У Федьки тоже вся семья не пойми где — дай Бог, живы и здоровы. И ты, Политыч, один теперь остался… Все мы, мужики, теперь поодиночке вроде как, а надо — чтоб вместе были, как одна семья. Так и надо — а нас трое уже. А как Христос сказал, где двое или трое собрались во имя Его, там и Он сам посреди них. Значит, с нами Бог, а с Богом ничего не страшно нам — всё переможем.

— Это ты хорошо сказал, Ваня. — утирая стариковскую слезу, сказал Степан Политыч. — Верно подметил. Так что, был один сынок у меня, а теперь трое будет. Божьей помощью да нашими молитвами, глядишь, и Витька найдётся.

— Семья. — словно заколачивая буквы в пол, проговорил, вытянув вперёд кулак, Фёдор.

— Семья. — хлопнул по руке друга своей ладонью, Иван.

— Семья. — накрыл своей рукой ладони друзей Политыч. — Все друг за дружку, и с Божьей помощью.

Наутро всех растолкал Политыч, ранняя птаха.

— Давайте, подымайтесь, робята, некогда спать! — бубнил, расталкивая храпящих после вчерашней баньки и бутылки «Кэптэн Морган», старик. — Шесть ужо! Да что ж с вами делать-то! Хоть водой поливай их.

— Эээ, не надо водой, Политыч! — потирая сонные глаза, пробубнил Иван. — Щас, сами повылазим…

Фёдор с Иваном встали, и в надежде умыться, начали топать босиком по дощатому полу, натыкаясь на стулья и друг на друга.

— Послал Господь подельничков! — дивился Политыч, наблюдая эту картину. — Конец Света на дворе, а они всё никак выспаться не могут. Разведчики, мать вашу! И как с вами, такими, в лес-то идти? Оболтусы!

— А вчера сынками называл… — пробормотал Ваня, натягивая штаны. В кухоньке раздался грохот — Фёдор, отправившийся к умывальнику, свалил что-то на пол.

— Ну что с вас взять, с московских?! — махнул рукой направившийся к двери старик. — Так вот и прожили всю жизнь — вкусно жрали да долго спали. От того такая Напасть и вышла. Ну ничего, жизнь-то научит. Собирайтесь шустрее, наряжайтесь, девки. Чайник поспел, да кашу сварил вам. В огороде всё.

Как бы ни причитал Политыч, всё-таки собрались друзья быстро, и позавтракав кашей с чаем, прихватив своё снаряжение и оружие, все трое направились к правлению, где был назначен сбор велешинским мужикам, отходящим в дозор. Когда явились, оказалось что они ещё далеко не последние — половина дозора ещё допивала чаи по домам. Поздоровались с уже собравшимися мужиками, подкатила дозорная «буханка». Все разговоры были про сегодняшний рейд в Тверь — кушалинские мужики снялись и укатили ещё по самой ранней зорьке, и то — дай Бог управиться. Стояли, курили, делились мыслями и опасениями. Ведь это им придётся, а не кому-то иному, встречать рейдеров, как говориться, со щитом иль на щите. Политыч ругался на чём свет стоит на изнеженных сельчан, не способных вовремя собраться на службу даже в такое время. Опоздавшие по-одному подтягивались и тут же получали строгий нагоняй от старика, назначенного старшим в дозор. Наконец-таки, все собрались, и Политыч дал отмашку грузиться в «буханку».

Через пятнадцать минут велешинские уже принимали пост у кушалинских мужиков.

К мертвецам — обоих видов, и тем, кто навеки упокоился, и к тем, что в страшном своём посмертии продолжают бродить, ведомые своим лютым голодом — люди уже привыкли. Более того, верным будет и такое утверждение — трупы стали неотъемлемым элементом окружающей действительности, так чего удивляться тому, что, сменив на кордоне отправившихся по домам «кушалов» и проверив по-быстрому территорию вокруг кордона — под мостом, в кустах, в кюветах — команда Политыча расположилась на брёвнах, перегораживающих половину моста, прямо рядом с кучей останков, любовно нарубленных их сменщиками. Уже отъезжая, Валерка Паратов, старший по кушалинской смене, теребя свежую, только немного отросшую бородку, извинялся:

— Это, Политыч… Мы этих-то тут вон сволокли в кучу. Ночью как прорвало. Валили, как из рога изобилия, мать их. Все косы ступились аж… Ну вы, это — не серчайте: спалить эту чёртову кучу надо бы. Вон, дровами обложите, да к Богу их, на небеса.

— Нужны они Богу, Валер… — ответил ему Степан Политыч, прикидывая — как-бы сподручнее было избавиться от такого мерзкого соседства. — Вы тоже придумали — вон, прямо к мосту наволокли их. Зачем? — ведь надо было в низину отволочь, и там бы спалили. А теперь — нюхай, как воняют они. И мух — сонмище. Вот привезёшь своих «кушалов» нам на смену — мы ещё ту кучу вам наковыряем.

Велешинские ребята, обступившие Политыча, загоготали.

— Дак говорю тебе, Степан Политыч! Не успели мы. Вон, Савелич, последнего покрошил уже на глазах у Алпатова. — закипая, оправдывался Валера. — Мужиков пропустили — по Рождеству прошлись, да ещё двоих упокоили. Ты вообще, смотри, какие-то они продуманные пошли, мряки-то. И по-живее вроде, и ломятся только в темноте, гурьбой. Так что, вы тут внимательнее, мужики.

— Хер с вами, Валера. Приберём тут, за вами. — махнул рукой старик. — Но ты тоже подумай: так не годится. Мы вам что тут — мортусами записались?

Народ, дивясь на новое, звучное определение вида их деятельности, снова захихикал.

— А то кто же?! — засмеявшись, принял вызов Политыча Валера. — Мортусы — мы теперь и есть мортусы. По другому и не скажешь — это ты хорошо подметил, дядя Степан. А кстати: в баньку пойдёте, там болотных сапог две пары и плащи резиновые с рукавицами найдёте — это чтоб мертвячину таскать. И мужики мои крючья изготовили, тоже там, в предбаннике стоят. Мортусам — оно без крючьев никуда.

— Ладно уже, давай, поезжай, мортус. — улыбаясь, отшутился старик.

— Поедем. Бог вам в помощь, коллеги! — Валера захлопнул дверцу «буханки», и автобусик, набирая скорость, запылил в сторону Села.

— Ладно, робяты. — собрал вокруг себя оставшихся мужиков Политыч. — Заступили, кажись. Ну и хорошо. Сделаем вот что: разбредаться не будем и по деревне шарить не пойдём — всё и до нас тут обшарено уже. Значит, ты, Никита и ты, Васёк — идите в баню и посмотрите, что там нам кушалы оставили. И тащите сюда весь скарб ихний, про который Парат нам тут щас вещал. Валера, ты и ты, Колян — вы идите вон тот забор разбирать. И так действуйте: один доски ломает, другой наготове с косой, чтоб не случилось чего. Забор-то больно лишний тута — весь поворот загораживает, а из досок вон, в низине, кострище сложим. Туда и волоките всю эту трухлю… А мы: я, Фёдор да Иван посмотрим тут пока.

Мужики, назначенные Политычем на дела, разошлись по двое, и старик, наблюдая за ними, щурил глаза.

— То ли действительно лучше видеть стал, то ли дурь в башке какая на фоне всего этого. — пробурчал старик, обращаясь к друзьям.

— А сам-то как думаешь, Степан Политыч? — спросил его Ваня.

— А не знаю, чего и думать. — присел рядом с ним лесник. — Вон, на Село, в правление, старик Русков вчерась припёрся, аккурат в обед. Про него уж все забыли — думали, что схарчили его мряки в первые-то дни. Ан нет — сам, и на своих ногах. А мужики говорят — раковый он был, при смерти. Вон как оно бывает-то.

— Да уж, мистика. — согласился Срамнов. — И у нас тоже соседка, через дом. Баба Маня. Тоже неходячая была, говорят. А теперь вон — бегает. Значит, что-то такое всё же происходит… А кто он такой-то, Русков этот?

— Да кто… — добывая папиросу из пачки, сказал Политыч. — Бухгалтером в колхозе у нас был сколько помню себя. Хороший такой старикан, знающий. Весь колхозный расклад назубок знал — ночью разбуди, про каждый винтик тебе всё расскажет. А как колхоз загнулся, так и он сдавать начал… Пьянка сгубила — как и многих. А всё ж — вишь ты: выполз… И такое там Гришке устроил — мать моя!

— А чего это он? — удивился Федя.

— Да орал, как оглашенный. Порядок теперешний материл. — выпустил облако дыма дед. — Всё не так, говорит, и всё не то. Не тем, мол, Алпатов занимается — а надо другим. На самом что деле было — я не знаю: я ж там не был. А может и прав в чём Русков… Наорал в правлении — и в церковь к отцу Паисию попёрся. А уж о чём там они с ним полночи говорили, никто не знает.

— Если честно, то мы тоже от Гришиных дел не в восторге. — заметил Ваня. — Уже осень на дворе — а сельхозработами по-взрослому никто не занимается. С дровами, как понимаю, дела тоже ни шатко — ни валко идут. До зимы-то, однозначно, сколько надо не запасут. Зато рейды, рейды, рейды… Я теперь так думаю: у каждого должна специализация быть. Одни в поле, другие на дровах, третьи со скотиной, четвёртые с оружием. Взять вот хотя бы нас, Политыч: мы, типа, разведчики. То есть наша задача — разведывать в округе, где чё происходит, где люди остались, а где — нет, где добро какое полезное и что нового с нежитью, так ведь?

— Так. — кивнул головой, внимательно прислушиваясь к словам Ивана, Политыч.

— Ну а мы что?! — развёл руками Иван. — Вот в дозор нас поставили. Не, я не против — это тоже надо. Кто-то и в дозоре должен быть. Вот вернёмся щас — крышу в правлении чинить поставят. Про дрова я уже говорил — самим, по всей видимости, заготавливать нужно. К тому же — самое время грибочков набрать, зима впереди. И где мы сели — там и слезем, потому что реально — мы не готовы. И задницу нам прикрыть некому — у всех свои заботы. А время идёт — скоро белые мухи полетят…

— Согласен по всем пунктам. — хлопнул друга по плечу Срамнов. — Херовый порядок установился, я считаю. Не хочу судить, но сдаётся мне — у Гриши смещение приоритетов с мародёркой этой. Ясно, что без неё никуда, но мародёрят-то человек сто пятьдесят, а в округе больше тысячи народу. И эта тысяча реально не знает, чем заняться в первую очередь. А ориентиров никто не даёт, вот и тащит каждого в свою сторону. А на Селе щас такой человек нужен — который все приоритеты расставит, и каждому место определит. Каждый должен своим делом заниматься — и в нём совершенствоваться. Нас разведчиками поставили — давайте, мужики, будет разведчиками. Ты, Степан Политыч, говорил вчера — идеями богат? Самое время их озвучить, я считаю.

Беседу прервал свист со стороны деревни. Никита и Василий, велешинские мужики в возрасте, наряженные так, словно собрались не иначе как на болото — в резиновых плащах, болотных сапогах и респираторах, ворошили крючьями кучу мёртвых тел, матерясь и пытаясь отгонять мух, вьющихся тучами над разлагающейся плотью.

— Политыч! — сняв с лица респиратор и размахивая руками крикнул Никита. — Чё там расселись-та? Идите — ка сюда!

Политыч нехотя поднялся и перелез через брёвна, заменявшие тут шлагбаум. Недовольно бубня что-то себе под нос, старик направился к мужикам, стоящим около кучи с трупами.

— Чё тут у вас? — спросил он, подходя.

— А сам гляди. — прошепелявил из-под респиратора Вася. — Вон тут их сколько. И смотри — вон: руки, ноги отдельно. Хочешь сказать, Политыч, чтобы мы их отсюдова, из кучи туды, за мост волохали? Это нахуй — и сами ухайдокаемся, пока всё перетащим и мост весь в кровище и дерьме изговняем. Оно нам надо? — чуешь, какая вонища стоит, Политыч?

Старик, кхекая, прикрыл нос и рот ладонью, кивая Василию.

— И там такая будет. — подытожил сказанное тот. — Вон — всё в дерьме. Только стронь эту кучу… Короче — тут палить их будем. Никита вон — бутыль с жидкостью для розжига из бани прихватил. Ну и вонища же, блять!

— А чего мелочиться-то? — поддержал Василия Никита, усатый мужик под пятьдесят. — Один чёрт в Рождестве никто больше не живёт.

— Палите! — бросил Политыч, направившись вон, подальшей от смердящей горки.

Вчетвером, мужики накидали на гору останков доски, поленья, шины и щедро полив жидкостью, подожгли. Пламя с хлопком охватило дерево и через несколько минут, бросая блики вокруг, уже пылал огромный костёр, ужасающий своей сутью. Воздух наполнился мерзким смрадом горящей плоти. Мужики, быстро покидав в пламя оставшиеся доски, бегом направились к кордону. Перепрыгнув через брёвна, густо матерясь и поминая кушалинскую смену, поскидывали плащи и сапоги. Швырнув пропитавшиеся мразным духом палёной мертвячины респираторы на асфальт, мужики жадно глотали воду из бутыли, отнимая её друг у друга.

Фёдор, прищурив глаз, всматривался в полыхавший погребальный костёр.

— Неа… — критично протянул он. — Маловато будет…

— Чего маловато-то тебе? — отдуваясь, спросил Василий.

— Чего-чего… Дров, мля, маловато. — ответил Срамнов. — Не прогорят трупы. Если бы вы их на костёр сверху навалили бы — тогда да. А так — не прогорят. Придётся ещё дров досыпать.

— Хуя ты умный, Федя. — злобно проговорил Никита. — Вон, дерьмище-то одевай, да иди сам туда. Досыпай, перекладывай. Пиздить-то — оно не мешки ворочать.

— А чё ты заводишься-то, Никит? — зыркнул на соседа Срамнов. — Я тебя, что-ли, на трупы поставил?! Какая разница, кому идти — мне, тебе? Предъявы свои Паратову кидай, хули ты на меня-то зыркаешь?

— Да ты, вместо того, чтобы базарить тут, лучше поди да сделай сам, как другим советуешь. Правильно я говорю, Вась? — аппелировал к своему другу Никита. — Чё ты, поди сходи, сделай как надо-то. Только ебало-то прикрой чем, а то там пахнет нехорошо, Федя.

— Мужики! Ну вы чё! — раздвинул руками вставших друг напротив друга Фёдора и Никиту Васин. — Сраться ещё не хватало!

Фёдор, недобро ухмыляясь, поставил автомат и нагнулся поднять плащ и сапоги. Ваня, зыркнув на Никиту, подхватил второй комплект. Политыч, покуривая, наблюдал, чем же закончится эта, так и не успевшая по-серьёзному возникнуть, ссора между двумя его людьми.

— Пошли, Вань. — махнул другу рукой, перелезая через бревно Фёдор. — Доделаем как следует то, с чем наши девочки не справились.

Иван ехидно захихикал, перехватывая свою укрючину. Услышав такое неприкрытое оскорбление со стороны Срамнова, Никита, присевший было, вскочил, но Политыч толкнул его обратно, на бревно.

— И не думай, Никита. — покачал головой старик, провожая взглядом удаляющиеся фигуры Ивана и Фёдора. — Пусть идут, а ты посиди. Ни к чему оно нам.

— Да я его за такие слова…!!! — закипая, бушевал мужик.

— Да чего «ты его»? — закрывая собою направление, тихо сказал Политыч. — Как бы не наоборот. Что Федька, что Ванька — здоровые, как бычары. Ванька — так тот вообще боксёр… Посиди.

— Не, дед Степан, чё за дела-то? — вытянув в сторону ушедших к полыхающему кострищу друзей затараторил Васёк. — Чё они так с нами?! Мы кто им тут, на?

— Фёдор-то, он вас что, трогал — нет? — повысил голос старик. — Вроде нет, а, Вась?! Он по делу сказал, а вы как петухи сразу…

— Ну, ты это, про петухов-то, отец… — окончательно выходя из себя бросил Никита.

— Да ты успокойся уже! — повернулся к нему лесник. — Не про то я имел ввиду, к словам-то моим шибко не цепляйся! Вспыльчивые они, оказывается. А мне тут, на кордоне, вспыльчивость свою чтоб по задницам своим, обратно, позасовывали! Я тут…

Политыч, уже разошедшийся, продолжал бы свою лекцию и дальше, но именно в этот момент старика прервал появившийся вдруг и быстро нарастающий рёв мощного мотора со стороны Твери. Перепалка сразу заглохла, и все пятеро мужиков, выяснявших за правду на мосту, схватились за оружие. Фёдор с Иваном, волочившие по дороге к кострищу вырванный с корнями из земли толстенный столб, бросили его поперёк дороги и изо всех сил рванули обратно на мост, при этом полы прорезиненных плащей друзей развевались за ними, словно у киношных рыцарей. Словно устремившись не смотря ни на что, в последней попытке догнать убегающих друзей, из-за поворота, визжа покрышками, вылетела чёрная «Ауди» с растрёпанной мордой и мятым капотом, на тверских, шестьдесят девятых, номерах. Судя по характеру повреждений, которые зафиксировали мужики, как только иномарка с юзом затормозила перед столбом, любезно брошенным прямо на дороге друзьями, автомобиль однозначно побывал недавно в весёлых приключениях. Об этом говорила и шипящая струйка анифриза, рисовавшая лужицу на асфальте под радиатором. Водительская дверь машины, со скрипом отогнув оторванное крыло открылась и из неё, прихрамывая, вылез парень лет тридцати, в красной бейсболке и кожаной куртке с надорванным левым рукавом. В руках парня показалась «сайга». Выбравшись из автомобиля, парень забегал выпученными глазами по фигурам державшим его на мушке мужиков и пылающему справа костру, распространявшему окрест невыносимую вонь. Видимо, рассмотрев наконец, что же такое там так жарко пылает и похрустывает, он вдруг резко согнулся. Беднягу вырвало.

— Эй, родимый! — крикнул ему Валера. — Ружо-то оставь в машине, да иди сюда, к нам!

Парня снова стошнило, да при этом бейсболка свалилась с его головы, прямо в лужу того, что минуту назад являлось содержимым его желудка. Парень поднял её, и стряхнув, бросил в салон, куда следом отправился и его карабин. Прихрамывая, он поднял руки на высоту плеч и направился к мосту.

— Место встречи изменить нельзя. — проговорил, обращаясь к Фёдору и Ивану, Степан Политыч, пока парень из «Ауди» хромал в их направлении.

— Чьих ты будешь-то, сынок? — разглядывая его, осведомился Политыч. — Какими судьбами к нам? Не заплутал ли, часом?

— Волков я… — пробормотал парень, оперевшись на брёвна.

— Тюю! — присвистнул Колян. — А Кутина где забыл?!

— Саня меня зовут, Волков. — не обращая внимание на шуточки Коляна, повторил парень. — Еду на Кушалино, дом там у нас, дедов.

— Постой-ка. — присматриваясь к нему, протянул старик. — Не старику ли Кондрату Волкову, что МТС заведовал при колхозе, кем приходишься?

— Ну да. Дед это мой, по матери…

— Как же. Знавал я твово деда-то.

— Дык я поеду тогда?

— Обожди пока. — вытянул руку ладонью вперёд лесник. — Можа, документ какой покажешь?

Саня похлопал себя по карманам и вынул из куртки портмоне. Достал паспорт, права.

— Вот, смотрите.

— И вправду. — посмотрев мельком, Политыч вернул ему документы. — А теперь куртку-то сыми. Покажись-ка нам — не покусали ли тебя часом? А то, видать, попал ты в жернова, парень.

Волков, кривясь от боли, снял куртку, и бросив её на брёвна, повернулся перед стариком разведя руки в стороны.

— Целый я… Так что — пропустите, мужики?

— Погодь-ка, земляк! — перелез к нему через брёвна Василий. — А сам-то откуда ты?

— С Твери, а откуда ещё?! — показал рукой в направлении города Саня.

— Сочиняешь. — отмахнулся Срамнов. — Были мы там, видели что там творилось. Из Твери уж месяц как никого… Если врёшь, то хотелось бы понимать с какой целью.

Волков посмотрел в лицо Фёдора пустыми — абсолютно пустыми — глазами. Затем, покрутив молча головой, присел на бревно.

— Попить найдёте? — тихо спросил он.

— На, пей. — протянул ему бутыль с водой Вася.

Саша сделал несколько глотков и вернул бутыль, вытирая губы рукавом.

— А всё же. — сел рядом с ним Фёдор. — Ты на мой вопрос не ответил.

— Долго рассказывать. — снова глянул на него Волков. — Готов слушать?

— А ты попробуй. Время у нас есть.

Волков достал из кармана смятую пачку сигарет и стал шарить по карманам, в надежде найти спички или зажигалку. Фёдор услужливо чиркнул своей.

— Спасибо. — тихо поблагодарил Саня. — С Твери еду. У друга моего, Вовки, нас эта галиматья застала. Царство ему, и всей его семье, Небесное… Дом у него большой, коттедж, прямо на берегу Волги, за Первомаем, наверное, знаете… Мы в тот день поутру ещё патронами да жратвой затарились. Набили машину и к нему приехали. Семью он хотел к тестю отправить… А тут к вечеру и началось — поки повалили, как снег на голову, лавиной. Там ещё кладбище за пару километров… Закрылись в доме, забаррикадировались. Вот там всё время и сидели, в доме, у Вовки…

— Фига вы твёрдые, мужики! — удивился Иван. — Больше месяца взаперти!

— Хреново, конечно, было. — не обращая внимание на реплику Вани, продолжил Саша. — Электричество вырубилось сразу, кругом пожары… Одно хорошо — у Вовки скважина артезианская прямо в гараже. И генератор. А еды хватало… Мертвецы осадили нас как надо! — трупов по тридцать — сорок единовременно во дворе топталось, весь газон перепахали, бляди. Мы их с Вовкой сперва с чердака отстреливали, идиоты. А потом они вонять начали. Эта вонь до сих пор в горле комом стоит. Вон, вы их сжигаете, а я смотреть не могу — блевать тянет. Мы бы там, в коттедже, до Второго Пришествия, наверное, сидеть бы могли. И к вони привыкли, и к дыму, и к покам этим. Туалет, правда, приказал — что-то сломалось там или поки до отстойной ямы добрались и сломали. Примостырились в вёдра гадить, и им прямо на головы с балкона выплёскивали. Они, мужики, оказываются и дерьмом не брезгуют — жрут, как миленькие… Только у девок Вовкиных крышу рвануло, у бедняжек… А как позавчера призраки появились, с ними вообще плохо стало. Ну, а сегодня ночью Тонька дверь открыла… Они и ворвались. Ну, поки. Вовку, Тоньку, дочку их сожрали вмиг… А я в гараже воду набирал в канистры. И слышал всё. Тоня, она уже последние дни на грани была. Ну и… Вована жалко! По дури, бля, сгинул друган мой! Внатуре говорят — в такие времена лучше одному…

— Эт точно! — поддакнул рассказчику Ваня. — Да ты продолжай!

Саня докурив сигарету прикурил от неё же следующую. Руки парня нешуточно тряслись.

— А чё тут продолжать? «Авоська» моя тут же в гараже стояла, а «сайгу» я и так с собой таскал везде — даже и в сортир. Прыгнул, завёл. Вышиб гаражные ворота, потом те, что на участок. Дом поджёг я Вовкин… Не дело им с этими блядьми бродить. Ну, и на Бежецкое. По дороге обстреляли меня. Как ворота вышибал — об руль здорово приложило: вся бочина ноет и нога немеет. Хорошо, что подушка не сработала — не пристёгивался, а то там бы и хана мне…

— Подожди, а вот ты говоришь — призраки… — остановил Саню Фёдор. — Чё это за призраки такие?

Саня Волков ухмыльнулся.

— Как, вы не знаете?! Призраки — как призраки: белёсые, полупрозрачные. Страшные до жопы. Я так думаю, что те, которые померли или которых поки пожрали — тоже поками становятся в свою очередь, а те, у которых тел больше нет по каким-то причинам — те, как раз, призраками. И я вам так скажу, мужики — с поками-то всё ясно — типа, мертвецы они, а вот призраки, эти внатуре жуткие. Пугают — тока в путь.

— То есть, ты хочешь сказать — призраки эти, что — привидения что ли? — переспросил его Политыч.

— Да как хочешь их называй, отец. — ответил Саня. — Духи, приведения, призраки, ещё кто… У вас их что, нету?!

— Да впервые слышим! — округлил глаза Колян.

— Вон как. — покрутил головой Волков. — Ну ничё, ожидайте — будут. С этим делом теперь везде так — сначало одно, а потом другое дерьмо появляется. Так что готовьтесь, мужики — со дня на день.

— Да типун тебе на язык! — махнул на него рукой Никита.

— А типун, не типун — мне теперь по хую. Сначала война, потом поки, теперь — призраки. Вытерпим одно, Бог другое пошлёт. Потому что пиздец нам настал, мужики. Вас зовут-то хоть как?

По очереди, люди Политыча представились Волкову и пожали парню руку.

— Так я рассказал всё вроде. Поеду? — снова обратился к Политычу Саша.

— Обожди ещё. Стреляли в тебя, говоришь. А кто стрелял-то? И что там, в городе-то теперь? Наши-то мужики, кушалински, сёдня на город мародёрить ить поехали…

— А чё говорить… Одни поки в городе. Ну, мародёрят вроде, слышал. Постреливают изредка. А ваши, не ваши — откуда знать.

— Да. Молодец Алпатов. Вовремя подсуетился. — скрипя зубами, процедил Ваня.

— Постой, Алпатов? — остановился Саня. — Гришаня?!

— Дык да! — спохватился Политыч. — Он теперича старший на всё Село.

— Опа. — улыбнулся Волков. — Ну-ну!

— А чё такое? — удивились мужики.

— Так он с братаном моим двоюродным, Диманом, по детству ещё, корешил. Хорошо знаю его.

— Ладно, Саня. Езжай уже. Только воды долей в радиатор — вона лужа на асфальте. И в правление зайди, что у церкви. Отмечаться новоприбывшим велено. Ты по делу-то кто? — спросил Степан Политыч.

— Автомеханик. Моторист.

Волков залил в радиатор воды из реки и завёл свою «авоську». Мужики отодвинули брёвна с проезда, пропуская его на Село. Миновав кордон, потрёпанная иномарка медленно поплелась вверх по дороге. Все стояли молча провожая её глазами.

— Ну вот вам и ещё одна история. — нарушив общее молчание, выдавил слова Политыч. — Даа. Ну ладно: руки в ноги давайте, все вместе с кучей того дерьма закончим, дожжём. И давайте вот что, мужики: чтоб не было больше грызни никакой. Всё, работаем.

До заката люди Политыча спалили гору мертвецов и, выкопав рядом яму, сгребли в неё ещё дымящиеся кости и черепа. Засыпали, но мерзкий дух горелого мяса ещё долго не отпускал мужиков. Вся их одежда пропиталась этой мерзкой, выворачивающей наружу душу, вонью. Закончив этот скорбный труд, разожгли ещё костёр — на краю моста. Холодало… Вскипятили чай и тихо обсуждали новости, принесённые из города Волковым. В существование призраков мужикам как-то не очень верилось, однако в глубине души каждый понимал — эти гости не за горами. Однако куда раньше призраков, во втором часу ночи, со стороны Твери, выплыли огни фар. Сначала одни, затем вторые и спустя несколько минут в деревню втянулась автоколонна. Домой возвращалась группа Гриши Алпатова…

После этого, первого, рейда в город Гришу как будто черти в оборот взяли. Не успели кушалинские бабы отплакать по погибшим в том рейде мужикам, не успели батюшки отчитать все поминовения, несколько дней всего прошло, как вернулись — Григорий уже снова носился по Селу, планируя новый набег. Ночами засиживался сам и его ближайшие мужики в правлении, в клубах папиросного дыма, таких, что впору вешать, как говорят люди, топор, склонившись над картами города и области, анализируя ошибки прошлого рейда и строя планы на новый. Задерживаться с ним Алпатов не собирался — было заметно невооружённым глазом, как сильно взяла власть над мужиком эта мародёрская романтика. Текущие хозяйственные дела в общине двигались ни шатко, ни валко — существенного внимания им никто не уделял. Мужики, назначенные на руководство артелями — дровяной, полевой, технической — тянули свои обязанности особо не утруждаясь — день прошёл, и Бог с ним. Удивительного мало — так всегда и бывает, когда смещаются приоритеты и нет твёрдой руки над людьми, не особо привычными к мобилизационному, в сущности, укладу. А заниматься этими текущими делами надо отрешившись от всего остального, ну а Григорий последние дни их просто не касался. Старик Русков потрясал своей клюкой, призывая внимание сельского руководства к этим проблемам, но толку никакого не добился. Пытался и отец Паисий взывать к разуму мужиков, но Алпатов отмахивался — вот, мол, наладим снабжение общины из умирающего города в первую очередь, тогда и займёмся этими хозяйственными вопросами. Предлагал, предлагал ведь настоятель разделить функциональное руководство на Селе — и выделить должность старшего по хозяйству, возложив её на Петра Васильевича… Нет, Алпатов был непрошибаемым, твердил одно, поддерживаемый всей своей кушалинской кликой: проблемы надо решать по очерёдности, начиная с важнейшей. А важнейшей для него была мародёрка.

Ну, а время шло. И становилось очевидно, что недалёкая уже зима выдастся и голодной, и холодной — что с продовольствием, что с дровами были проблемы. Пока Алпатов и его мужики носились со своими планами, перевезли на Вельшино Политыча со всем его нехитрым хозяйством, договорившись напрямую с Макаром Степанычем. Поселили в пустующий дом, принадлежавший тверским дачникам, вместе привели в порядок хозяйство. Колычев и сам был рад переезду Степана Политыча, старики нашли друг друга. Чаёвничали по вечерам, строили планы на обустройство дел на деревне — обоим было ясно, что сельскому руководству не до их проблем, надо выбираться как-то самим. Не спаянная ничем, кроме страха и неизвестности, община медленно растекалась…

А на Вельшине наоборот, с переездом Политыча, дела закипели. Колычев, собрав общий сход, поделился с соседями своим видением ситуации на Селе и заключил, что при таких делах чуда ждать неча: ни дрова, ни жратва сами не появятся. Надо действовать своими силами, а велешинские мужики постоянно разбазарены, кто где — то на кордонах, то в патрулях, то на ещё каких работах. Решили миром, что, коли уж, Алпатову до их проблем дела нет, положить на общественное и заняться собственным.

Откладывать не стали — уже на следующее утро в лесу завизжали пилы и застучали топоры. Валили и сосну — строиться-то надо, и берёзу — на дрова. С Божьей помощью, работали три дня, и без происшествий. Сваленные стволы волокли трактором на деревню, а уж там разбирались с деревом — что куда. Сам собою встал вопрос — нужна лесопилка, станки. А ближайшая — в Арининском, если Кушалинскую в расчёт не принимать.

Вечером Политыч собрал Колычева, Фёдора и Ивана, и предложил, коль скоро уж они — штатные разведчики, наведаться назавтра на арининскую лесопилку. С идеей никто не спорил, но больно уж много «но» всяких набиралось. Станки-то — они куда денутся? Если только кушалы первыми подсуетятся — но тем сейчас не до того: Алпатов через пару дней новый рейд в Тверь надумал. До Арининского-то рукой подать — сорок минут пешим ходом, а там что делать? Станок — не бревно, его втроём вручную в кузов не закинешь, да и то взять: электричества-то нет. Вот тут Политыч и раскрыл свои карты: оказывается, года три назад, бывал он там — брус заказывал, и видел — стоит армейская передвижная электростанция под навесом. Каково уж её состояние — это неизвестно, но с этим и на деревне разобраться можно. Было бы с чем разбираться! Приволочь её и Федин вездеход в состоянии. А вот что дальше делать и как с ней быть — понимания не было. Никто из мужиков с таким оборудованием не сталкивался, и тут Ваня вспомнил про Саню Волкова. Гадать не стали — пока старики обдумывали детали, Фёдор завёл свой «пинц» и, вместе с Иваном, рванул на Село — разыскивать Волкова. Теперь всё просто — тупо заявились в правление за справкой. Туда их не пустили — внутри Алпатов совещался со своими мужиками, но и не отказали — попросили пару минут на крыльце покурить. Через несколько минут друзья уже знали, где дом Сашки, и направились прямо к нему.

Волков друзьям был рад. Уже неделю парень ошивался на Селе, один, а дела для него так и не нашлось. Днём потихоньку ковырялся со своей машиной, приводя её в чувство, по вечерам сидел в доме заперевшись. Пару раз ходил в патруль по разнарядке — понял, не его это… Визиту Феди с Иваном он обрадовался и, не раздумывая, согласился. Погрузили Санины иструменты в «пинц» и вернулись на деревню, чтобы уже с утра двинуть на лесопилку.

Волков был действительно механиком от Бога. Когда вернулись обратно, притащив в деревню заветную электростанцию, Сашка копался с ней весь день, а к вечеру, фыркнув, генератор ожил. Подключили к сети, проверили — деревню тянет, а уж пару станков запитать проблем не будет. Вот только горючка…

Кушалинские явились на разговор после Службы, вечером. Явился сам Алпатов и с ним пять мужиков, вызвали Колычева, сели прямо на брёвнах, стащенных днём на край деревни. Деревня невелика — слухи ветер носит: по одному, да по двое сходились уставшие, заработавшиеся за день, велешинские мужики на это импровизированное толковище.

— Ну что, Степан Макарыч? — начал Григорий, ковыряя в зубах сорванной сухой травинкой. — Решили обособиться?

Дед Макар с Политычем сидели пнях за на скорую руку сколоченным столиком. Фёдор с Иваном примостились на корточках чуть в стороне, покуривая — разговор обещал быть непростым.

— Ну как обособились, Гриша? — развёл руками дед Колычев. — Другое у нас. А то не было разговора с тобой касаемо всех дел? Был, правильно. А ничего не делается. И зима-то — вот, на носу. Как ты нас не слышишь, пришлось своими силами стараться.

— И что тогда у нас получается, мужики? — спросил Алпатов. — Значит, все сами по себе, вы так предлагаете что-ли? Нехорошо как-то получается, дед Макар. Вроде как решили же — жить одной общиной все. Во всех делах вместе участвовать, а теперь…

— Я тут перебью тебя, Григорий. Ничего? — поднялся Фёдор. — Ты вот говоришь: во всех делах вместе участвовать. Правильно это, и все, наверное, с этим согласны.

Фёдор обвёл взглядом окруживших их деревенских мужиков и те согласно закивали головами, поддерживая своего соседа.

— Только получается, Гриш, что у всех дела эти немного разные, а делать вместе надо те, которые важны тебе. А другие, которые нам важны, это всё потом. Так вроде получается, нет?

— А тебе оно виднее, конечно, Срамнов, что важно, а что нет. — резко ответил Гриша, поднимаясь с бревна. — Ну я не против, Федя — давай вместе разберёмся, пока все здесь. Ты думаешь, коли с Москвы сюда приехал, то всё знаешь лучше всех и во всём охуенно разбираешься — а это не так, я тебе всё по полочкам разберу, раз уж пошёл такой разговор.

— А при чём тут Москва, Гриш? — вылупил глаза Фёдор. — Какая разница — кто откуда? О другом речь: ты говоришь — общие дела. А я говорю тебе — наши дела, а ты зачем-то передёргиваешь…

— Вы не закипайте тут, мужики. — вклинился в начинающуюся перепалку Политыч. — Чтобы не ходить вокруг да около, сам видишь, Гриша — неустрой наметился. Это оттого, что люди всё по-разному видят, каждый по-своему. Заместо того, чтоб к Федьке цепляться — лучше нас послушай, вопросы наши и пожелания. Если видишь где неправые мы — поясни в чём, и объясни понятно. Потому как, наверное, пришёл ты к нам не пугать, а общий язык найти, так?

— Ну, так, Степан Политыч. — согласился, немного успокоившись Григорий.

— А коли так, тады послушай сперва меня, старика. — присел на свой пень, покручивая в пальцах папиросу, Политыч. — А ты, Макар Степаныч, тады поправляй меня, где неправым буду. Вот, Гриша, случился большой неустрой в нашей жизни. Война сперва, а потом и вовсе конец света пришёл. То ли хорошо, то ли худо — не знаю, а только мы тут все выжившие, и нас таких немного. Посмотреть вокруг — тихий ужас, сколько же народу полегло. И у каждого из нас в семьях потери… Нет, нету тут никого, кто родных и близких не лишился бы. Как отец Паисий сказал бы — таков Божий промысел, и я с ним согласен. Но вот случилось это всё уже, и это ещё не конец — что ещё предстоит изведать нам! И правильно ты говоришь, Гриша — общие дела делать надо. А дела энти — оне из порядка выходят, который мы все установить должны. Вот ты, Гриша — тебя народ главным над всем выбрал, и получается, что всем ты должен ведать и на всём руку держать. А чтобы делать всё с умом теперь — большие знания нужны, а у тебя, как я вижу, их нет.

Григорий слушал Политыча нервно затягиваясь и поигрывая желваками.

— А нету их — не потому, что ты нехороший. — продолжал старик. — Выбрали все тебя оттого, что доверяют. Ты воевал, боевой офицер и дело это, военное, ты знаешь. А деревенские наши дела — оне не только мертвяков рубить и добро из города тащить. А ты только этим и дышишь. А другие все дела — оне ж ведь тоже общие, Гриш. Дрова те же, топливо и на земле работать надоть. Ты поставил мужиков старшими над этим всем — и трава не расти. А мы тут всю жисть прожили — и видим: не будет на Вельшино к зиме дров тех же. Такими темпами никак не поспеют…

— Давай объясню я вам, что думаю о том, что ты сейчас тут сказал, Степан Политыч. — перебил старика Алпатов. — Упрёки ваши, наверное, справедливые: всё не успеваем. Но есть важное, а есть самое важное. Как я вижу самое важное сейчас, вот что. Транспорт — раз. Машины, трактора — без них никуда нам. Топливо — два. Без техники — хана нам по зиме, мужики. Дрова, мы их в любое время нарубим — были бы техника, топливо да руки. А как дороги снегом по зиме завалит — в город не попадёшь уже. Чистить-то некому. Поэтому и тороплюсь я из Твери по-максимуму всего вытащить: пока не пропало, не сгорело, не испортилось и снег не выпал. Тогда уж всё — живи на том, что Бог послал. На земле, говоришь, работать, Политыч. Правильно — надо, да только сентябрь к концу идёт. По весне об этом беспокоится станем, и то — техника с топливом нужны опять же. Вы, я вижу, времени зря не теряете — тихой сапой генератор на деревню притащили. А чем заправлять — то его думаете? Он ведь — как прорва, сколько не налей ему солярки — всё сожрёт. У нас в батальоне был такой, в Ичкерии… То, что на земле на следующий год вырастим — тем на следующую зиму и питаться станем, а на эту-то чем людей кормить? А в Твери жратвы ещё полно, и пока не поздно надо её вывозить оттуда. Не одни мы такие умные — и другие есть, кто выжил. В городе нет — нет — да и постреливают. Не мы возьмём — другие возьмут. Потому и тороплюсь… Электричества нет — генераторы нужны. Где их — взять? Опять там же — в городе. Оружие, одежда, боеприпасы — только там. Но пока мы с мужиками этим всем заняты, вы, велешинские, нам клинья сзади заколачиваете. Чё скажешь — молодцы.

Алпатов обошёл собравшееся присутствие по кругу, останавливая цепкий взгляд своих серых глаз на каждом из мужиков и встал, как вкопанный, уставившись на деда Колычева.

— А чиво, Гриша? — привстал с пня Макар Степаныч. — И не зыркай на меня так-то. Что Степан Политыч щас тут сказал — под кажным евоным словом подпишуся. Можа, ты и прав в чём, Гриша. А тока и я скажу тебе: никак не можно одно делать, а про другое забывать — словно и нет ево вовсе. Худого мы тут не делаем, и супротив твоево начальства не выступаем.

Мужики закивали головами, поддерживая своего старосту.

— Всего, что сами мы туда управили — всё тута лежит, на чём сидим. За три дня леса почти на зиму навалили. А если не мы — то кто?!

Алпатов слушал Макара Степаныча не перебивая. Все мужики — и кушалы, и велешинские, тоже хранили молчание, ожидая — чем же закончится этот спор.

— Ну, скажи, Григорий, где мы не то сделали? — взмахнул обеими руками старик Колычев.

— А мы, дед Макар, когда о делах наших с тобой договаривались, вот об чём порешили — каждый своё дело будет делать. Не так, староста? — нагнулся к старику Григорий.

— Ну и было… — замялся в словах Колычев.

— Было… — протянул Алпатов. — А теперь, вишь ты, сплыло видать. Нехуёво обжились вы тут, на Вельшине, люди! Дров себе нарубили, генератор из Арининского — спиздили. Чё уж мелочиться — последние времена, как отец Паисий скажет. Теперь ить — всё можно! Не ошибусь, если предположу: и на станки с лесопилки уже клешни завострили свои поганые, а то и отвинтили их ужо. Чё не так, мужики?! Не прав?!

— А чё добру пропадать? — вышел вперёд Никита. — От вас, кушалов, тёс-то только после смерти теперь получишь!

— Ну ёпты. — ухмыльнулся Алпатов, кивая своим мужикам на Никиту. — Видели? Красавцы… Вон, знакомьтесь, мужики, если кто не знает: Срамнов и друг его…

— Иван. — вызывающе набычился Ваня. — Понимаю, редкое имя, сложное — легко зыбыть.

Григорий недобро зыркнул на него, но, видимо, не имея намеряний устраивать склоку, снова заговорил.

— Иван. Извини — народу больше тыщи, бывает и забываю. Чё с меня взять-то — инвалид, три ранения. Хлеб да соль вам, ребята, у нас в общине. Чё уж… Так вот: эти мужчины да Политыч — никто другие, как разведчики наши.

— Знаем. — кивнул один кушалов, бородатый крепкий мужик в телогрейке с косорезом — за спиной.

— Хорошо, раз так. — продолжал Алпатов, посматривая то и дело на ухмыляющегося Фёдора и прищурившегося Ивана. — Дела у них — не то, что у нас: живут припеваючи, и кроме как о своей жопе, ни о чём их голова не болит.

— Это ты что щас сказал-то, Григорий? — покручивая здоровенной башкой до хруста в позвонках, Иван подался вперёд. Кушалинские тоже напряглись, повскакивали с мест.

— Быкануть решил до кучи?! — упёрся в него Алпатов. — Чё, давай. Самое время: вы сказали — и ладно. А я-то — хуле, помолчать пришёл. Мож спустишь пар, Ваня, да послушаете теперь меня?!

Иван вытянул руку вперёд и нагнул голову, отступая назад и давая Алпатову высказаться.

— Так я повторю: о своём только и печётесь тут. А на нас, почитай, все беженцы на Селе. А многие с голой жопой явились — надо и одеть каждого, и накормить и к делу приобщить, потому что теперь так — кто не работает, тот не ест. Старики не в счёт, конечно… Кого в школу поселили, кого — в больницу: ютятся люди. Пока по деревням да по домам всех расселишь… Мы, что из города вырвали — всё на склады сдали, и из этого, кстати, каждый из вас довольствуется. Что, не так?! А вы генератор скрысили — и себе, всё себе, в родное Вельшино. Вот они и общие дела, мужики! На вас, велешинских, всего делов-то: смену на Рождественском кордоне да разведка. А вы и это побросали — надо дров на зиму запасать, как же!

Мужики молча покуривали, слушая Алпатова и вполголоса обсуждали что-то между собой.

— Политыч! — обратился к старику Алпатов. — Ну, расскажи нам, что ты и твои архаровцы, разведали уже. Давай, не стесняйся — сегодня у нас день упрёков, ты так хорошо меня поучил недавно, теперь давай — поведай нам, как у тебя, твои задачи, хорошо выполняются. Про Арининское мы вкурсе — можешь не рассказывать.

Политыч в сердцах сплюнул и махнул рукой.

— Чё, правда глаза колет? — продолжал Алпатов. — А можно было сделать многое: вас трое, а на такие дела много народу не нужно — плавали, знаем. Смотри сам, Степан Политыч: Ведуново, Сутоки и дальше все деревни к Кимрам. Что там? — мы не знаем. В сторону Рамешек: Минино, Застолбье, а дальше — деревня на деревне, а что там? — мы не знаем. В сторону Микшино да Лихославля — одни деревни сплошные… А Рамешки и Лихославль?! А ну как люди там организованные? — так ведь нет, не знаем. Чего ждёте?! Потом легче не будет — так пока хоть какая-то надежда теплится кого живыми найти… Может, не по силам задача — так ты говори, Степан Политыч!

— Да по силам. — отмахнулся от него старик. — В сторону Рамешек сперва пойдём.

— Когда?

— Дык, на той неделе и пойдём.

— Дык идите! — передразнил старика Алпатов. — А пока вы собираетесь, наши кушалы ещё раз в город за добром наведаются.

— А можно вопрос, Гриш? — снова встал на ноги Срамнов. — Вот ты говоришь: Тверь, в Тверь… А чё нас-то не зовёшь? Мы, может, и московские, а трупаков нарубили не меньше ваших иных, кушалинских. Это отчего так, Григорий? — «в бой идут одни старики» или тупо не доверяем?

— Это ты зачем спросил, Фёдор? Своих дел мало?

— Не мало. Пытливый я — понять хочу. Только не говори мне, типа: «ты хоть знаешь, что там, в городе?!». Знаю. Бывал — в отличии от многих, которые с тобой пошли, да не вернулись.

Глаза Алпатова полыхнули огнём. Григорий метнулся к Феде и сгрёб за воротник, наматывая ткань на руку.

— Не вернулись, да! Они у меня, эти мужики, вот они где! — схватил свободной рукой себя за горло Гриша. — Герой, Срамнов, да?! Ну хуле, я устрою тебе такую возможность — собирайся в рейд. Не в будущий — теперь мы малой группой пойдём, а вот в следующий — давай, добро пожаловать!

— Руку. — холодно бросил Фёдор.

— Что? — переспросил Алпатов.

— Руку убери.

— А…да. — Алпатов отпустил куртку Фёдора и аккуратно разгладил на его груди скомканную ткань. — Я тебя за язык не тянул.

— И кстати, Срамнов. — повернулся спиной к Фёдору Гриша. — Я пополнение вам привёл с собой: прошу любить и жаловать — Александр. — представил Алпатов незнакомого коренастого мужичка под сорок, одетого в куртку-спецовку с синей вязаной шапочкой на голове. Руки его были, сколько видно, украшены затейливыми узорами наколок.

Мужик, прищурившись, глянул на Фёдора и протянул руку.

— Саша. Щемило. — потом он ухмыльнулся. — А можно и просто — Папа.

— Фёдор. — хлопнул его по руке Срамнов.

Иван и Степан Политыч тоже поздоровались с ним, и Алпатов пояснил:

— К вам в группу человек, Политыч. Про себя сам расскажет. Жить ему негде — мы его с Дьяково забрали, поселите на Вельшине и приобщайте. Мужик — что надо: с нами в городе был. А к вам сам напросился, как узнал, что разведку планируем. Так что не обижайте — да чё там, он сам кого хошь обидить.

— Ну, обидеть — это слово неправильное, по понятиям если! — отшутился Папа.

— А с вами, мужики, давайте так договоримся: дайте срок. — обратился к старосте и велешинским мужикам Григорий, и на этих словах этот новый мужик, Папа, почему-то недобро захихикал. Не обращая внимания на это, Алпатов продолжил: — Срок дайте. Вывезем из города всё, что можно до снегов — будем внутренним устройством заниматься. А сейчас, пока тепло ещё, надо в город. И пока мы делаем наши — общие! — дела там, мне надо, чтобы на Селе был порядок. Поэтому я надеюсь на вас, мужики. На тебя, Макар Степаныч, надеюсь. Больше того расскажу вам: назавтра большое собрание собираем вечером. Хозяйство всё Рускову передам — пусть управляет старик. И власть менять будем: одному и правда всё не потянуть. Поэтому, видимо, трое нас теперь будет — я по безопасности и снабжению остаюсь, хозяйство всё — Рускову. Ну, и отец Паисий — по духовной жизни и борьбе с неведомым всем. Не хотел раньше времени говорить, пока не состоялось — да ладно уж.

— Вот это добрэ. — топнул сапогом Колычев. Из-за его спины послышались возгласы одобрения велешинских мужиков. — Вот это ты молодец, Григорий. Правильно.

— Ну договорились, Вельшино?! — громко переспросил Алпатов.

Мужики заголосили, перебивая друг друга, соглашаясь следовать договору.

— Ну и ладно, что поняли друг друга! Расходимся тогда — темнеет… А генератор… Да оставьте себе этот генератор хренов! А ты, Политыч — думай. Нельзя нам жить, как чертям в табакерке. Людей нужно искать, живых. И помогать им, чем можем. А кому нагрубил или сказал что не то — простите меня, мужики!

— Бог простит. — пробубнил Фёдор и ухватившись за ремень карабина, насупившись, пошёл в сторону дома, вслед за о чём-то базарившими уже Иваном и Папой.

— Мужики! Быстро, быстро, быстро! — орал Григорий Алпатов, отплёвываясь от струй ливня, зарядившего полчаса назад, когда ватага сельских мародёров была уже в городе, словно кто-то пытался противодействовать этому, третьему уже по счёту, набегу, целью которого, на этот раз, была крупная продуктовая база в промзоне на Объездном.

— Не спать! — кричал Гриша, пытаясь перекричать рёв заводимого с пускача тракторного дизеля. — Все по местам, мряки уже подтягиваются!

Ливень хлестал так, что казалось, будто само небо в этом ужасном, предоставленном воле мёртвых, городе, прохудилось, раз и навсегда, в последней попытке остановить марш Смерти потоками воды, раз огонь, полыхавший в руинах больше месяца, оказался бессилен. Но он не спасал от удушающей вони, пронизывающей это место, проникающей, наверное, даже и сквозь асфальт — напротив складского комплекса, назначенного к обносу, через забор, находился мясной холодильник. Смрад, тянущийся оттуда, наверное, можно было и увидеть, если постараться — настолько материальной казалась эта мерзкая вонь. Помноженная на ставший уже нормальным для погибшего города запах залитых дождями пожаров и непременной теперь уже, сладковатой, трупной вони — верного спутника толп живых трупов, шарящих по городу в обуздание своего вековечного голода, эта вонь выворачивала на изнанку желудки рейдеров, без разбора, и Фёдор, спрыгнувший на пузырящийся от потоков ливня асфальт из кузова «шишиги», проблевался. Всего, что и успел, так только нагнуться и открыть стекло своего шлема — желудок исторг, наверное, всё, что в нём было с утра — и завтрак, которым потчевали его, давая дружеские наставления Политыч и Иван, и желудочный сок. Вонь — она была нетерпимой, такой мерзости слышать Срамнову ещё не доводилось: да и не ему одному — многих выворачивало наизнанку. Мужики, отплёвывающиеся от перенесённого приступа тошноты, но отнюдь не попустившего их организмы, хлёстким матом прокладывали Володю Шмакова — человека, по информации которого, все и оказались теперь тут, на этом, всеми силами добра и зла проклятом складском комплексе. Володя, которому посчастливилось избежать соборной участи тверичан по той причине, что будучи в отпуске, подался со своей семьёй по грибы — ягоды в кушалинские леса, как раз и был работником этой базы — более того, кладовщиком. Он же и промыл Алпатову и его мужикам мозги на момент того, сколько всяких долгоиграющих съестных припасов томится за крепкими дверями складов, отданных под его надзор. При этом, Володя, обычный мужик с минимумом интересов, кроме футбола, пива и воблы, забыл почему-то предупредить о таком славном соседстве. А так, как город уже и городом быть перестал уже не первую неделю, электроснабжение всё вышло, и мяско-то, исчисляемое, видимо, десятками тонн, разморозилось.

Спасибо, Вован, чё уж тут. Был один мужчина, когда ещё не Началось, у руля — хлёстко подметил: хотели — как лучше, а получилось — как всегда. Не в бровь, а в глаз; и теперь Вован — кладовщик, как и все остальные, гулко исторгал содержимое своей утробы на асфальт перед складами.

— Мудак ты, Володя! — затыкая нос перчаткой, рванул за шкирку согнувшегося на волю рвотных позывов бывшего кладовщика, Гриша. — Вставай! Я тебя, как человека, два дня расспрашивал, жилы тянул, о том, что тут вокруг и что на территории! Ты что — не знал, что морозилка в двух шагах — или счёл несущественным?!

— Так я не подумал! Гриша! — смотря снизу вверх на Алпатова покрасневшими и слезящимися глазами, протянул Шмаков. — Не поду-у-умал!

— Не подумал он! Вставай с карачек — и бегом к мужикам, вон, видишь, которые резак с баллоном потащили? Давай туда, здесь тебе делать нечего. Хватит давиться, встал и побежал, мать твою!!!

Все загрузочные пандусы были перекрыты — заняты фурами, замершими тут в тот злосчатный день, а теперь изрядно осложняющими мужикам их задачу погрузки припасов в пригнанные грузовики. С одной стороны, можно попытаться оттащить пару этих дорожных монстров с помощью бульдозера, который всё-таки смогли завести привычные к такого рода технике сельские мужики. С другой, сама ситуация подсказывала решение — попробовать вернуть к жизни тягачи — ну, хотя бы один, и тогда автопарк пополнится ещё одной, хотя и сомнительной по необходимости, единицей.

Не избавил ливень и от непрошенных гостей. С того света, мать их. Хотя — гостей ли?! Пора становиться реалистами: эти здесь никак не гости — хозяева. И вот вам пожалуйста — встречают. Стягиваются, стягиваются твари, отожравшиеся на гниющем мясце, стягиваются. И ливень им не помеха. Кое-кто из ребят по дороге рассуждал о том, что, мол, вот наступит зима, снегу навалит, и положет край безприделу нежити. Ага — мечтайте дальше! По ходу, даже если бы с неба не вода со снегом, а самые что ни на есть голимые каменюги сыпались — и то эту прожорливую мерзоту не остановило бы. Обжились уже в своём богомерзком посмертии, приспособились: через забор даже лезут, и ведь получается! Прогресс в поведении мертвяков заметили ещё раньше — во время прошлого, второго по счёту набега, «одёжного», когда Алпатову, взявшему в рейд всего тридцать мужиков народу, удалось обнести несколько магазинов в центре города. Первый рейд, с его невосполнимыми потерями, принёс неоценимый опыт — что и как делать не надо, и выводы были сделаны верные: из «одёжного» набега вернулись все. Да, так вот: прогресс. Ну а что тут сказать — плохая новость, хуже некуда. Надежды на то, что мряки впредь так и будут продолжать тупить, стоя перед закрытой дверью, не оправдались. Чрезвычайные обстоятельства требуют нетривиальных, быстрых и эффективных решений: пришлось фантазировать, как говориться, на ходу. Достойным ответом распоясавшимся визитёрам из-за гроба стало применение огнемётов, рождённых пьяным гением сельского механизатора и собранных непосредственно перед рейдом, практически на коленке. И вот на текущий момент это оружие как раз показывало свою эффективность: две пары мужиков, прикрываемые пятерыми «косильщиками», зачищали территорию базы от столовавшихся тут исторически, равно как и пришлых, мертвяков. Зрелище кромешное — невзирая на струи ливня, мряки вспыхивали, словно спички. А что поделать — такова уж их природа: весьма высокая горючесть, усыхают. Не все — но, видимо, многие. С конструкцией не выпендривались: канистра, бензонасос, аккумулятор, шланги, распылитель с электрофорсункой. Отнюдь не компактно, требуются двое на установку, но эффект налицо: там и тут корчатся ненавистные изломанные пламенем фигуры, хрустящие стойно еловым поленьям — спасибо сельскому учителю химии, дай Бог здоровья, целый день с составом смеси экспериментировал, пробовал и так, и эдак: ну чё, знатно получилось. Особо ретивых, которых горючая смесь сразу не успокаивала, дорубали «косильщики». Получалось красиво — дедам-казакам не должно быть стыдно: кхекая, наискось разрубали тела от плеча до паха.

Работа, если происходившее можно было так назвать, кипела повсеместно. Часть мужиков, вооружённых косорезами и дробовиками уже проникла в складские помещения, и по матерным выкрикам, редким выстрелам было понятно, что процесс зачистки складов в полном разгаре. Водилы и приданные им Григорием человек пять «косильщиков» копошились вокруг бульдозера, пытаясь оттащить упорную «Сканию» с полуприцепом от пандуса. Несколько человек, используя примитивную «бензоколонку» — тот же бензонансос с аккумулятором и шлангами — заполняли бочки, привезённые с собой из Кушалино, соляркой.

Фёдору выпала сомнительная честь — смотреть за обстановкой в целом, но так решил Гриша.

— Федя! Срамнов! — кивнул ему Алпатов, отправив Шмакова в склады. — Ты с автоматом! Давай сюда!

Фёдор, застёгивая ворот мотокуртки и ёжась от проникающих за шиворот водяных струек, подбежал к Старшему.

— Смотри! — показал Алпатов на крышу автовесовой конторки, куда вела металлическая лестница — и дальше на металлический навес, призванный, видимо, когда то, для целей досмотра сверху транспорта прибывающего, или, наоборот, убывающего с территории. — Бери Ефимова… Ефимов! Давай сюда! — кивнул Григорий пузатому мужику в защитном дождевике и офицерской фуражке.

— Знаком с Костяном? — спросил Гриша, пока мужик, откликавшийся на фамилию Ефимов, отплёвываясь, брёл к ним.

— Неа.

— Не беда — сейчас я вас познакомлю. — ухмыльнулся Старший. — Костян, он с Хохловки, прапор.

— Костян, смотри сюда. — положил руку на плечо Ефимова Гриша. — Это Федя, Срамнов — он велешинский. В группе Степана Политыча.

— А. Здорово. Костя.

— Фёдор.

— Ну, вот и познакомились. — подвёл промежуточный итог Григорий. — Всё взял своё, Костян?

— Ну, ёпты!

— А где?

— Дык у нас в «газоне» ящик, под брезентом. Чё впустую мочить-то?

— Тоже верно. — согласился Алпатов и продолжил, объясняя Срамнову возникшую у того непонятку: — Костян сапёр, если чё, ну и коробочку со своими «шутихами» прихватил — взрывпакеты там разные и всякая такая хрень. Хватайте это дерьмо, мужики, и дуйте на этот переход грёбаный. Задача простая: мониторить, что там за забором, со стороны этого мудацкого морозильника происходит, потому что эти твари оттуда как на дрожжах, вон, лезут. Отсюда не видно, а оттудова — как на ладони будет. Потом, тоже ситуацию со стороны выезда надо наблюдать — мало ли чего, мы тут сейчас как черти, в клетке.

Перебивая речь Алпатова, взревел многолитровым двигателем «Фрейтлайнер», который, на счастье, кому-то удалось завести, пустив клубы сизого, вонючего дыма.

— Ага! Справились с одним! — щёлкнул пальцами Алпатов, когда двигатель огромного американского тягача сбавил обороты, прогреваясь. — Теперь шустрее пойдёт — думаю, часа три на погрузку, и возвращаемся. Может, быстрее, но это вряд-ли: все пандусы заняты остальные. Идите, короче: не промокнете там хотя бы — вон там козырёк хоть имеется.

— Пошли. — буркнул Срамнову немногословный Костя, жестом приглашая того следовать за собой.

— Э, Ефимов! — окликнул прапора Алпатов. — Если чё стрёмное — ори в рацию. Сразу — чтоб время было…

— Так точно. — бросил на ходу Константин.

Шлёпая по лужам так, как будто их не существовало, Ефимов, сопровождаемый Фёдором, по дороге прихватившим из кузова свой боевой топор, верный спутник ещё с московских времён, подошёл к блестевшему свежей краской, словно вчера выехавшему из заводских ворот, ГАЗ-69, и откинул тент.

— Хорошая машина. — изрёк Срамнов, заглядывая в недра древнего армейского внедорожника.

— В армии всё хорошее. Твоя, говорят, не хуже. На-ка, вытаскивай ящик. — ответил ему пятившийся из машины задом прапорщик. Вытянув типовой армейский ящик защитного цвета, Костя взялся за его ручку со своей стороны, второй рукой закидывая на плечо извлеченный оттуда же длинный чехол с чем-то, напоминающим винтовку.

— Во как. Что за инструмент? — удивился Фёдор.

— «Мосинка». Из ружейки прихватил, когда личный состав принялся в мертвяков перекидываться. — объяснил Константин. — Подожди, не хватай пока. Пойду в кабине патроны заберу — мало ли чё. А ты, вон, в сумку бутылки те пока засунь. Зажигалка хорошая есть, кстати?

— Обижаешь! «Зиппо».

— Обижают в тюрьме, а я тебя спрашиваю. Свою брать — не брать?

— Сам думай. — ответил Федя, складывая в холщёвую сумку бутылки, наполненные чем-то нехорошим, судя по запалам, торчащим из их горлышек.

— Собрал? — спросил прапорщик. — Тогда пошли.

Фёдор подхватил свою ручку ящика и закинул на второе плечо ремень сумки. Ноша оказалась нелёгкой, и пару раз останавливались, разминая затёкшие руки сжиманием — разжиманием пальцев, и менялись сторонами. Рация Ефимова постоянно хрюкала во внутреннем кармане, и понять, чего добились к этому времени мужики, занятые разгрузкой базы, можно было понять весьма относительно. Одно было ясно — процесс шёл. С горем пополам заволокли свою ношу по лестнице на верхотуру и уселись на чёртов неподъёмный ящик отдышаться.

— Куришь? — спросил Костя, и Фёдор протянул боевому товарищу пачку, попутно прикуривая свою, вожделенную, сигаретину.

Навес над переходом присутствовал, но годы и хозяйское распиздяйство сделали свою работу — металл проржавел и сверху повсеместно капало, так что найти более или менее сухое место было утопией, к тому же ветер, чувствоваший себя здесь, где повыше, полновластным хозяином, гнал пронизывающую всё насквозь изморось. Подымив и осмотрев окрест, что было видно, Ефимов присвистнул и достал рацию:

— Здесь Ефимов, приём! Алпатов — как слышишь меня?

— Алпатов на связи. — пробурчала рация.

— Со стороны морозильника наблюдаю высокую концентрацию мряков. Как понял?

— Понял. Сколько их?

— До хуя — и прибывают. Штук сто в поле зрения, и прибывают. Как понял?

— Понял. Откуда?

— Из морозилки. Да там их полгорода, Гриша!

— Плохо. Пока смотрите.

— Принято.

Доложив, Ефимов убрал рацию обратно в карман.

— Видал «сосун»?! — обратился он к Фёдору, кивая на толпу мертвецов, наперающую на забор с той стороны. — Херовая перспектива — я тебе скажу. И смотри — всё валят и валят, конца и края нет. Ты посмотри.

Фёдор перевёл взгляд с пандуса, от которого уже отогнали нагруженный «Фрейтлайнер» с тринадцатиметровым полуприцепом с рекламой пива «Балтика» по бортам тента, теперь послушно похрюкивающий в стороне, развёрнутый в сторону въездных ворот. Мужики, подгоняемые Алпатовым, копались в недрах приборки «Актроса», пытаясь вернуть к жизни ещё один тягач, но, по всей видимости, это было непросто. Параллельно, не дожидаясь итога, при помощи электропогрузчика, набивали паллетами свои грузовики. Было видно — информация, которую сообщил Ефимов, нашла своего слушателя.

— Срааать! — протянул Срамнов, проникаясь представшей перед его глазами картиной за забором базы. — Здесь не пол — города походу, Ефимов. Здесь вся, мать её, Тверь!

— Тише! Не ори, не глухой! — пробубнил Ефимов, вытаскивая винтовку на свет Божий.

— Откуда такой раритет, армия? — повторно спросил Срамнов.

— Говорю же — из части прихватил.

— Бля, а там-то откуда???

— А я не Нострадамус. До меня уже была. С войны, говорят, а я хрен знает.

— Пипец. — подвёл итог Федя.

— Гляди. — указал снова пальцем на толпу мертвецов Ефимов. — Растёт, как на дрожжах. Нет, надо сворачиваться. Не дай Бог забор сомнут — тогда всё, пиздец! Их там уже, на первый взгляд, больше двух сотен, а это ещё не все! Откуда их там столько? У них что — гнездо там?

— Не гнездо, армия — мясо. А теперь — и с гнильцой: самый цимес для этих упырей. Думай! Ты, например, знал, что они даже дерьмом не брезгуют?

— Да ну!

— Хуле ну?! Сашу Волкова знаешь?

— А кто это?

— Понятно. Паренёк тверской — пару — тройку недель назад, как отсюда. У друга своего в доме прятались. Так вот, у них каналку накрыло, так они — он рассказывал — в тазы да вёдра гадили, и из окон, прямо им на головы… И ничё, жрали, говорит, не давились.

— Пиздец. — покачал головой Костя и вдруг, указывая пальцем на забор, вскочил с ящика. — Гляди! Качают!

Выхватив рацию, Ефимов заорал:

— Всем на базе! Здесь Ефимов! Общая тревога! Как слышите?

Эфир взорвался матом и возгласами, на территории мгновенно возникла суета. Люди, бросив незаконченную погрузку, выбегали на пандус, выхватывая на ходу всё то, чем были вооружены — косорезы, топоры, ножи. Группы огнемётчиков, полыхнув последний раз по лезущим на забор мрякам, бросились назад, к автомобилям, поглядывая через плечи назад, на забор. А тот уже ощутимо наклонялся под весом мёртвой, голодной оравы. Побросав недоделанное, люди бросились к своим автомобилям, не дожидаясь предсказуемой уже развязки — успеть бы!

— Хватай бутылки и поджигай! — вытаращив глаза орал Ефимов, отдавая на волю богов огня первую ёмкость. Размахнувшись, прапорщик с силой метнул бутылку в толпу мертвецов, оседлавших забор. Секунды полёта разбрасывавшей искры бутыли — и в толпе нежити с хлопком вспух огненный шар, мгновенно ошпаривший нежить. Фёдор метнул свою бутыль, но не столь удачно — не перелетев, она жахнула об забор, с этой стороны. Теперь он пылал и огненные струи текли на асфальт. Пылали и мертвяки, накрытые бутылью Ефимова, размахивая руками, поджигая копошившихся вокруг нежитей.

— Дальше кидай! На ту сторону! — крикнул Ефимов, поджигая запал следующей. — Используем «молотова» — переходим на взрывпакеты! Гранаты не хватай — с твоим навыком мужиков перебьёшь!

Десяток бутылок, которые Костян с Фёдором успели метнуть во всё пребывающую без конца свору, конечно сделали свою работу. Мёртвые, оставив на время забор, метались за ним по территории, натыкаясь на всё, что попадалось на пути, разбрасывая за собой струи огня и сгорая один за другим, успев, однако, поджечь по нескольку свежих покойников. Они успели сделать это за какие-то короткие минуты, но напряжение ситуации исказило течение времени — Фёдору казалось, что прошло не менее получаса. Однако картина на их территории вернула его в реальность — народ ещё суетился у своих грузовиков.

Ефимов подбросил в руке взрывпакет, словно взвешивая убойную силу и количество условной смерти, запертое в нём.

— Угоститесь-ка моим дерьмом! — прорычал он, высчитывая отмашкой пальца какое-то, известное только ему, но, вероятно, строго необходимое время — секунды и затем, отправил разрушительный свёрток в первый и последний самостоятельный путь. Бросок был на загляденье — рвануло так, что хоть Святых выноси. Вместе с пламенем и дымом в свет Божий устремились оторванные части тел, органы, сгустки мозгов и крови, кости и иные фрагменты, составлявшие секунды назад сущность потусторонних пришельцев из-за гроба.

Но это стало и точкой, поставленной всему предприятию в этот день.

Забор рухнул, и на территорию, гулко рыча, устремились орды нежити, горящей, дымящейся и смердящей. От пандуса и грузовиков эту толпу отделяли десятки шагов — человек преодолел бы их за секунды, но тварям понадобилось немного больше времени. Этого времени лишь хватило осознать произошедшее, выхватить холодное оружие, сделать первые выстрелы. Они не остановили лавину, и спустя секунды она налетела, подминая под себя людей. Пылающие мертвецы шарахались без какой-либо системы, поджигая транспорт, других мертвецов и людей. Те, кто был на пандусе, побросали всё, и рванули в склады, не заперев, конечно, ворота — да они и не успели бы, даже если бы сообразили. Минуты — и вопрос жизни и смерти был разрешён. Как уж оно повелось в последнее время, Смерть снова выиграла очередной кон у Жизни, и той уже практически нечем было крыть козыри.

Практически — но не безусловно. Как минимум два живых человека ещё долго кривлялись в рожу Поганой, забирая не-жизни посланников той: Срамнов и Ефимов. Один из них косвенно являлся виновником обрушения злосчастного забора, но кто знает теперь уже, что было в душе этого человека, с какими мыслями крушил он топором условно мёртвые тела, одно по другому пытавшиеся забраться, влезть, проникнуть туда к ним наверх, где последние уцелевшие в этом аду люди — всего двое — продолжали огрызаться очевидной, неминуемой смерти. Другой из них, человек, сам напросившийся на постигшие его обстоятельства, ни о чём не думал. Он уже видел, как погибли, разорванные на мелкие куски и сожранные без остатка живыми трупами товарищи. На его глазах погиб Гриша Алпатов — его, как цунами, накрыла толпа мертвецов ещё в первые минуты. Он слышал душераздирающие крики мужиков, заживо сжираемых тварями в глубине складов, и эхо лишь усиливало эффект и ужас. Он наблюдал, как пламя сожрало без остатка грузовики, стоявшие под погрузкой у пандуса, как рвались газовые баллоны, предназначенные к погрузке в самом конце. Он не думал — думать уже было нечем. Словно в замедленной съёмке возникало перед его глазами лицо Ефимова и его голос, звучавший, словно с кассеты садящегося древнего магнитофона, орал:

— Граанааатыыы! Фееедяяяя!! Кидааай граааанааатыыы!

И он, выдёргивая чеки, кидал их туда, вниз, и наблюдал, как смертносная сталь, едкий привет умирающего человечества, рвал и корёжил, разбрасывая по асфальту ненавистные, мёртвые тела. Оставив на волю возможностей взрывпакеты, он прищёлкнул первый из оставшихся трёх рожков к своему автомату и поливал, поливал свинцом море смерти, бушевавшее внизу. Там, внизу, что-то взрывалось — кто знает, что? — и мужчин обдавало какими-то брызгами, осколками. Один из них больно саданул по плечу, не прорвав однако мотокуртки. Когда автомат лязгнул дымящимся затворов, выплюнув последнюю гильзу, он схватил винтовку Ефимова, и используя приклад, присоединился к прапрощику, орудовавшему его топором. Перезаряжать винтовку с оптикой не было ни смысла, ни времени — патроны были в подсумке Ефимова, но отвлечься он не мог. Когда цепкие лапы смерти заграбастали прапорщика и в долю секунды свергли вниз, разгрывая, вгрызаясь в его живое тело, в его плоть, он видел страх в его глазах — успел поймать его, но не подумал, нет. Думать он не мог — он бил. Сбивал руки, головы ползущие вверх, отправляя их обратно туда, вниз, где им и место, в копошившуюся, гнойную кучу, но поток не прекращался, и оставались секунды. Лишь секунды, но он не думал и о них.

Внезапно!!!

Утробный рёв прервал напор нечисти, словно какой-то страшный ангел или бес, доселе ожидавший рязвязки, решил-таки, поставить последнюю, жирную точку в этом неравном противостоянии, до того, как всё разрешится так, как оно и должно — очередной победой Смерти. Мёртвые, словно послушные рабы, замерли и человек успел осознать — нет, не подумать, осознать — что же прервало его такой краткий путь в смерть. А это был «Фрейтлайнер» — огромный стальной монстр, рождённый волею гримасы судьбы, в стране, ввергшей всех в этот сумрачный ад живых трупов. И вот теперь он, ведомый неизвестно кем, всколыхнув дым и материальный смрад всеми своими десятью фарами, начал свой медленный путь к воротам. Его поступь была еле заметна, но он был не подвластен воле смерти. Толпа нежити обтекало тело этой стальной гусеницы о шестнадцати огромных колёсах, а те, которые были самые ретивые и поспешили бросить вызов этому монстру, быстро нашли долгожданный покой, размолотые им в кашу. Тягач, влекущий свой полуприцеп, до последней возможности нагруженный теми, кто уже погиб, найдя свой конец в лапах и гнилых зубах гнусных тварей, медленно полз, подавая утробный, заставляющий стынуть кровь, рёв хромированных клаксонов. Ещё секунды, и полуприцеп минует навес, на котором держал свой последний рубеж орудующий прикладом человек. Ещё секунды, и эфемерная надежда на жизнь уйдёт, оставив человека на расчёт с бездушным и неминуемым кредитором.

Нервное вращение колёсика, и запылал фитиль.

Дрожание руки не помешает разместить зажигалку так, чтобы порывы ветра не задули пламени, а оно зажгло ма-а-аленький фитиль. Фитиль одного из четырёх взрывпакетов — привет от прапорщика Константина Ефимова.

Свист спускаемого избытка воздуха из тормозной системы замершего на мгновение тягача.

Винтовку в левую руку, а правую ногу — через перила. Прыжок, и удар рёбрами о каркас тента.

Рёв двенадцатилитрового «катерпиллера» и чёрный дым из обеих труб.

Удар и скрежет — и ворота, закрытые предусмотрительно уже неживыми, попраны.

Поворот — тент крениться, словно стремясь сбросить человека обратно, в низ, в ад — надо держаться! Снова рёв, и смрад, терзавший с утра, сменяется простым запахом гари.

Где твои когти, проклятая Смерть????

Человек лежал на спине, раскинув руки, на крыше полуприцепа влекомого тягачём, управляемым неведомо кем, и неизвестно куда, и — смеялся. Смеялся в лицо раскрытому Небу, плачущему, льющему свои непрерывные слёзы, потоки слёз, с утра, словно знало Оно, чем всё закончиться. Смеялся в лицо гнойному, разлагающемуся в язвах и шанкрах, рылу Смерти, словно сумел обвести её, проклятую, вокруг пальца — Смерти, поселившейся без приглашения в Святая Святых Фёдора Срамнова — его Душе.

— Ну, вот мы и на месте практически, с Божьей помощью! — перекрестился майор Кашимов, управлявший «Лендкруйзером», на заднем сидении которого уже пятый час тряслись по разбитому шоссе Президент и Премьер-министр России.

— Ой ли? — попытался съязвить Кутин, уже пятьсот первый раз проклявший недальновидное решение Волкова ехать в Лавру на Троицу на машине, а не лететь вертолётом: мол, авиационное топливо необходимо экономить. Что тут скажешь — съэкономили, однозначно.

Кутин повернулся и помотрел в заднее окно, снова пробормотав свои проклятия — два дня назад, на тренировке, после досадного броска, что-то хрустнуло в спине, да так, что до сих пор не попустило — спина болела и ныла, постоянно, отвлекая внимание Владимира Владимировича и не давая даже выспаться как следует. Надо было бы сразу ко врачам, да нет — понадеялся на то, что теперь все болячки как на собаке заживают, и промахнулся. Пятичасовая поездка по разбитой дороге внесла коррективы — спина ныла так, хоть вой.

Президентский кортеж медленно выкатывался на прямой отрезок шоссе из леса, и Кутин в который раз ужаснулся — семь мощных внедорожников, два грузовика с охранным взводом да две противовоздушных установки, смонтированных на шасси Камазов. Шестьсот километров туда и обратно. Ещё та экономия вышла по топливу, ничего не скажешь. Но это ладно, ведь главное — время. Время, которого и так ни на что физически не хватает, тут попросту спускается в отстой.

— Ну что, Володь? Как спина? Совсем капец? — обернулся к Кутину Волков, до этого мирно созерцавший проплывающие за окном машины пейзажи.

— Аа! — махнул рукой Кутин, давая понять, что комментарии тут излишни.

— Потерпите, Владимир Владимирович! — подал голос Кашимов. — Ещё километров пять — и мы в Лавре. А уж там — сразу в баню. Это первое дело!

— Тебе, Ильбек, только бы в баню. — сунув голову между передними сидениями, прошипел Кутин. — Мне кажется, тебя пора уже в пионергруппу переводить. Китайцами-огнемётчиками командовать. Там, за Уралом, сейчас как раз баня — как ты любишь! Только баня, Ильбек, там кровавая. Репортажи с фронтира видел?

— Да видел, Владимир Владимирович! — Кашимов сделал обиженную мину. — Зачем Вы так? Я так, с заботой о Вас…

— Хватит болтать, заботливый! У меня спина отвалится через минуту — от твоего базара и дороги этой грёбаной. Где уже Лавра? Долго ещё?

— Да вот уже прибыли, смотрите! — выдохнул майор Кашимов, вытянув указательный палец по направлению выплывающего из-за поворота холма, усеянного строящимися храмами и зданиями.

Ни Президент, ни Премьер до Лавры по сей день добраться не удосужились — эта поездка на праздник, по особому, настоятельному приглашению Патриарха, явилась первой и единственной за полгода, с тех пор как Его Высокопреосвященство полностью и без остатка погрузился в идею создания тут, в Западной Сибири, оплота Церкви и её образовательного центра. По его задумке началось возведение храмового и академического комплекса на базе древнего, разрушенного в годы Советской власти, мужского монастыря. Понимая важность проекта, Кутин выделил необходимый ресурс — материальный и человеческий, и всё это в тот момент, когда все силы скукожившегося государства были брошены на армейские и нефтегазовые проекты. Без остатка. Кто — кто, а Владимир Владимирович отдавал себе отчёт о том, насколько важно и первостепенно духовное строительство в текущий момент, и не только в камне, но и в душах людских. Церковь пострадала не менее, а, наверное, более, чем любой иной общественный институт, в ходе войны и последовавшего незамедлительно за ней изменения Бытия.

Люди называли этот процесс по-разному — Случилось, Началось, Беда, да сколько эпитетов было в ходу! Церковь же старалась придерживаться единообразного описания новой действительности — Последнее Время. Как знать — последнее ли? Мы — люди, и не наше дело додумывать о будущем и предсказывать — каково оно будет: всё в руцех Господа; однако — на Бога надейся, а сам — не плошай. Надо готовиться ко всему, а, как оно видно — возможно всё, даже то, что раньше было прерогативой фантастов.

Так вот, запрос на духовное в обществе в Последнее Время, согласно определению РПЦ, резко возрос, с того момента, как Началось. Как и везде, в Церкви теперь основная проблема — люди. Их не хватает, их надо готовить. Стандартный процесс подготовки священника — Семинария, потом Академия, сослужение — уже не отвечает временным рамкам, отпущенным жизнью. Требуется ускоренная, плотная подготовка — и специализация. Нужны иереи на повсеместно оживающие приходы. А главное — необходимы полевые священники в армейские подразделения, подготовленные как бойцы — мракоборцы. В идеале — по одному специалисту в каждый взвод, действующий за границами фронтира. Что делать, как организовать подготовку таких священников — как обмануть время?

Примерно с таким набором мыслей в голове, Его Святейшество Патриарх Кирилл, опираясь на посох, вышел встречать высоких гостей к воротам Новой Лавры. Чтобы не создавать сутолоку на территории, а также в целях организации спокойного празднования Троицы и безопасности первых лиц, Кирилл издал приказ о приостановке строительных работ на один день — большего он позволить не мог. Рядом с Патриархом стояло только три человека — двое монахов-мракоборцев, из личной охраны Патриарха, бывших офицеров-морпехов из первого, армейского, призыва, да личный секретарь — старенький отец Иоанн. За спиною встречавших кипела обычная монастырская жизнь — по делам сновали монахи и иереи, на свежеотсроенном плацу занималась физической подготовкой группа мракоборцев, несколько послушников разгружали грузовик с обмундированием. По периметру возводимой стены патрулировали группы вооружённых монахов — но человеку неискушённому назвать их монахами в обыденном представлении было бы непросто: хотя и одетые в простые чёрные рясы, мракоборцы были серьёзно экипированы. Кевларовые шлемы, наручи, перчатки, разрузки поверх ряс. Патрульная группа — три монаха: точнее, один монах из отряда мракоборцев и два вооружённых послушника. Хоть и старое, благодатное место, а того и гляди: бытовая нечисть не дремлет, так и лезет за периметр. Ну, а по ночам — призраки. Это понятно — везде так. Слава Богу, Научный отдел трудится, не зная продыху — и вот пожалуйста: молитвенное правило от эфемерных сущностей весьма и весьма доказало действенность, еженощная отчитка отгоняет этих гостей, заставляет держаться подальше.

Кортеж остановился и бойцы, рассредоточившись, заняли свои обычные места, водя своими винтовками по сторонам, стараясь выявить возможные опасности. Полковник Шаламов, начальник охраны, осмотрелся и дал добро — можно выпускать Первого и Второго, и первым подошёл под Высочайшее благословление, поклоном поздоровавшись с сопровождавшими Патриарха священниками. Кашимов распахнул дверь «кукурузера» и, потягиваясь после долгой и утомительной дороги, из внедорожника вышли Волков, как всегда в неизменном тёмном костюме с галстуком, и Кутин, одетый попроще — в белой рубашке с расстёгнутым воротом и брюках, в своих бессменных тёмных очках. Кирилл встретил их благословлением.

— Слава Богу. Как добрались?

— С Божьей помощью, а как иначе? — оглядывая картину возводимого монастыря, ответил Кутин.

— Ну и хорошо. Хорошо, что доехали наконец. — сказал Кирилл. — Теперь пожалуйте к трапезе: откушаем, затем экскурсия по Лавре, затем побеседуем, новостями обменяемся. Ну, а Служба праздничная в шесть — так что время у нас будет.

— У Володи спину прихватило совсем, Владимир Михалыч. — заметил Волков.

— Что такое?!

— Да позанимался тут… — буркнул Кутин.

— Так. Отец Иоанн — вы тогда отца Тихона найдите. Пусть подойдёт с матушкой Еленой. Не дело, чтоб Владимир Владимирович тут у нас хворал.

— Исполню, Ваше Святейшество! — поклонился старичок и бодрым шагом направился в сторону от шествующих к патриаршим покоям, трёх первых лиц государства.

— Поправим, Володь, с Божьей помощью. Мы тут, пока вы воюете, Целительскую кафедру открыли — мать Елена во главе ея. Большие дела творит — во истину Святого Духа исполнена. Так что спина надорванная твоя ей на один укус с молитвою. Поспешайте — стынет. Не каждый день Президент с Премьером визитами жалуют — старалась братия!

Беседуя подобным образом, все трое, сопровождаемые следовавшими за ними на расстоянии в двадцать шагов бойцами Президентской охраны и офицерами, шли по древней, булыжной, дорожке, выложенной монахами ещё при постройке монастыря. Под ногами хрустели шишки, нападавшие с вековых, растущих здесь повсеместно, сосен и елей, журчали голоса лесных птах. Кутин задрал голову в небо, остановившись и подняв свои очки на макушку.

— А хорошее Вы место выбрали, Владимир Михалыч. Благодать! — изрёк, оглядевшись, премьер.

— Если бы я выбирал… Господь управил! Я же рассказывал — как всё вышло, Владимир Владимирович! — удивившись, ответил Патриарх.

— Да-да, вспоминаю! Рассказывали! — щёлкнул пальцами Волков. — Как солдаты икону нашли в подвале, остановившись на ночёвку.

— И какую икону-то, Дима! — загорелись глаза Кирилла. — Мироточивую! Сколько же лет она спрятана от глаз была, подумать только! А как благоухала! Вы её увидите, Матушку нашу, в Соборе. А тут и другое уже у нас: стали фундамент поднимать — мощи нетленные, одна за другой, одна за другой. Вскрыли пласт и пещеры попали. Одной утвари древней только сколько нашли! Воистину, благодать тут…

— Да уж… — кхекнул Кутин, и Волков положил руку ему на плечо, пресекая развитие мысли друга — к чему обижать Патриарха? Старик и такчуть ли не плакал, наблюдая за Владимиром Владимировичем — любителем пошутить на тему святого.

Этот жест не ускользнул от Кирилла, и Патриарх, примолкнув на секунду, пошёл дальше, отстукивая своим посохом чёткий ритм по древним камням.

— Чё ты опять? — зашипел в ухо Кутина Волков. — Не можешь в руках себя подержать не много?! Заканчивай!

— Да ладно, ладно, Дим, чё ты? — улыбнулся Кутин, догоняя старика уже на ступенях крыльца Патриарших покоев.

— Как научная работа идёт, Владимир Михалыч? — пытаясь разрядить неловкую паузу, спросил он.

— Идёт, Володя. — пытаясь скрыть раздражение и сохранить при этом добродушный тон, ответил Кирилл. — Идёт работа, и есть результаты. Думаю, отец Тихон — профессор наш — об этом лучше расскажет.

— Угу. Ладно. — согласился Кутин, а Волков значительно глянул на него, давая понять — ну что, обидел старика?

— С нами дама одна приехала — как её, Дим?

— Пяйвикки. Пяйвикки Нурминен. — озвучил нелёгкое финское имя Волков.

— Да, точно — госпожа Нурминен. — собрался Кутин. — Я говорил про неё Вам. Профессор — микробиолог.

— Помню. — сухо кивнул Кирилл, открывая дверь.

— Она большую работу провела за это время, изучая вирулентность НВВВ. Работает над вакциной сейчас. — продолжал объяснять Кутин, следуя за Патриархом. — Много экспериментирует с комбинантностью, используя в том числе различные, скажем, церковные ингридиенты.

— Интересно. — буркнул Гундяев.

— Более чем интересно, Владимир Михалыч. — закрепил успех Кутин. — Мы подумали: возможно, передислокация её и её команды в ваш научный отдел, ну, церковный, будет хорошим решением?

— Конечно, будет! — резко развернулся, остановившись Патриарх. — Безусловно — хорошее решение, и я его приветствую.

— Владимир Михалыч! — подошёл к Патриарху Кутин и осторожно положил руку на обшлаг рясы Кирилла. — Вы простите уж меня… Знаю за собой эту черту… нехорошую. Не то, чтобы я и не верил… Как-то само чуть не выскочило.

— Бог простит, Володя. — пронзил премьера взглядом Кирилл, и снова, глянув прямо в глаза, добавил: — Простит. Ты неплохой человек, я знаю. Веры в тебе нет, а то что есть — не вера. Ты смотришь, а не видишь. Или видишь своё что-то. Я-то — всё понимаю: работа у тебя такая, изматывающая. Господь тебе крест определил ужасный. Глядя на тебя, только Бога молю. Чтобы веру даровал, с нею — горы свернёшь. А без неё — метаться будешь, как волк в клетке. Пойдём, Володя. Этот разговор нам не здесь и не сейчас вести нужно — люди ждут.

Кутин, играя желваками, упёр взгляд в кафель. Снова Патриарх словно в душу заглянул: и как у него это выходит только? Словно мысли читает…

— А женщину эту — профессоршу — правильно вы привезли. — отстукивая ритм посохом, продолжил Кирилл. — Нужна централизация научных изысканий в области этого вируса. И лучше, если работа будет идти под эгидой нашего Научного Департамента. А то получается, что идут работы и там, и здесь, у нас — а результат какой-то значимый всё ещё остаётся не достижимым.

Кирилл подошёл к простой филёнчатой двери и повернув ручку, открыл её, пропуская своих соратников внутрь.

— Ну что, граждане руководители страны. — хитро улыбнулся старик. — Прошу: заходите, располагайтесь. Смотрите, как ваш Патриарх устроился.

Волков с Кутиным вошли, и Кирилл прикрыл дверь. Простая комната: белёные стены и потолки, только что вместо кафеля паркет — прерогатива Главы Церкви, и всё. Рабочий стол и стул перед ним — простой, рукодельный. В нише кровать под пологом и тумбочка на которой стоит зелёная лампа — Патриарх привык почитать дешеспасительное перед отходом ко сну. Шкаф купе, приоткрыт: в нём висят облачения, на верхней полке — патриаршая митра. Шкафы с книгами: очень много книг. А на стенах иконы.

— Ну — не Москва, прямо скажем. — сделал вывод Волков.

— А ты чего хотел?! — удивился старик. — Скучаешь по прошлому, Дима?

— Смотря по какому прошлому, Владимир Михалыч. — ответил Волков. — Не такая уж и плохая жизнь была до того, как случилось…

— Да брось ты: худая. — перебил его Патриарх. — Хуже и некуда. Прямой дорогой, своими ногами — в бездну. Отринь прошлое, ведь не зря сказано: пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Великий смысл в этой фразе, Дима. Не о чем жалеть: благодарить Бога надо.

— Да я не то имел ввиду… — попробовал объяснить Волков, но Кирилл перебил его снова:

— Так что-бы ты не имел, неважно. Ни о чём не жалей. Делай должное — и будь что будет.

Волков кивнул, понимая, что поспорить с Патриархом тут не о чем. Если вдуматься — прав старик, во всём прав. Что было — то было, надо о сегодняшнем радеть.

В дверь тихо постучали.

— Заходите. — сказал Кирилл и направился навстречу. В комнату, поклонившись иерарху и гостям, вошли двое: давешний секретарь — келейник, старик отец Иоанн, и моложавая монахиня, женщина немного за сорок, статная, в простой рясе с наперсным крестом, повязанная по-монастырски, черным платом вокруг шеи.

Кирилл благословил монахиню и, поведя рукой, представил:

— Матушка Елена наша. Ну а гостей наших, надеюсь, представлять нет необходимости. Отче Иоанн — отца Тихона нашли?

— Всенепременно, Ваше Высокопреосвященство. — с поклоном ответил келейник. — Велел передать: заканчивает дела в научном корпусе — и сразу же к Вам.

— Спасибо, отец Иоанн. — поблагодарил его Кирилл. — Ступайте, проследите за размещением сопровождающих, чтобы конфуз какой не вышел.

И, повернувшись к гостям, пояснил: — Стройка ведь. Порядка нет, а что есть — то порядком и не назовёшь. И задерживая секретаря, попросил: — И вот ещё что — велите бойцов накормить, на трапезу нашу они не попадут.

Матушка Елена с поклоном поздоровалась с Волковым, затем с Кутиным. Кирилл, проводив келейника, усадил её в кресло.

— Ты присядь, сестра. — мягко положил на плечо монахини руку Патриарх. — Видишь как, дело есть до тебя у нас. Вот Владимир Владимирович — расхворался совсем. Нехорошо — надо бы исправить это положение.

— Расхворался?! — удивилась матушка. — Ведь теперь…

— Да спину потянул — невелика проблема. — покраснел Кутин, очень не любивший когда разговор каким-либо боком касался подробностей его личной, а паче того — интимной жизни. — В зале поборолся с одним здоровяком, и вот. Правда, теперь усугубилось — болит всё время и постреливает. А пока сюда доехали…. Аа!

— С Божьей помощью, полечим Вас. — встала целительница. — Я тогда осмотрю Вас, если позволите…

— Действуй, сестра. — перебил её Патриарх. — А пока ты Владимра Владимировича пользуешь, мы с Дмитрием Анатольевичем небольшой вояж осуществим. Ступайте в Больничный корпус, родные мои, а мы уж вас там и найдём. Ну что, господин Президент, пойдёмте?

Мать Елена увела Кутина, понуро побредшего за ней, словно та вела его не куда-нибудь, лечить, а минимум — на эшафот. Кирилл закрыл дверь на ключ и перекрестил её, затем, взяв, под руку Волкова, повёл его на улицу. Во внутреннем дворике жестом пригласил на лавочку:

— Присядем, Дима.

Мимо прошла группа мракоборцев, в пояс поклонившись Патриарху, и тот, встав, благословил братию. Старшим в группе был седой монах с повязкой поверх левого глаза, часто осенявший себя крестом и творивший своё умное правило — отвлёкся лишь только увидев Кирилла. Видимо, группа сдала караул — шли разоблачённые, шлемы в руках, оружие за спиной. Когда они миновали их, Кирилл пояснил:

— Брат Серафим. Лаврский монах. Знаешь, Старая Лавра ведь долго держалась… Месяц почти, пока какая-то шальная часть, отступавшая от Москвы, Божьим промыслом, не развернулась, чтобы братию спасти. А там ведь весьма плохо было: многие из братьев в стенах обратились, прозевали они… Вот брат Серафим один из немногих спасённых — вся трагедия на его глазах разворачивалась. Словно тигр с мертвыми бился — защищал Игумена. А когда тот обратился… В общем, один из лучших наставников у нас теперь. Видишь, как жизнь оборачивается у людей… Но да ладно, ответь-ка мне: тяжело тебе с Володей?

Волков, промолчав, только махнул рукой.

— Сам вижу — тяжело. — вздохнул Кирилл, оперевшись обеими руками на свой посох. — И вот что скажу тебе на это: терпи, Дима. Володя, он хороший человек. Огромной воли — сейчас это ой как важно. Сам знаешь: многое теперь на нём держится. И вы вместе держитесь. Если разлад какой — не давайте ему разгореться. Разговаривайте, объясняйте, делитесь. Ему сейчас очень трудно — нет в нём живой веры. А если нет веры — нет и Господа рядом. А коли уж на то пошло, скажу тебе, да ты и сам знаешь это хорошо: Свято место пусто не бывает. Где нет Господа — там есть бесы. Этот род хитрый — трудится над теми, на кого люди смотрят. Потому что зачем распыляться на малое, когда большее — вот, рядом. Понимаешь, о чём я говорю?

— Понимаю.

— Может быть, не вполне веруешь в существование совершенно реальных сонмов злобных сил — бесов?

— Ну как, Владимир Михалыч — верую, конечно. Они ведь уже не шифруются — в своём обличье людей посещают…

— Да… — погладил бороду Патриарх. — Посещают. Ужасные, страшные встречи. Наша задача — найти, что мы можем противопоставить этим тварям. А пока ничего существенного нет… Ладно, как дела военные, так сказать, движутся? Какие новости от нашего отца Филиппа, Сорокина? Что у них там?

— В двух словах не расскажешь. — начал Волков. — Ну, знаете: передовые отряды перешли фронтир две недели назад, идёт зачистка. Сейчас готовим вторую волну. Движется медленно, не так, как планировали. И с китайцами много проблем — в том числе коммуникативных.

— Ох уж мне эти китайцы, Дима! — сверкнул глазами Патриарх. — Говорил я вам: аккуратнее с ними — нехристи. Дашь им палец — по локоть руку отчекрыжат, прости Господи. Ох, внимательнее с ними, ребята!

— Но и без них — никак. — парировал Волков. — Сами знаете, Владимир Михалыч: у нас людей не хватает. Я уж не говорю о ресурсах — технике, оборудовании. Так-то Вы правы во всём: Ху давит на объединение.

— Никак, никак нельзя допускать! — вскочил с места старик, стукнув посохом об камень дорожки. — Это конец стране, всё. Всё напрасно тогда!

— Ну мы игнорируем эту тему с Володей. — попытался успокоить Кирилла Волков. — Пока у нас есть ракеты — они не полезут…

— Да как ты не поймёшь, Дима: прошло время этих колотушек ваших! Последнее Время на пороге, если ты не заметил! Другое оружие теперь — духовное! Духовное — понимаешь! А ты снова за старое…

— Тем не менее — это реальный, единственный фактор сдерживания пока. Это очевидно. Кроме того, общую опасность никто не отменял: по данным из Китая, американцы и англичане копошатся в Австралии. И если бы мы вернули контроль над нашей космической группировкой, хотя бы смогли прояснить — в чём там суть этого копошения. Я знаю одно — сионисты, державшие в руках англосаксонский мир, в таком состоянии дела не оставят, ясно — готовят реванш. Выпустили джинна из бутылки, да незадача — получили обратку ощутимую…

— Дима, ну что ты говоришь такое! Послушай себя — ведь ты человек верующий. «Обратка»… Слов, что ли, русских нет? Ну-ка, отвечай: грешишь сквернословием?!

— Бывает, каюсь…

— Значит завтра к восьми — на исповедь. Подчистим тебя. Надеюсь, знаешь, как этот род греха бесов привлекает?

— Эх. — сокрушаясь о своей греховности, вздохнул Волков.

— Вот тебе и «эх». Значит не всё так складно за фронтиром? Потери?

— Практически нет — хорошо подготовились. Потери, они у китайцев — а мы предупреждали, предлагали вверить полевое командование русским офицерам. В наших частях порядок — потери единичные. И то, в основном, такие: китайские огнемёты рвутся, да от дружественного огня ранения. Не наработалась ещё реальная полевая тактика и навык. Бойцы-то тоже — бывшие гражданские, призывники… Проблемы в основном в городах, но мы их обходим. Накрываем святой водой с вертолётов, но сами понимаете — о полной зачистке речи не идёт. Священников полевых не хватает, и тут нам с Вами думать надо.

— А что тут думать, Дима? Посмотри вокруг — делаем, что можем. Тут тот же фактор — нехватка людей. Не каждый способен на постриг, да и Богом дано не каждому. Хоть и определилось всё в мире, а изменилось в людях мало что — нет веры, как и не было. Так что с группой Сорокина?

— Последняя связь была четыре дня назад — на подходе к Москве. Потом — как отрубило. Знаете, что ось планеты сильно сместилась — а спутники на тех же орбитах. Рации уже не добивают даже Главштабовские, а со спутниковой связью — перебои. Возможно, американцы смогли покромсать наши спутники. В группе потери. Также потерян один из транспортников. Чем ближе к Москве — возрастает концентрация некрожизни, Сорокин сообщает — очень много новых, неизвестных форм. Очень много призраков, но они привязаны к поверхности — это хорошая новость. В районе Подмосковья передвижение по земле маловозможно — так считает отец Филипп, нежить просто одолевает. Были стычки в процессе дозаправок. По нашим расчётам, они уже должны быть на месте, но пока — новости такие.

— Остаётся молится. — глухо изрёк Кирилл.

— Да, а что ещё? — согласился Волков. — Если «Зета» «заговорит» — мы сразу зафиксируем факт, и наши спецы смогут подключиться к оборудованию по шине 12К8.

— Понятно… Живые обнаружены?

— Нет.

— Как всё плохо. — покачал головой Патриарх. — Ещё остаются большие монастыри — Оптина, Печоры…

— Будет видно по результату. Пока, из радиообмена с Сорокиным, у них ситуация напряжённая. Многие задачи, поставленные Отделом Тактических Операций Церкви, на данном этапе выполнить невозможно.

Патриарх молча чертил посохом кресты на камнях.

— Я вот о чём хотел спросить ещё тебя, Дима. — начал он снова. — Ты думал о том, как нам жить дальше? Если Бог даст воплотить ваш с Володей план возвращения? Как нам страну реанимировать?

— Мысли есть, Владимир Михалыч..

— Какие мысли? Мы вот сегодня сядем с вами — с тобой и Володей, и я хочу поставить этот вопрос на обсуждение. Я должен понимать, куда я веду людей, Церковь. Может ты думаешь, что рано ещё об этом говорить?

— Ну… — замешкался, не ожидавший поднятия такой темы, Президент. — Я не думаю так — надо понимать, как и куда мы движемся. Пока всё сиюминутно, но вопрос встанет, это ясно.

— Правильно думаешь. Какое устройство государства ты видишь? Одни ли мысли у нас с тобой?

— Владимир Михалыч, а хорошо ли, что мы с Вами без Кутина об этом сейчас заговорили?

— Ничего. Что скажет Кутин — я знаю. Точнее — догадываюсь.

— И?

— А что — «и»? Ничего он не скажет. Потому что этот вопрос сейчас не на его горизонте.

— Вот как!

— Да, вот так. Так что ответишь, Дима?

— Я скажу Вам одно — уверен, государство должно стать Православным. Дело за формой.

— Тааак.

— Форма, юридически не сложная. Оставим триумвират с некими элементами реальной демократии.

— Что — выборы?

— Избавь Господи! Всенародные референдумы по социальным вопросам. Не более.

— Возможно, даже неплохо. Так.

— Церковь, во главе её Патриарх — Вы. Она заниается духовным потенциалом народа и государства. Проще — генерирует некую Национальную Идею. Её не надо больше искать — она в воздухе.

— Понял. Дальше?

— Президент осуществляет законодательную функцию. Премьер — хозяйственную. Идея — первична, остальное вторично.

— Гм. Дима, а что скажет Володя? Если, допустим, поддержу твои идеи… И дополню своими. Но Кутин — сторонник властной вертикали ведь.

— Поезд ушёл, Владимир Михалыч. — немного подумав, ответил Волков. — Если Вы заметили — только что. Триумвират, в той форме, в какой он функционирует сейчас — решение временное, пока мы не закончим эту войну. Тогда потребуются новые решения. Люди устали, они ждут когда это всё закончится, или хотя-бы наступит какая-то ясность. Кутин — мужик умный. Он найдёт в себе силы поставить интересы страны выше собственных интересов. По крайней мере, я на это надеюсь…

— Пошли к трапезе. Посмотрим, во что выльется этот разговор вечером.

По дороге в братскую трапезную, где, стараясь не ударить лицом в грязь, монахи накрыли довольно обильный стол, в честь праздника и приезда высоких гостей, оба молчали, обдумывая информацию, которой как-то запросто вышло обменяться за то непродолжительное время, которое отпустила Президенту с Патриархом так не вовремя прихватившая спина Премьер-министра. Сам же Кутин, в милейшем расположении духа, сыпля шутками, болтал с пугающего вида почти двухметровым монахом у дверей в Госпитальный корпус, где его и обнаружили.

— Ну что, Владимир Владимирович — я вижу, отудобило Вас. — с лукавой улыбкой поддел его Кирилл.

— Ооо, Ваше Святейшество! — расплылся Кутин, разводя руками. — Тут у Вас дело знают. Вот брат Лавр меня намял так, что хоть плачь было сначала, а как травами своими отпоил и на воздух вывел — такое впечатление, что жизнь новую начал.

— Так как спина — попустило? — спросил Волков.

— Да что ты! Свет белый увидел!

— Только завтра после утренней трапезы — сразу обратно ко мне, не запамятуйте, Владимир Владимирович! — поклонился, оглаживая бороду, достойную киношного волшебника дюжий брат Лавр. — Надо закрепить достигнутое. А то, помилуй Господи, ещё по дороге прихватит. И что я говорил по поводу спины, делайте, не давайте волю лени. Но главное — с молитвою.

— Это он верно говорит. — погрозил пальцем Кирилл. — Знаем мы вашего брата — мол, мазью помазаться сподобимся, так и пройдёт. Главное лечебное средство-то — оно не мазь, мазь она как-бы проводником выступает. А лечит благодать, достигаемая посредством молитвы доброй, нерассеянной. Ладно. Ты, брат Лавр, давай-ка, услужи Патриарху — ступай в трапезную, пусть накрывают. И мы за тобой следом. Поинтересуйся также: людей прибывших накормили? Ступай, ступай…

— Ну, а вы о чём поговорить успели? — спросил Кутин, когда монах, поклонившись Кириллу, переваливаясь, заспешил прочь. — Или у вас какая-то специальная программа была?

— Да о том, о сём. — как-бы между прочим ответил Волков. — Рассказал Владимир Михалычу о текущем положении, про ситуацию с группой Сорокина рассказал.

— А. — Кутин опустил очки на глаза, озираясь по сторонам, вроде как разглядывая монастырские постройки. — Ну да. Пойдёмте, нет?

— Ну пошли. — кивнул Патриарх и застучал посохом по камням дорожки.

Трапеза была недолгой. За столом, кроме Патриарха, Президента и Премьера собралось всё монастырское начальство, начальник президентской охраны полковник Егор Шаламов, ещё пара офицеров. Помолились, молча приступили к нехитрой, однако — праздничной, трапезе: щи, варёная картошечка, печёная рыба — деликатес по нынешнему времени, соленья — грибки, лучок, огурчики, ну, и конечно, неповторимый монастырский квас. Братья и иереи без пострига рассказали о монастырской жизни, о том, чем занимается братия вне служб, о нуждах и проблемах, возникающих в благом деле строительства обители — Новой Лавры. Отец Тихон, руководитель Научного Департамента, поведал о ходе изысканий в области противостояния неведомому и успехах своих подчинённых в изучении новых феноменов и некроформ. Естественно, доклад этот привлёк особое внимание гостей — проблема стоит остро на повестке дня, и все открытия и достижения, совершаемые трудом тысяч людей — учёных, солдат, монахов, священников, да и гражданских тоже — немедленно берутся на вооружение, становятся ежедневной практикой, применяемой в этой изматывающей войне. Волков, жестом попросив подождать отца Тихона, достал и включил свою планшетку. Братия осуждающе покосилась на Президента — как же, бесовской инструмент. Увидев, что гаджет Волкова загрузился, поприветствовав своего владельца и недовольных монашествующих электронным рифом нетленки Deep Purple «Smoke on the Water», отец Тихон поднялся из-за стола, задвинул свой стул, и полонившись высокому собранию, как это принято в обители, начал доклад.

— Ваше Высокоприосвященство, господин Президент, господин Премьер-министр, господа офицеры, отцы и братья! Слава Богу!

— Слава Богу! — единогласно выдохнули все, собравшиеся за трапезным столом.

— Позвольте изложить, с Божьей помощью, текущую ситуацию во вверенном мне, недостойному, Научном Департаменте Российской Православной Церкви. Распоряжением Его Высокоприосвященства, Патриарха Кирилла, наш Департамент был утверждён и начал работу в сентябре 2011 года, то есть, практически через год после явления всем известных событий. Как вы знаете, мы публикуем ежемесячный отчёт о нашей деятельности, распространяемый в обязательном порядке во всех государственных учреждениях, на всех производственных и промышленных предприятиях, частях вооружённых сил, монастырях и обителях. Оные отчёты, являющиеся обязательными к изучению всеми без исключения гражданами страны, призваны донести до каждого не только общие результаты нашей деятельности и информацию о текущей работе, но и являются практикумом по борьбе с являющими себя феноменами и обстояниями, верной оценке таковых, правильныму порядку действий граждан при наступлении оных. Считаю, что объём знаний, генерируемых Департаментом, и далее, проецируемых в общество, церковное и мирское, не может быть недооценён.

На сегодняшний день в Департаменте трудятся две тысячи триста шестдесят два человека, включая и вашего покорного слугу. Структура Департамента включает в себя собственно Отдел научных изысканий (ОНИ), Отдел богословской практики (ОБП), Отдел отбора материала (ООМ), Информационно-аналитический отдел (ИАО), Отдел структурной коммуникации (ОСК), Хозяйственное управление Департамента (ХУД). Вот такова наша структура на сегодняшний день, Слава Господу! — перекрестился и поклонился на образу Вседержителя отец Тихон. — Соответственно своему предназначению, все подразделения имеют свой, чётко очерченный функционал.

ОНИ занимается научными изысканиями в областях мирской науки, его основные приложения — научная медицина, биология, микробиология, химия и другие. Это те науки, посредством которых изучаются и познаются феномены, этиология которых имеет естественную природу. Так, одной из основных областей научного поиска является природа всем известного вируса НВВВ (некровирус высокой вирулентности), его генез, природу мутаций и всё, с ним связанное. Выявление этого вируса позволило объяснить природу некроформ, считавшихся до этого феноменом с точки зрения богословской практики. Это, безусловно, важнейшее достижение. Зная корни и природу этой проблемы, мы понимаем в какую сторону двигаться с целью борьбы с этим богопротивным явлением, и, я особо подчеркну — полного избавления от него. Сегодня это уже не миф — есть теория, идут изыскания.

Собрание громко зааплодировало докладчику, взявшему многозначительную паузу после этих слов. Отец Тихон, положив руку на сердце, степенно поклонился собравшимся, и, огладив бороду рукой, продолжил:

— Вторым направлением этого отдела является изучение новоявленных жизненных форм, являющихся материальными. Таковых легион, и, как мы знаем, появляются новые. Мы их изучаем, их природу, вредоносность, опасность. Классифицируем — скоро будет издан и напечатан Альманах — определитель «Существа и феномены Последнего Времени». Говоря о таковых, хотелось бы остановиться на трёх из них. Спараведливо утверждать, что оные являются наименее изученными формами — если не сказать больше.

Во-первых, это феномен так называемой Фигуры. Феномен, безусловно, самый загадочный, спорный и пока необъяснимый. В ходе наблюдения за ним, наши специалисты пришли к неутешительному выводу — к Господу нашему Спасителю Иисусу он не имеет никакого отношения, как бы нам всем не хотелось в это верить. Утверждая это, мы основываемся на следующих опытных и умозрительных фактах: во-первых, имеет место несоответствие библейским текстам, во-вторых, наблюдение феномена показывает его нематериальную сущность, то есть, я имею ввиду феномен не имеет телесной плотности, и ближе скорее к эфирным эманациям, нежели к физической сущности. В-третьих, Господь наш, Иисус Христос, прямо предупреждал нас о том, каково будет Его пришествие в этот мир:

«Также услышите о войнах и военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь: ибо надлежит всему тому быть. Но это ещё не конец: Ибо восстанет народ на народ, и царство на царство, и будут глады, моры и землетрясения по местам; Всё же это начало БОЛЕЗНЕЙ.» (Мат.24, 6–7).

И мы с вами все являемся живыми свидетелями исполнения в мире Слова Божия. Так была война, и были голод и землетрясения — это всё исполнилось. Я остановлюсь на болезнях. Извольте быть свидетелями и этому пророчеству Христову — на сегодня мы знаем, что феномен возврата умерших к псевдожизни имеет не какую-то непонятную природу, но — вирусную. Это болезнь. Мы все без исключения, пока живём, являемся носителем этого вируса. Он же как-бы консервирует наши тела и запускает невыясненный до конца процесс их общего оздоровления. Однако, феномену есть объяснение — сам вирус питается другими, паразитирующими в нас, возбудителями заболеваний и вредными веществами, находящимися вокруг нас и в нас самих. Однако, обольщаться нет причин: стоит организму перейти в смертное состояние, этот вирус воскресит это тело к псевдожизни, добавив его к полчищам живых мертвецов, обретающихся повсюду. Итак, наше сегодняшнее, «здоровое» состояние — тоже болезнь, ибо оно — неестественно нашей природе. Видимо, вот о каких болезнях — во множественном, а не в единственном числе — сообщает нам Господь. Внемлем Его словам, и рассмотрим их далее:

«Тогда, если кто скажет вам: «вот здесь Христос», или «там» — не верьте; Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и ИЗБРАННЫХ» (Мат. 24, 23–24).

Тут уже самое время вернуться к тому, с чего мы начали наш экскурс в текст Святого Благовествования от Матфея — к феномену Фигуры. Ибо тверды Слова Господа, наущающие нас — не ищите, ибо сказано:

«…как молния исходит от Востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого» (Мат.24, 27).

Как много важного в этих Его словах! Не обольщайтесь, ИЗБРАННЫЕ! Когда придёт час, вы не ошибётесь! Однако, многих смущают другие Слова, вот какие:

«Тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою» (Мат.24, 30).

Детальное внимание к этим Словам, в приложении к явлению феномена Фигуры, выявляет местоположение её вовсе не на небе, а на земле, и отсутствует намёк на наличие каких-либо сил, и нет славы. Возвращаясь к предостережениям Христовым, стоит рассматривать этот феномен как ложное чудо бесовской природы, и никак иначе. И не обольщаться, не губить душу бесполезными мечтаниями. Такова официальная позиция Церкви по этому вопросу. Однако, наш Научный Отдел будет вкладывать все свои силы для более полного изучения природы этого феномена.

Второй феномен, на котором стоит остановиться — так называемые призраки. И если, в случае с некроформами — попросту, ожившими мертвецами — мы имеем дело с телами, из которых необъяснимым пока образом как-то отнимается душа, то в случае призраков — всё наоборот, и мы имеем дело с душами, лишённых телесной оболочки. Вот таково управление Господне с нашими телами и душами, и это, безусловно, тайна великая. Было бы спорно утверждать, что на протяжении своей истории, человечество не имело встреч с таковыми сущностями. История полна таких свидетельств. Однако, через некоторое время после прихода бедственного для нас, Последнего Времени, феномен приобрёл пугающие очертания. Тем не менее, мы имеем явный прогресс в этой области. Изучаемые сущности, помещённые в замкнутое помещение со стенами, полом и потолком, покрытыми листовым серебром, не дают им возможности покинуть его. Точно таким же образом, сущности не в силах проникать в стены храмов, должным образом освященные. Им подвластно не всё, такой мы делаем вывод из этих наблюдений. Более того, мы проводим опыты по установлению коммуникации с этими сущностями. Это непросто, но прогресс есть и тут. Данные, получаемые нашими специалистами, открывают нам глаза на следующие факты: призраки находятся в неком тонком ином, иллюзорном мире, параллельном нашему, если хотите. Они не имеют понимания о том, что лишены своих тел. В то же время, неверно считать их мёртвыми — сущности несут обычный человеческий интеллект, естественно, искажённый реальностями, в которых пребывают. А реальности эти, как показывает изучения, для каждой сущности — призрака — разные. В них они безостановочно переживают свой смертный опыт, полученный тут, в нашем мире. Имеет быть временная дыра между иллюзорными мирами призраков и нашим, иными словами, попытки изучить наличие информации о будущем не принесли результата. Такова информация о призраках: их неверно считать мёртвыми, ибо они мыслят, следовательно — существуют; места их пребывания разнятся и иллюзорны; они переживают смертный опыт. Понимая это, стоит ужаснуться. Наше, христианское общение с этими сущностями должно быть направлено на облегчение их участи, упокоение этих душ. И мы над этим работаем.

И третий феномен — это Пастухи. Что же, или кто же — как выразиться правильно? — это такие? Вот что мы знаем: это существа, безусловно имеющие некую, отдалённо сходную, с человеческой природу. Попросту говоря — человекообразны. Основные зрительные отличия — имеют хобот вместо носа, и парят. Паря, они способны почти мгновенно перемещаться на некоторые, очевидно ограниченные, расстояния. Обычно, имеют подобие одеяний — хламиды серого или коричневого цвета. Эти хламиды, скорее всего, являются гнусной пародией на облачения священнослужителей. Вокруг них всегда сонм живых мертвецов, и присутвие Пастухов наделяет это стадо неким подобием интеллекта — таковы наблюдения. Такой симбиоз с одной стороны странен, и весьма опасен с другой. Явной вредоносной способностью этих сущностей является особенность наведения галлюцинаций и мороков на человека, находящегося в достаточной близости, даже если и скрытно — сущности чуят присутствие каким-то неведомым, неясным пока, образом. Эти галлюцинации весьма яркие, обман очень правдоподобен, и, конечно, деструктивен. Введя человека в кому посредством трансляции ему этих образов, Пастух, при помощи хобота, выпивает его душу, приобщая тело несчастного к своему мертвецкому стаду. Высосанную душу Пастух вдувает — необязательно, видимо, однако — вероятно — в тело наиболее опытного, отъевшегося старого мертвеца из своего стада. Этакий круговорт душ осуществляется таким образом. Тихий ужас — прости Господи! Вот это всё, что мы знаем…

Люди, с вниманием слушавшие отца Тихона, когда эти слова отзвучали, принялись обмениваться мнениями, перешёптываясь друг с другом. Сам отец Тихон, понимая значимость и объём информации, предоставленный им публике, остановился, и налили стакан кваса. Сделав длинный глоток — речь была долгой и хотелось пить, он поставил стакан, и подняв вверх обе руки, продолжил:

— Я понимаю, уважаемые господа, отцы и братья, что информация, поведанная вам мною, заставляет задуматься, да и что греха таить, ужаснуться. Я буду рад ответить на все ваши вопросы и объяснить, что знаю сам — однако, позже, а теперь я хотел бы закончить свою информацию о деятельности нашего Департамента. Итак, я разъяснил задачи и поле деятельности Отдела Научных изысканий, и пришло время поведать, чем занимается Отдел Богословской практики.

Итак, основная идея состоит в том, что, если Отдел научных изысканий изучает природу возникших феноменов, сущностей, их повадки, особенности, вредоносность, то ОБП, в свою очередь, вырабатывает принципы и методику противостояния и борьбы с оными. Сразу оговорюсь — речь идёт о методах духовного, так сказать, воздействия, а также о применении в этой борьбе субстанций материального характера. Физические методики находятся в области применения войсковых подразделений, скорее. Так вот, на сегодняшний день совершенно очевидно, что наряду с физическим устранением феноменов, особую практическую эффективность показывают строго определённые молитвенные правила и применение субстанций. Таких, например, как отвары растений, выращиваемых в благодатных местах, строго определённым образом, прахи, курения и так далее. Какие тут можно привести примеры? Вот, допустим, участившаяся в последнее время напасть так называемых вселений. О чём тут речь? Раньше мы не сталкивались с такими феноменами, или не обращали на них особого внимания, поскольку с наступлением Последних Времён жизнь, прямо скажем, встала с ног на голову. Теперь это происходит повсеместно. Призраки — а мы с вами знаем, что это не что иное, кроме как души, утерявшие свою телесную оболочку, вероятно, очень быстрым образом, атакуют живых, и вселяются в их тела, затмевая разум, при этом однако не «выселяя» законного владельца из своего «жилища». То есть, можно говорить о неком раздвоении личности, с духовной, понятно, точки зрения. Кстати, психотерапевтическая практика даёт нам обильные знания о подобных происшествиях и в старые времена. Вообще, история изобилует подобными фактами, да. Только теперь они принимают ужасающие объёмы. Так вот, разработано Правило отчитки таких одержимых, дающее стопроцентный положительный результат. Суть же Правила, как и всё остальное, мы излагаем в наших отчётах. Гораздо неприятнее иметь дело с бесовским вселением, а и такое стало случаться с людьми. Да, повторюсь, бесы, самые мерзкие из потусторонних сущностей, тоже вселяются. Увы — это правда. Одним из основных направлением отдела как раз и является поиск действенной методики борьбы с этим мраком. Однако, пока успешной практики не существует. Людей, поражённых данным посещением, мы изолируем и проводим опыты.

Стоит заметить, что оба отдела работают в плотнейшей связке и всецело дополняют друг друга. Со своей стороны, как Руководитель Департамента, хочу поклониться Дмитрию Александровичу Волкову и Владимиру Владимировичу Кутину и поблагодарить за всестороннюю помощь и поддержку в нашей работе. Храни вас Господи!

Что же касается остальных структурных подразделений, их функционал вполне ясен из их названий. Работа там тоже непростая, но в целом они завязаны на обслуживание ОНИ и ОБП. На этом я, вероятно, закончу. Спасибо вам за внимание! Если у кого возникли вопросы, прошу вас, задавайте. Попробую обстоятельно ответить.

Ещё минут двадцать отец Тихон отвечал на вопросы иереев, разъясняя и всё глубже погружаясь в богословские дебри. Волков и Кутин многозначительно переглянулись, и Владимир Владимирович чуть заметно кивнул на дверь. Волков кивнул, и, поднявшись, подошёл к Кириллу.

— Мы на воздух выйдем…

— Да с Богом. — отмахнулся Патриарх. — Тут ещё на час дискуссий и обсуждений.

Потом, подумав пару секунд, допил свою кружку, и, отеревшись салфеткой, поднялся, опираясь на посох:

— Я, наверное, с вами. Пройдёмся.

Священники, обступившие отца Тихона и его людей, громко спорили и галдели — так что, уход всех троих из трапезной не вылился в церемонию. Глядя на шефов, из-за стола повскакивали Кашимов и Шаламов, но Кутин жестом ладони дал им знак остаться, и вояки покорно снова заняли свои места.

— Самое время до Службы экскурсию вам учинить. — улыбнулся Гундяев. — Пошли, покажу вам наши палестины.

Первой точкой остановки была тренировочная площадка мракоборцев. Кутин, оглядев её, отметил для себя, что физической подготовке уделяется важное значение — согласно Главштабовской директиве, и это его порадовало. Значит, ошибки первого выпуска оценены, выводы сделаны. Хорошо ещё, что первый выпуск был «армейским», а там люди имеют какую-то подготовку. Теперь в Академию командируют гражданских — народу не хватает. А физическая подготовка для мракоборца — её не переоценить. Мракоборец — одновременно и солдат, и священник. При выпуске каждый кадет проходит хиротонию в сан и из ворот Академии выходит полноценным священником, хоть и подготовленный по ускоренной программе. А что делать — время не ждёт… Невзирая на Праздник, шли занятия, и взвод кадетов-мракоборцев бегал по кругу с полной выкладкой. Доспех, холодное, огнестрельное оружие, ранец с богоборческим инвентарём — вес немалый. Результат контролировал Наставник — рослый молодой монах с бритой наголо головой и завитой в две длинных косички бородой. Увидев Патриарха со спутниками, наставник поклонился в пол, но занятий не прервал. Напротив, он гаркнул:

— Символ Веры, чи — тай!

И мракоборцы в один голос рявкнули, печатое на каждый шаг слово Символа:

«Верую во Единого Бога Отца, Вседержителя…».

Волков, наблюдая за происходящим, округлил глаза: — Изверг какой-то!

— Не торопись с суждением, Дима. — мягко ответил Кирилл. — Тяжело в учении — легко в бою. Доля мракоборца — она незавидная… Брат! Прошу тебя к нам, на минутку!

Монах гаркнул: — Стой! Стройся! Пятьдесят Иисусовой, умно!

Бойцы построились, и наклонив головы приступили к умному деланию, а наставник направился к Патриарху.

— Ваше Святейшество, Господин Президент, Господин Премьер-министр! — поклонился он, и Кирилл благословил монаха.

— Брат… — обратился к нему Кирилл.

— Сергий, Ваше Святейшество.

— Брат Сергий! Прошу тебя, разъясни нашим высоким гостям — чем занимаетесь, каковы успехи. Кратко.

— Восьмой взвод мракоборцев третьего курса проходит занятие физической подготовки. Наставник курса Иеромонах Онуфрий! По плану занятий сегодня бег с полной выкладкой на дистанцию 10 километров. Физических занятий ежедневно два: боевая тренировка и общефизическая. Также в неё входят зачёт по плаванию, преодолению полосы препятствий, занятия с утяжелениями. Боевая подготовка включает зачёты по стрельбе из огнестрельного оружия, включая тяжёлое автоматическое, лука, арбалета; владению холодным оружием — нож, меч, секира, кистень, боевой молот; боевым единоборствам по системе «русский стиль». Наставник по боевой подготовке капитан Сапожников! Также курсанты овладевают управлением колёсной и гусеничной бронированной техникой, и сдают норматив верховой езды. Кроме того, медицинский норматив — полевая хирургическая практика.

— Не многовато-ли дисциплин, брат Сергий? — спросил Кутин.

— Никак нет, господин Премьер! — бодро и с улыбкой отрапортовал монах. — Ровно столько, сколько потребуется брату-мракоборцу на некрофицированной территории! Мракоборцу знаний и умений много не бывает!

— Судя по тому, как вы говорите — служили? — продолжил опрос Волков.

— Так точно, господин Президент! До того, как… э… случилось, служил! Вплоть до момента, как принял послушничество!

— Офицер?

— Так точно — капитан, мотострелок!

— А как здесь оказались?

Брат Сергий перекрестился и примолк.

— Что такое? Тяжело вспоминать? — участливо спросил Волков.

— Да нет… Наша часть в Клину, под Москвой стояла, когда война-то грянула. Мы, конечно, догадывались, что со дня на день… — начал монах, оглядываясь на Патриарха — неудобно при самом на мирские темы, так вот запросто.

— Да рассказывай, брат Сергий, рассказывай. — махнул рукой тот. — Людские истории — чего их стыдиться…

— Лашков Николай Игнатьевич в миру я. Зампотылом в части нашей я был — в аккурат за два дня до того, как по Москве американцы «крылатками» вдарили, отбыл в командировку, в Троицк. Там меня и застало… Я с бойцом был, на Уазике. Мы, конечно, домой сразу сорвались — а дело уже под вечер ведь было, как раз мертвые уже начали подниматься. Ну вот, кое-как до Наро-Фоминска ещё прорвались, а там уже вовсю бойня шла — с одной стороны, городские обращенцы, мрецы, а с другой — в город кантемировцы вошли. С ними, слава Богу, ночь продержались, поутру — снова домой. Как на зло какие-то… э… злые люди по нашему Уазику из лесу очередь дали, так и встали мы — недоезжая военгородка, что на Минском шоссе. И разорвали бы нас, точно вам говорю, если бы не двое парней на чудном таком грузовике. Они нас и спасли… И до Клина довезли. Сами-то они московские, один из них семью свою разыскивал. А её уже по «Исходу» сюда эвакуировали. Фёдором звать его, а второй — Иван. Фамилия у этого Фёдора ещё такая чудная… Дай Бог вспомнить, запамятовал уж. В Тверь, или куда-то рядом уехали они. Каждую службу за рабов Божиих Фёдора и Ивана теперь молюсь. А уж живы они, или нет — не знаю. Там, в Твери, уже тогда душегубка такая была — прости Господи… Ну вот, а мы с частью сюда, своим ходом. Две трети состава Бог прибрал по пути. А тут уже с Церковью работал — в охране. Ну и… постриг принял. Вот такая моя история…

— Ну, слава Богу, жив. — помолчав, сказал Кутин. — И дело, я смотрю, хорошее, полезное делаешь.

— Служу Господу и России! — подтянулся монах.

— Ну, ступай, работай, брат Сергий! — напутствовал его Патриарх.

Сергий поклонился и направился к своим курсантам, однако, на пол-дороги остановился, и повернувшись к собравшимся уже идти дальше, Патриарху и спутникам, улыбнувшись, крикнул:

— Вспомнил!

— Что? — не поняв, переспросил Кирилл.

— Фамилию вспомнил! Фёдора! Срамнов — его фамилия! — крикнул Сергий, и пошёл к мракоборцам.

Все трое молча шли к корпусу Академии. Вдруг Кутин остановился, словно вкопанный:

— Дим, слушай, какая-то знакомая эта фамилия, мне кажется. Или путаю чего… В голове вертится а вспомнить — не могу.

— Какая фамилия?

— Да Срамнов этот…

— Нет, Володь. Ни о чём не говорит…

— Пойдёмте… — сказал Гундяев. — Мало ли судеб людских война переломала…

— Да точно слышал недавно! Вот напасть — теперь покою не даст!

Кутин принялся нарезать круги по тропинке — туда-сюда, туда-сюда. Так всегда — когда он был погружён в мысли, переживания — Премьер ходил кругами. Через несколько минут, он щёлкнул пальцами и с огоньком в глазах подошёл к своим спутникам, с улыбкой победителя.

— Я же говорил! Помнишь, Владимир Михалыч, ангар, где группу Сорокина провожали, ну?!

— Ну, помню?!

— Ты ушёл, а мы с Сорокиным и твоим отцом Филиппом остались. Девчонка ему последние спутниковые данные в планшетку грузила, Сорокину, капитанша — геодезичка.

— Ну, и?

— Так вот. Срамнова — её фамилия. Чёрт, точно же! Редкая фамилия! — снова щёлкнул пальцами Кутин.

— Володя!!! — вскричал Кирилл. — Святое место! Срам!

— Прости Господи! — отмахнулся Кутин. — Срамнова! А как зовут — не помню. Получается — земля круглая, очень круглая, мужики.

— И нас на ней мало. — заметил Волков. — Отсюда и такие пересечения. Однако получается, что этот Фёдор, про которого брат Сергий рассказывал — муж её?

— Ну, видимо да. Надо будет найти эту капитаншу — рассказать!

— Не торопись, Володя. — нахмурился Патриарх. — Ты же слышал, что брат поведал: в Тверь они уехали. А это мёртвый город. Не выжил там никто — все это знают. Не ковыряйся в ранах людских, в душах. Скорее, погиб он… И лучше ей — верить и надеяться, чем такую правду узнать. Забудь, Володя, не тормоши чужое прошлое.

— А ведь ты прав, Владимир Михалыч… — успел сказать Кутин, и тут раздался вызов на планшетник Волкова — всё тот же «Дым над Водой».

— Господин Президент — вызов по закрытой линии. — сообщил бесцветный электронный голос.

Волков ввёл пароль доступа, и все трое склонились над дисплеем. Загрузилось изображение — рябь, помехи… И сквозь неё, сдвигаясь и расплываясь, экран заполнило взволнованное лицо полковника Сорокина.

— Дмитрий Александрович! Докладываю! Объект «Зета»…. ен! Повторяю — объект НЕ уничтожен! Обору… ет! Повторяю — функционирует! Начинаем устанавливать пря… с командова… ских Сил! Половина группы — большая… ина группы потеряна! Брат Фи… нен! Борт потерян! Есть спасё… вые! Спасённые живые! Есть данные о группах выж. х! Мы заперлись в бункере! Снаружи Ад! Такого мы нигде не встречали! Жуткие существа…..ду призраки! Хоботоголовые!…. жем вернуться! Повто… не сможем вернуться! С нами батюшка, выживший, и у него…. ая информация! Передаём по спу… лу! По спутниковому…. Боже! Вы бы видели, что там снаружи! Долго не продержимся, дай Бог успе… Служу Господу и России!!! Не поминайте лихом!!!

Вот только этого и не хватает, для полноты счастья, мать его! Фёдор глянул на часы и тихой матерной бранью себе под нос закрепил осознание хреновой, прямо сказать, перспективы — со стороны Твери быстро наползала иссиня-серая туча. Треклятый «Гнилой угол» — ещё дед поминал его по-матушке, когда жив был. Со стороны Твери этой ничего доброго не жди — ни новостей, ни погоды…

Жидкие солнечные лучики, приятно гревшие ещё несколько минут назад рассевшихся на набравшей за день тепло крыше боевой ГТСки Срамнова и Политыча, пропали, незаметно для глаза растворившись в наползавшей на мёртвый город тени. А время к шести — мать его! И пора бы пошевеливаться — из города нужно выйти засветло. Блин, крыша — стынет прямо на глазах, задницей можно почувствовать. А эти, отец Феофан с присными, уже второй час в церкви копаются — обносят. Чего там столько времени делать-то можно, прости Господи?!

— Минут пятнадцать. Ну, двадцать от силы — и ливанёт. — заключил Степан Политыч подняв вверх обслюнявленный палец. — Федя, ты бы это… поторопил их, что ли? Не ровён час тут под проливным собираться. Гляди — оне даже не чухаются.

— Пойду, млять. — поднялся в рост Фёдор. — В натуре, будем тут под ливнем мокнуть… Да по-любому уже будем, время-то шесть, без пятнадцати…

— Поди, поди! — продолжал всматриваться в наползающую непогоду Политыч. — Пущай сворачиваются уже, богоделы!

Фёдор спрыгнул на землю, и перехватив карабин посноровистее, направился ко входу в храм.

Храм этот, как и многое в этом городке, был сохранным — двери пришлось отдавливать с помощью подручного инструментария — сиречь, ломать. Худое дело, ничего не скажешь, а как по-другому?! Пришлось, взломали, вошли. Храм хранил гулкую пустоту — каким его оставили в ту злосчастную ночь, запертым до утра, таким они и нашли его. У Фёдора проскочила вдруг аналогия — когда разбирал старые вещи на чердаке дедова дома, готовя тот к ремонту, нашёл папку со старыми фотографиями — начала прошлого века. Выцветшие, тронутые тленом времени они пролежали там невесть сколько… Чьи они — неясно, возможно, того старика, который продал дом деду? А может ещё чьи? Странные вещи можно найти порой на чердаках ветхих деревенских домов. И тогда, вынесенные из тьмы на свет, по прошествии многих лет — а может и века? — лица тех, незнакомых людей, живших давно, в очень тяжёлое время, заиграли под лучами солнечного света… Семья: отец, мать, старуха бабушка в чёрном платке, четверо детей. Видимо, фотографировались на праздник какой-то. Миловидная женщина с крестом на переднике — медсестра? Монахиня? Сзади фотографии почти неразличимая уже подпись: «Сестра Елизавета (Комнова), какое-то декабря 1915 года». То ли 16, то ли 18 декабря. Много, очень много фотографий. Вроде как кто-то, озираясь по сторонам, однажды давно, сгрёб их все в кучу и запрятал в самый дальний угол чердака — чтобы забыли их, чтобы не осталось на земле даже такой памяти. А Фёдор по прошествии лет взял и вынес их снова на солнце. Долго разглядывали они с Алькой эти фотографии, расспрашивали сельчан — старух, стариков. Да уже никто и ничего не мог ответить — время ушло. Так и сегодня, войдя в разломанные двери этой церкви, Фёдор испытал похожие чувства. Схожие тому, как если бы вдруг, ненадолго, смог попасть в прошлую жизнь. Вот стол для записок, а там, в углу, лавка с книгами и иконами — их отец Феофан начал сгребать первым делом. Свечи в лотке, и даже ценники никуда не делись. На аналое икона — в честь Праздника, такая запылённая, что и не разобрать. А воздухе стоит запах ладана — неистребимый, кажется, что он даже в стены врастает. А ведь сколько лет прошло, как он больше не курится… Фёдор стоял и смотрел во все глаза на купол, на Господа, смотревшего, в свою очередь, на них, скверных паразитов, осмелившихся вторгнутся, гнуснейшим образом сорвав двери, сюда, под сень Его обители. Казалось, Господь выглядел отстранённым в окружении Сил Небесных, написанных вокруг рукой доброго мастера, но Фёдор-то чувствовал — аукнется.

Его философские рассуждения прервал отец Феофан, живо раздававший наставления остальным дерзким нарушителям храмового безмолвия.

— Братие! — пытался полушептать он, но диаконский голос смирить было сложно, бас грохотал и многократно усиливался пустым помещением. — Иконы с окладами снимать в первую очередь! Иван да Сева — вы вот хоть с Богородицы начните! Да аккуратнее, что ж вы со святыней как с корытом-то! Не ломайте же! Вот же безрукие, прости Господи!

А Бог наблюдал из-под купола, однако, пока не вмешивался. Аукнется, снова подумал Срамнов. Шутка ли — не что иное, как Божий Дом на глазах Самого обносим — неслыханная дерзость! Отец Феофан определил что делать и как, что сначала — а что потом, и перекрестившись, грохнулся на колени перед иконостасом.

— Ты помолись, как надо, отэц диакон, да. — подошёл к нему, отвлекая от молитвенного средоточия Аслан. — Много помолись, плохо делаем сейчас.

Феофан гневно глянул на него, прервав молитвенное бдение, и махнув рукой, проследовал в алтарь. Аслан подался было за ним, но Феофан задержал его рукой:

— Тебе нельзя туда, Аслан. В алтарь можно только священникам. Но стой здесь — я Святыни тебе подам, а ты сразу неси в машину и положи аккуратно.

— Федь, чё встал, словно статуя? — окликнул Срамнова Папа. — Поди сюда, помоги что-ли иконы сымать.

Фёдор повернулся и встретился глазами с окликнувшим — Папа раскорячился на полу в пыли, пробуя снять со стены на вид громозкий оклад с иконой Сергия Радонежского, Чудотворца. Было направился к нему, да снова замер — вроде как щёлкнуло в голове что-то.

— Не, Саш… — бросил он, направляясь к выходу. — Я в таких делах не помощник. Пойду к Политычу, послежу, что вокруг тут… Правильно он говорил — не ходи…

Вот и теперь, миновав раскуроченные двери, неволей пришлось возвратиться. Отец Феофан пчелой летал по храму, раздавая распоряжения и задачи, и по всему видно было — тут ещё и конь не валялся.

— Так, любезные! — поднял руку с часами так, чтобы все могли увидеть. — Шесть на дворе. С минуты на минуту ливень вдарит — на улице потемнело уже так, словно ночь уже. Быстро собираемся, без прений, выносим награбленное в Доме Божьем и следуем на базу. Если не хотите здесь заночевать — рекомендую начинать прямо сейчас.

— Так Фёдор! — вскинул руки вверх диакон. — Иконостас ещё не доразобрали! Работы на полчаса, и если…

— Всё. — оборвал его причитания Срамнов. — Я сказал. Собираемся — и выходим. Не ной, отец диакон — не последний раз здесь.

— Аа… — в сердцах отвернулся Феофан, понимая, что ситуация уже сложилась, и памятуя о сегодняшнем выяснении отношений со Срамновым на лесопилке, ввиду проявленного диаконом излишнего энтузиазма и самоуправства, решил не спорить. Какой смысл — спорить с Фёдором, легче голым по Центральной площади Села пройтись в обеденное время.

Срамнов, погрозив мужикам пальцем и снова показав на часы, бросил Ивану:

— Вань… Это… проследи, короче. Минут десять хватит? А то под дождём таскать придётся!

— Ну так! — выдохнул, расправив плечи Иван. — Ну-ка, мужики! Взялись!

Фёдор, почти уже на выходе, повернулся к ним снова:

— И двери как-нибудь… на место поставьте, что-ли. Я шуруповёрт из машины принесу…

Вышел на крыльцо, перекрестился. Под ногами неприятно хрустнуло и Срамнов отшатнулся — скелет в полуистлевших фрагментах одежды. А вон и ещё один, и ещё… Когда грянуло, люди бросились искать убежище в стенах храма — а он был закрыт. Здесь-то, на крыльце, их и настигла зловещая судьба. Вот теперь и лежат тут — и будут лежать, на всех могил не нароешь. А души где — одному Богу известно. Так-то понятно откуда те призраки берутся: такая кончина и святого прозлит, будет в посмертии живым досаждать люто.

— Федя! — вернул его обратно резкий окрик Политыча. — Ну-ка, давай сюда!

Политыч, уперев взгляд в оптический прицел своей винтовки, выцеливал что-то в глубине дворов, и Фёдор удивился — что могло так заинтересовать старика, тёртого в таких делах?!. Бегом припустился он к вездеходу, и, подпрыгнув на капот, шустро залез на крышу.

— Чё за хипиш, Степан Политыч?!

— Да вон… Ты ушёл, а я сижу, зыркаю. — тихо бормотал старик, накидывая капюшон — ветер уже не на шутку разбушевался и первые, пока редкие, капли дождя гулко застучали по металлу. — Вдруг вроде как пробежал кто… Не, думаю — день, не время им ещё. А потом опять — порск! Вроде как человек! Видишь кусты, вон там?! Там он.

— Да ладно тебе, Политыч! — хмыкнул Фёдор. — Ну-ка, дай-ка.

Срамнов сноровисто ухватил старую знакомицу, снайперку Политыча и прищурившись, прильнул к окуляру. С первого взгляда он ничего рассмотреть не смог — ветер, не к месту и не ко времени расшалившийся, словно гопник на чужой вечеринке, гнал пыль, прибиваемую первыми каплями дождя, мусор, раскачивал кусты, где, как указывал пальцем старик, и сныкался искомый объект.

— Чё-то не разгляжу ни хрена. — печально посетовал Фёдор. — Эти вот кусты, прямо за поворотом которые?

— Ну да. — кивнул Степан Политыч. — Эти, как есть. Да ты внимательнее гляди, там он, я тебе говорю.

— Да нифига нет там. Может, сквозануть успел уже?

— Да хуюшки. — с обидой в голосе ответил старик. — Ты что, меня за мальчишку держишь?! Там он, смотри.

Ветер крутил кусты, как хотел, словно издевался над мужиками. Надо было так, чтоб в самый нужный момент чёртова непогода подоспела!

— Эй, снайперы! Эгегей! — послышался крик со стороны храма: оттуда в сторону вездехода топала вся кавалькада храмовых мародёров. Мужики тащили церковный скарб и иконы, обёрнутые тканью и любовно обвязанные диаконом. Только Иван с Севой задержались на паперти — споро подпирали выломанные двери святилища вытащенным из церкви же каким-то столиком.

— Кто-то за шуроповёртом отправился, я помню! — ехидно подцепил Срамнова Папа, распахивая задние двери вездехода. — Чё там выцеливаете?

— Притухни, а лучше лезь сюда, Папан. — не отрываясь от прицела, поманил рукой товарища Срамнов. Папа, цепляясь за дверь, забрался на крышу; за ним, поминая бесов и их бесспорную связь с разыгрывающееся непогодой, стал карабкаться Аслан. Гремя коваными башмаками по видавшей виды крыше, оба «лесных» расселись на корточки рядом с Фёдором и Политычем. Федю бесила эта их манера: ни о чём добром она не напоминала — Саня, тот приловчился ещё на тюрьме, а Аслан… он вообще оттуда родом, где так сидеть, видимо, с детства привыкают.

— Бля, щас крышу продавите, отожрались. — пробурчал Федя. — Видите кусты? На траекторию прицела смотрите.

— Видим, оу. — ответил Аслан, дунув в сигарету перед тем, как прикуривать.

— Чёрт там какой-то прячется, короче.

— Чёрт?! — переспросил Аслан, лицо которого перекосило на глазах от сути полученной информации. Только что прикуренная, ожидаемая сигарета повисла на нижней губе горца, угрожая прижечь бороду.

— Да хрен знает, кто. — кивнул головой Срамнов, прикалываясь на реакцию друга.

— Дык, кто там? — переспросил Папа.

— А мы почём знаем? — обернулся к нему, неотрывно наблюдавший за кустами, где вероятно прятался некто, Политыч. — Не рассмотрел ево я, спорый больно.

— А дак пошли, проверим. — предложил Папа. — Вот, втроём, как раз.

— Можно. А по-другому вымокнем. — согласился Срамнов. — Мужики, кликнете диакона. Пусть с нами пойдёт, на случай если нежить какая.

— Дык, понятно, что нежить-то. Человеку тут быть откуда? Тут и ходунов — и тех нет. — засобирался, выуживая из-за спины косорез, Папа.

— Э, батюшко! Давай сюда, да! — крикнул Аслан.

А Фёдор поднялся во весь рост и передав винтовку Политычу, сложил руки рупором.

— Эй, земеля, там, в кустах! — гаркнул он. — Коли живой, харэ изводить наше терпение! Если чё, ты под прицелом у снайпера! Так что с поднятыми руками давай на дорогу! Не то щас явимся — и разговор другой пойдёт! Попробуешь свинтить — наша маленькая свинцовая подружка один хрен догонит! Так что?

Ответом ему была тишина.

— Значит нежить, Федя. — изрёк Политыч.

Папа за вездеходом объяснил отцу Феофану текущий расклад, и перекрестившись, все четверо направились к кустам. Иван, по опыту сходу вникший, что имеет дело непонятный расклад, смекнул, и, направляемый жестами Срамнова, вместе с Севой, пригибаясь, начал обходить через двор. Не успели они прошагать и половину расстояния, как из кустов на дорогу метнулась фигура — человек в чёрном кителе, обшарпанный и заросший. Сухо щёлкнул выстрел — Политыч отработал прямо под ноги, поняв с кем имеет дело. Выскочив и осознав, что ломиться прямо в руки своих преследователей, он замер на секунду и так же резко, как выскочил, метнулся во дворы, где и попал в лапы Ивана.

Шестеро мужиков обступили лежавшее и мелко трясшееся тело кругом. От ГТСки спешил, кутаясь в свой плащ Политыч — ливень грянет с минуты на минуту. Человек, лежавший на земле, был невысокого роста — метр шестьдесят от силы. Обхватив голову руками и уткнувшись лицом прямо в землю, он дрожал. Отец Феофан, перекрестившись, отцепил с пояса флягу со Святой водой, и бормоча правило, крестом окропил незадачливого беглеца, но ожидаемых преврашений, которые обычно сопровождают такие действа с нежитью, не случилось.

— Живой, Слава Иисусу! — изрёк диакон, и Фёдор, присев на корточки, потормошил мужика за плечо.

— Э, земеля! Земеля! Слышь — очнись, мы не изверги! Чё ты ломанулся-то людей увидев?

Мужик продолжал трястись, слова Срамнова явно не достигли его притуплённого происшедшим сознания. И тут вдарил ливень…

Словно тёмная стена прошла сквозь мужиков, мигом превратив день в потоп, за секунду промочив аж до костей. Ветер, завывая, бросал потоки воды в лица, превратив лужайку, на которой продолжал дёргаться пойманный мужик, в болото. Рраз — и обстоятельства стали иными.

— Твою мать! — сплюнул, захлопывая плекс шлема, Фёдор. — Под руки его — и в ГТСку. Пока похуже чего не началось — валим отсюда! Там с ним разберёмся, он всё равно в ступоре — лыка не вяжет!

Аслан с Ваней подняли мужика, пускавшего пузыри, подобрали его промокшую котомку, и под руки, волоком, потащили к вездеходу. Вскочив в кабину, Федя сдёрнул шлем и повернулся в отсек, куда засунув пойманного, грузились остальные. Вездеход взревел мотором, и выпустив в прохудившееся, словно двухнедельный щенок, небо сизые клубы выхлопа, развернулся на месте, и клацая гусеницами, устремился на лесопилку. В отсеке, зажатый с двух сторон грузными телами Ивана с Асланом, всхлипывал и дрожал человек, которому предстояло сыграть важнейшую роль в событиях, которые развернутся спустя две недели.

Фединым мужикам, зафрахтовавшим ГТСку, пробивавшую свой путь первой в колонне через стену адского ливня, было ещё хорошо, а тем, которые следовали за ними, хоть плачь — того и гляди вмажешься во впереди идущего. Прилетев на лесопилку со скарбом, принятым в храме и пойманным незнакомцем, долго рассуждать не стали, да и у Волчка с Паратом техника стояла заведённой, а люди попрятались по кабинам и кунгам. Тронулись сразу. Медлить было нельзя — несмотря на спокойное, в общем-то, время, сгустилась такая тьма, что можно было ожидать чего угодно. Люди молились — такой удачный рейд, не приведи Господь осложнений под самый под конец. Но Господь, видимо зело разгневанный варварским набегом на церковь, явно не внемлил их мольбам. Непогода усиливалась, разряды молний, следовавшие один за другим, высвечивали сквозь пелену ливня устрашающие картины города-призрака. Чудом выпозли за городскую черту без аварий — не было видно ни зги. Пройдя несколько километров и миновав мёртвые, пригородные деревни, Фёдор дал сигнал, и на месте развернул вездеход на сто восемьдесят градусов, высветив фарами наползавший на них Т-150, тащивший полуприцеп с соляркой. Помигав, Фёдор вытащил рацию.

— Так, колонна, здесь Срамнов, как слышите меня?

В рации забулькало и затрещало, и один за одним борты стали докладывать приём, за исключением «Урала», набитого оружием и всякой ерундой, в котором рации не было.

— Значит, мужчины. Предварительно поздравляю с удачным рейдом, и благодарю каждого от лица сельской Администрации. Мы ещё не дома, поэтому все собрались и проследовали за мной на ночную стоянку. Искать будем по месту, по такой погоде в поле не сунешься — себе дороже станет. По прибытии на стоянку из машин не разбегаться, эйфорию не исповедовать — дома успеете, а то сглазите. Значит, вот что: кунг, как слышишь меня?

— На проводе! — после секундной паузы хрипнула рация.

— Значит, как встанем, мне ваш кунг понадобится. Ну, а вы тогда, в ГТСке перекантуетесь. Как понял?

— Понял, понял.

— И вот ещё что: печуру растопите и чайник поставьте. У нас тут новый пассажир, беседа будет.

— Какой пассажир? — прорвался удивлённый голос Волчка.

— Мокрый, небритый, незнакомый.

— Дак кто?

— Дак конь в пальто, Саша! По рации тебе доложить?!

— Понял — не дурак. Дурак бы не понял.

— Кстати, ты и Парат… Парат, ты где?

— На связи, а что?

— А то, как встанем, кубарем в кунг, и Волчок тоже.

— Ага.

— Чё, ага-то? Как понял?

— В кунг на остановке, принято.

— Ну и… Короче, колонна! Поехали!

С удивлённой гримасой на лице, покачивая головой, Фёдор передёрнул рычаги, развернув ГТСку по ходу движения и поддал газу.

— Эй, земеля! Очнулся, нет? — крикнул в отсек Фёдор.

Мужик, перепачканный словно чёрт и зажатый между бычьими тушами Ивана и Аслана, дрожал как осиновый лист. Однако, с третьего окрика Срамнова, наконец понял, что обращаются к нему и впервые с момента поимки, подняв осоловелые глаза, заикаясь, ответил:

— Ммм-Миша. Миша меня зовут.

— Ну слава Создателю — попустило. — ухмыльнулся Фёдор. — Ну, здравствуй, Мммиша. Как самочувствие?

— С-страшно.

— Ну ёпты, понятно. — съязвил Срамнов. — По брошенному городу, полному костяков, бегать — оно ничё, прогулочка. А к людям в лапы попасть — хуже некуда. Объяснись-ка, Мммиша: зачем ломился-то? Мы ж не нежити, живые вроде. Может, плохое что на душе?

— А-а откуда мне з-знать, кто в-вы?! — подался вперёд, вытаращивая безумные глаза на Срамнова, мужик. — В-видел я и т-таких в городе, к-кто хуже м-м-мертвецов. В-вы вон с… с оружием, ц-церковь грабили.

— С этой стороны логично рассуждаешь — стрёмное замечание. Ну-ка поподробнее — каких ты таких видел, нехороших?

— Я… я в-видел… А-они приезжают сюда н… не часто…. Страшные… Н. на танках… С-странные — ничего ннн. не берут… Нн. на лицах пп. противогазы… Пп. аплащи. Ннн. не говорят. Хходят с… с приборами, что то. а… мерят. У..у нас мальчик был в… в прошлом гааа…году, а они его па. поймали. П..паатом ели ночью — я сам в. видел, как ели его. Ппрямо в п..п..ротивогазах, молча.

— Постой, постой — не мельтеши. — прервал его Фёдор. — Степан Политыч — глянь-ко. Вроде вправо дорога какая уходит. Вон. За чёртовым ливнем не видать ни хрена — совсем хана щёткам.

Политыч накинул капюшон и встал скрючившись, пытаясь в таком положении открыть замки люка — по-другому никак, вездеход забит людьми и церковной утварью. Поминая представителей злого потустороннего мира, старик совладал с непослушными железяками и открыл люк, забираясь на крышу. В кабину хлынули режущие потоки проклятого ливня.

— Надолго зарядило! — послышался его голос, перебиваемый шумом водяной стихии. — В лесах кровью умоемся! Как есть дорога вправо!

— Не накаркай, Политыч! — огрызнулся Фёдор, включая рацию.

— Колонна, стой — тут Срамнов. Как поняли?

Зачастили подтверждения — вроде порядок пока.

— Колонна. Я сверну направо — посмотрю где встань лагерем можно. Технику не покидать. Если чё — докладывать.

В ответ послышались булькающие «есть», «ага», «так точно». Срамнов дёрнул головой, ухмыляясь — хоть такой порядок, мы не в армии. Всматриваясь сощуренными глазами в заливаемое ливнем узкое лобовое стекло вездехода, Фёдор направил его направо, стараясь чётко попасть на дорогу — видимость ужасала, и чем больше сгущалась темнота, тем бесполезнее оказывались фары старой машины. Пора отдать себе отчёт: группа влипла. По той простой причине, что после этого грёбаного ливня пройти лесом по маршруту, который привёл их сюда, будет не просто сложно — практически нереально. А альтернатива вообще мрачная — обратно в Лихославль, и через Тверь. Это — капец. Но, похоже, кроме Срамнова мрачность перспектив ещё никто не вкурил — по крайней мере, не в их ГТСке. «Совсем мозги повылезли у людей. Ну ладно эти-то, но Политыч-то чего молчит?» — подумал Фёдор.

— Правее, Федя! Во, вот так — и прямо вали! — координировал с крыши штурман — Политыч. — А ведь нам пиздец, Федя, ты понимаешь?!

— Понимаю — когда вынимаю. — грубо брякнул Срамнов. — Поймём, когда с дороги сойдём, что там.

— Так ведь мы уж и сошли. Ты не лайся, а сюда вылазь. — сунул голову в салон старик. — Вон, глянь, уже болото — а ить всю ночь ещё поливать будет. Про лес забудь! Таперича — через Тверь только.

Мужики и Михаил, вникнув в перепалку Срамнова с Политычем, заметно занервничали. Михаил закрестился, бормоча молитвы.

— Т-только н-не в Тверь, т-только не т-туда! — причитал бородатый.

Нацепив головные уборы и кутаясь в плащи, из ГСКи один за другим, перелезая через горы церковной утвари, забившей салон вездехода так, что не вздохнёшь лишний раз свободно, под струи ливня вылезли сам Фёдор, Иван, Аслан, Папа и Ким. С крыши спрыгнул Политыч.

— Отец диакон — ты останься. — открывая дверь, попросил засобиравшегося было со всеми Феофана Срамнов и кивнул на качающегося вперёд-назад в прострации Михаила. — За этим вот пригляди пока тут. Чтобы плохого чего не сделал.

Люди Фёдора собрались в паре шагов от машины, у края дороги, отходившей вправо от той, на которой они оставили свою колонну. Сама эта дорога уже еле угадывалась — и как её Политыч только смог разглядеть в такую погоду-то? Она тянулась лугом к лесу, практически неразличимому под стеной ливня. Закуривая, мужики тихо матерились — вокруг уже было болото, а ливень то усиливался, то чуть стихал, чтобы уже через минуту ударить по ним с новой силой.

— Ну что: тут всё очевидно. — матюгнувшись, изрёк Степан Политыч. — Той-то дорогой, что сюда явились, обратно не вернёмся. Значит, всё-таки сквозь Тверь, мужики…

Фёдор, нацепивший шлем, нервно курил и втягивал голову в плечи — за шиворот нещадно лило.

— Чё скажешь-то, Срам? В натуре ведь придётся матушку-Тверь навещать — другого пути нет. — хлопнул его по плечу Папа.

— Блять, Папа. — огрызнулся Фёдор. — Сколько раз просить: не называй меня так. Бесит. Ещё в школе заебали погонялом этим — и ты туда же. Покурили? Ну и не фиг тут больше ловить — грузимся. Стоянку прямо на дороге разобьём, а то посадим кого, потом вынимать вскроемся под ливнем. Всё, пошли.

Забравшись обратно, в гостеприимный, хотя и перегруженный сейчас, интерьер своего вездехода, скинули промокшие шмотки. Фёдор включил рацию:

— Здесь Срамнов. Значит так: встаём прямо на шоссе — вокруг болото, и смеркается. Технику ставить компактно. Грузовики — в каре, тент натянуть. От транспорта не отходить, кому погадить — тоже по-двое, как минимум. Охрана выставляет дозор. Всё.

Сзади в отдалении зарычали моторы грузовиков, колонна пришла в движение. Федя, развернув ГТСку, подогнал её к остальному транспорту.

— Вань, и ты, отец Феофан — пакуйте Мммишу и в кунг. Да накиньте на него что-нибудь — вот хоть дерюгу. — распорядился, глуша мотор Срамнов. — И ты, Степан Политыч, тоже с нами пошли. Побеседуем с новоявленным. Блин, это когда ж мы последний раз выживальщика подбирали, а?

— Дык, уж года с два как, ежели верно припоминаю. — почесал в бороде старик.

— Да, сенсация, мужики. — покачал головой Срамнов. — Аслан за старшего, мы пошли. Сейчас, кроме нас, Парат, Волчок и Маша подтянутся — опросим бедолагу, чтоб регламент не нарушать.

Рейдеры уже поставили четыре грузовика в каре и теперь, под струями ливня, пронизывающими аж до костей, натягивали предусмотрительно сшитый парусиновый тент. Из кузовов вытаскивались доски, ящики, паллеты, дрова — всё, что может гореть и на что можно присесть — ночь не обещала быть тихой и ласковой. Двое техов волокли переносную печуру, сваренную из старой бочки — ужин никто не отменял. Несмотря на несносную погоду звенел смех, мужики по-доброму переругивались, подначивали друг друга — все были под впечатлением от удачного рейда. Вот только, правда, который ещё не был закончен…

В кунге было тепло и уютно — мужики протопили буржуйку, вскипятили котелок воды. Иван бросил на столик пачку чая — того самого, со слоном.

— Гуляй, босота! — кривляясь, изобразил он халдейский приглашающий жест рукой в полупоклоне, пропуская Фёдора и диакона на лучшие, ближайшие к печке места.

Пока разливали по банкам кипяток да заваривали крепкий чай, явились Парат с Машей, а за ними, грубо матерясь, в тепло кунга влез взъерошенный, промокший Волчок.

— Опа. — выпучил он глаза, замерев при входе. — Я его знаю, мужики?

— Блин, закрывай двери за собой, Саня! — приподнялся в раздражении с места мешающий ложкой сахар в своей банке с чаем Срамнов. — Не май месяц ведь! Садись и знакомься: это — Мммиша. Щемился, но был отловлен Калиной при обносе церкви, прости Господи.

— Фёдор! Ну можно без сарказма о святом?! — всплеснул руками Феофан. — И так во грехе тонем кромешном!

— Ладно, ладно, отче. Так вот. — продолжал Фёдор. — У нас чрезвычайная ситуация: найден выживший. На такой случай имеем протокол необходимых действий, так?

Все присутствующие закивали.

— Он гласит: если найден выживший в результате действий рейдерской или поисковой группы, мы должны учинить допрос. Ну, или опрос, если корректнее — нам он не враг ведь? Не враг же ты нам, Миш?

Мужик нервно закивал головой, бегая глазами по присутствующим.

— Не враг, хорошо. — продолжил, прихлёбывая чай из банки Срамнов. — А для этого, если в составе группы — как это у нас тут и есть — присутствует духовный и старшие по подразделениям, собрать таковых для участия в опросе, дабы, в случае дальнейшего трагического развития событий в рейде, важная информация не утерялась, а стала достоянием Сельской админиситрации. Всё, вы все здесь, кто должен быть, имеется кворум. Возражения, замечания, предложения? Нет? Хорошо. Как Старший рейдерской группы опрос буду вести я. По ходу его развития прошу впитывать и запоминать. Всплывающие и уточняющие вопросы задаются с моего разрешения, через поднятие руки. Все довольны? Приступим.

Фёдор, похрустев суставами пальцев, начал:

— Итак, Михаил. Немного вступительной информации для тебя. Мы — поисковая группа из села Кушалино, где компактно сконцентрировались около полутора тысяч выживших. Это недалеко отсюда. Вокруг Села, как мы знаем, больше общин нет. Меня зовут Фёдор Срамнов, я Старший в этой рейдерской группе.

Затем по очереди Фёдор представил и остальных присутствующих, кратко останавливаясь на роли и роде занятий каждого. Михаил, почуствовавший отсутствие прямой угрозы со стороны этих людей, понемногу перестал трястись и, глядя на Срамнова исподлобья, внимательно слушал.

— Возможно, тебя, Михаил, ввело в заблуждение то, чем мы занимались в Лихославле? — Фёдор решил сразу исключить все сомнения в душе пойманного мужика, но тот бродил своим взором от одного присутствующего к другому, и было видно, что сосредоточиться ему нелегко. — Михаил! Ты меня слушаешь?

— Дд-да. — вздрогнул тот, когда Фёдор обратился к нему, теряя терпение. — Я-я понял, да. В-вы верно подумали — яаа испугался. Я под-думал, что вы — те. В ммасках, людоеды.

— Что ещё за «те»? — удивлённо вылупил глаза Паратов.

— Спокойно, Валера! — оборвал его, вытянув ладонь Срамнов. — Всему своё время. Тут интересно. Но мы договорились — пока просто послушай.

— Хорошо, хорошо! — поднял руки Парат. — Продолжай, мужик!

— Давай я объясню тебе попросту. — Срамнов присел напротив Миши и положил руки на стол. — Вот смотри. Я рассказал тебе кто мы и откуда, так? Ну, смотри дальше. Сам знаешь какая ерунда семь лет вокруг творится. Наверняка вкурсе: как всё святое, церковное на всю эту нежить действует, так?

Мужик нервно закивал башкой, с радостью соглашаясь — на его лице даже расплылось что-то, здорово напоминающее глупую улыбку.

— Ну вот и у нас в селе церковь тоже есть. Видишь, с нами батюшка, отец Феофан — старший диакон в нашем храме. А настоятель наш — отец Паисий — благословил нас забрать из мёртвого города предметы святого обихода. Вот мы и грузили, когда Степан Политыч тебя заметил. Страшно, что я тебе объяснил?

— Нннет. Всё правильно. — согласился мужик.

— Ну а раз так, то и ты нам расскажи о себе. Кто сам, как живёшь. Чем живёшь. Всё это очень важно для нас. А ребята наши пока ужин варганят — что Бог послал, не взыщи уж.

Мужик снова начал нервно дёргать свою бороду, но Маша положила ему руку на плечо и наклонившись, посмотрела ему в глаза. Мужик, глянув в её глаза в свою очередь, резко вскочил, грубо оттолкнув девушку руками, но равновесие удержать не смог — между столом и лавочкой не Красная Площадь. Размахивая руками, он повалился на сидевшего рядом Ивана. Тот, матюгнувшись, схватил его за шиворот и посадил на место, рядом.

— Э, земеля! Ты чё — рехнулся?!

— Ммм-мёртвая она! — выкатив глаза, указал пальцем на Машу мужик. — Я знаю! Мёртвая!

— Э, земеля, да ты точно не в ладах с башкой. — покачал головой, дивясь на эту сцену Иван. — Какая она тебе, на, мёртвая?! Наша Маша живее всех живых, дурень!

— Мммёртвая! — продолжал тыкать пальцем в сторону Марии Михаил. — Эттто я вам точно говорю! Ппусть уйдёт! При ней я… я ничего говорить не-не буду!

Маша сделала знак руками, что сдаётся и открыла дверь кунга. В натопленное помещение сразу ворвались шум ливня и сырость.

— Я лучше пойду. — сказала она, обращаясь к Срамнову. — Он хороший человек, Фёдор. Пережил многое, много есть у него чего рассказать вам.

— Маш… — привстал с места Срамнов.

— Да нет, я пойду. — прервала его Маша, накидывая капюшон. — Пойду, посижу с ребятами. Послушаю.

— Вань — будь другом! — попросил Фёдор. — Проводи Марию.

— Ага. — вскочил Иван и засобирался.

Ваня вылез из кунга, чертыхнувшись на погоду и, подав Маше руки, помог ей спрыгнуть на землю. В приоткрытую дверь было видно, что день, казалось бы, такой удачный для кушалов, подошёл к своему концу — над колонной повисла темнота, разбавленная нещадным ливнем.

— Вань! — крикнул Фёдор, когда тот собрался прикрыть дверь. — Посты заодно проверь!

— Ладно! — прилетел ответ Ивана и дверь захлопнулась.

— Ты, Михаил, так себя вести прекращай. — скорбно глянув на него, пробурчал Срамнов. — У нас такими словами не бросаются — не принято. Маша с нами с самого начала — редкий дар у неё. А ты такими эпитетами девушку… Нехорошо с такого начинать! Начни-ка ты лучше с себя, Миша!

Фёдор, в ожидании его реакции, порывшись в куртке, выложил на стол пачку сигарет, и достал одну. Сосредоточенно помяв её в пальцах, прикурил. Михаил сопровождал его действия жадным, даже каким-то хищным, взором.

— Ммм-можно и мне?! — выпалил Михаил.

Фёдор толкнул в его сторону пачку и зажигалку:

— А чё нет-то? Травись, это теперь не вредно.

Михаил нервными пальцами вытряс сигарету и также нервно, справляясь с зажигалкой, закурил. Остальные, следуя их примеру, также потянулись за своим зельем — через минуту в кунге повисли адские клубы табачного марева. Отец Феофан, зело сетуя на это, закачал головой, перекрестился и встав, приоткрыл по-очереди бойницы и дверь — выбора у диакона никакого не было. Михаил, глубоко затянувшись и выпустив дым, уставился на тлеющую сигарету промеж своих пальцев, словно увидел что-то чудесное. Люди ждали… Сплюнув на пол попавшую в рот табачинку, тот обвел всех взглядом:

— Ммменя Михаил зовут. — начал он свой рассказ. — Михаил Дддмитриевич Ка-Корниенко. Яа-я проводником на Не-неве ходил.

— Что за «Нева» такая? — переспросил Волчок.

— П-поезд. Мма-москва — Санкт-Петербург — Ма-асква.

Волчок, выслушав ответ, понимающе закивал головой.

— П-проводник я. Но сам-то я… а… питерский. Н-на Чёрной речке жил. — с надеждой осматриваясь по сторонам, продолжал он.

— Среди нас питерских нет. — ответил на его немой вопрос Фёдор. — На Селе — там да, есть питерские, а среди нас — никого. Мы с Ванькой — москвичи бывшие, Парат и Политыч — местные. Отец диакон, считай, тоже. Ну, ты продолжай.

— Т-так вот. М-мы в тот день, когда в-всё слу-случилось как раз в… в Маа-Москву шли. Ккогда война началась. У… у меня в вагоне ещё р-радио работало, и там пе-передали. Пе-передали, что Питера больше нет. А у меня в о-основном все питерские в ва. вагоне. Н-началось такое! Л. люди на… на ходу выпрыгивать пы-пытались, а… а я что один могу?! А… а потом нас на-на запасной за-загнали. Н-нас всех начпоезда собрал в… в ресторанном: и а проводников, и. а… машинистов — всех. Объяснил, что а война началась, с а-американцами. Я а ждал чего-то подобного, нно — как обухом в г. голову получил.

По мере погружения Михаила в свой рассказ, в свои воспоминания этого ужасного дня, его речь становилась правильнее, осмысленнее. Даже заикался он меньше, погружаясь в свои воспоминания. По ходу рассказа заикание его стало меняться на «а» перед словами, и от этого его речь приобрела особый, оригинальный колорит.

— Ккогда я а вернулся в свой вагон, ттам все уже на ушах стояли. Д-двери а пооткрывали, многие а пассажиры в сторону Лихославля пошли, по шпалам пешком. Там до… до него вёрст пять мы не… не дошли. Многие ры-рыдали, на стены а бросались. Навстречу нам а «Скальпель» прошёл, и за ним — а второй.

— А не брешишь, земеля? — прервал его тут возвратившийся пару минут назад Иван. — Какой, на, «Скальпель»? Их же по договору с пиндосами порубали на металлолом в конце девяностых!

— М-много ты знаешь. — гневно зыркнул на него Михаил. — Я служил на «Скальпе», как их только на вооружение а приняли. Спарка дизельэлектроходов, семь вагонов как с а иголочки, чистеньких. Т-ты подвижной состав п-помнишь какой был? Грязный, а ржавый. Я по а звуку «Скальп» с закрытыми глазами, ночью, узнаю.

— Интересный расклад. — выпустил дым Политыч.

— Да более чем. Продолжай. — кивнул Срамнов.

— Ннн… ну вот. Один а по нашей паре прошёл, т. то есть — по встречной. — стараясь бороться с заиканием, продолжил Михаил. — А второй — а по своей. И я ещё тогда а отметил — на боевую позицию, а парой пошли. А ребята, армейские мои, говорили: не все их а уничтожили, модифицировали несколько. По этой же схеме потом а контейнерные пусковые установки раз… разрабатывались. Те, что потом а на сухогрузы китайские устанавливали… Они-то и отправили а Америку в… в Небесную Канцелярию, а не РВСН. Большую часть шахт ведь американцы крылатыми ракетами а накрыли. Бог знает сколько таких а контейнеров в их территориальных водах плавало — но немало, это точно. Люди, помню, тогда как только Кутина а не ругали: что всё а разворовано, что армию а развалили… А они вот, оказывается, какой с…сюрприз американцам п. приготовили. И правильно: о таких вещах а на заборе не пишут.

Михаил, очевидно успокоившись, перестал дёргаться. С немым вопросом кивнул Срамнову на пачку сигарет — мол, можно? Фёдор также без слов, отмахнулся — да кури, кому жалко?

— Ну а дальше-то как было? — спросил отец Феофан.

— Дда, а вот дальше… Я г. говорю — многие сразу в Лихославль пошли тогда. В поезде а мало кто остался. Да и бригада наша а поездная разбегаться начала — кто куда. Мне-то что? — я одинокий, мне а некуда. И в соседнем вагоне а Валентина, проводница. Вот мы с ней… А ближе к вечеру мимо нас состав с цистернами прошёл, а на тормозах уже, тихо-тихо — и за нами уже встал. Я ещё заметил, что а лобовые на электровозе выбиты все и вроде нет а машинистов никого… Чаю ещё можно?

Фёдор налил ему остывшего уже чаю и протянул жестяную кружку.

— А к вечеру те, что а у. ушли — возвращаться стали! — в глазах рассказчика загорелись страшные огоньки. — Только а другие уже — мёртвые!!! С. сначала никто ничего не понял — а потом из первого вагона по внутренней связи прводница — как закричит: мертвецы! Мертвецы! Я-то а не знал её — а Валентина водилась а с ней. Мы сначала а не поверили — а потом через наш вагон мужик бежит, окровавленный, и тоже: мертвецы, мол, встали! Мы с Валентиной двери все и позакрывали. С нами в в. вагоне ещё восемь пассажиров осталось и мы всё, что происходило вокруг поезда а видели и слышали. Затаились мы, окна все задёрнули, а свет выключили весь. Темнело уже. Снаружи а крики, вопли, стоны… Так и сидели а трое суток — затаившись. Потом эти, а мертвецы, сожрав трупы а снаружи и в поезде, потихоньку расходиться а начали. На третий день а из соседнего вагона стучат — там тоже люди прятались. Еда, вода — а всё закончилось. Всё сожрали, а кроме гвоздей. Пошли с пожарными а топорами по поезду, много мертвецов ещё оставалось. Иных укусили, а подрали, да они вырвались — и в купе, а там обратились уже. А как а выйти — не соображают. Каждое купе проверяли, и туалеты тоже — рубили их… В конце концов со всего состава нас а шестьдесят семь человек живых набралось. Трое в город а п… пошли — не вернулись… Больше мы в город не ходили — а двое лётчиков на нас вышли. У одного рука сломана была, еле дошёл. Мы тогда ещё не знали, что со здоровьем всё изменилось. Только лётчик тот, Сергей, а со сломанной рукой который, через неделю как огурчик уже был. Они и рассказали нам, что вокруг творится — про Лихославль, а про Тверь, про М..Москву. Что кругом мертвецы и лучше пока сидеть тихо — может, пронесёт. Прошерстили вещи по всему составу — две двустволки нашли, только патронов а мало совсем. Тогда Богдан, капитан, второй лётчик, и рассказал нам про эти склады в лесу, лётные. От поезда до них лесом километров восемнадцать. Нас мужиков в поезде двадцать три человека, если и Славика считать — Царство ему Небесное. Разделились на две группы поровну — двенадцать а остались в поезде, а одиннадцать а пошли на склады. Я остался тогда, а в тот раз. Вернулись они а на с. следующий день, на грузовике. Всего привезли: одежду, оружие, консервы. Решили в поезде остаться, а на склады по необходимости ездить. Переждать чтобы, а ну как всё а успокоится. Так прошла вся осень, и зима. А мертвецов сначало очень много было, а появились и призраки. Ну, мы а быстро к ним привыкли, ну а по-началу сильно пугали, особенно — а детей. Поняли, что вреда от них а нет. На зиму сильно затарились со складов — предполагали, что не проедешь. Прожили зиму… Книг много было, ходили в лес а на охоту — только много плохого зверья завелось уже…

— Зверья?! — перебил его Фёдор. — Хорошее зверьё в наших краях — убыри, исчезники, шмыги! Надо бы знать — нежить это голимая!

— Это-то мы уж после узнали — как троих охотников а лишились. И Христос как ходил видели! Так и поняли тогда, что а Конец Света настаёт! Вы Его видели, нет? Вчера вот ночью, и до этого?!

— «Христос»! — передразнил его отец Феофан. — Надобно объяснить тебе, что не Христос это вовсе никакой. Бесовская сила, прости Господи, играет! Души он собирает в мёртвых местах!

— Да что Вы батюшка! — воскликнул Михаил. — А мы уверенные а до сих пор, что Христос это. А это точно, как Вы говорите?

— Точнее не бывает. — отрубил диакон. — Догнать-то небось пытались Его?

— Пытались, а как же! Да только не смогли, а двое наших так и сгинули а восвояси.

— «По плодам их узнаете их!» — не для вас ли написано? — вопросил Феофан. — Вижу, что верующих крепко нет среди вас.

— Да нет же! Все веруем!

— Подожди, подожди. — остановил начинающийся богословский диспут Фёдор. — Давайте момент зафиксируем. Вот ты говоришь: мы. Мы — это сколько вас?

— Семнадцать осталось… — понуро прошептал Михаил.

— И то удивительно. При таких-то познаниях. И что — так в поезде и живёте?

— Ну да. Думали в склады перебираться, а там жить нельзя. Ни отопления, ни воды а нет. Склады старые совсем, их и найти сложно, в лесу. Видимо, забыли про них давно.

— Не бывает такого. — ответил Политыч. — Чтоб забыли.

— Ну ладно, вас семнадцать, живёте в поезде. Жрёте что? — поставил вопрос Иван.

— В лесу р. родник а отыскали — и зимой не замерзает.

— Родники — они такие! — ухмыльнулся Политыч.

— Консервы, одежду, патроны — со складов носим. Картошку вот а сажаем… Летом — грибы, ягоды..

— Чё, прямо так вот? — удивился Парат. — Грибы, ягоды, убыри, исчезники?

— Так нежить ведь два года как а делась к. куда-то.

— Да ну! — Парат выжал из себя идиотскую ухмылку. — А куда? — не знаешь?! Может, на Село к нам? К людям, так сказать, поближе?

— Не знаю. — обиделся на его тон и нахохлился Михаил.

— Ладно, Парат, сбавь обороты. — приструнил Валеру Срамнов. — А греетесь-то как, Миш? Зимы теперь лютые — бррр!

— Так дрова рубим и централка а в поезде до сих пор работает.

— Централка?!

— Ну, а центральное отопление.

— А на чём?!

— Так дизель же! Тут интересно вышло у нас: а за пару недель до того, как война а началась, «ЧэЭску» нашу, электровоз, у нас сняли. И, кстати, на других составах а в нашем депо — один за другим электровозы снимали… Я ещё подумал а т…тогда: к чему бы это? Так вместо «ЧэЭски» нашей нам в состав «саркофаг» поставили — «ТЭПку» семидесятый, а древний, как… ну, не суть. Видите как? — а ведь Октябрьская-то — а электрефицирована вся. Мужики наши тогда ещё смеялись — а чего не пп. па. паравоз?! А оказывается — а были причины. Догадывались они, там, — ткнул указательным пальцем вверх Миша, стараясь объяснить кто и где догадывался. — а скорее всего — а знали. Я так теперь думаю.

— Подожди-ка. — прервал его Фёдор. — Чё-то я совсем запутался в терминах твоих железнодорожных. То есть, получается — это тепловоз, что ли? Дизельный?!

— Так я и говорю!

— Ладно! И что — прожорливый он, тепловоз ваш?

— Да ни приведи Господи! «Саркофаг» — он а аппетитом всегда славился! — сел на любимого конька Михаил. — Их же стали выпускать на смену «шестидесяткам», а они…

— Постой, постой. Вижу — человек ты знающий, с локомотивами не понаслышке…

— А то! Всю жизнь, а по читай — на дороге, машинистом! — с гордостью сказал Миша.

— Машинистом, говоришь? — переспросил Политыч. — Тады и поведай нам: како ты из машинистов в проводники-то угодил?

— Так два инфаркта, а один за… за другим! — растопырил пальцы на ладонях тот.

— А по тебе и не скажешь! — хохотнул Иван. — Шустрый больно.

— Дак и вы все на больных а не похожи. — обиженно пробубнил Михаил.

— Это-то всё понятно… — протянул, почёсывая щетину Срамнов. — Только меня вот что беспокоит: незря я тебя про расход спрашивал. Отвечай как на духу, земеля — откуда солярка?! Семь лет минуло!

— Так солярка! — усмехнулся Миша, видимо, сетуя на несообразительность своих дознавателей. — Я ж вам а говорю: целый состав за нами встал. Там и солярка. А сорок восемь цистерн. В основном а солярка, а в голове — бензин. Только он…

— СТОП!!! — заорал Срамнов. — Стоп… Значит, мужики, вы поняли, что он нам только что сказал?!

— Поняли, поняли! — прищурился и закурил Политыч. — Чё уж не понять: кажись, догадываюсь, чем назавтра заниматься придётся.

Люди загалдели. Фёдор крикнул:

— Алё! Харэ ликовать! Так! Карту… Есть карта области у кого с собой?

— Ну, у меня. — Паратов достал из внутреннего кармана потрёпанную карту, свёрнутую и упакованную в целлофановый файл.

— Давай!

Разложив на столике карту, все присутствующие склонились на ней. Дыма резко прибавилось — когда люди нервничают, они курят. Фёдор водил по ней попавшимся под руку шурупом, стараясь поконкретнее определить их местоположение.

— Так, Миша, ангел ты наш. Смотри — мы сейчас где-то здесь. Покажи нам — где ваш поезд.

Михаил принял из рук Срамнова шуруп, и почесав бороду, ткнул им в карту:

— Вот здесь.

— Километров двадцать отсюда… — сделал вывод Степан Политыч.

— Ясно. — выговорил Фёдор и откинулся к стене. — Значит так. Завтра — а точнее, как ливень сойдёт, делимся на две группы. Добро церковное твоё, Феофан, из вездехода по грузовикам рассовываем. Берём ГТСку и кунг этот и идём к поезду. Старшим — я, со мной: Миша — это понятно, Политыч, Аслан, Папа, Сева, Парат и человека три охранника, посноровистее. Ты, Ваня — Старшим в колонне. Ставите лагерь, копаетесь с техникой, ждёте нас. Семнадцать вас осталось, Миш? — будем забирать вас на Село. Один пёс — тут вас надолго не хватит. Соберёте своё, и… Люди на Селе сейчас на вес золота — лишними не будете: поселим, обостроим, работу, довольствие дадим. Посмотрим, какой подъезд к железной дороге… Мне кажется — рано радоваться: ещё надо подумать как это топливо оттуда вывозить. И где хранить: у нас его никогда не было столько, чтобы вопрос вставал. Сейчас май — всё лето впереди, и затариться надо по-максимуму. А вот как — это уже вопрос. Короче — заберём людей и осмотрим подъезд. А тебе, Волчок, предстоит особая миссия в ближайшее время: искать бензовозы и ставить их на ход.

Наполеоновские рассуждения Фёдора прервал Сеня Карнаухов — мужик из группы Паратова. С круглыми глазами он распахнул настежь двери кунга, не считаясь с приличиями — старшие заседают, и, невзирая на струи ливня, выдохнув, тыкнул пальцем в сторону тёмного города:

— Фёдор, Валера! Фары! Фары в стороне Лихославля — глядите!

Все метнулись к выходу — за стеной дождя, там, где угадывался город, рыскали пятна света, размытые непогодой. Два, четыре, и ещё, ещё…

— Э. это они. — глухо прошептал Михаил. — Помоги нам, Господи!

— Да пропустите к батюшке меня, прошу Вас, ради всего святого! — не унималась паломница под дверью отца Зосимы, старавшаяся, наверное, приступом взять дверь кельи архимандрита, обороняемую грудью брата Софрония, молодого келейника, получившего это непростое послушание совсем недавно. Его и назначил сам Настоятель обители — с прицелом: весьма увеличился поток паломников к старцу, а тот не молод — годы берут своё, сил и здоровья уже не хватает. Старый-то келейник старца, отец Липий, преставился в прошлом году на Страстной неделе: годы по тюрьмам да лагерям не проходят даром. Ох и тяжко смотреть как братья, что и помоложе даже, уходят… А отцу Зосиме — 84 в этом году.

Сняв с носа очки и отложив Феофана Затворника, которого внимательно читал, отец Зосима поднялся из-за стола, заваленного книгами, письмами, иными бумагами, и, опираясь на посох, посеменил к двери. Приложил ухо сперва и усмехнулся: крепко Софроний стоит.

— Ну какая же Вы настойчивая, женщина! — мягко спорил с рвущейся в келью паломницей брат Софроний. — Говорю же Вам: занят. Занят батюшко! Сегодня уже не будет посетителей принимать — приходите завтра.

— Да что же такое, батюшка! — не унималась женщина. — Говорю Вам: неотложное дело у меня. К батюшке уже третий день попасть не могу — такие очереди! А у меня завтра билет домой — а я ведь через пол-страны к нему прикатила! И что же теперь — так и не попаду?!

— Ну я понимаю, а Вы посмотрите сколько людей ждёт! А Вы вот так, бесцеремонно…

— Да я же не ради себя через всю страну да на последние деньги, батюшка! — всхлипнув, взмолилась женщина.

«Да что ж такое-то сегодня?! — подумал старец. — Один за одним, один за одним — и конца краю-то не видно. Да надо уважить бедную-то. Ох, не согнуться — не разогнуться…»

Отец Зосима повернул ключ и приоткрыв дверь, вышел в коридор. Как и обычно в последние годы, коридор был полон паломников, ожидавших счастливой возможности хоть краем глаза посмотреть на благодатного старца. Четыре года уж как батюшка вышел из затвора, осенённым чудесными дарами Господними. Старец был прозорлив и рассудителен и людская молва о нём быстро разнеслась по всей Православной России. Толпами устремились люди в монастырь, ночевали под окнами. Всё несли они старцу — беды, боль, болезни, неустрои… Отец Зосима, конечно, найти время для каждого не мог. Ведь человек, приходящий к старцу со своими проблемами, не зверь — нужно тепло и забота, поговорить, расспросить. Разобраться нужно в душе человеческой. А здоровье уходит: вот уже и слепнуть начал. Как помочь, посоветовать каждому?! А ещё и монастырское послушание: архимандрит Зосима был братским духовником. Но за годы эти, пропуская через себя все исповедуемые грехи (а их и у братии хватает — помилуй Господи!), эти боли и беды, не окаменел сердцем старец, как иные духовники — как мог, людям помогал. Только на всех его не хватало…

Женщина, рвавшаяся в келью, увидев отца Зосиму, зарыдав, рухнула на колени.

— Батюшка! Батюшка! Храни Вас Господи!

— Ну что ты, сердешная! Ну-ну! Встань с пола-то, встань. — взял под руку, пытаясь поднять её, старец. — Во-о-от, так! Вставай-ка на ноги. Что ж ты, матушка, брата Софрония нашего совсем на стену загнала? Не будет его, что ж я делать-то стану?

— Батюшка, родной Вы мой! Я ж к Вам из-под Новосибирска приехала, не чаяла уже и попасть! — причитала женщина.

— Ну что ж. Пойдём-ка, сердешная, ко мне, поговорим с тобой, расскажешь как у вас там…

Пропустив её в келью, отец Зосима притворил дверь, отмахнувшись от прибывающего в недоумении Софрония.

— Смотри мне — не пускай никого. — шепнул ему старец. — Кто-бы не явился — даже сам отец Настоятель! Понял меня?

— Ваша воля, батюшко! — поклонился келейник.

— Эх, Софроний! Жить ещё тебе да жить — да ума набираться! «Ваша воля!» Божья воля на всё, сынок! Ну, стой..

Поддерживая женщину под руку и тихо мурлыкая ей что-то, отец Зосима уже знал, что может быть как раз для этого случая и поднял он крест благодатного душепопечения — старчества, и нёс его все эти годы. Ничего Господь «так» не делает, во всём его благая воля, во всём смысл. Лишь дотронувшись до локтя этой немолодой женщины, одетой в простое пальтишко, с седыми волосами, непослушно выглядывавшими из-под платка, старец уже многое — если не всё — мог сказать о ней. И не ошибиться — дал же дар Господь… Нет, она не из «новых христиан», коих в последнее-то время основное большинство. Тут исконная вера, порода, если хотите…

— Вот, на скамеечку садись. Да снимай пальто-то — в келье жарища, топят, топят, а ты тут как на жаровне. Ну, рассказывай, как живёшь — Зинаида!

— Ох, Господи! Вы-то меня насквозь видите!

— Ну уж, «вижу». Имя-то твоё я из-под двери расслышал!

— Да ведь не называля я его!

— Ну, а как тогда?! Небось, запамятовала.

— Да точно нет, батюшка!

— Нет? Ну и ладно. Чего об этом рассуждать-то теперь, Зинаида.

— Ох, батюшка! Не знаю теперь даже и начать-то с чего!

— А ты сначала начинай. Где живёшь, как веруешь. Про всё рассказывай! Да что там у тебя в сумке — доставай. Вон, вцепилась в неё, словно коршун.

— Так ведь, батюшко! — всплеснула руками женщина. — Только не гоните сразу — выслушайте сперва! Всё как есть расскажу — как перед Богом! Началось это у меня уж с год как… Сначало-то — как спать лягу — словно кто-то говорить начинает, прямо тут, в голове. Да такие страсти, что сна никого не было. Выспаться никак не могла — только задремлешь, он и начинает…

— Вон как. — затеребил свою бороду, по-доброму усмехаясь, отец Зосима. — Дивные дела… Ну, вот ты говоришь — «он». А кто это такой «он»-то? Как сама думаешь?!

— Так, батюшко! Мне откуда знать?! Я баба глупая. К батюшке нашему пошла поперву — выгнал из церкви меня, слушать не стал…

— Вон как. Хм. Ну ладно, на всех один Судья. Ты продолжай, продолжай.

— Ну вот. А как из церкви-то вернулась — заругал он меня сильно. Этот, что в голове. Три ночи к ряду спать не давал — всё ругал, ругал. А потом сны начались эти страшные…

— Сны?!

— Ну да, сны, батюшко! Вспомнить страшно…

— А значит, теперь ты их, эти сны больше не видишь?

— Теперь нет.

— Хм. Так а о чём сны-то?

— Так ведь о том что будет, батюшко! — истово перекрестилась Зинаида. — Сначало-то, говорил он мне о маловажном всё: кто да сколько где ворует, ещё что худое творит. Смерть Стасика Важаева — сына соседки моей до дня предсказал. Так оно и случилось — убрался парень от наркотиков этих… Я к Нинке-то Важаевой, матке его, за день до этого и пошла — всё, как знала, рассказала ей. Так выгнала меня с порога тряпками, а через день и сын-то её убрался… Так она явилась потом под окна ко мне, да стёкла все каменьями побила. А как кричала-то…

— Значит, говоришь, Зинаида, как «он» тебе говорил, так всё и происходило? Всё исполнялось?

— Всё, батюшко! И про сына моего Ваньку — всё рассказал. А ведь он у меня в тюрьме сидит, Ванька-то. Больной он совсем там, говорит — домой не вернётся. А Ванька-то об этом молчок. Я ж собралась тогда и поехала. Смотрю на него, родненького — и по глазам вижу: не жилец он. А врач-то тюремный и подтвердил — СПИД у него. А он-то молчал всё…

— Страшны дела Твои, Господи! — перекрестился, встав со своего стульчика, отец Зосима. — Ты продолжай, рассказывай!

— Я домой доехала сама не своя — ведь один он у меня, кровиночка! Так-то я одна совсем, никого не осталось. А как вернулась, легла дома, рыдаю — удавиться даже хотела.

— Это грех большой, Зинаида. Даже думать о таком не дерзай — Господь не для того жизнь тебе подарил, чтобы ты так вот с нею…

— Да знаю, батюшко! Взяла себя в руки — а «он» меня утешать начал. И хорошо, говорит, что сын твой до войны уберётся — тем, кто живые тогда будут, совсем худо станет. И ты, говорит мне, тоже к сроку умрёшь — и час, и день назвал.

— И день, и час?!

— Да, батюшко! — помотрела на отца Зосиму глазами, полными слёз, Зинаида. — Ровно через четыре дня уже…

— Ну, а ты, сердешная, получается — веришь во всё это?

— А как не верить, батюшко?! Ведь всё-всё, что говорил «он» мне сбылось — до капельки!

— Вон оно как. Значит, говоришь, про войну «он» тебе вещал? Про какую войну, когда?

— Не вещал — показывал, батюшко! Во снах. Сама-то война эта, конечно, страшная будет — атомная. Но нашу страну она не сильно затронет. А вот то, что после войны этой начнётся — вот это Ад, самый настоящий. А произойдёт она 12 июля 2010 года. Так он мне сказал. И ещё говорил — иди к людям, рассказывай! Пусть остановят всё это, говорил, время ещё есть! И говорил как это всё надо сделать…

— Вот даже как?!

— Да, так и было, батюшко. А по ночам во снах всё показывал. Про то, как будет после войны… — перекрестилась Зинаида. — Ведь Конец Света наступит, батюшко! Мёртвые станут и от живых питаться начнут. Смерти не будет, но и жизнь такая наступит, что и не жизнь вовсе. Души умерших везде будут летать, и живых-то останется всего ничего — им же на беду самим. Я уж засобиралась в Москву, как он мне говорил… А к ночи, как ехать мне поутру, заговорил «он» в голове снова. Не собирайся, говорит, поздно уже — всё будет, как должно. Я и не поехала. А он мне день и час назначил и Ваше имя и место назвал, батюшко!

— Вот как!!!

— Да. Только сперва, сказал, поди возьми Книгу в старом посёлке разрушенном, да отцу Зосиме — Вам то-есть, отвези. Он, мол, знает, что с нею делать.

— Какую книгу?!

— А вот эту, батюшко! — ответила Зинаида, и раскрыв свою сумку, положила на стол перед отцом Зосимой газетный свёрток.

Батюшка аккуратно развернул его и достал из газет книгу в твёрдом, потёртом, кожаном переплёте. Она была очень старая, эта книга. Батюшка, держа её в руках, замер на мгновение, потом, не открывая, положил на стол.

— Эта вот? — переспросил он свою посетительницу.

— Эта, батюшка. — ответила, не спуская взгляда с книги, та. — Уж как я за ней ходила-то… Лесом — сутки туда, полтора обратно. Всё лесом, лесом. А ужасы-то какие мерещились — ииии! Посёлок-то тот давно забросили — ещё Сталин живой был. Тюремные-то дорогу строили, а как закончили — так уж и не жмл там никто больше. А с собой брать никого «он» не велел — так одна я и поковыляла. Еле дошла уж к вечеру — дома стоят, уж развалившиеся все. Всё быльём да кустами заросло. Техника ржавая кругом побросана — того и гляди ноги переломаешь. Ну, перекрестясь, пошла я по домам. А точно ведь не сказал мне «он», где книгу-то эту искать… Вхожу в дом, и вроде чувствую, что в нём было. Страшно. И понимаю — нет, не тут она. Так и бродила часа три или четыре. А нашла под полом в доме. Вроде как сказал кто в голове — «тут». Я доски-то отломала — тут и лежит, в сундучке. А тот уж сгнил совсем. Я её хвать — и открывать, а «он» мне — не смей, говорит, домой не вернёшься… Уж как я ночью-то обратно с нею шла — не приведи Господи. Насмотрелась, батюшко! И вот я у Вас. Слава Богу — сижу напротив. Вот и всё, я что должна была — сделала. Теперь уж и помирать поеду.

Отец Зосима сидел и молчал после того, как Зинаида закончила свой рассказ, переводя взгляд с женщины на книгу, принесённую ею.

— Послушай меня теперь, сердешная. — начал отец Зосима после некоторой пузы. — Не знаю, что и сказать тебе — и ничего не сказать не могу. Сперва, я подумал — в бесовском ты обстоянии явном, обычное дело. Теперь уже — не уверен. И вроде прелесть бесовская, по всем канонам, и многое не вяжется. Ты вот что: ступай теперь в гостиницу к себе и отдохни, как следует. Помолись, правило почитай. А я тут посмотрю, что же за книга это такая, что ты принесла мне. Подумаю. А вечерком, после Службы — приходи. Пустит тебя келейник мой, и посидим с тобой, подумаем, как быть со всем этим, ладно, Зинаида?

— Спасибо Вам, батюшко! Как скажете — так и сделаю.

— Ну и ладненько. — улыбнулся старичок. — Ступай, ступай — отдохни. А я, немощный, подумаю пока…

Когда дверца кельи затворилась за покинувшей её посетительницей, отец Зосима встал на колени и около часа молился, отвешивая земные поклоны. Затем он встал, и трижды перекрестившись на образа, взял в руки оставленную Зинаидой книгу. Старый кожаный переплёт с выдавленным крестом, тронутый сыростью, набухшие страницы… Старая книга, явно дореволюционная. Перекрестившись вдругорядь, батюшка благоговейно открыл случайный разворот. Водрузив на нос свои очки, отец Зосима начал читать…

Отец Зосима снял очки и перекрестился. Волосы на голове старика встали дыбом, в сердце, приученном к постоянной сосредоточенной молитве, зашевелился тихий ужас, и отец Зосима не мог с ним ничего поделать. Свет настольной лампы даже вроде померк для него. Старец закрыл книгу, и накинув тулуп, вышел из кельи. Махнул брату Софронию, мол, ступай за мной. Переваливаясь, старец миновал обычный кордон из паломников, дожидавших его у дверей келейных покоев, благословляя кланяющихся ему богомольцев, и распахнув двери, вышел на морозный февральский воздух. Вдохнув его, подумал: «Слава Богу за всё!», окинул взглядом монастырский двор — всё как обычно. Спешат куда-то, раскланиваясь друг с другом, братья, бродят, дивясь на храмы и купола обители паломники. Всё — да не всё. В этот день, склоняющийся к своему закату в вечерних сумерках, с блестящими под фонарями аккуратными снежными сугробами, для него, Архимандрита Зосимы, братского духовника Псково-Печерской обители, мир уже изменился. И хотя в душе ещё царапались, шевелились сомнения, с каждой минутой старец креп в осмыслении того, что это тайное знание, полученое им в последние часы, и является тем смыслом, ради которого он мёрз в бараках тюрем, молился в затворе, прошёл всю непростую монастырскую лестницу. Именно для этого. Только вот как верно им распорядиться?! Отец Зосима, безусловно, рассудителен — но одного его ума тут мало. Этот вопрос должна решать Церковь. Ох, и непростой крест взвалила ты на старика, Зинаида! Поклонившись в пояс идущим навстречу двоим братьям, отец Зосима засеменил, сопровождаемый верным келейником к корпусу отца Настоятеля. Лишь бы он был на месте…

Зинаида Васильевна Романова умерла через четыре дня, в поезде, от обширного инфаркта миокарда. Домой её тело привезли только через неделю. Её сын, Иван Степанович Романов, умер от двусторонней пневмонии, осложнённой туберкулёзом в открытой форме в тюремном госпитале в тот день, когда его мать беседовала с отцом Зоисмой, и был похоронен на кладбище исправительного учреждения, в котором провёл последние пять лет. Был осуждён за пьяную драку с поножовщиной. Всё нехитрое имущество, оставшееся от Зинаиды Васильевны, в растащенной ушлыми соседями квартире, досталось двоюродной племяннице мужа покойной — покойного же Степана Владимировича Романова — Дарье Ивановне Божич, тридцатилетней преподавательнице немецкого языка из Смоленска. Когда та, наконец, добралась за своим наследством, такового уже и не было — воруют. Так и уехала обратно домой Дарья, забрав из пустой, поруганной квартиры, разве что пару икон. Невелик раритет — из тех, что продают ныне в храмах: аппликация на морёной фанере — Казанскую да Святого Царя — мученика Николая. Вечером, разобрав нижнюю койку в своём пустом купе, она было собралась укладываться, переоделась в ночнушку и взяла в руки книгу — какой-то новый дамский роман. Но лишь голова её коснулась подушки, голос, идущий как-бы из неё, произнёс: «Не бойся. Ложись спокойно и слушай, что я скажу. Завтра, 12 июля, начнётся война, и ты…».

— Дядь! Дядя! Ты там? Живой? — вытащил из прострации Срамнова детский голос и стук чем-то по каркасу тента полуприцепа, когда, отъехав на несколько километров от злосчастного складского комплекса, похоронившего всю группу кушалинских мужиков во главе с Алпатовым, автопоезд остановился.

Фёдор лежал на грязной, побитой дождями и ветрами, крыше прицепа, повидавшего, вероятно, все уголки России, да и не только России. С неба, не перестаставая, лил дождь — обычный осенний дождь, свойственный для этой унылой поры — ранней осени.

— Дядь! Ты там живой, нет? — возникла голова мальчугана лет 12–13 перед его лицом.

— Живой, живой! — выдохнул Фёдор, возвращаясь в этот грешный мир. — Ты, что-ли, мой спаситель?

— Ну, я. — кивнула чумазая голова. — Слезайте поскорее оттуда, пока вокруг нет этих. Раньше я не стал тормозить — кругом бродят.

Фёдор прыжком оторвался от спасительной крыши, присев на корточки и опираясь на приклад ефимовской винтовки. Оглянулся по сторонам — ого, вот уже выезд на Окружную. Пустое место — ни домов, ни чего-то заметного: пустырь. Вокруг поэтому пусто — нечего здесь ходунам ловить. По приставной лестнице, обычно возимой дальнобойщиками с собою в их путешествиях, на трясущихся до сих пор после пережитого ногах, спустился на землю и первым делом похлопал себя по карманам: сигареты!

— Курить? — прищурясь спросил его парень в линялых, бывших некогда голубыми, а теперь грязных, джинсах и рваной на левом плече чёрной кожанке — его нечаянный спаситель.

— Ага. — тупо кивнул Срамнов, закидывая винтовку на плечо.

Паренёк деловито сложил лестницу и притянул её ремнями, поднырнув под днище прицепа, скинул перчатки и кивком пригласил Фёдора в кабину.

— Влезайте, дядь! В машине полно — папкины!

— Спасибо, браток! — хлопнул его по плечу Срамнов. — Фёдором меня звать.

Обойдя тягач, Фёдор открыл массивную дверь и забрался в кабину. Выработав уже привычку отсекать любые возможные сюрпризы и непонятки, первыи делом перегнулся и глянул в спальный отсек — никого. Бросил назад бесполезную теперь винтовку.

— А я Илья. — хлопнул своей дверью парень, заняв водительское кресло. — Курево в бардачке, берите, дядя Фёдор. Вам сейчас, наверное, покурить больше всего хочется!

Фёдор распахнул бардачок — ого, целый блок Винстона! Выудив пачку, трясущимися пальцами расколупал её, выщелкнул сигарету, начал шарить по карманам — а где же зиппо? Илья, наблюдая за его дёрганьями, чиркнул спичкой. Фёдор прикурил, глубоко затянулся. Немного отпустило… Выдохнув дым, он впервые внимательно оглядел паренька.

— Илья, значит… Ну, спасибо тебе, браток! Откуда же ты там взялся-то, парень? Наши же мужики эту фуру первой грузили…

— Так ведь это ж наша машина, дядя Фёдор! — ответил Илья, трогая тягач с места. — Папкина. Сами мы из Питера — батя сюда раз в неделю гонял, а в этот раз и меня прихватил, словно чуял что.

— Илья… а батя твой что?

— А… — махнул рукой Илья, отгоняя неприятные воспоминания. — Мы когда в Тверь уже въехали, только тогда поняли, что тут что-то не так. Ну, уже в Волочке дела были! Но мы не поняли тогда, в чём дело. А тут… Батя с другими шоферами пошёл выяснять, что это за люди на базе орудуют, а мне сказал сидеть в кабине. А это-то были мертвецы. Порвали они батю моего. И других мужиков тоже. Батя потом ночью когтями по кабине скрёб и рычал. А по радио тогда уже объяснили, в чём дело. Я и сидел в кабине первое время. Сожрал всё что было у нас с батей. Мертвяки через несколько дней потянулись наружу — на базе их мало осталось. И батя тоже ушёл… Мне так легче даже стало. По радио говорили, что по Питеру атомной бомбой вдарили… Я начал выбираться из машины, жрать-то охота. Ну, с топором. В офис ихний забрался — там пару дней просидел. Только жрать там нечего было тоже. Я там топором охранника, видимо, замочил. Ну, мертвяка, конечно, не живого. Вот, пистолет у него забрал.

Илья с гордостью вытащил из-за пазухи блестящий револьвер, передавая его Фёдору. Срамнов откинул барабан — так и есть, газовый, девять миллиметров. А блестит страшно!

— Лютый ствол! — ухмыльнулся он, потихоньку отпускаемый уже пережитым.

— Какой есть. — нахмурился Илья, лавируя между брошенными машинами на Окружной.

— Да ладно тебе. Я не со зла. Сам понимаешь — против ходунов этот револьвер, что мат против медведя.

— Так-то да. Только я им в упор мертвячиху на складах пристрелил, когда жратву тырил. Прямо в глаз — бах! И нет её.

— Да ты чё?!

— В натуре!

— Силён, братан! И чё — так и сидел в грузовике всё время? Два месяца??

— Ну а какие варианты, дядь Фёдор? — удивлённо спросил парень. — Ключи-то у бати остались, а он в этого превратился. А как там с электрикой разобраться, чтоб Фреда завести — я не силён. Не, ну я пошарил по округе, чтобы машину найти. Это-то не проблема — а куда ехать-то мне? Я тут чужой, ничего не знаю. Город горит, кругом эти… мертвецы. Питер — всё, нет его больше… Куда мне? А тут склады продовольственные — я подумал, если живые есть, однозначно сюда нагрянут. С едой-то проблемы. Ну и вот.

— А ты башковитый пацан, Илюха! — хлопнул его по плечу Срамнов. — Верно всё рассудил!

— А то! Только долго вы ехали. Да и закончилось всё плохо.

— Ну чё — ни добавить, ни убавить. А чего ж ты прятался, когда нас увидел?

— Так ты сам посуди, дядь Фёдор! — развёл руками, отпустив руль, Илья. — Нагрянули, все с оружием. Давай мертвецов мочить. Высунись тут — стали бы разбираться — живой ты, не живой? Ебанули бы дробью в башку — и весь сказ. Не так, что ли?

— Ну, вероятно, ты прав. — согласился, удивляясь сообразительности не по годам парню, Срамнов, прикуривая вторую сигарету. — А чего щемился, когда мужики к тебе в кабину залезли — заводить?

— Так по той же причине. Я подумал — спрячусь пока, а потом нарисуюсь, когда уезжать придёт время.

— Спорно, Илья. Подожди — а ты куда рулишь-то? — спохватился Фёдор.

— А мне всё равно. Куда скажешь — туда и поедем, дядь Фёдор.

— Ага, вот так вот? Ладно, считай, сам вызвался — я тебя за язык не тянул. — подколол паренька Фёдор. — Давай-ка, вон, на эстакаду, направо — и обратно, в Тверь.

— Дак там же встречная!

— А, ну да. Я и забыл совсем! И чего такое предлагаю — мигом права отметут у тебя за такое. Ах, да — у тебя же их и нет, наверное? Давай, поворачивай — в Село тебя отвезу! — продолжал подтрунивать над пареньком Фёдор, отгоняя этим сарказмом ежесекундно атакующие его воспоминания о схватке с ходунами на складской базе. Это помогало.

— Какое ещё село?!

— Сельское, деревенское. — передразнил снова парня Срамнов. — Теперь жизнь только в деревне — в городах её больше нет. К слову, сам я с Москвы. А в село — Кушалино. Там народу много, так что, братан, выбора у тебя никакого.

Автопоезд подполз к съезду с эстакады и Илья перегнулся посмотреть куда ему предстояло вывернуть.

— Не, дядь Фёдор, сюда не загоню. — покрутил головой он. — Ширины не хватит. Надо разворот искать.

— Ну… тогда метров пятьсят вперёд давай. Там развернёмся.

Заметив разрыв в центральном ограждении, разделяющим встречные полосы Ленинградки, Илья принял в левую полосу, и резко вывернув на месте руль, развернул фуру в обратную сторону, скинув с дороги в кювет не к месту брошенную на шоссе синюю Вазовскую «шестёрку» с растопыренными дверями. Десять к одному — пару месяцев назад в недрах этого детища совкового автопрома разыгралась до финала нешуточная трагедидия. Это невооружённым взглядом было заметно — вокруг машины были недобрые бурые пятна, а за рулём как-бы находилось что-то такое смутно знакомое — обглоданный костяк, скорее всего. Это то, что успел заметить Фёдор натренированным взглядом.

— Теперь видишь стакан мусорской вон? — показал он Илье пальцем на остов бывшего опорного пункта ГАИ на развилке в Тверь.

— Ага.

— Ну, за ним правее уходи — и жарь прямо до конца. Топлива-то много?

— Да бак почти! — хлопнул руками по рулю Илья. — Батя не любил с полупустыми баками в чужих городах находиться.

— Молодец батя твой, Царство ему Небесное.

— А Вы что, дядь Фёдор, верующий, что-ли?! — удивился парень.

— А ты нет?

— Неа. — мотнул головой Илья.

— А, ну ничего. — кивнул, усмехаясь Срамнов. — До Села доберёмся, обживёшься чуток, поглядишь на наши скорбные дела — тогда поговорим об этом. Пока, я вижу — рано.

Деревню, что перед въездом в город, пролетели не заметив. Деревня — как деревня: половина домов выгорела, другие зияют проёмами разбитых окон. Пусто. Справа показалась потраченная временем и непогодами кургузая стелла — мол, приехали: Тверь. Звук мощного мотора спугнул стаю ворон, с криками поднявшуюся с ветвей деревьев, растущих по сторонам дороги — туча этих чёрных крылатых паразиток взмыла в серое небо, и каркая, устремилась к центру города, наперегонки с фурой. Теперь им лафа натуральная — подфартило. Гниющего мяса вокруг — горы, жри — не хочу.

Фёдор, разглядывая в окно кабины проплывающий скорбный пейзаж, вытянул правую ладонь, растопырив пальцы: ну, ёжкин кот, трясутся всё также. Приокрыл стекло, закурил.

Теперь начинались более-менее жилые районы города, и следует быть осмотрительным — не лезть на рожон. Фура — не велик, на месте не развернёшь. Стоит попасть в сомнительную ситуацию — и всё, считай добрались. А это — совсем не то, что им сейчас нужно. А нужно добраться домой, и все предпосылки для этого есть, и козыри — в кармане. К тому же, за спиной полный прицеп жратвы, утрамбованный мужиками на базе — целое сокровище по нынешним временам. Уважая их труд и память — просто-таки обязаны притащить его на Село, иначе выходит, что ребята не за понюшку табаку погибли. Блин, да стоит ли этот чёртов прицеп, набитый брашнами, их жизней?! Блядский размен, но уже всё произошло так, как произошло.

— Илья, ты это… повнимательнее, братишка, давай, ладно? — повернулся Федя к парню. — Не торопись — уже не опоздаем. Ещё несколько километров — и выскочим на Гагарина. Что там сейчас — не знаю, не был. Но с песнями и пирогами точно встречать нас некому, а люди говорят — в городе до сих пор постреливают. А у нас, видишь ли, нехилое богатство на седле болтается. Так что, Илюх — смотри в оба. И не вваливай — хлебом тебя молю.

— Хорошо, дядь Федь. — собрался малец, сбавляя скорость.

— Если что — педаль в пол, и при, как нездоровый — без оружия ловить нам нечего. — добавил, объясняя их поле возможностей, Срамнов. — Можем рассчитывать только на свою скорость, массу и удачу.

Илья молча кивнул, понимая.

Однако, пассажиры, контролирующие фарт сегодня, то ли отвлеклись на что-то более значимое, то ли вообще находились в благодушном расположении, поленившись закрепить и без того тошную ситуацию с сегодняшними делами Срамнова, подкинув очередную, годную, порцию геморроев — до площади Гагарина они добрались без нехороших приключений. Фёдор, закатив глаза, трижды перекрестился, поминая всех Святых, кого ещё помнил. На Гагарина — полукруглой площади, знаменующей собою уже настоящую Тверь, а не полу-деревню полу-промзону, тянущуюся параллельно Волге, эйфории их прибытие не вызвало. Те же брошенные, разбитые машины, ветер гоняет мусор, пыль… Те же разбитые окна, в некоторых вывешены простыни, типа: «Спасите! В подъезде мертвецы!» или «Здесь живые! Помогите!». Да кому было дело до вас, нивные?! Те, кто не был сам в подобном положении, либо свинтили из города, при первом запахе неприятностей — это те, кто в сознании, у кого в голове ещё что-то теплилось; либо, хлобыстнув с братанами по стаканчику, быстро самоорганизовались и пошли шерстить захлёбывающийся своей кровью и дерьмом город, припоминая с прищуром все беды и лишения, которые претерпели за свою жизнь. Волчары, мля — а ведь и таких хватает. Войны и беспорядки мигом выносят таких тварей на поверхность — грабить, насиловать, убивать. Им и чёрт не брат, не то что какие-то ходячие покойники. Да чего далеко ходить — когда Фёдор с Иваном прорвались сквозь агонизирующий город на следующий день, чая добраться до своей деревни, уже тогда тверские пацаны шуровали, увязались за ними на «паджерике», да схавали свинчатки чуток — надо будет глянуть, наверняка так и торчит в столбе «паджерик» этот.

— Теперь направо давай, на мост. — подсказал Срамнов Илье, и парень, осадив тягач, повернул куда указал Фёдор. Обоим было невдомёк, что именно с этого перекрёстка, двумя месяцами ранее, и начался путь в Село Саньки Щемилы — Папы, нового Федькиного подельника, приведённого к ним Гришей Алпатовым — Царство ему Небесное. Справа высился четырёхметровый забор СИЗО, бывшего узилищем Папы, а сразу за ним и Восточный мост — широкий, самый новый из тверских мостов. Минуя забор изолятора, Фёдор заметил надпись на нём: «Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Божье». Именно так — не Божие, а Божье. «Ну чё, Капитан Очевидность: так оно и есть, вроде бы» — ухмыльнувшись, подумал про себя Фёдор.

Мост был пуст — в этом не было ничего загадочного и странного. Гремя баллонами по стыкам, фура вползла на его вершину, и Илья вскрикнул, показывая пальцем в свою, левую сторону:

— Дядь Фёдор — гляди! Ух ты!

Фёдор, отвлекаясь от своих мыслей, возвращавших его на треклятую продуктовую базу, резко обернулся, и округлив глаза, прошептал:

— Мать моя бабушка! Как же они добились такого эффекта, долбоёбы?!

Зрелище открывалось годное — жаль, нет фотоаппарата. Между Восточным мостом и Речным вокзалом в фарватере Волге торчала туша полузатопленного белого трёхпалубного теплохода — красавца, развёрнутого течением в их сторону самой интимной частью несчастного корабля — ржавым днищем. В обычной-то жизни такое не увидишь — так и манит туда…

— А он-то им чем не угодил, блядям?! — ужаснулся Срамнов. — Такого красавца приговорили… Тьфу ты! Давай, Илья, не задерживаемся тут: мы на этом мосту, как на ладони, а оно нам не надо совсем.

Илья, вращая головой от увиденного, поддал газу. Проскочили Маяковского — начались деревянные кварталы. Вот тут уже ухо востро надо держать — быстрее, выскочить из Твери, а там уж… Ага, вот и пацанский «паджерка», тут как тут, торчит в столбе, как поставили.

— Ну-ка, Илюх, осади-ка. — попросил Срамнов своего водителя. — И это, привстань.

Пробравшись к двери под Илюшиной задницей, Фёдор прихватил из спальника ефимовскую винтовку — в случае чего, хоть прикладом приложить можно — и выпрыгнул на асфальт. Осмотрелся по сторонам — вроде никого и ничего. Заглянул в обнявший столб внедорожник — ну как же, так и есть. Бедлага водитель, получивший свою пулю из Ваниного «калаша» по собственной дури, так и остался сидеть, зажатый рулём. И то надо спасибо сказать — теперь бродил бы, как все, ан нет — какой-никакой, а всё же гроб от «Митсубиши» себе заимел. Небось, не думал, во что всё выльтся-то, когда отслюнявливал свои кровные за машину. Федя упёрся ботинком в борт искорёженного внедорожника и поднапрягшись, со скрежетом распахнул закушенную при ударе об столб правую дверь. Распахнув, схватился за рожу — водила, подгнивая, попахивал. Пискнув, откуда-то из-под трупа ломанулась крыса — нехилая такая, судя по хвосту, замеченному Фёдором. Отжиралась тварь на покойничке! Ну хорошо, не время быть брезгливым и чувствительным — покойником, даже таким гнилым, уже не удивить никого. Фёдор, борясь с приступом тошноты, сунул голову в салон. Воды-то налилось с дождями — ого! Лючок-то прикрыть не удосужились, видимо — через него и выползали, бедолаги. А то, что мёртвый земеля от сырости в кашу быстрее превратиться — о том ни у кого из «пацанов» мысли не возникло. А вот и то, зачем шли — помповичок! Подхватив рушку, Фёдор передёрнул затвор, и помповичок услужливо выплюнул патрон. Фёдор поднял, вставил на место, и озираясь по сторонам, полез обратно в кабину. Забравшись на своё место, махнул рукой — поехали, мол, и повертев в руках ствол, задумчиво изрёк:

— И то хлеб, всё не впустую сходил. Так, смотри: вон там направо, и через тридцать километров мы дома.

Дальше дорога была знакомой и чистой — именно по ней и приехали в город сегодня с утра кушалинские мародёры. Она, считай одна — другой и нету. Проплыли мимо промышленные городские предместья, остался позади мигаловский аэродром — гружёный автопоезд, рыча и пуская в прохудившееся небо клубы выхлопа, с натугой вползал на эстакаду. Фёдор примолк, и уперев взгляд в окно, крепко задумался обо всём, произошедшем сегодня с ним. Почему всё так вышло, в чём причина этой бездумности, в общем-то, глупой, вполне житейской, по схождению худых обстоятельств, погубившей однако, срезавшей под корень команду сельских мужиков? Что случилось с вашим разумом, люди?! Казалось бы: уже и не первый раз выелезли в мёртвый город, пообвыклись, набрались опыта Гришины парни. И тут такое… По детской какой-то глупости, невнимательности — как-то просто всё очень вышло, право. Рраз — и нет больше ребят… Гриша, старик, ну куда же ты смотрел?! Почему не отдал команду плюнуть на всю эту проклятую жратву, валить оттуда, как только стало понятно, что за забором мертвячий паноптикум? Ведь было время, с запасом! Сейчас бы сидели на центре, покуривая, травя байки досужим обывателям о том, как Бог дал вывернуться из передряги. Взялись бы за голову, сделали бы выводы. Прочистили бы… ну это самое место ослу этому, Володе — кладовщику… Боже мой! — что же произошло?! Как могло такое случиться?! А что он теперь скажет, глядя вниз, на Селе?! Отцу Паисию? Рускову? Он жив! А они — нет! Почему??? Ведь тем самым обескровлено Село — лучшие мужики, самые опытные, крепкие сгинули! Твою мать! Да кто бы сказал ему месяца три назад, что он будет вот так вот, вцепившись в чей-то ствол, сидеть в незнакомом грузовике, управляемым мальчуганом, шарахаясь от каждой тени на обочине, после того, как чёртовы фантастические покойники, пожирающие всё, что движется, гниёт и воняет, порвут на британский флаг его подельников? Рассмеялся бы в рыло! А теперь — вроде как так и должно быть: в башке — мысленная помойка, руки трясутся. Сигарета за сигаретой — а ведь собирался бросить эту пагубу! Всё, всё что было действительно нормальным, незыблемым в этом мире — уже и не воспринимается иначе, нежели смутный набор кадров. Да, именно так: кадров неплохого такого — годного — фильма. О людях, о жизни. Помотрел вроде как — понравилось, остались чувства, мысли, переживания. Такого, каким и должно быть хорошее кино, а совсем не тот поток дерьма на вымывание мозгов под пивасик с попкорном, каким пичкали непритязательного россиянина последнее десятилетия. Итог очевиден: мозг — в муку. И стоило только херакнуть в мире по-взрослому, существенно — любуйтесь, пожалуйста: толпы этих завсегдатаев «плексов» и «моллов» шарят вокруг похрюкивая, терзаемы жаждой порвать тебя, параноика хренова, который вместо того, чтобы просирать вместе с ними последний разум под этот грёбаный «пивасик» с попкорном, увлечённо дыбая во все очки очередной дебильный блокбастер, родом из Голливуда, или, скажем, клон-комедию оттуда же, где рядятся те же, всегда те же, дебилы (выбор ограничен — пять-шесть рыл, не попавших в бродячий цирк по какой-то смутной причине), и где обязательно и бесспорно будут «хорошие» гомосеки, негры — супервайзеры, кретины — реднеки, и толпа сисястых инкубаторных сосок — без этого никак, метался, словно чёрт, из Москвы в Богом забытую деревню и обратно, приводя в порядок дом и хозяйство, чтобы, когда таки херакнет, не было мучительно больно за собственную тупость и не стыдно перед семьёй. Ну, и возьми пирожок, умный и предусмотрительный, мля — раз так. Сильно помогло оно тебе, нет?! На самом деле — как посмотреть: ответ будет неоднозначным. Не факт, не факт… Чего уж теперь — что вышло, то и вышло. Да слава Богу, что цел, живой! Чудом ведь, чудом чисто!!!

«Слава Богу за всё! Вот ведь в чём дело!» — утвердился окончательно в этой, самой главной на конец этого дня, мысли, Срамнов.

Илья, всматриваясь в пустое шоссе впереди, бросал на него взгляды время от времени, но не отвлекал. Он вырос чутким мальчиком — спасибо матери с бабушкой, неравнодушным к чужому горю и переживаниям. Видя мучительную борьбу Фёдора с самим собою, видев своими глазами причину этих переживаний своего нового товарища, он не лез ему в душу. Произошло простое событие — спасая незнакомого мужика, Илья спас себя. Хотя, конечно, и не думал об этом и не планировал. Опять же, сколько просидел бы он ещё в спальнике отцовского грузовика — голодный, в чужом мёртвом городе, где за смертью даже ходить не надо — она и так вокруг? Ну, ещё неделю, может — две… А дальше что?! А что в принципе?! Выход вырисовывался один — ломиться куда-то, а куда?! Илья, глядя на Фёдора, крутил в свою очередь в голове мысль — так кто же кого спас из них? Пока ответ выходил таким: взаимно. Какими будут дальнейшие отношения между ним и Фёдором? Возникнет ли симбиоз — подобный вот этому? Ведь, как и Фёдор, Илья остался один…

— Так, парень — теперь внимательно. — прервал его хриплый голос Феди. — Гляди: видишь — справа указатель?

— Ага.

— Значит, за ним — налево поворот. Нам туда.

— Сюда, что-ли?

— Ага, поворачивай… Ну вот, а теперь, как дорога идёт — до упора.

На этом разговор снова прервался. В кабине повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пластика приборной панели, и звуком мотора. Чудом спасшие друг друга сегодня, спутники снова вернулись к своим тревожным мыслям.

— Дядь Федь… — прервал затянувшееся молчание Илья. — А где я жить-то буду?

— Ну ты… — очнулся, не сразу въехав в вопрос, Фёдор. — А чё тут рассуждать-то?! По нашим сегодняшним с тобой делам, с нами пока поживёшь. Так будет правильно. Чё тут думать… Я так считаю, парень — нас с тобой Бог свёл. Иначе, как чудом — и не назовёшь. Как считаешь?

— Так-то — да. — кивнул Илья, переключаясь на передачу вниз перед резким поворотом. — А с кем Вы живёте? Вы же сами сейчас сказали — «с нами»…

— А, ну мы с Иваном живём — другом моим. Он тебе понравится — обещаю. Мы с ним со школы вместе…

— А работа у вас в деревне есть? Надо ведь что-то делать! Я, например, вот свой грузовик могу водить…

— Ну, Илья — думаю, что как раз для твоего дроческопа работы на Селе найдётся вряд-ли. Не тот масштаб, понимаешь. — усмехнулся Срамнов. Илья, сжав губы, надулся — эпитет, подаренный его грузовику Фёдором, стеганул парня прямо по сердцу.

— Не надо так больше про него. — погладил рукой руль Илья, а на глаза невернулись слёзы. — Это батин грузовик. Наш. Он всю семью кормил нашу. Надёжный, верный… Никакой он не дроческоп! Возьми свои слова обратно, дядь Фёдор!

— Да ладно тебе! — поднял руки вверх Федя. — Беру, беру! Не, реально отличный грузовик, Илья — я по дурной привычке ляпнул. Слова — паразиты, понимаешь. Никак эту блядскую привычку свою, московскую, не изживу — речь корёжить. Ну, прости… — Погладил он рукой пластик панели.

— Так-то лучше! — улыбнулся Илья, и Фёдор заметил блестящую дорожку от слезы на его щеке. От этого что-то внутри его души как-то необычно защемило, он почувствовал новую, но долгожданную такую, близость с этим, ещё недавно незнакомым ему, парнем. Отцовскую — пришло на ум определение. А сразу за этой мыслью, голову заполнило томящее волнение за дочку. За маму, за Альку… Где же вы, родные мои?! Как же вы без меня?! Блядь, чем думал-то в тот день, наперекор ваших уговорам, собираясь обратно в Москву?! Жопой думал, очевидно. Хотя — что бы тогда было с Ванькой? Ванька — он же тоже почти родной… Да что рвать душу теперь — всё уже состоялось. А цель одна: выжить и найти семью. За Уралом, говорите? Да хоть в Мордоре! Найду!!!

Пока Срамнов копался в себе, отвлечённый от происходящего за окнами кабины, въехали в Русино. Естественно, мост был перекрыт — сегодня дежурят кушалинские, ждут возвращения алпатовской группы, предвкушают ништяки. Ну, начинается — с Богом. Момент истины…

— Тормози, Илья. Приехали. — хлопнул по плечу парня Срамнов. — Сиди пока, не глуши. Пойду с нашими мужиками говорить… — Распахнув дверь, Федя выпрыгнул из кабины.

— О, Срамнов, мужики! — помахал ему Женя Строев, первым узнавший его. — А где остальные? Чё один-то? Ну, как сходили?! Много взяли?! Чё молчишь — рассказывай!

Федя молча подошёл к брёвнам и поздоровался с каждым из кушалов за руку. Прикурил, хлопнул по плечу Строева.

— Вы, мужики, это… присядьте. — потупив в землю глаза, тихо сказал он. — Короче, мужики… погибли все. Включая Гришу. Все. — Выдавил он из себя то, о чём всю дорогу думал — как это сказать.

— Срамнов — ты не шути. — сжал перед носом кулак Борис Неклюев — высокий здоровенный мужик лет сорока пяти, знакомый ему так, заочно. — Хуёво шутишь, мы нервные. Можно и схлопотать — у нас не заржавеет.

Остальные четверо мужиков заржали, хлопая друг друга по рукам — братья по оружию, на фиг. Срамнов, обведя их лица взглядом исподлобья, щёлкнул окурок в сторону.

— Не быкуй. — рубанул он. — Я не мудак: так не шутят. Что сказал — так и есть. Паратов где?

Лица кушалинских стали меняться на глазах — со смеющихся весёлых на удивлённые и озадаченные — смысл сказанного Фёдором понемногу достигал их мозгов.

— Как так?! — ляпнул Строев.

— Да как… — глянул на него Фёдор, чертя ботинком полукружья на песке обочины. — Вот так. Все, короче. Я один выбрался, да перенёк со мной один — новый. Вова — кладовщик важное проебал рассказать — что мясоморозильник за забором. Пока грузили — эйфория, азарт. Мы с Ефимовым на вышке смотрели — когда поняли, что херовая ситуация — брякнули Грише. Гриша рискнул… Не успели, короче. Ходуны через забор ломанулись — трупов триста, не меньше. Ну и накрыли всех, как цунами… Мы с Ефимовым на вышке отбивались, сколько могли. Потом и его взяли эти бляди. Ну а я… А меня, вон — паренёк вытащил на фуре. Считай, с Того Света… Вот, вкратце, вся история. Паратов где?

Мужики, округлив глаза, нервно курили. Фёдор замолчал. Неклюев принялся ходить туда-сюда, нервно играя желваками на скулах.

— Ну как так-то?! — встал он как вкопанный, вперевшись в Фёдора. — Как так-то?

— Да не мельтеши ты. — раздражённо махнул на него рукой Фёдор. — Самому тошно.

— Да что ты говоришь! — заорал на него Борис, и брызги его слюны полетели в лицо Феди. — Тошно ему! Лучшие мужики наши, кушалинские, подохли — а его тошнит! Да ты… Да лучше бы и ты не возвращался, с такими новостями. Мужики погибли… Гришка… А он жив-здоров тут! Ни царапинки!

Фёдор стоял, слушая его крик. Вытер лицо рукой, и мгновенно, не задумываясь, влепил кулаком в переносицу. Борис вскрикнул, и схватившись руками за лицо, рухнул на колени.

— Судить меня берёшься?! — схватил его за шиворот Срамнов, но товарищи Неклюева уже вцепились в него со всех четырёх сторон. Резко дёрнувшись, Фёдор скинул их с себя. — Судьёй себя возомнил, боров, бля?! Тебя там не было — не тебе и судить, гандон. Судит он, бля, кому жить — а кому не стоит! Вон — Указал он пальцем. — фура, нагруженная жратвой, что ломиться — нашими мужиками. Чтоб ты, сука, жрал зимой не сапог свой! И семья твоя! И вы — Обвёл он пальцем остальных четверых, щуплых кушалинских мужиков в годах, не дерзавших больше претендовать на роль рефери в развернувшихся обстоятельствах. — Вы тоже! Надо было и мне сдохнуть, правильно. И бросить всё там, откуда грузили, так?! Чё вы дурные такие?!

Тем временем Неклюев, зажимая левой рукой разбитый нос, из под которой капала на землю кровь, поднялся в рост и схватился за рукоять косореза, не желавшего, однако, быть выхваченным из-за спины.

— Да я, бля, тебя, козла, сейчас..!

Понимая, что угроза авторитету Неклюева перед мужиками не даст ему никакого шанса на отступления, Фёдор, не дожидаясь, нанёс резкий удар ботинком под коленную чашечку правой ноги и тут же добавил хлёский хук в солнечное сплетение падающему уже Борису. Словно куль, Неклюев свалился в пыль, хватая ртом воздух и задыхаясь. Упав, он начал кататься по обочине и орать: нога была сломана, дикая, чудовищная боль.

Фёдор, потрясая ушибленной при неподготовленном ударе правой, отвернулся от катающегося в муках Неклюева.

— Кто-нибудь думает так-же?! — обвёл Фёдор глазами кушалов.

— Федь, да мы-то чё? Мы ничё… Борька вот, он горячий, ну и…

— Остынет. — бросил Фёдор, и протянул руку. — Рацию дайте! Какой канал?

Сеня Симаков, один из кушалинских, вытащил рацию, и покрутив каналы, вызвал Паратова:

— Валер, приём!

Через несколько секунд она хрипнула голосом Валеры:

— Паратов! Чего у вас?

— Валер! Тут Симаков! Вернулся Срамнов, и он…

— Ну-ка дай сюда! — вырвал рацию из рук Сени Фёдор.

— Паратов, это Срамнов! Слушай сюда: все погибли, короче. Собирай Совет. Со мной фура с едой. Надо, чтоб приняли. Еду на Центр. Всё.

Рация захлебнулась тишиной. Через минуту, отпущенную Фёдором Паратову на то, чтобы переварить полученную информацию, тот ответил:

— Не шутишь?

— Такими вещами не шутят, Валер.

— Понял. — тихо ответил тот. — Григорий… тоже?!

— Все, я говорю.

— Давай сюда. Жду.

Неклюев задыхался и хрипел на обочине. Фёдор вернул рацию Сене и кивнул на Бориса:

— Грузите в кабину этого. Не подыхать же ему.

Фёдор махнул Илье рукой, и Фред, рыкнув, подполз к заставе. Мужики, тихо уговаривая Неклюева потерпеть, под руки подсадили его в кабину, и Илья, здорово напрягшись, втащил грузное тело, сипящее и матерящееся на чём Свет стоит, в спальник. Погрузив потерпевшего, раздвинули брёвна, и Срамнов занял своё место рядом с водителем, хлопнув дверью.

— Всё нормально? — спросил Фёдор в открытое окно мужиков, остающихся на заставе.

— Путём! — махнул, улыбаясь, Женька.

— Ну, без приключений вам смену! — улыбнулся в ответ Федя.

Фура миновала мост и оставила позади, в пыли, пост, с которым так много было связано. Не только у Фёдора — не у него одного. Таким уж местом стал этот мост — местом встречи. А его, как мы все знаем, изменить нельзя!

Сельский совет смог собраться только затемно. Пока горестные вести о гибели Гришиной группы гуляли из дома в дом по Селу и окрестным деревням, все Старшие были заняты своими неотложными делами. Кто мог побросать — побросали. Собрались в Сельсовете — бессменном офисе Григория Алпатова и его мужиков. Фёдор домой не пошёл — послали паренька на велосипеде на Вельшино, за Степаном Политычем и дедом Колычевым, велешинским старостой, а с ним отправился в свой новый дом и Илья. С Вельшина явились скоро: Политыч, дед Макар, Саня Щемило. Лица грустные, озабоченные. Явился Русков, сопровождаемый толпой кушалинских баб, причитавших и рыдавших. Поочерёдно подходили бригадиры, старосты жилых деревень — с Перелог, с МКМа, С Найдёнова, сопровождаемые односельчанами. Со своими мужиками — лесорубами подтянулся Михалыч: только узнав о случившимся, побросали свои топоры и пилы. Чем становилось позднее, тем больше собиралась толпа на Центральной площади, слышались рыдания, всхлипывания, причитания. Люди старались не кричать, не шуметь — площадь тихо гудела приглушёнными голосами, придавленными общей, нежданной бедой. Вспоминалось первое утро, заполненное ужасом, страхом и кровью. Но даже тогда в воздухе не витал запах такой беды…

Вечернюю Службу через это провалили, меж тем, клир во главе с отцом Паисием в полном составе, положенное дослужил при пустом Духовом храме, и лишь тогда, после Службы, показался на площади. Отец Паисий, извещённый о случившимся облачавшимся к Службе, словно постарел лет на десять — в чёрной рясе и камилавке шёл он от храма, опираясь на посох. За ним поспешал отец Александр, опустив головы долу, шли и дьяконы во главе с Феофаном. Батюшки благословляли собравшихся, как могли — утешали. Когда духовники вышли, толпа, спаянная общим горем, как-то сразу подобралась, загудела, потянулась к священникам. Все ждали — что скажет отец Паисий. Тот проследовал на крыльцо — остальные за ним. Открыл было дверь, но, застыв на мгновение, махнул рукой и повернулся к собравшимся на площади людям. Гомон сразу утих, притихли и всхлипы — настоятель поднял руки вверх:

— Братья мои! И сестры! На всё воля Божия. Скорблю вместе с вами — всем сердцем своим, всею душою скорблю. Страшный день, страшные новости — помилуй Господи! Знаю, что следующие слова прозвучат, возможно, сейчас в пустоту, но скажу их: не дайте волю унынию. Помолимся за наших погибших сегодня родных, друзей… просто соседей. Царствие им Небесное! Помолимся за них, ибо более ничего мы теперь сделать для них не сможем. Но силою нашей соборной молитвы да смилостивится Господь Вседержитель, и как отдали они свои души Ему на бранном поле — а это именно так — да вознесёт их в Небесные чертоги и упокоит со Святыми. Радея за нас всех, погибли наши братья. Будем достойны их памяти, с новыми силами да приступим назавтра к делам своим и обязанностям. Будем жить, коли есть на то воля Божия! Скорбите, родные мои — но не унывайте.

Прокашлявшись в кулак, отец Паисий обвёл взглядом своих прищуренных глаз толпу и вдруг погрозил пальцем.

— А такого, как сегодня — чтоб боле мои глаза не видели! Стыд и срам, прихожане! Такие времена на дворе — а Храм на заутрене пустой! Беда бедою, но первым делом — воздать славу Господу! А то, как бы ещё худое что не вышло. Подумайте на тем, что сказал. — Повернулся батюшка, и, раскрыв дверь, скрылся в Сельсовете.

…Фёдор — тот, наверное, уже раз тридцать пересказал как что было, а люди не отходили, толпились вокруг него. Понимая, что на душе у родных погибших мужиков, старался отвечать каждому и каждой, осаждавшим его, наперебой спрашивающих насчёт своих — а ну как чудо случиться и выплывут подробности, дарующие хотя-бы тень надежды. Весь день не евши — не пивши, голодный, чумазый, уставший Фёдор не мог найти места, чтобы хотя бы присесть. Одолевала изжога и голод вместе с нею, но он понимал — шансы пожрать равны нулю, сейчас по следующему кругу рассказывать, докладывать, отвечать на вопросы — теперь уже Совету.

На крыльцо вышел Валера Паратов:

— Фёдор! Ну что ты там?! Давай заходи — все в сборе, тебя кличут!

Фёдор зашёл в комнату, которую раньше занимал Гриша. На полках его бумаги, вещи. Офицерская куртка висит на стуле, оставленным незанятым… Стол, и за ним сидят отцы Паисий, Александр, бригадиры, старосты. За ними толпятся остальные — дьконы, Политыч, Михалыч, незнакомые мужики с деревень и бригад. Давно не собирался Совет в таком составе — с первых дней, да и лучше бы и не собирался сегодня: повод больно худой.

Председательствовал Русков — Фёдор лично знаком с ним не был, однако помнил по детским ещё своим временам. Вошёл, представился.

— Ну что, товарищи мои. — начал Пётр Василич, кивая на вошедшего Фёдора. — Давайте минутой молчания сперва помянем наших мужиков и Григория. Вечная память!

Все сидевшие встали, и, наклонив головы, замерли вокруг стола. Постояв так минуту, Русков присел:

— Приступим тогда. Повод у нас хуже некуда. Погибли люди, во главе с Алпатовым. С Вами, Фёдор, мы вроде незнакомы…

— Не совсем. — ответил ему Фёдор, стоявший напротив него у стола. — Я-то Вас знаю. С детских лет ещё, когда у деда с бабушкой летом гостил на Вельшине.

— Да что ты говоришь! Значит, получается, ты вроде как наш, велешинский?

— Ну вроде того. Арсения Светлова внук, может знали его?

— Вон оно что. Арсин внук — а я-то сижу, гадаю — на кого похож! Знал его, как же. Хороший дед был, Царство ему Небесное. Ну, раз так, это меняет дело. А я думал — пришлый ты, чужой… Шапку снимаю перед тобой, что бы люди не говорили. Спасибо, сынок. За провизию, что не бросил, а привёз на Село — спасибо. Слава Богу, родной, что живым выбрался. Знаю, что язык у тебя, верно, уже отваливается пересказывать, однако, расскажи-ка нам всем теперь ещё разок — как оно всё вышло.

Фёдор, покряхтев, посмотрел на старика извиняющимися глазами:

— Пётр Василич, отец Паисий! Можно присяду? Ноги отваливаются…

Батюшка всплеснул руками и хлопнул себя по лбу:

— Да что ж мы, прости Господи! Человек ведь весь день на ногах, через такое прошёл! Ну-ка, Гена! — Повернулся он к молодому прислужнику, стоявшему за ним. — Беги-ка на улицу, кликни кого из женщин. Пусть хоть что-нибудь принесут голод человеку утолить. Что ж мы невнимательные такие, прости Господи! Ну-ка, садись Федя. Вот рядом со мной, на стул.

Срамнову пододвинули стул, он сел. Следующие полчаса он рассказывал Совету как всё произошло, стараясь не упустить ничего, припоминая подробности и каждый шаг, сделанный группой с утра. Пока рассказывал, с крыльца передали блюдо с пирогами и банку молока. Рассказывая, Фёдор уплетал эти превосходные пироги с капустой, чавкая и прихлёбывая прямо из банки. Отец Паисий, наблюдая за его трапезой, улыбнулся — слава Богу, такое пережил, а аппетит не утратил — крепкий мужик. Закончил он свой рассказ инцендентом с Неклюевым на русинской заставе, и рассказав, спросил:

— Как он, кстати, Неклюев-то? Лично я сожалею о произошедшем, чёрт на гнев попутал. Однако, с другой стороны, он тоже хорош был. Надо бы навестить его, что-ли…

— А ты сам меньше гневу волю давай! — проскрипел, молчавший до этого старый отец Александр. — Следи за собой-то. Гнев да гордость — первые грехи что человека губят. От них беды лютые среди людей.

— Ты за него не переживай, за Неклюева. — ответил ему Валера. — Как я слышал — по делу ты ему укатал. Повнимательнее будет за помелом своим следить. А то волю взял: как что не по-евоному — так по-матушке посылает всех. Наука будет. Теперь заживает, как на собаке — глядишь, через недельку снова языком чесать начнёт.

Слушая Паратова, отец Паисий покачал головой:

— Валера. Сам-то за языком не следишь.

— Да грешен, батюшка. Так я не раз говорил уже об этом ему, а всё как с гуся вода. Привык он так с людьми — гавкать. Но Бог не Тимошка…

— Не Тимошка, это точно. Подумай об этом. — осадил Валеру батюшка.

— Ладно, товарищи. — прервал его наставления Русков. — Не об этом речь теперь. Федю Срамнова мы послушали с вами. Ну что — худо вспоминать, но вышло всё так, как я и предупреждал. Был ведь разговор, батюшка?! — глянул он на отца Паисия.

— Был. — кивнул тот. — Пытался ты осадить Григория, Пётр Василич. Словно в воду глядел — по твоим словам всё и вышло.

— Вот. — поднял указательный палец Русков. — Только не говорите, что сглазил — не верю я в это. А я-то тут в Кушалино всю жизнь прожил, и дела наши насквозь все знаю. И всё при колхозе — а ведь тогда люди неглупые работали. И всё было. А теперь разор на Селе — и не только оттого, что Конец Света, а и от другого — не знают люди с чего начать и чем закончить. А я — знаю! Есть план у меня, как всё устроить нам… Только теперь получается, по старым правилам, вроде как главным я остался. Вот Гришка начудил… Давайте теперь, пока все в сборе, вот с чего начнём: определим, как Селом управлять станем. За тыщу душ народу за нами — не шутка. Времени нет — хозяйство в упадке, а на носу зима. С Григорием я спорил — не с Твери нем жить нужно с мёртвой, а со своей земли. Давайте решать — как жить дальше?!

Поднялся отец Паисий:

— Всё верно говоришь, Пётр Василич. Это теперь важнейший вопрос. Что сам скажешь — чувствуешь в себе силы Совет возглавить?

— Дык не в том вопрос — есть или нету. — развёл руками Русков. — В другом дело: а кто кроме меня? Назовите такого.

— Я считаю — нехай Пётр Василич старостой. — встал с кепкой в руке старик Колычев. — А мы всем миром постараемся.

Совет загудел, люди заспорили. Фёдор дожевал последний пирог и запил остатками молока.

«Русков пусть старшим! За него стоим!» — галдели люди с мест.

— Так не решим! — поднял руку отец Паисий. — Кто против кандидатуры Петра Василича — пусть скажет. — Повисла тишина.

Оглядев собравшихся, Русков кивнул:

— Ладно. Раз доверяете — постараюсь не подвести. А коли так, то вот первое дело такое: надобно весь народ на Селе и по деревням переписать. Знаю, приезжие все регистрировались вроде. А где теперь искать? — занимались-то этим Гришины люди. А они теперь все… Думаю, перепись провести надо заново. Вроде как, больше-то уж и не появляются новые люди. Пора подвести итог — сколько народу у нас. Это надо сделать, чтобы ясно понять — как кормить всех и как на работу поставить. А вот и другое предложение: провести обратно коллективизацию.

На эти слова Рускова в комнате поднялся гомон, ропот. Как — обратно в колхоз?! Спор возник, словно торнадо — в клубах дыма, в лучших традициях Григориева правления, невзирая на присутствие духовных во главе с Настоятелем, в ход пошли все аргументы, сдобренные криком, руганью промеж собою, матом. Уже одно слово — «коллективизация» — била по головам сельчан, стойно молота. Хотя, если взять вот так, и спросить каждого — а что конкретно ты можешь о колхозе сказать критичного, только аргументировано давай, без эмоций — мало что конкретного каждый смог бы сказать. Русков понимал, какую бурю вызовут его слова, потому и выдал — как на духу; а теперь сидел на своём месте, не вслушиваясь в словесную бурю, и делая вид: ох, хорошо знал старик своих земляков! Ругались, спорили до усрачки — минуло минут сорок, и свеженазначенный староста взглянул на часы, грузно поднялся, хлопнув по столу кулаком:

— Ну, полно. Выпустили пар — и добре. — останавливая рукою шторм негодования присутствующих, спокойно, задавая тон будущим своим словам, продолжил Русков. — Теперь спокойно послушайте, а коли будет что сказать, когда закончу — тогда и скажете. А ругань нам тута ни к чему — дело надо делать — и делать споро — а не грех умножать.

Духовные закивали, за ними и остальные утихомирились.

— Смотрите, братцы, что у нас. Пока, слава Богу, с голоду никто не помирает — народ у нас вдумчивый, запасливый. Худо — бедно, нонешний урожай с полей да огородов собрали — кажный свой. Зиму переживём вроде, кажется по-перву. А тока это не так, родимые. Вона, гляньте — сколько пришлых людей на Селе да по деревням обретается. Ить, прости Господи, с голой жопой почти кажный к нам явились — а кушать-то надо. Ну, ладно, поделиться сосед с соседом — вот тебе картошечка, на тебе лучка. А сам перемогётся ли?! Ить сколько народу убыло нашего?! Считай, в кажной семье потеря! Хорошо тем, у кого мужик в доме — али два: вскопают, посадят, приберут. А тем, у которых нету?! Али тем, у кого ни кола ни двора — на постое кто?! Что ж, пускай голодуют? А и то сказать: пришлые-то, оне, в основном городские будут — нашего-то, деревенского навыка к жизни да к земле нету у них. Что ж мы, нехристи получаемся? Как-то это нехорошо звучит в свете последних событий. Или вот: вон у мужика трактор. Придёт сосед: вспаши десятину, родной. А тот ему: поди, мой трактор, солярки нет, запчастей нет — буду беречь до последнего; сам как-то перемогись. А коли Староста спросит — что, тоже — поди на три буквы, старик?! Нет, братцы. Не то время ужо на дворе: в одно рыло да сам-сам ужо никак не можно жить будет. И зима нонешняя это всё покажет. И придём в весну худые, разорённые — кто голодный, а кто обозлившись…

Нет, братцы — всё это нам не надоть. Прошло время кспириментов — надо на раз, крепко жизнь ставить таперича. Потому ещё раз говорю вам — коллективное хозяйство надо устанавливать. А делать так:

В первую голову, переписать людей всех и познать кто на что сгож, чтобы на верную работу человека поставить, а не так: как кому нравится. Вон, трактористы все с ружьями и косами по селу бегают — а надоть, чтоб было так? Кажный при своём месте, при своём труде должон быть. Тракторист — паши, агроном — сей, доярка, там или кто — при скотине. Правильно я говорю?

Люди, тихо и внимательно слушавшие своего старосту, закивали.

Во-вторых, всю технику, какая у кого есть — в сельский МТС. И топливо всё — туда же. Во главе поставить человека знающего, дельного. Чтобы техника в порядке была и люди при делах. Опять же — бригаду ремонтную создать, чтобы следить за ней. И довольно на машинах да мотоцикелях по полям гонять — ужо кончится бензин да солярка, а новой-то не делают. Что тогда?! Как думаете?

Совет загудел, соглашаясь.

— Вот, достучался до вас старик, слава Создателю. — улыбнулся Русков. — Тянуть с этим неча — завтра же указом доводим до населения. Токо вот кого к этому поставить? Как считаете? Есть кандидатуры?

— Чё тут думать — Ваську Сипаева и старшим. — махнул рукой поднявшийся Парат. — Технику знает, опытный механизатор.

— Сипаева?! Да ты в своём ли уме, Валерка?! — высунулся из-за спин стоявших, плюгавенький мужичонка в телогрейке и кирзовых сапогах — полевой бригадир, из кушалинских. — Он-то быстро всё пропьёт и ещё должон останется! Нашёл кандидатуру — Сипай алкаш, каких не видывали! А тут трезвый мужик нужон!

— Дык а кто тогда? — развёл руками Парат.

— Извините, если встряну? — приподнялся Фёдор, до этого внимательно слушавший всё, что говорилось на Совете. — Я человек вроде новый, а может, оно и к лучшему. Вот, есть человек у меня. И не чужой вроде: сам с Твери, в дедовом доме в Кушалино живёт. Саша Волков — молодой, напористый, голова, руки — всё при нём. Бригадиром в техсервисе работал, до того, как… Без дела сидит, мается. Мы, грешным делом, с арининской лесопилки генератор с велешинскими мужиками умыкнули — с Гришей скандал вышел — так он быстро его в дело запустил. Подумайте…

Люди, выслушав Фёдора, принялись перешёптываться — спрашивать друг у друга, о ком это говорит Срамнов? Вес его слова невелик — даром, что детство провёл на Вельшине. Всё равно чужой, весь чужой. А что хуже того — московский. Однако, неожиданно, предложением заинтересовался Русков:

— Молодой, говоришь? — переспросил он Фёдора.

— Ну, моего возраста или чуть младше. — пояснил тот.

— А пусть зайдёт завтра — потолкуем. — и, обведя присутствующих взглядом, спросил. — Ну, что братцы — ещё кандидаты есть???

Внятно никто ничего ответить не мог — шептались, советовались. Предложений не поступало.

— Тогда оставим это пока. — сказал Пётр Василич. — Завтра поутру будет на это указ, а человека-то найдём. Теперь о третьем: про скотину. Последнее время принялись её забивать — на мясо, это надо прекращать срочно, немедленно. Сам вижу и люди говорят — не родит скотина больше. А без молока оставаться никак не дело. Потому указом это я завтра же пресеку. А коли кто поперёк делать станет и скотину будет забивать — будем карать, и карать люто: лишением продовольственного пайка, дровяного и вплоть до изгона из села. Порядок нынче поперёд всего. Скотину всю перепишем и будем проверять — а я думаю, с весны всю в стадо. Кто поперёк что скажет?

Возражений не было — вникая в слова Рускова, люди кивали.

— Четвёртый вопрос: земля. Таперича, граждане, нам ею только и жить. Кто бы что не думал. Была у Григория надёжа — с Твери питаться мёртвой. Только я ещё тогда его предупреждал — не дело это. И вот, жизнь показала, кто прав. Но лучше б я был неправ, а мужики наши — живые и дома, Ей-Богу! Но есть, как есть… А таперича, глядючи на итоги, ни-и-и, больше набегов таких не будет. Я запрещаю. Хватит менять жизни на консервы — не стоят оне того. С земли своей, стойно дедам и прадедам, жить будем. Земля — она самое верное. Только и тут с умом делать надо. Вот, что у нас? У нас три бригады, а в них — кое-кто. Значит, будем менять это неустройство, и менять быстро: зима на носу. Есть у меня толковый агроном, и мы просчитали ужо: сколько, где вспахать, чтобы сеять и сажать по весне. Работы прорва — знающие люди нужны, наши, местные, от земли. А у нас в бригадах кого не встретишь — и повара, и строители, и инженера. Подгребли пришлых, благо те не ропщут. Считаю такое свинством. Завтра… ну, к десяти утра, чтобы все полевые бригадиры были туточки — будет собрание. Будем думать с вами, как нам быть; а покуда, следующий вопрос — о едином снабжении едой и товарами. Как скоро будем делать всё обчим, то и об этом пора поговорить. Значится, после походов Григория (царство ему Небесное), много всего наволокли из Твери, да вот Федя сегодня полный грузовик припёр продуктов. Это всё надо надёжно складировать и учесть, а распределять рачительно. На то у нас помещений хватает — надобен человек, такое дело знающий. Есть такой?

— Можа, и есть. — подал голос один из найдёновских мужиков, пришедший на собрание с Вадимом Курочкиным, старостой деревни. — У соседки моей, быбы Дуни Тураевой, дочка с Твери сбежавши. Так она тама завхозом, али кем таким, на овощебазе была. Ну, Тинка Тураева, вся такая из себя. Можа, знает кто?

Мужики закачали головами — не вспоминалось. Русков обратился к Курочкину:

— Вадим Сергеич, ты тамо поговори с той женщиной. Завтра. Лады?

— Сделаю. — скупо кивнул Курочкин, крепкий старикан немного за семдесят.

— Ладно. — перешёл к следующему вопросу Русков. — Дальше — про дрова. Ну, Михалыч, тебе слово.

— А я чё?! — поднялся с места Михалыч — назначенный Григорием недавно бригадир лесорубов. — Ругайте, коли хотите и сколько хотите — всем известно, не справляемся. Мужики мои зашиваются — а только много так не наработаешь. Тракторов нет. — Начал загибать пальцы он. — Цепей на пилы нет. Тупые все, точим их только что не зубами. И то — больше точим, нежели пилим. Людей не хватает — у меня молодые, сильные мужики нужны, а работают? Э… — махнул в сердцах рукой он. — Да я не раз поднимал вопрос! А внимания ноль. Вот зато, что ни набег на Тверь — моих мужиков из бригады свищут — это кто кушалинский. А сегодня — я посчитал — через это на шестерых бригада уменьшилась. Значит, ещё туже будет. Если так пойдёт — я руки умываю. Не надо оно мне, такое дело. Чтоб прокладывали меня на улице.

— Слышали?! — обратился к Совету староста. — Вот как у нас это первейшее дело поставлено. Не удивляйтесь тогда, коли зимой свои бани на дрова пилить станете. У нас ведь как повелось с недавней поры? Заселяются бомжи в дом бесхозный, сначало баню палят, потом — сарай, а там уж и до крыши дело доходит. А после уж новый дом ищут — словно глисты какие, паразиты. Вот до чего иные люди скурвились. А коли дров на зиму не запасём — и мы точно также, только по неволе будем. Куда это годится? А по весне хаты ставить надоть — что ж, так и ютиться пришлым приживалами?! И колхозные постройки ремонтировать — коровники, сараи. Нет, братцы мои. Так оно не будет. Садись, Михалыч — пиши, что тебе надоть от Села, чтобы ты план свой давал, и больше того. А завтра — давай ко мне, со списком. Будем думать, как управиться нам. Что ещё? Ратные дела… Ведал ими Григорий — да больше нет его. И поставил бы я тебя, Валерка, заместо него — да не стану. Обиду не копи. — Повернулся к насупившемуся было Паратову Русков. — Не будем мы Гришино место занимать… По-иному поступим. Не хочу я на евоные грабли наступать — не справлюсь один я со всем. Сразу вам говорю. — Обвёл указательным пальцем присутствие староста. — И иной кто — тоже не справится. Может, позже — но не теперь. А пока вношу предложение: учредить новый, рабочий Совет. Я, как староста. Отец Паисий — от Церкви. И от каждой деревни — тамошний староста. Что скажете?

Люди опять загомонили, кто-то соглашался, а больше судачили — кого в тот Совет назначать. Взял слово отец Паисий.

— С Петром Василичем согласен. — степенно кивнул батюшка. — Всё верно говорит он. И, хотя церковных дел немало, считаю необходимым и важным своё участие в Совете. Не моё лично — участие Церкви. А по вопросу охранных мероприятий — добавлю. События показывают, что физическая брань — назовём её так — уступает место духовной. И граждане, коим выпала доля осуществлять охрану и защиту села и деревень с оружием в руках, супротив загробного, духовно должны быть подготовлены. Посему считаю правильным, не отлагая, начать эту подготовку наших сельских охранников с этой самой стороны. А руководить их действиями наших охранников может и Совет — как, допустим, это было в Древней Греции. Я так же, как и Пётр Василич вовсе не против кандидатуры Валерия. На место Алпатова — Царствие ему Небесное… Однако, учитывая суть сказанного мною ранее, прозреваю возможность повторения истории — руководство вооружёнными людьми, практически бесконтрольное — оно накладывает отпечаток. И безусловно поселяет в душу человека мысли о вседозволенном — а это лютый грех. И грех сей будет на мне, коли сейчас я об этом не скажу. Поверьте старику уж — я воевал, хоть и давно. И, как правильно сказал наш староста, вопросы сейчас стоят больше не военные, а хозяйственные. И духовные — это я замечу. Поэтому голосую так — от Церкви в Совет: «за», отдельную фигуру во главе охраны — «против». Пусть все вопросы эти решаются Советом. У меня всё.

Паратов, выслушав старосту, а за ним и настоятеля, приуныл. И хотя, безусловно, был омрачён скорбью по сгинувшим в Твери друзьям, в душе рассчитывал заменить Григория на его посту, а его так быстро устранили. Стараясь не показывать своего огорчения, махнув рукой, Валера проголосовал по этому вопросу, как и все.

— Ну что же, братцы. — Встал, подводя итог долгому заседанию Русков. — Видите, как всё у нас… Суммирую тогда. Значит, с завтрашнего дня, ежедневно, вечером собрание Совета. В который, помимо меня, старого, входят батюшка настоятель и старосты по деревням. Присутствие кажного — строго обязательно. — обвёл всех, к кому это относилось, староста. — И Вас это также касается, отец Паисий. Знаю, что утреня в шесть, но и у нас дела серьёзные. Уж решите этот вопрос.

Настоятель кивнул, соглашаясь, и поманил к себе Феофана. Тот нагнулся к батюшке, и тот, качая пальцем, начал что-то втолковывать ему на ухо.

— Далее. — Продолжил Русков. — Кажное утро прошу присутствовать господ бригадиров на производственных совещаниях. Явка обязательна! Будем разрабатывать комплекс мер, утверждать планы и контролировать ход их выполнения. Проблемы текущие разбирать будем, не отходя, так сказать, от станка.

И вот ещё: моя хворь-то отступила — с Божьей помощью — да пока я слаб. Похожу вот чуток, и хучь ложись. Много так не набегаю — транспорт хоть какой нужон будет. Хотя бы на первое время. И пара помощников помоложе — дела вести. Телегу хоть…

— Будет Вам, Пётр Василич, телега — справим! — радостно ответил старосте кто-то из кушалинских мужиков.

— Ну и ладно тады. — хлопнул ладонью по столу Русков. — А таперича, давайте все почтим ещё раз память товарищей, друзей и близких наших — кого Господь сегодня, по недосмотру и беспечности нашей, сегодня прибрал. Вечная память…

Заскрипели стулья — сидевшие поднялись. Взоры упёрлись в пол, повисла тяжёлая тишина. Перекрестившись, тихо покидали сельсовет. На площади ещё толпился народ, правда, уже не в том количестве. Увидев выходящих, люди поспешили к своим — соседям, бригадирам, старостам — чтобы узнать, чем закончилось это собрание, какие приняты решения. Что ожидает людей после беды, случившейся сегодня в Твери.

Группа велешинских мужиков, обступив Фёдора, медленно направилась домой. Покуривали, тихо обсуждали собрание и поднятые на нём вопросы. С расспросами же о том, как всё случилось в Твери, к Срамнову не приставали. И так было видно, что мужик уже без сил — день, изменивший так много и в душе Фёдора, и в жизни Села, догорев, угас. На землю спускались ранние сентябрьские сумерки. И вроде бы, всё было по-прежнему — как вчера. Тот же дождик, мелко моросящий с затянутого пеленой туч неба, и порывы ветра, и огоньки в окошках домов. Но для Фёдора всё изменилось — глубоко, внутри его души. И шагая по старой дороге — каменке в сторону дома, покуривая, он отчётливо видел каждую мелочь, каждую деталь. Так бывает с людьми, побывавшими в когтях смерти или беды, и неожиданно возвращёнными обратно. Люди, поимевшие такой опыт, говорят, что начинаешь ценить каждую секунду, каждую песчинку, каждую мелочь, на которую раньше, привыкший к ходу жизни, не обращал внимания. Слушая своих друзей впол-уха, и рассеянно кивая, Фёдор еле заметно улыбался. В душе он ликовал и скорбил одновременно — радовался жизни и горевал по тем, кого уж не вернуть назад.

Но в этот моросящий сентябрьский вечер Срамнов был не один такой. Старик Пётр Василич Русков, выйдя из сельсовета последним, когда уж и люди все разошлись с площади, задержался на крыльце, вдыхая сырой осенний воздух. Он смаковал эти утерянные было деревенские запахи — осени, жёлтых листьев, сырой земли, печного дыма, вечера. Улыбаясь, он покрутил своей головой, дивясь сегодняшним происшествиям — и добрым, и худым — и снова вдохнул полной грудью. Запер дверь, и, стуча палкой по асфальту, засеменил к дому. Диво дивное, чудо чудное. «Верно говорит поп — на всё воля Божья, и всё рукою его. Раз вернул меня обратно от гроба — послужу и людям, и Богу.» — подумал старик. Сгущалась тьма, а единственным пятном света в ней горели окна Духова храма. Русков остановился, снова вздохнул, и, хихикнув по-стариковски, о чём-то бормоча самому себе, направился на крыльцо церкви. С одышкой одолел все ступени паперти, перекрестился на образ Спасителя на дверями. Покорив себя за небрежение к церкви и вере, за чёрную неблагодарность свою, робко толкнул дверь. Она со скрипом открылась, хоть и был уже неурочный, поздний час, и староста прошёл внутрь храма, напоенного тусклым отблеском редких свечей и лампад, запахом ладана.

— Заходи, заходи, Пётр Василич. — послышался голос из сумрака храма. — Не стесняйся! Я ждал, когда ты наконец переборешь себя!

Огромный Боинг 747 Председателя Ху Цзиньтао заходил на полосу со второго круга. Огромный дальнемагистральный монстр, разрабатывавшийся как грузопассажирский авиалайнер с размахом крыла около семидесяти метров — ему было непросто садиться тут, в Святорусске, на укороченную полосу. Последний раз он поднимался в небо семь лет назад — такие больше не летают, не то время. Со времени прихода Большой Беды старый председатель впервые зашёл на борт своего, покорно ожидавшего долгие семь лет, за которые мир неузнаваемо изменился, лайнера. Все эти годы господин Ху практически не покидал своей горной резиденции — дел хватало и в Китае. Густонаселённый, Китай пострадал, наверное, больше, чем какая-либо другая страна — исключая, конечно, Великобританию и США, по которым был нанесён массированный ядерный удар Россией. Некрозаражённость отдельных территорий зашкаливает и до сих пор — есть области, о которых, отдавая отчёт в современных возможностях армии, приходится забыть: они обнесены колючей проволокой, и что творится там — обному Богу известно. Обладая даже после Большой Беды громадным человеческим ресурсом и мощной производственной базой, изолированный от внешнего мира, Китай потихоньку выбирается, но Ху не тщит себя неоправданными надеждами — баланс зыбок. Стремительно вырвашийся из нищеты и отсталости на американских инвестициях и государственной реформе, Китай явил миру новое экономическое чудо, да. Но чудо базировалось на импортируемых ресурсах, и новые реалии перекрыли этот нескончаемый поток. Оправившись от удара Большой Беды, древний Китай замер в неопределённости. Но что толку оттого, что народ, армия, напрягаясь из последних сил, смогли закрепить этот шаткий баланс? Будущее Китая — под вопросом, и вопросом практически неразрешимым. Последние десятилетия перед бедой страна стала локомотивом мирового производства и жила экспортом. Пришла Большая Беда, спутав все планы и карты китайского руководства. Кому нужны теперь китайские товары, если мир лежит в руинах, на которых властвует Смерть?! Быть может, только России — северному соседу, с которой страну связывает непростая история отношений. Набрасывая тезисы своей речи на саммите России, Китая, Германии, Франции и Италии, первой международной встречи такого крупного масштаба после прихода Большой Беды, проводимой в новой столице РФ — Святорусске — по инициативе Президента Волкова, Председатель Ху в который раз уже восхищался этим странным, непонятным ему до конца, народом. Потерять фактически всю территорию, всю промышленную базу, сокрушив своего вековечного врага, много лет рядившегося под участливого друга — этого волка в овечьей шкуре, Соединённые Штаты — и снова возродиться в сибирской глуши, словно птица — феникс… О, это народ великой Воли! Измотанный войнами, революциями, годами коммунистического ига, отправивший на плаху своего царя и покорно терпевший измывательсва над собою сатанинского ига, поправший немецкий фашизм и годами противостоявший англо-саксонской гидре, фактически подмявшей под себя весь мир — этот колосс просыпался. В который раз старый Председатель Ху, не веривший в богов, тем не менее возносил им хвалу — хвалу за то, что хватило сил и мудрости не допустить к власти реакционное крыло Партии, ратовавшее за Поход на Северные территории, означавший войну с обессиленной Россией, прижатой с другой стороны угрозой конфликта с НАТО. Да, мощь Китая перед Большой Бедой была сокрушительна. Стране требовалось жизненное пространство, и оно лежало на севере. Русская Сибирь — девственный, незаселённый край, богатый водой, нефтью, газом, металлами, древесиной. Сибирь была беззащитна, и отлично подготовленная НОАК наверняка быстро смела бы скудные гарнизоны русских, расквартированные на китайской границе, быстро перерезав железнодорожную магистраль — единственную вену, соединявшую европейскую Россию с Дальним Востоком, захватив этот вожделенный край и поставив мировое сообщество перед фактом. Да, скорее всего, оно бессильно помычав, как это было принято в те времена, тихо согласилось бы со свершившимся фактом. Ни сил, ни воли действовать у ООН уже не было и было очевидно — эта организация является всего лишь пережитком прошлого. Была только одна зримая опасность — русский ядерный потенциал, но царило шапкозакидательство — странно, но отчего-то в воздухе витала уверенность, что русские не применят ядерное оружие… История вскорости подтвердила опасения Ху — именно русские нанесли упреждающий удар по Штатам и Британии. Председатель знал — они не имели выбора. Война витала в воздухе: год-другой — и НАТО развернёт свою противоракетную систему в Европе, обрекая агонизирующую Россию на поражение. Да, русские сделали ход ферзём, погрузив мир в кошмар… Но их ли в этом вина? Председатель Ху знал, кто заказывал музыку в геополитике последних времён перед Большой Бедой, и он не винил русских. Анализируя те давние события, он снова и снова приходил к выводу — будь он, Ху Цзиньтао, на месте Кутина и Волкова — он бы поступил также, выбора не было. У России был последний шанс, и русские им воспользовались. Нет, враг не сокрушён — зализав раны, он окопался в Австралии, и, сконцентрировав всю оставшуюся мощь, готовит удар возмездия. Боги дали отсрочку — но новая война уже у дверей. Он знает это, но знают ли это русские?! Единственная международная ось сегодня — это Россия — Китай. Симбиоз двух соседей даёт плоды — подписан Братский Договор, и китайские солдаты, плечом к плечу с русскими, начали натиск на нежить в старой России, перейдя Уральский хребет. Этот вынужденный союз сделал Китай потенциальной мишенью в грядущем витке конфликта. Войны не избежать. Есть и ещё фактор: Евросоюз, переродившись в форму военизированной федерации, но расставшийся с НАТО, за последние пару лет смог всё-таки как-то мобилизоваться, и, загнанный в угол историческим дефицитом ресурсов, снова обратил свой взгляд на Россию. Пока — как на неизбежного союзника перед лицом возможности ведения боевых действий англо-саксами на своей территории. Но Россия слаба — а если чёрт дёрнет попытать счастья и их? На потенциального соперника англо-американской военной машины, пока пыхтящей, собирающей свою мощь в Австралии, Евросоюз — а если уж точно, то теперь Европейский Военный Союз — конечно, не тянет. Но испытать удачу на русских европейских территориях может. Там понимают — ядерного ответа не будет: русские хранят оставшиеся оружие не для них. Тучи сгущаются, а где место Китая — его Родины — в неизбежном конфликте? Ху долго жил и пришедшая с годами и опытом мудрость подсказывала — проблема этого мира в том, что он лишился Идеи. Идеи с большой буквы. Её не было нигде, ни демократия, это общемировое мошенничество, ни ястребиная американская глобализация, ни мусульманский джихад ею не являлись. Мир замер в подвешенном состоянии, без Идеи он не дееспособен, всегда скатывается в Войну. Идея тоже несёт Войну, так было не раз. Прогресс замирает, когда человечество уже не знает куда ему идти. Приходит Большая Беда… А теперь, когда она, Беда, кажется, отступила — появилась ли Идея? Да — у русских. Государственное Православие — так они его называют. Как и всё в этом мире, идея не нова — всё уже было. Но история — всего лишь спираль, и всё новое — хорошо позабытое старое. Плохо то, что в Китае этой идеи нет… Экспортировать её у русских? Но Китай, древний Китай не готов принять чужую веру. Да будет ли целительным лекарством Православие для китайцев? Навряд ли… Однако, нравится это или нет — русские создали Идею. Точнее — извлекли её из своей многовековой истории, куда она была упрятана более века. Практика свидетельствует — Идея жизнеспособна, а вот в Китае ничего похожего генерировать не смогли.

С русскими понятно, а что движет англосаксами? Месть, нереализованные амбиции мирового господства? Возможно. Но выглядит как-то простовато. Первое время, читая аналитику Военного Совета Китая, базирующуюся на данных слежения аэрокосмической группировки, Ху был уверен: всё, эти парни спеклись. Сходят с мировой сцены. Последние наблюдения вносят коррективы: рано радоваться. В который раз британцы и американеры готовы удивить мир, но, как и раньше, в худших своих традициях. Собрав все — абсолютно все — наличные флоты на австралийских и новозеландских базах, эти ребята, лишённые русскими своих исторических территорий, что-то готовят. Масштабы впечатляют: шестнадцать авианосцев ждут своего часа в австралийских водах. Только этого знания достаточно, чтобы глубоко задуматься о своих перспективах. Но этого мало — согласно спутниковым снимкам, работа на морских вервях Австралии кипит и днём и ночью. Вывод потрясает простотой — строится флот вторжения. Что может противопоставить выхолощенная Европа, Россия и Китай? Немного. Да, Китай, в отличии от России, сохранил свои военно-морские силы. Но противопоставить их англо-американской армаде?! Итог предсказуем… Ударить первыми, как это сделали русские в 2010, использовав оставшийся российский и китайский ядерный потенциал? Возможно — но как отреагируют Силы, ввергшие мир в хаос Большой Беды? Не станет ли этот удар соломинкой, ломающей хребет верблюда? Не стоит недооценивать и такой факт: волею судеб Большая Беда почему-то обошла Австралию стороной и не покуражилась там вволю, как в Америке, Европе и Азии. Что из этого следует? Если отодвинуть в сторону философию и мистику, следует вот что: британцы и американеры не тратят сил и времени на борьбу с нежитью, они полностью сконцентрированы на будущей войне. Это, безусловно, козырь. Ни Европе, ни русским, ни Китаю похвастать тут нечем — противостояние потустороннему забирает все силы этих государств, и более того. Когда англосаксы будут готовы нанести удар? И где? Вариантов слишком много, и, зная врага, можно быть уверенным — это не будет самым простым и тривиальным решением. Пока время есть, но оно, подобно песку в часах, утекает сквозь пальцы. Медведь, орёл и лев больше не уживутся в одном зоопарке — слишком много крови пролилось, слишком болят еле затянувшиеся раны. Жребий брошен, и, как и прежде, всё решит война. Последняя война.

Ху потёр виски, поправляя ремень своего кресла. Надо сделать невозможное: убедить Волкова и Кутина, что единственный шанс сохранить шаткое равновесие — объединение России и Китая. Да, да — только это пока может рассматриваться, как выход. Ху не питал иллюзий: поженить два разных мира, социума — ещё та задача! Но лишь используя российские ресурсы, Идею и китайские мобилизационные резервы с промышленным потенциалом можно на что-то надеяться. Ху знал — русские не приветствуют такого варианта. Но есть ли у них выбор? Но смеживая веки, председатель Ху Цзиньтао вновь и вновь, словно воочию, видел её — огромную страну, протянувшуюся от моря до моря, с запада на восток, великую и могучую Евроазиатскую империю. Государство, живущее по человеческим законам, государство, созданное для людей. Подобной дипломатической задачи ещё не стояло перед политиком, и тем не менее, Ху верил — Империи быть. Вот только нужно взять себя в руки, быть убедительным. Шансы, возможно, появляются: русские восстановили контроль над своими спутниками месяц назад. Теперь и они знают…

Порывом резкого встречного ветра огромный лайнер качнуло, сорвало с намеченной посадочной глиссады, в глубине металлической туши скрипнули, крякнули переборки. Председатель вцепился в кресло до того, что пальцы побелели. Да… Давно не летал — отвык. Перенёс взгляд в иллюминатор, силясь обособиться от накатившего беспокойства. Низкий облачный покров остался сверху, позади, а навстречу неотвратимо неслась земля, покрытая клоками лесных островков, каких-то строений. Ху знал — новые посадочные полосы в Святорусске только сданы в эксплуатацию, под таких монстров, как Боинг они не рассчитывались. Правда, Влад говорил, что русские собираются перетащить сюда всю свою стратегическую авиацию, невесть как сохраненную в годы Большой Беды. Дай-то Бог: но капитан Вэнь Хонг нервничал перед полётом. Он летал со старым Председателем ещё до Беды — на роже всё написано. Нервничал. Где-то на уровне видимости промелькнули и ушли вверх четыре еле заметных силуэта — его эскорт из двух тяжёлых истребителей, и двух русских — вместе с ними. С глухим ударом лайнер плюхнулся на самый край посадочной полосы и практически тут же надрывно взревели переведённые на реверс турбины, осаживая, гася невероятную инерцию монстра. Теряя скорость, Боинг понёсся по полосе, разбрызгивая лужицы, и, в последний раз скрипнув, замер в трёхстах с чем-то метрах от невысокого, даже невзрачного, длинного здания — ангара. К замершему самолёту устремились четыре чёрных внедорожника, и когда во главе китайской делегации на поданом трапе из чрева Боинга появился господин Председатель, навстречу ему устремился невысокий мужчина в чёрном костюме и тёмных очках, сопровождаемый тремя высокопоставленными русскими офицерами. Дождавшись, пока Председатель спустится, он, сняв очки и радостно улыбаясь, обменялся с ним крепким, долгим рукопожатием, а потом, вроде бы как спохватившись, обнял старого китайского лидера.

— Господин Председатель! Без приключений? Добро пожаловать в Россию, в Сибирь!

— Влад! Рад, искренне рад видеть Вас! Долетели: но временами было страшно — давно не летал, да и годы…

— Какие Ваши годы, Ху? — улыбаясь, отмахнулся Кутин. — Всё только начинается. Прошу в машину — только Вас и ждём: все в сборе.

Огромный Боинг 747 Председателя Ху Цзиньтао заходил на полосу со второго круга. Огромный дальнемагистральный монстр, разрабатывавшийся как грузопассажирский авиалайнер с размахом крыла около семидесяти метров — ему было непросто садиться тут, в Святорусске, на укороченную полосу. Последний раз он поднимался в небо семь лет назад — такие больше не летают, не то время. Со времени прихода Большой Беды старый председатель впервые зашёл на борт своего, покорно ожидавшего долгие семь лет, за которые мир неузнаваемо изменился, лайнера. Все эти годы господин Ху практически не покидал своей горной резиденции — дел хватало и в Китае. Густонаселённый, Китай пострадал, наверное, больше, чем какая-либо другая страна — исключая, конечно, Великобританию и США, по которым был нанесён массированный ядерный удар Россией. Некрозаражённость отдельных территорий зашкаливает и до сих пор — есть области, о которых, отдавая отчёт в современных возможностях армии, приходится забыть: они обнесены колючей проволокой, и что творится там — обному Богу известно. Обладая даже после Большой Беды громадным человеческим ресурсом и мощной производственной базой, изолированный от внешнего мира, Китай потихоньку выбирается, но Ху не тщит себя неоправданными надеждами — баланс зыбок. Стремительно вырвашийся из нищеты и отсталости на американских инвестициях и государственной реформе, Китай явил миру новое экономическое чудо, да. Но чудо базировалось на импортируемых ресурсах, и новые реалии перекрыли этот нескончаемый поток. Оправившись от удара Большой Беды, древний Китай замер в неопределённости. Но что толку оттого, что народ, армия, напрягаясь из последних сил, смогли закрепить этот шаткий баланс? Будущее Китая — под вопросом, и вопросом практически неразрешимым. Последние десятилетия перед бедой страна стала локомотивом мирового производства и жила экспортом. Пришла Большая Беда, спутав все планы и карты китайского руководства. Кому нужны теперь китайские товары, если мир лежит в руинах, на которых властвует Смерть?! Быть может, только России — северному соседу, с которой страну связывает непростая история отношений. Набрасывая тезисы своей речи на саммите России, Китая, Германии, Франции и Италии, первой международной встречи такого крупного масштаба после прихода Большой Беды, проводимой в новой столице РФ — Святорусске — по инициативе Президента Волкова, Председатель Ху в который раз уже восхищался этим странным, непонятным ему до конца, народом. Потерять фактически всю территорию, всю промышленную базу, сокрушив своего вековечного врага, много лет рядившегося под участливого друга — этого волка в овечьей шкуре, Соединённые Штаты — и снова возродиться в сибирской глуши, словно птица — феникс… О, это народ великой Воли! Измотанный войнами, революциями, годами коммунистического ига, отправивший на плаху своего царя и покорно терпевший измывательсва над собою сатанинского ига, поправший немецкий фашизм и годами противостоявший англо-саксонской гидре, фактически подмявшей под себя весь мир — этот колосс просыпался. В который раз старый Председатель Ху, не веривший в богов, тем не менее возносил им хвалу — хвалу за то, что хватило сил и мудрости не допустить к власти реакционное крыло Партии, ратовавшее за Поход на Северные территории, означавший войну с обессиленной Россией, прижатой с другой стороны угрозой конфликта с НАТО. Да, мощь Китая перед Большой Бедой была сокрушительна. Стране требовалось жизненное пространство, и оно лежало на севере. Русская Сибирь — девственный, незаселённый край, богатый водой, нефтью, газом, металлами, древесиной. Сибирь была беззащитна, и отлично подготовленная НОАК наверняка быстро смела бы скудные гарнизоны русских, расквартированные на китайской границе, быстро перерезав железнодорожную магистраль — единственную вену, соединявшую европейскую Россию с Дальним Востоком, захватив этот вожделенный край и поставив мировое сообщество перед фактом. Да, скорее всего, оно бессильно помычав, как это было принято в те времена, тихо согласилось бы со свершившимся фактом. Ни сил, ни воли действовать у ООН уже не было и было очевидно — эта организация является всего лишь пережитком прошлого. Была только одна зримая опасность — русский ядерный потенциал, но царило шапкозакидательство — странно, но отчего-то в воздухе витала уверенность, что русские не применят ядерное оружие… История вскорости подтвердила опасения Ху — именно русские нанесли упреждающий удар по Штатам и Британии. Председатель знал — они не имели выбора. Война витала в воздухе: год-другой — и НАТО развернёт свою противоракетную систему в Европе, обрекая агонизирующую Россию на поражение. Да, русские сделали ход ферзём, погрузив мир в кошмар… Но их ли в этом вина? Председатель Ху знал, кто заказывал музыку в геополитике последних времён перед Большой Бедой, и он не винил русских. Анализируя те давние события, он снова и снова приходил к выводу — будь он, Ху Цзиньтао, на месте Кутина и Волкова — он бы поступил также, выбора не было. У России был последний шанс, и русские им воспользовались. Нет, враг не сокрушён — зализав раны, он окопался в Австралии, и, сконцентрировав всю оставшуюся мощь, готовит удар возмездия. Боги дали отсрочку — но новая война уже у дверей. Он знает это, но знают ли это русские?! Единственная международная ось сегодня — это Россия — Китай. Симбиоз двух соседей даёт плоды — подписан Братский Договор, и китайские солдаты, плечом к плечу с русскими, начали натиск на нежить в старой России, перейдя Уральский хребет. Этот вынужденный союз сделал Китай потенциальной мишенью в грядущем витке конфликта. Войны не избежать. Есть и ещё фактор: Евросоюз, переродившись в форму военизированной федерации, но расставшийся с НАТО, за последние пару лет смог всё-таки как-то мобилизоваться, и, загнанный в угол историческим дефицитом ресурсов, снова обратил свой взгляд на Россию. Пока — как на неизбежного союзника перед лицом возможности ведения боевых действий англо-саксами на своей территории. Но Россия слаба — а если чёрт дёрнет попытать счастья и их? На потенциального соперника англо-американской военной машины, пока пыхтящей, собирающей свою мощь в Австралии, Евросоюз — а если уж точно, то теперь Европейский Военный Союз — конечно, не тянет. Но испытать удачу на русских европейских территориях может. Там понимают — ядерного ответа не будет: русские хранят оставшиеся оружие не для них. Тучи сгущаются, а где место Китая — его Родины — в неизбежном конфликте? Ху долго жил и пришедшая с годами и опытом мудрость подсказывала — проблема этого мира в том, что он лишился Идеи. Идеи с большой буквы. Её не было нигде, ни демократия, это общемировое мошенничество, ни ястребиная американская глобализация, ни мусульманский джихад ею не являлись. Мир замер в подвешенном состоянии, без Идеи он не дееспособен, всегда скатывается в Войну. Идея тоже несёт Войну, так было не раз. Прогресс замирает, когда человечество уже не знает куда ему идти. Приходит Большая Беда… А теперь, когда она, Беда, кажется, отступила — появилась ли Идея? Да — у русских. Государственное Православие — так они его называют. Как и всё в этом мире, идея не нова — всё уже было. Но история — всего лишь спираль, и всё новое — хорошо позабытое старое. Плохо то, что в Китае этой идеи нет… Экспортировать её у русских? Но Китай, древний Китай не готов принять чужую веру. Да будет ли целительным лекарством Православие для китайцев? Навряд ли… Однако, нравится это или нет — русские создали Идею. Точнее — извлекли её из своей многовековой истории, куда она была упрятана более века. Практика свидетельствует — Идея жизнеспособна, а вот в Китае ничего похожего генерировать не смогли.

С русскими понятно, а что движет англосаксами? Месть, нереализованные амбиции мирового господства? Возможно. Но выглядит как-то простовато. Первое время, читая аналитику Военного Совета Китая, базирующуюся на данных слежения аэрокосмической группировки, Ху был уверен: всё, эти парни спеклись. Сходят с мировой сцены. Последние наблюдения вносят коррективы: рано радоваться. В который раз британцы и американеры готовы удивить мир, но, как и раньше, в худших своих традициях. Собрав все — абсолютно все — наличные флоты на австралийских и новозеландских базах, эти ребята, лишённые русскими своих исторических территорий, что-то готовят. Масштабы впечатляют: шестнадцать авианосцев ждут своего часа в австралийских водах. Только этого знания достаточно, чтобы глубоко задуматься о своих перспективах. Но этого мало — согласно спутниковым снимкам, работа на морских вервях Австралии кипит и днём и ночью. Вывод потрясает простотой — строится флот вторжения. Что может противопоставить выхолощенная Европа, Россия и Китай? Немного. Да, Китай, в отличии от России, сохранил свои военно-морские силы. Но противопоставить их англо-американской армаде?! Итог предсказуем… Ударить первыми, как это сделали русские в 2010, использовав оставшийся российский и китайский ядерный потенциал? Возможно — но как отреагируют Силы, ввергшие мир в хаос Большой Беды? Не станет ли этот удар соломинкой, ломающей хребет верблюда? Не стоит недооценивать и такой факт: волею судеб Большая Беда почему-то обошла Австралию стороной и не покуражилась там вволю, как в Америке, Европе и Азии. Что из этого следует? Если отодвинуть в сторону философию и мистику, следует вот что: британцы и американеры не тратят сил и времени на борьбу с нежитью, они полностью сконцентрированы на будущей войне. Это, безусловно, козырь. Ни Европе, ни русским, ни Китаю похвастать тут нечем — противостояние потустороннему забирает все силы этих государств, и более того. Когда англосаксы будут готовы нанести удар? И где? Вариантов слишком много, и, зная врага, можно быть уверенным — это не будет самым простым и тривиальным решением. Пока время есть, но оно, подобно песку в часах, утекает сквозь пальцы. Медведь, орёл и лев больше не уживутся в одном зоопарке — слишком много крови пролилось, слишком болят еле затянувшиеся раны. Жребий брошен, и, как и прежде, всё решит война. Последняя война.

Ху потёр виски, поправляя ремень своего кресла. Надо сделать невозможное: убедить Волкова и Кутина, что единственный шанс сохранить шаткое равновесие — объединение России и Китая. Да, да — только это пока может рассматриваться, как выход. Ху не питал иллюзий: поженить два разных мира, социума — ещё та задача! Но лишь используя российские ресурсы, Идею и китайские мобилизационные резервы с промышленным потенциалом можно на что-то надеяться. Ху знал — русские не приветствуют такого варианта. Но есть ли у них выбор? Но смеживая веки, председатель Ху Цзиньтао вновь и вновь, словно воочию, видел её — огромную страну, протянувшуюся от моря до моря, с запада на восток, великую и могучую Евроазиатскую империю. Государство, живущее по человеческим законам, государство, созданное для людей. Подобной дипломатической задачи ещё не стояло перед политиком, и тем не менее, Ху верил — Империи быть. Вот только нужно взять себя в руки, быть убедительным. Шансы, возможно, появляются: русские восстановили контроль над своими спутниками месяц назад. Теперь и они знают…

Порывом резкого встречного ветра огромный лайнер качнуло, сорвало с намеченной посадочной глиссады, в глубине металлической туши скрипнули, крякнули переборки. Председатель вцепился в кресло до того, что пальцы побелели. Да… Давно не летал — отвык. Перенёс взгляд в иллюминатор, силясь обособиться от накатившего беспокойства. Низкий облачный покров остался сверху, позади, а навстречу неотвратимо неслась земля, покрытая клоками лесных островков, каких-то строений. Ху знал — новые посадочные полосы в Святорусске только сданы в эксплуатацию, под таких монстров, как Боинг они не рассчитывались. Правда, Влад говорил, что русские собираются перетащить сюда всю свою стратегическую авиацию, невесть как сохраненную в годы Большой Беды. Дай-то Бог: но капитан Вэнь Хонг нервничал перед полётом. Он летал со старым Председателем ещё до Беды — на роже всё написано. Нервничал. Где-то на уровне видимости промелькнули и ушли вверх четыре еле заметных силуэта — его эскорт из двух тяжёлых истребителей, и двух русских — вместе с ними. С глухим ударом лайнер плюхнулся на самый край посадочной полосы и практически тут же надрывно взревели переведённые на реверс турбины, осаживая, гася невероятную инерцию монстра. Теряя скорость, Боинг понёсся по полосе, разбрызгивая лужицы, и, в последний раз скрипнув, замер в трёхстах с чем-то метрах от невысокого, даже невзрачного, длинного здания — ангара. К замершему самолёту устремились четыре чёрных внедорожника, и когда во главе китайской делегации на поданом трапе из чрева Боинга появился господин Председатель, навстречу ему устремился невысокий мужчина в чёрном костюме и тёмных очках, сопровождаемый тремя высокопоставленными русскими офицерами. Дождавшись, пока Председатель спустится, он, сняв очки и радостно улыбаясь, обменялся с ним крепким, долгим рукопожатием, а потом, вроде бы как спохватившись, обнял старого китайского лидера.

— Господин Председатель! Без приключений? Добро пожаловать в Россию, в Сибирь!

— Влад! Рад, искренне рад видеть Вас! Долетели: но временами было страшно — давно не летал, да и годы…

— Какие Ваши годы Ху? — улыбаясь, отмахнулся Кутин. — Всё только начинается. Прошу в машину — только Вас и ждём: все в сборе.

Президентский Зал Приёмов искрился чистотой и достойной скромностью. Перед распахнутыми дверями замерли при полном параде солдаты двух, братских уже, наций — русские и китайцы. Одна форма, и лишь лица говорят о том, что сегодня, здесь, не совсем обычная встреча. За длинным столом, негромко беседуя друг с другом, находилась практически вся элита выжившей Европы.

Вот жестикулирует руками, доказывая что-то господину Николя Шаркози, французскому премьеру, элегантный, словно вокруг тишь да гладь, итальянский дуче — господин Перлускони. Насупив брови, слушает и кивает своему собеседнику, командующему швейцарскими Силами Обороны, полковнику де Три, главнокомандующий Объединёнными Силами Евросоюза генерал Томас фон Кригсмайер, немец — огромный, двухметровый мужчина, с трудом вероятно, помещающийся на хлипком для его фигуры стуле. Тихо беседуют о чём-то, подавшись друг к другу, кардинал Клийон — личный представитель Папы, и русский Патриарх Кирилл. Президент Белоруссии — страны, практически организовавшей порядок в своих границах, маршал Кукашенко и нервно морщащийся от его слов, польский лидер пан Шипецкий.

Все эти люди, имевшие в прошлом каждый свои амбиции, чаяния и планы, теперь скреплены одной проблемой, которая держит их вместе потуже корабельных цепей — страхом новой войны. Дмитрий Анатольевич Волков, российский президент, пошевелив рукой, выпростал часы из рукава, и глянул на стрелки: всё, уже должны были преземлиться. Председатель Ху Цзиньбао — ключевая фигура на этом мальчишнике, и пора русскому медведю, загробастав фишки на столе своими когтями, разбросать их по столу так, как ему захотелось: последние данные спутникового слежения, полученные президентом час назад, и известные пока лишь узкому кругу офицеров, наконец, замкнули цепь событий. Не мы бросаем мяч на этот раз: вопрос в том, готова ли бита, чтобы отбить его. Волков ухмыльнулся, вскинув глаза на своего премьера во главе китайской делегации, входящей в зал: теперь бита готова.

Офицер-переводчик торжественно объявил собранию о прибытии Председателя Ху и Премьер-министра России Кутина на английском и в зале раздались аплодисменты. Чьи они, кому рукоплескали все эти значимые лица — ответ неочевиден. Старому лису Ху, затворившим за собой двери схрона в тот день, когда произошла Беда и все эти годы практически не дававшему о себе знать? А ведь тогда все ждали, что же скажет Китай на развивающиеся события… Китай молчал. Как бывало и раньше, перед лицом сокрущающего цунами Большой Беды Китай погрузился в себя. Но вот он проснулся — да и спал ли он? Что скажет Председатель теперь, явившись на саммит вместе с Кутиным — Кутиным, человеком, которого и недолюбливали, и откровенно побаивались. Тогда, быть может, это рукоплещут Кутину? Ведь ни для кого не секрет, что в российском Триумвирате именно он играет сольную партию.

Эх, политика, политика… Мир катится в пропасть, вот-вот — и обрыв, за которым ничто, закат вручную. Но даже и теперь эти хитросплетения, эта политическая паутина прочна, как сталь. Каждый тянет за свою нить, а вместе все они — тот паук, который наконец сожрёт этот мир не подавившись, отрыгнёт, и снова сядет кушать…

Поздоровавшись с каждым, а с иными — обнявшись, невзирая на определённую строгость этикета мероприятия такого уровня, Ху и Кутин заняли свои места. Пошептавшись секунду — другую с Волковым и Патриархом, севшим между ними, премьер поднялся.

— Господа! Ещё раз позвольте мне, от лица нашей державы, России, поприветствовать вас на нашей земле, здесь, в Сибири. Многие из вас посещали нашу страну неоднократно, но я уверен, что здесь, в Сибири, Западной Сибири, наверное, до этого мало кто был. Мы рады видеть вас всех — однако, повод для радости теперь найти трудно. Тем не менее, наша встреча в текущих обстоятельствах — уже значительный шаг вперёд, я бы сказал — прорыв. Это действительно так: современный мир поставил мировое сообщество по разные стороны стены. Но мы искренне рады тому, что мы с вами, по крайней мере, находимся с одной стороны. За последние семь лет мир сильно изменился, хотя, сказать так — значит ничего не сказать. Очевидно: последние годы мы с вами живём в новом, с какой-то стороны неожиданном, мире. Годы осознания, привыкания к нему наверное прошли. Приходит время сотрудничества, взаимопомощи — но на новом уровне. За эти прошедшие годы наши страны, наши народы казалось потеряли всё, переродились, кристаллизовав в себе всё лучшее, что было в них исторически. Точка не поставлена, и вы знаете: процесс изменения мира идёт полным ходом. Те Силы, о которых мы, в общем-то, знали издревле, с которыми были знакомы наши предки и которые долго скрывали своё явное существование, открылись нам во всей своей мощи. Мы не можем их игнорировать. Но наряду с их деятельностью, поистине масштабной и пугающей, существует и другой ряд проблем. Проблем наших, человеческих: созданных нами, нашими руками. Кроме нас их решать некому, и время против нас. Тут я в основном говорю о новой британо-американской угрозе.

Надеюсь, ни для кого из нас больше уже не секрет, что объединённая англо-сакасонская эскадра готовится к выходу с австралийских рейдов. Это даже не эскадра — это армада, так будет правильнее сказать. Какие цели и какие задачи ставят они перед собой? Это очевидно. Коль скоро мы все сегодня собрались здесь, чтобы обсудить текущие угрозы и наметить хотя бы некую дорожную карту отета на них — что мы можем противопоставить, хотелось бы продемонстрировать вам данные спутникового слежения за районом сосредоточения военно-морских сил вероятного противника. Поможет нам в этом и прокомментирует данные наш офицер — полковник Алевтина Срамнова. Прошу вас, Алевтина.

Кутин сел за стол, а к проекционному экрану вышла невысокая симпатичная женщина, достаточно молодая ещё, чтобы про неё можно было сказать — средних лет. Нет, не средних. Кардинально короткая стрижка с мелкими кудряшками, практически белые волосы, озорной вздёрнутый нос, большие карие глаза и скромный деловой макияж. Ей сложно было бы дать больше двадцати восьми — на первый взгляд, лишь только какая-то особая сосредоточенность взгляда могла выдать истинный возраст супруги Фёдора, за которой пряталась в глазах тихая грусть. Парадная форма офицера Военно — Космических Войск России — тёмный китель и строгая юбка ниже колен — с шевронами достоинства полковника не старили девушку, лишь только придавали чуть больше серьёзности, оставляя какую-то особую изюминку, лёгкий штрих сексуальности. Аля уставным кивком головы поприветствовала высоких гостей и включив лазерную указку, начала:

— Уважаемые Господа! Начнём со снимков пятидневной давности, полученные спутником в районе сосредоточения сил вероятного противника. Здесь вы наблюдаете сосредоточение судов ВМС США.

На снимке высокого разрешения совершенно отчётливо просматривалось четыре авианосца и не менее двадцати кораблей поменьше — фрегатов, крейсеров, эсминцев. Вокруг крупных кораблей запечатлена суета — снуют каботажники, катера. Рейд просто кишит деятельностью.

— По нашим данным вы наблюдаете не что иное, как 2-ой Флот. Авианосцы: «Трумен», «Вашингтон», «Рузвельт», «Эйзенхауер» — четыре из пяти. А вот эти вот суда — крейсера «Анцио», «Нормандия» и «Велла Галф». Прошу обратить внимание на обширную деятельность на рейде. Далее, следующий снимок. Военно — морская база ВМС Австралии Кьютабулл. На рейде — корабли, относившиеся ранее к 3 и 7 Флотам ВМС США. Это — Тихоокеанские флоты. Вот смотрите — «Рейган», «Нимитц», а это вот — штабной корабль «Блю Ридж». Соответственно, вокруг сконцентрированы корабли, ранее входившие в Тихоокеанский Флот США. Далее. База Стирлинг, окрестности Сиднея. Как вы видите, здесь базируются остатки 6 Флота США. Вот эти корабли — указала она на группу кораблей, базирующихся в стороне — не что иное, как остатки британских ВМС. Как вы знаете, по военно-морским базам Великобритании были нанесены ракетно-ядерные удары. Фактически — по нашим данным — уцелели корабли, находившиеся на тот момент в море. Единственный включённый в состав флота британский авианосец мы тут не наблюдаем. Вот, пожалуйста — корабли ВМС Австралии. Некоторые из них — тоже тут. На следующем снимке, господа, вы видите стоящие лагом океанские танкеры. Здесь их двадцать два. Вот эти три монстра — показала Алевтина на суда, резко отличающихся невероятными размерами — вероятно, какие-то представители корейских «Хеллеспонтов». Какие конкретно — утверждать сложно, но вот этот средний — скорее всего «Европа». Это только один нефтеналивной терминал. Вы видите — у терминала отшвартованы два крупных танкера. И вот что интересно — они наполняются. Пожалуйста, вот ещё снимки с соседних терминалов. Как видите — там похожая картина. В целом зафиксировано более 360 океанских боевых кораблей разных классов и не менее 300 транспортов. Повторюсь — это снимки пятидневной давности.

Опустив указку, Алевтина умолкла. Присутствующие, наклонившись друг к другу, шептались, обмениваясь мнениями в полутьме зала. Повисла пауза, но через секунду Аля вывела на экран новые снимки. Те же места, те же рейды, базы и терминалы. То же море и очертания берегов, облизываемые океанским прибоем. Только — пустые. Совершенно пустые. Там, где царило оживление, суета — волны, волны, волны.

— А вот, господа, серия снимков, полученных по тем же координатам, но вчера. Как видите, армада, наблюдаемая нами на прошлых снимках, вышла в море.

Зажёгся свет, и зал взорвался голосами. Люди повскакивали из-за столов, нервно жестикулируя, бросились обмениваться мнениями. Кто-то закурил, по залу поплыла дымная пелена. Можно понять: к чёрту этикет, когда обухом да по голове. Вдруг. Информация, доведённая до европейских партнёров, разбудила ураган. Русские, естественно проинформированные заранее, хранили спокойствие, и, когда напряжение, казалось, достигло апогея, встал Волков.

— Господа, господа! Прошу Вас — присядьте, у меня есть комментарии к информации, полученной вами только что. Минуту внимания — прошу вас. Понимаю — вы все шокированы, но уверяю вас — никто не разыгрывал спектакль. Информация была получена, проанализирована и доведена до вас практически сразу же. Вы знаете, наша группировка уже не та, что семь лет назад, и контроль над ней мы смогли установить лишь недавно. Естественно, приоритетом является наблюдение за вероятным противником и поиск анклавов выживших на… э… некрофицированной пока ещё территории. Час назад или около того была получена свежая информация о местоположении военно-морских сил вероятного противника. Снимки обрабатываются, но факт остаётся фактом — пятью группами американо — британский флот, имея в составе транспорты с военной техникой и личным воинским составом, не менее 80 танкеров различных классов, выдвинулся в море по направлению к… к нам.

— Господин Волков! — поднялся с места генерал Кригсмайер. — Вы же понимаете какова конечная цель наших бывших трансатлантических партнёров! Скажите — что Вы намерены предпринять? Готова ли Россия нанести упреждающий тактический ядерный удар? А вы что скажете на это, господин Председатель Цзиньбао?

Волков, оперевшись на край стола поднялся и, ткнув ручкой по направлению Командующего Объединёнными силами Евросоюза, произнёс:

— Понимаю, информация новая, свежая. Мы сами с нашими китайскими партнёрами ещё не до конца проанализировали во что может вылиться такое изменение ситуации, Томас. Понравится Вам или нет — я буду конкретен. Надеюсь, господин Председатель поддержит нашу общую с ним точку зрения. — Президент повернулся к старому китайцу. Тот, улыбнувшись кивнул, оказывая Волкову поддержку. — Ни Россия, ни Китай не склонны применять ядерное оружие по англосаксонской…э… эскадре, назовём её так. Дело тут не в наших возможностях или какой-то скрытой политике. Нет. Оставшегося арсенала нам, в общем-то, не жалко. — Улыбнулся Волков. — Но Вы ведь Томас, как офицер — как человек военный — не поспорите с тем, что ядерное оружие является последним доводом, тем более, что…

— Куда уж дальше, Дмитрий! — перебив Волкова, вскочил с места Перлускони. — Куда уже дальше! Но, исходя из информации вашей спутниковой группировки, они идут к нам! Вы ведь понимаете — они начнут с нас, а у нас… — махнул рукой Перлускони. — У нас от армии осталось одно название. Ведь так, Кригсмайер?

Огромный немец кивнул, подтверждая пессимистичную оценку итальянца.

— Так и есть, господин Волков. Из всех формирований наибольшую боеспособность сохранил Бундесвер и части швейцарской самообороны, но… Я скажу так: встретить «гостей» в том составе, о котором мы только что узнали, нам нечем. Все боеспособные формирования занимаются зачисткой наиболее важных районов и то, что является первоочередной проблемой — боеприпасы и топливо. Население абсолютно недееспособно, поэтому военные тащут на себе ещё и эту проблему. Медицина в загоне, врачей и медикаментов катастрофически не хватает. Чёрт бы побрал эту евроатлантическую солидарность, из-за которой вся старая Европа превратилась в загон для баранов, без элементарного навыка к самозащите! Чёрт бы её побрал!!! Но лично я хочу понять, разобраться: враг — наш общий враг, коль скоро в тот конфликте мы заняли вашу сторону — после семи лет молчания снова клацает зубами. Единственное, чем можно остановить это вторжение — ядерные ракеты, и в России их хватает. Почему не нанести упреждающий удар? Семь лет назад, как я помню, вы долго не раздумывали!

— Всё так, как Вы говорите, господин генерал. Всё это так. — Поднялся со своего места Кутин. — Но есть один нюанс. Сильвио! Ты вот перебил Дмитрия, не дал ему закончить, а ларец-то — просто открывается. Он хотел сказать, что использовать такую палку можно только по врагу. Так, Дмитрий Анатольевич? Так… Вот тут и кроется корень проблемы, ну никак не позволяющий нам одарить их ракетами. Я сейчас удивлю вас всех: ни американцы, ни англичане — нам больше не враги. Ни коим образом.

После того, как эти слова российского премьера прозвучали, в зале повисла вязкая тишина. Все присутствующие уставились на Кутина, и взгляды эти были непонимающие. Да в себе ли Влад?! Что он только что сказал? А? Американцы, заклятые враги, совавшие свой нос во все щели и напрягавшие Россию долгие годы, да так, что результатом стал ядерный удар… Молчание нарушил Шаркози. Медленно поднявшись и округлив глаза, он обвёл ладонью всех присутствующих, требуя тишины.

— Влад. Надеюсь, я не ослышался. Мы все — снова обвёл он всех, сидевших за столом, глазами. — не ослышались. Ты только что сказал, что американцы не враги. Это определённо требует объяснения. Будь добр — пожалуйста.

Кутин, переглянувшись с Волковым и Ху, кивнул Алевтине.

— Хорошо, Николя. — Поднял ладони вверх Кутин. — Господа! Вы не подумайте — мы не сумасшедшие. Полковник! Прошу Вас. Давайте покажем нашим гостям снимки. И вот что — давайте начнём с последних — наших.

Выключили свет и на экране появилась серия снимков. Высокое разрешение, чёткие кадры. Первый, второй…. Шестой. На каждом — фрагмен космического пространства, захватывающий границы планеты. На каждом — объекты, происходение которых могло бы быть любым — но не природным и не земным. Это были космические корабли. Огромные, тёмные. Ужасающие.

— Что это? — поднялся с места Папский легат, указывая пальцем на снимки. — Это… ведь это… Что это, во имя всего Святого?!

— Объекты внеземного происхождения. — печатая каждое слово, ответил ему Патриарх, хранивший до этого момента молчания. — Всего их восемь, и все восемь — на геостационарных орбитах. Это чужие, кардинал. И если я не ошибаюсь — перед Вами и есть Враг. Вот он — а никакие не американцы. Судя по данным, получемым от китайцев, эти объекты — корабли или базы пришельцев, называйте их как хотите — находятся рядом с нами не менее четырёх лет. Разум подсказывает, что всё, происходящее на нашей планете на данный момент есть управляемый процесс. Наше понимание сути вещей, творящихся с нами, теперь трещит по швам. Склонен думать: и восстание мертвых, и иная потусторонняя деятельность неведомых сил — всё это есть элемент стратегии вторжения, адаптированной к нашим страхам и нашей реальности. И стратегии, ужасающей по своей гениальности! Нас пугали картинами, как это будет. Огонь с небес, шагающие роботы и лазерные лучи. Всё это фантастика, и осталось фантастикой. Реальность оказалась куда страшнее: человечество оказалось разгромленным своими же руками, своим же оружием. Вспомните пророчество: «Государство, разделившееся в себе, рухнет..» А разделились мы давно. Человек человеку волк — как это страшно! И вот расплата. Мы сами, своими руками ввергли себя в Преисподнюю. Инспирирован был тот конфликт чужими или не был — не так уж и важно. Разделяться люди начали задолго до чужих. Ещё до Христа. Мы изувечили свой мир и сделали брата врагом. А врагу только того и надо. И вот мы сокрушены. Мир — в руинах, а мы до сих пор уверены, что знаем своего врага. Мы думали — это американцы, а те уверены, что мы. И всё это время враг был неведом, не проявлял себя. И теперь нужно ещё во многом разобраться, понять корни и причины того, что происходит тут, на Земле. Хотите увидеть лик Врага, Ваше Высокоприосвященство? Покажите его всем, полковник!

На экране крупным планом появилась фигура. Существо. Длинные тонкие пальцы, выглядывающие из какой-то драной хламиды, являющейся одеянием существа. Ног, как таковых, нет — невероятным образом тварь висит в воздухе. Сероватая, грубая с виду кожа, на голове. Череп без признаков растительности, если, конечно, не считать таковой странные отростки, покрывающие голову существа. Ушей нет, да и рта тоже. Длинный хобот с насечками по всей длине, утончающийся к концу, также поросший этими отростками. И глаза. Ни с чем не спутаешь: человеческие глаза.

Все молча вперелись в снимок, некоторые крестились.

— Ну как вам? — ехидно спросил, нарушив повисшую тишину Кутин, через пару минут — явно для того, что все смогли внимательно рассмотреть. — Знакомьтесь: хоботник. Так мы называем их тут, в России. Наверняка и вы у себя сталкивались с подобными. Те ещё твари. Практически неуловимые, могут мгновенно перемещаться на расстояние до ста метров — это пока только то, что мы смогли пронаблюдать. На глаза не лезут. Важное замечание: вокруг них всегда полно ходячих мертвецов. Совершенно очевидно, что они управляют ими. Более того, всё чётче вырисовывается, что и наши с вами мертвецы, и призраки — их креатуры. Гениальная задумка. Мёртвый враг истребляет живого врага. Минимум риска и вложений при максимальной эффективности: физическое и моральное угнетение, а разве нет? Научный Департамент РПЦ даёт и такую информацию: собирая вокруг себя мертвых, эти способны как-бы выпивать душу из живого человека, после чего — «вдыхать» её в мертвецов. Причём, наиболее «старых». Вследствие этого, мертвец становится практически другим существом — с иными повадками, совершенно очевидным наличием разума, быстрым, выносливым и жестоким. Смысл процедуры — пока не понятен.

— Мы знаем этих… хоботников, как вы называете их. — включился в разговор Кригсмайер. — Вот только то, что на самом деле это пришельцы, стало для меня прозрением. Как давно вы владеете информацией?

— Не больше месяца. — ответил Кутин. — Собственно, около месяца назад мы смогли вернуть контроль над нашими спутниками. То, что мы имеем на сегодняшний день — жалкое подобие того, с чем мы вступили в войну. Не будет секретом, что Россия наращивала своё присутствие на околоземной орбите в последние годы перед…. Войной. Я вот что скажу Вам, Томас: всё это время они не дремали. Они сбивают наши спутники. Никак не хотят обозначать своё присутствие. Для них идеальное развитие событий — чтобы мы продолжали винить во всём Бога, Дьявола, Силы Зла и воевать между собой. Пока не наступит время делать это с помощью камней и палок. Сами знаете — мы уже практически на уровне 18 века. Масса технологий утеряна.

— Но что им нужно? — вскрикнул с места польский представитель. — Что им нужно от нас?!

— Вопрос риторический. Но, вероятно, несколько неверно сформулированный. От нас, Войцех, им надо одно — чтобы нас не стало. Но эта цель не конечная, а промежуточная. Необходимое условие для достижения стратегической цели. Какой? Мы не знаем. Напрашивается такой вариант: например, завладение планетой. Опять же — цель не ясна.

Снова повисла томящая тишина. Кое-кто закурил — по залу поплыл аромат хорошего, дорогого табака. Люди, олицетворяющие тут некогда мощнейшие мировые державы, прибывали в явном замешательстве. То, что стало им только что известно, выталкивало их на совершенно другое, незнакомое поле. Как играть на нём, с чем, по каким правилам — никто не представлял. А игра уже в процессе.

— Пока это всё, что мы знаем. Вместе с нашими китайскими друзьями мы гоним мертвецов на запад. — продолжил Кутин. — Это происходит немного быстрее, чем мы планировали. Некоторое время назад мертвецы начали группироваться в крупные стаи, они потянулись в сторону европейской части. Наши войска вышли на опертивный простор и сейчас, практически не встречая никакого сопротивления, продвигаются по следам мертвецких орд. Такими темпами мы будем через месяц в Москве. Это-то и пугает. Почему мертвецы мигрируют? Раньше, как мы знаем, таких миграций не наблюдалось. Возможно, это происходит под воздействием пришельцев, хоботников. А что творится в Европе, генерал?

— Хм. У нас пока всё по-старому. Чистим небольшие города, посёлки, промышленные зоны, порта. То, о чём Вы только что сказали, господин Кутин — для меня новость. Тем не менее спасибо, и если тенденция станет меняться, мы немедленно дадим знать.

— Да что вы всё вокруг да около, в самом деле! — вскипел Шаркози. — Вы лучше скажите: что теперь делать?! Две проблемы: сначала эти американцы, а теперь ещё эти чёртовы пришельцы! Что у вас ещё в рукаве неразиграно, Влад?!

— Что делать — это весьма, весьма своевременный и важный вопрос, господин Шаркози! — с улыбкой ответил Председатель Ху. — Позвольте мне изложить мои соображения. Я много слушал. Потому, что знал всё, о чём тут говорили раньше всех. Много раньше…

— Так что же Вы молчали, чёрт возьми?! — вскинул руки Перлускони.

— Всему своё время, Сильвио. Присядь, пожалуйста. Дай мне сказать.

Перлускони, в сердцах махнув рукой, занял своё место, и с ожесточением свернул крышку на бутылочке со Святой водой. Пробормотав себе что-то под нос, он выпил её одним длинным глотком.

— Так вот. — продолжил Ху Цзиньбао. — То, что после семи, долгих семи лет брожения во тьме, смогли определить откуда всё же исходит опасность — это большое, очень большое дело. Понимая её суть, сможем действовать в правильном направлении. Действовать тихо, не выдавая себя. Никто не знает, как отреагируют чужаки, когда им станет известно о том, что мы вкурсе. Возможны различные сценарии, и я не исключаю худшие… Пока мы должны затаиться, и действовать, как всегда — бороться с симптомами. То, что всё увиденное и услышанное здесь должно оставаться в тайне — непременное условие. Сейчас мы слабы, любая провокация для нас — смертельна. Поэтому одна из первых задач — собираться с силами. Готовить людей, собирать оружие. В этом отношении англосаксонская армада может стать неоценимой помощью. И важнейшая задача теперь — тихо, незаметно выйти с ней на контакт. Я знаю — нервы англосаксов сейчас как натянутые нити. Одно неосторожное движение — и они лопнут. Они потеряли свою землю, свои дома. Сейчас они в одном шаги от исполнения давно вынашываемой мести. Время против нас — очень скоро они будут у берегов Европы. Мы много говорили с Владом, и вот что я вам всем скажу: настало время забыть старые счёты. Объединение России и Китая, к которому я так стремился, уже не актуально. На повестке дня более обширный вопрос — взаимное открытие границ и отказ от применения оружия по людям в любых обстоятельствах. Иными словами, пришло время объединяться нам всем. Иначе… я не хочу говорить и думать о том, что ждёт нас в противном случае.

Снимок на экране продолжал светиться в темноте зала, озаряя блёклым светом экрана небольшой пятачок пространства, в котором молча стояла полковник Срамнова. Опустив лазерную указку в пол, Алевтина сделала шаг к столу.

— Господа. — заговорила она, когда включился свет. — Я уполномочена донести до вас следующую информацию. Она касается так называемого феномена Фигуры. Наверняка каждый из вас имеет представление о ней. Фигура замечалась в различных областях России практически с самого Начала. Первоначально, на волне всеобщего возвращения веры, ошибочно считалось, что Фигура есть не что иное, кроме Иисуса Христа, и знаменуется тем самым Второе Пришествие. За годы наблюдения за феноменом понимание этой загадки существенно поменялось. Как вы все знаете, под крылом РПЦ создан научно-богословский департамент, изучающий в том числе и феномен Фигуры. На базе наработок в области изучения этого феномена, Научным Департаментом РПЦ создан аналитический отдел, взявший на себя задачи моделирования ситуации, опираясь на получаемые данные, в том числе — и от спутниковых группировок России и Китая. На данный момент данный проект можно смело назвать международным — в отделе трудятся ученые из пяти стран. Тем не менее, задачи стоящие перед ними — поистине великой важности и объёма. Как верно выразился господин Председатель Цзиньбао: время работает против нас. Кроме того, никто не скрывает, что подобная деятельность ведётся также и у вас, в Евросоюзе. Очевидна целесообразность неотложного объединения этих проектов, с целью обеспечения максимальной безопасности научного потенциала, учёных, оборудования. Объеденив усилия, возможно максимально эффективно аккумулировать наработанный опыт и результаты, сохранив, в свою очередь, драгоценное время.

Это очень важно ввиду того, что в ходе моделирования развития Вторжения, наши учёные склоняются к выводу о том, что существует некое препятствие, не позволяющее пока чужим осуществить полномасштабную агрессию. С другой стороны, накопленная практика духовного противостояния и борьбы с потусторонней деятельностью, очевидно доказывает безусловную действенность духовно-религиозных методик. Соответственно, напрашивается вывод, что Вера не является неким заблуждением, попыткой объяснения происходящего и бегства разума в надматериальное пространство. Существует Сила, которая очевидно реагирует на ритуалы, принятые в Церкви. Зафиксированы не поддающиеся материальному объяснению случаи и происшествия. Эти феноменальные факты красноречиво говорят всего о двух вариантах объяснений. Первый заключается в реально подтверждаемом существовании материальной Силы — Бога, очевидно противодействующего текущей деятельности чужих. Второй — что вся доказанная практика является элементом стратегии воздействия пришельцев. Такова дилемма. Кроме всего сказанного, хочу добавить, что некоторое время назад одной из групп пионеров, осуществлявшей разведку местности в отрыве от основных сил, зафиксирована деятельность Фигуры. Видеосъёмка велась в ночном режиме на протяжении двух часов. Это первая за семь лет полученная документальная информация, приоткрывающая завесу над феноменом. Если быть краткой, Фигура занимается сбором душ — призраков — в местах плотного заселения. Заселения, конечно же, имевшего место до известных событий. Более полную визуальную и документальную информацию вы получите по окончании встречи. Как высший офицер Командования Военно-Космических Войск России вынуждена ещё раз напомнить вам о высшей степени важности сохранения данной информации в тайне.

Благодарю вас за внимание.

— Спасибо, полковник. — поблагодарил Алевтину Волков. — Господа. На данный момент мы донесли имеющуюся у нас информацию целиком. Понимаю — сама суть представленного подразумевает необходимость обсуждения для выработки решений. Предлагаю пока прерваться. Подумать, осознать, обменяться мнениями за обедом. У нас в запасе три дня. За это время мы должны создать чёткую дорожную карту нашего движения. В вашем распоряжении — русские офицеры — сопровождающие, владеющие английским и немецким языками. Они выделены каждому из вас. С их помощью вы сможете осмотреть Святорусск, основные объекты, ознакомиться с боевой техникой, вооружением и оснащением русско-китайских сил, действующих на Фронтире. Посетить храмы и монастыри — конечно же, в свободное время. Заранее прошу вашего понимания и согласия соблюдать комендантский час, с 22–00 до 05–00, и воздержаться от передвижений без сопровождающих офицеров. Как бы мы не старались, потусторонняя активность всё ещё имеет место.

Спасибо, господа!

Кто жестикулируя, кто впав в тихий ступор, но всё же пытаясь как-то обмениваться сногсшибательной информацией, полученной на первом заседании саммита, европейские функционеры покидали зал. На выходе к ним подходили молодые офицеры, знакомились и провожали к обеденному залу, находившемуся уровнем выше. Каждый получил пакет и мобильный телефон: с недавнего времени вся телефонная связь шифровалась.

Заметив направившуюся к выходу Срамнову, после того как европейцы покинули помещение, Кутин оживлённо обсуждавший что-то с Волковым и Кириллом, оторвался и окликнул её.

— Алевтина! Задержись, пожалуйста, на минуту!

— Так точно, Владимир Владимирович!

Выйдя из-за стола, премьер подошёл к ней и взяв за локоть, произнёс:

— Обедать?

— Какой тут обед! В сектор связи: хочу выяснить нет ли чего нового, пока я не в Центре.

— Горишь на работе. Вот я и хотел спросить — а чего нового в целом?

— Имеете ввиду наблюдение за «Зетой»?

— И это, и ваши поиски анклавов выживших.

— Видеоканал исправно передаёт поток. — потупив глаза в пол ответила Алевтина. — А звука нет. Мы всячески пытаемся связаться с группой Сорокина, но видимо всё же… Спутник показывает повышенную активность некроформ вокруг базы. Но разрешение с СС-17… Вы же сами знаете — спутник один из первых и разрешение некудышнее. Я до сих пор не понимаю, почему они оставили его на орбите. Видимо, почли за космический мусор. — ухмыльнулась она.

— Ну, даже если это и так — всё равно хоть что-то. Без семнадцатого мы были бы вообще слепые, как котята. — почесав голову и вынув из внутреннего кармана очки, подбодрил полковника Кутин. — Продолжайте попытки связи. Знаешь, у меня остаётся чуйка, что с Сорокиным ещё не закончено. Не тот это мужик. Кстати… Как движется процесс восстановления данных последних минут связи с ним?

— Работаем, Владимир Владимирович. — скупо ответила Аля.

— Я так понимаю — прогноз пессимистичный?

— Почему же. Кое-что вырисовывается. Получается, что они встретили там кого-то. То ли на самой базе, то ли рядом — это пока непонятно. Моделируем. Видимо, это некий священник, судя по обрывкам фраз и окончаний. Если Сорокин уделил последние драгоценные мгновения передаче этой информации, значит с ним связано что-то важное. Только вот что?

— Знаешь, я тоже об этом подумал. — кивнув, согласился премьер. — Не стал бы он околесицу нести, понимая, что он приплыл. Но, видимо, ответы будут получены только когда мы выжгем эту мерзость из этого района. А до этого… Ладно. С мониторингом по областям что?

— Отмечаем наличие компактных районов заселения выжившими. — повеселела, сменив тему Срамнова. — Не хочу забегать вперёд — карта дислокации будет подготовлена к завтрашнему утру — но, Владимир Владимирович, их не так уж и мало. Конечно, это сельская местность, как и предполагалось. Вокруг Москвы, как мы и думали, пустошь… А вот в прилегающих областях — очень даже! Владимирская, Калужская… Тверская…

— Кстати, Срамнова. Тверская. — приобнял Алю за плечо Кутин. — Как там твоё… Кушалово, да?

— Кушалино! — заблестели глаза Алевтины, благодарной Кутину за то, что перегруженный делами и информацией, он всё-же помнил. — Живёт, как я и говорила Вам тогда! Один из крупнейших анклавов — и один из ближайших к Москве. Им там сам Бог велел держаться!

— Да-да, вспоминаю. Там полигон ещё рядом был, точно. Значит, живой анклав?

— Живой!

— Хм. — задумался Кутин. — Знаешь эти места, бывала там?

— Конечно, Владимир Владимрович! Там же Федькино родовое гнездо!

— Сколько до «Зеты» оттуда? Какие дороги?

— Владимир Владимирович, я Вас правильно поняла? — пристально посмотрела на Кутина, прищурив глаз Аля.

— Пока только мысли, Срамнова! Так что?

— По Бежецкому шоссе до Твери тридцать километров. — ответила на поставленный ранее вопрос она. — Но Тверь… Сильно заражена. Прорваться, видимо, можно, но потребуется техника…

— Забудь. Если планировать что-то, то малой группой. Как можно миновать Тверь?

— Рекой.

— По реке? Там же Волга, точно. Так. Давай дальше.

— По левому берегу — ну, со стороны Кушалино — было полно баз отдыха. Уверена, какое-то плавсредство можно будет найти. Ну, а по Волге до Завидово всего ничего.

— Так, так. Значит, ставлю задачу. Срочно отмониторить окрестности вокруг Кушалино, Твери, «Зеты». Это тебе. Всё мне давай: возможные пути подхода, разрушения, некродеятельность. Всё. Прогноз погоды на ближайший месяц. Ночную освещённость. Всё. Сама знаешь. Ещё. Ступай к аналитикам, ставь задачу. Не тяни. Пусть планируют заброску группы. Раз на «Зету» высадиться нельзя — будут прыгать в Кушалино. А уже оттуда… Да — пусть посмотрят, что там вокруг: воинские части, склады длительного хранения, всё, что может быть полезным и интересным.

— Так точно! Можно вопрос?

— Валяй!

— Разрешите непосредственно участвовать в операции!

— Забудь. Ты мне здесь нужна.

— Но, Владимир Владимирович! — подняла на Кутина наполняющиеся слезами глаза Алевтина. — Там же должен быть Федя!

— Закончили разговор, полковник. Ступайте работать.

— Я знаю эти места. Я знаю людей. Я знаю мелочи, каждая из которых может стать решающей. — скороговоркой, потупив в пол взгляд, отрывисто заговорила Аля. Кутин, не скрывая возмущения этим вопиющим нарушением субординации, направившийся было к ожидающим его в дверях зала Президенту и Патриарху, обернулся и застыл. — Кроме того, оборудование «Зеты» продолжает работать. Попав туда, вероятно, я смогу установить постоянный канал передачи данных в Центр, а также оценить и наладить, если потребуется, работоспособность антенны и передатчиков. Меня учили этому. Я хорошо стреляю и прошла курс выживания для офицеров на тренировочной базе в Монастыре. Я совершила тридцать прыжков с парашютом и могу управлять авто, мототранспортом и лёгкой бронетехникой. Невзирая на то, что я женщина — я русский офицер. Но, как Вы знаете, Владимир Владимирович, пол не определяет больше возможностей индивида. Женщины воюют на Фронтире, уничтожают некроту в рядах мракоборцев. Так почему же…

— Хватит, Алевтина. — оборвал её исповедь Кутин. — Меня ждут. Хочешь пощекотать нервы Господу? Твой выбор. Ты отличный офицер и замечательный специалист, то, что ты делаешь здесь — невозможно недооценить. Если ты не вернёшься — заменить тебя не кем, а значит… Короче. Решать тебе. Условия простые — благословляйся у своего духовного и получай одобрение в команду у комгруппы. Когда тот будет назначен. Одобрят — иди. А пока — выполняй приказ. Полковник Срамнова.

— Служу Богу и России! — гаркнула Аля так, что Волков и Кирилл, тихо обсуждавшие что-то своё, нервно обернулись.

Когда двери за российскими руководителями закрылись, Аля рухнула на стул. Расстегнула верхнюю пуговицу на блузке и обежав взглядом стол, резким движением схватила бутылочку с водой. Сделав глоток, она сосредоточила внимание на этикетке. На этих этикетках бутылок, поставляемых в Администрацию с разливного заводика при Монастыре, сколько себя помнила Алевтина, печатались разные стихи из Библии и выдержки из наследия Святых отцев. Странно, подумала Аля, на этой ничего нет. Может, специальная партия, специально к визиту евроделегации, чтобы не смущать их? Кстати — пришла ей в голову мысль — неужели действительно Ху Цзиньбао будет креститься у Патриарха? Последние дни такие разговоры ходили среди офицеров. Алевтина опять покрутила бутылку — ну нет, нет на этикетке никаких мудростей. И тут её глаза отсновились на пробке, небрежно отброшенной на стол. По краю пластика виднелись еле заметные буквы — пока не присмотришься, не заметишь.

«Возьми Крест свой и следуй за Мной!» — вот что было написано на пробке.

Алевтина замерла на секунду, потом резко встала и застегнув пуговицу быстро покинула зал. Распахнув двери Центра слежения, отвечая на ходу на приветствия подчинённых, она пронеслась в свой небольшой кабинетик, заполненный мониторами и вызвала майора Стрекалова, своего зама.

— Дима, заходи. — кивком пригласила она его и указала на стул. — Приоритеты меняются. Приказ Самбиста. Переключай людей вот на какие задачи…

Через двадцать минут, поставив цели своей группе, Срамнова, накинув шинель и сменив туфли на высокие шнурованные кожаные ботинки, уже бежала по стоянке, на ходу нажимая на брелок сигнализации своего «Тагера». Плюхнувшись на сидение и запустив мотор первым делом глянула на часы и датчик топлива. Бак почти полон, а до заката ещё три-четыре часа. Она успеет. Короткий чёрный внедорожник, визгнув резиной, рванулся к выезду со стоянки. Показав в окно часовому допуск, Алевтина нажала на газ и уже через несколько минут выскочила на шоссе. Она торопилась в Монастырь. Она знала, кто будет командовать этой группой, и этот человек был в Монастыре. Она успеет до заката.

Пока добежали до бывшей ирригационной канавы, разделявшей местные колхозные поля и обильно поросшей кустами и осинником, вымокли до самых костей. Обувь хлюпала и чавкала, и бушлаты, в последнюю минуту вырванные из рук кого-то из паратовцев, оказались как мёртвому припарка. Покрывая на последнем издыхании оставшиеся несколько шагов до кустарника по пояс в мокрой траве, Фёдор всё-таки вознёс благодарность Небу за этот адский ливень, ниспосланный, как может ещё и статься, им во спасение. Прорвавшись сквозь колючую проволоку кустарника, все четверо прыгнули в канаву. Вот чёрт! Конечно, в ней тоже воды по колено — ливень-то который час как из ведра! Булькая и поминая по матушке всё вокруг пробрались по канаве вправо ещё метров на пять. В кустах была прогалина, и будь погода доброй, а ночь лунной — отсюда окраина городка была бы как на ладони. Поле, поросшее уже мелким осинником, берёзками и ёлочками практически не мешало обзору, но в кромешной тьме, за стеной непрекращающегося ливня, всё, что можно рассмотреть — пятна света от фар, рыщущие на границе видимости.

— Дай бинокль, Вань! — отплёвываясь от струек воды, старающихся затечь с отяжелнвшего от сырости шлема прямо в рот, протянул руку Срамнов.

— На. — передал прибор Иван. — Один хрен не видать ничего.

Оглянувшись назад, в сторону дороги, где находилась замершая, затаившаяся колонна, рассмотреть что-то было невозможно уже и отсюда. Всего-то какие-то двести метров, как прикинул Срамнов, а уже хоть глаз выколи. Заметили ли их неизвестные, или всё же пронесло?

— Как думаешь, успели нас зафиксировать, Степан Политыч? — задал он волнующий вопрос старику, пытаясь понять смысл происходящего на окраине.

— А кто знает, Федь? — буркнул старик, пытающийся немевшими уже от сырости. — Ясно тока, что не так просто оне тама, на закраине, толкуться. Чё-та заметили, а то и наблюдали за нами в городе.

— Это вряд-ли. — покачал головой Сева. — Если бы нас там прощупали — там бы и накрыли. Чего сиськи-то мять.

— Это смотря какими силами. — парировал Политыч. — Можа, смотреть смотрели, а поскоку только дозор там был, шкерились, да своих кликали. А пока те выдвигались, мы и сдристнули. Как тебе такой коленкор.

— Возможно. — согласился Сева.

— Если так, то попрут. — подытожил мозговой штурм своих бойцов Срамнов. — Раз заметили, пойдут. Если только не сидят в думках о том, куда мы двинули.

— Э, пусть сунутся. — подал голос Аслан, залёгший на пару метров ближе к дороге, накрывший снятым с себя плащом гранатомёт. Второй, и последний из имевшихся, лежал рядом, укутанный в целлофановую плёнку. Больше надеяться было не на что, и если те парни, про которых всего и известно-то, что они вроде как людоеды, всё-таки попрут по дороге, чтобы накрыть ускользнувшую из-под их носа колонну, все карты были на руках у единственного человека, который умел с гранатомётом обращаться. — Попрут, не попрут, не знаю. Они может и жрут людей, но не ишаки, чтоб в такую погоду в непонятную лезть. Дождут утро, и тогда.

— Хуле, обнадёжил. — сплюнул Иван. — Мы на этой дороге как мышь в клетке заперты. Грёбаный ливень все карты спутал. Уже дома бы были, задницы в бане парили.

— Если бы у бабушки был хер — она была бы дедушкой. — передёрнул Фёдор. — Вот сколько раз я кол на голове тесал всем — сканируйте диапазон, долдоны! И хуле? Если бы секли, может и поймали бы передачу.

На слова Срамнова ответом было общее молчание. Сказать было нечего никому — опять по делу старший припечатал.

— Не, не пойдут оне. — покрутил головой Политыч и откинулся от бровки, стараясь прикурить папиросу отыревшими спичками. — Точно вам говорю. Верно чечен говорит — заперли оне нас тута. Можа и не знают куды мы пошли — вона ливень какой поливает, никаких следов не осталось. Думать надо, Федька, как быть. Думать.

Фёдор снова прильнул к окулярам. Утверждать что-то наверняка при такой видимости сродни гаданию на кисее, но судя по количеству мерцающих огней фар, не меньше трёх единиц техники там присутсвует. Чего они там толкуться? Какой смысл в этом? Непонятно, а непонятное угнетает. И потом, кто сказал, что эти три подразумеваемых борта — всё, что наличествует у противника. У мнимого противника. Выводы пока следуют только со слов Михаила, а он и сам величина спорная и загадочная. Кто знает, что на уме у полуспятившего железнодорожника? Может, всё как раз наоборот, и они змею пригрели? Вот то же — голова! Как сразу на ум не пришло? А он-то: в Село его сразу! О чём думал? Эйфория от информации о составе с горючкой, замершим на путях за Лихославлем? Как можно доверять незнакомцу на слово, ни в чём не проверив? Ведь было что-то нестыкующиееся в его словах, точно. Была же чуйка. Что? Что именно? А вот, например. И не зафиксировал же никто! Когда он травил, как пацана того жрали. Всё бы ничего — но не снимая противогазов. Это же полновесная херь! Во-первых, это невозможно, а во-вторых, много кто видел, чтобы люди садились жрать в намордниках? И вообще: на кой они, намордники-то? Это ж ведь не фантастика про московское метро, где люди после ядерной войны через сколько-то там десятков лет всё в себя не могут прийти, и вместо того, чтобы тупо передислоцироваться в более-менее удалённую от очагов сельскую местность, ведут жизнь беспозвоночных в туннелях, которые должны быть уже залиты водой и дерьмом. Сколько по времени сохраняется стойкий радиационный фон? Вот то-то. В былые времена в той же Москве, в мирное-то время, фон местами шкалил в сотню раз. И ничего — мутанты не вылупились. Надо ж было такую херню обывателям втюхивать? Так всё к чему? Тут-то, слава Богу, никакого заражения не было — ни радиационного, ни биологического. Хотя, с последним, конечно же, вопросы… Так нахер ж противогазы?! Судя по описанию того же Миши, речь идёт о вояках, а уж они-то пустой лабудой заниматься не станут. Жрать людей — ну ещё туда-сюда, но в намордниках? Похоже на сюжет какого-то малобюджетного фильма ужасов родом годов этак из восьмидесятых…

Так что? Может, кто-то лично заинтересован в том, чтобы мы не сталкивались с этими парнями? А почему? У, тут вариантов до жопы.

— Эй, мужики. — сформулировав мысль, обратился к своим Срамнов. — Давайте-ка ещё раз пройдёмся по последним событиям. Какой-то пассажир, невзирая на то, что столкнулся с живыми, пытался тайком сдристнуть, но был стреножен. Долго молчал, вникая во что вляпался и корчил придурка. Так? Так. Потом нанёс более-менее внятной инфы и подцепил на нас на крюк с составом. Так, нет? Так. Потом припугнул нас людоедами на танках, которые хомячат людей не снимая намордников. В результате, эти людоеды тут как тут. Мы с вами сидим промокшие до тонкого кишечника в какой-то отстойной канаве, готовые открыть огонь не имея представления по кому. Вас ничего не удивляет, мужики?

Повисла недолгая пауза, во время которой каждый предстал лицом к лицу перед своим разумом. Первым подал голос Иван.

— А ведь в натуре, Федь. Хуйня какая-то.

— Тьфу ты. — повернулся к Срамнову Политыч. — А можа, ты и прав, Федя. Странно как-то всё. Ежели оне там такие жосткие, что мешает взять и растоптать нас тута не откладывая?

— А может этим они и занимаются, пока мы тут базарим в канаве. — отозвался Ким. — Малой кровью, так сказать. Мы тут лясы точим, а они ползут тихонько, лесом.

— Гадать будем — так нихера до правды и не доберёмся. — поднялся во весь рост Срамнов. — Какой там девиз у Войск Дяди Васи, которым сам Илья-Пророк покровительствует? Никто кроме нас?

— Ага, точно. — поднялся Ваня.

— Вот никто, кроме нас эту хрень и не разрешит. Рвём обратно, и Мишу этого — на цепь. До выяснения. Берём Папу, Парата и ещё кого-нибудь — и тихонько, без фар обратно. Поглядим — что это за людоеды такие в противогазах. Не фиг тут жопы замачивать — всё, пошли.

Развернув ЗиЛа с кунгом и оставив старшим над замершей во тьме на дороге колонной, лесные, рекрутировав в свои ряды Паратова и запихав в кунг упиравшегося и причитавшего человека, назвавшегося Михаилом, медленно возвращались в Лихославль. Ливень перемежился было; вот погода тоже — враг врагом, когда надо лить, не льёт, когда не надо — пожалуйста вам потоп. Время далеко за полночь — худой час. Время нежити. Люди молчат, молятся про себя, целуют нательные крестики. Оказаться в мёртвом городе в такой час — не приведи Господь. Мало ли насмотрелись за день? Ладно ещё лесные — они с таким чуть ли не каждый день, такая у них работа. А вот Киму с Паратом было не по себе в сокращающем каждую секунду расстояние между собой и ужасом, грузовике. Да ещё Михаил причитает, словно девка, пугая мужиков страстями ночными, да такие, гад, слова подбирает, да с такой интонацией выводит, что даже у Фёдора последние волосики на почти лысой голове дыбом встают.

— Слышь, земеля! Достал выть как нежить! — не выдержав, дёрнулся к трясущемуся на лавке Михаилу. — Заткнись, а?

— Вы с ума сошли, вы рехнулись!!! Вы не знаете, куда идёте! Это смерть, там смерть! Если людоеды не пожрут, так нежить пожрёт!! Это же Лихославль!!!

— Заткнись, блядь, я говорю! — стукнул по столу Папа, и его глаза бешено завращались в орбитах. — Разберёмся сейчас какие такие людоеды тут у вас.

ЗиЛ, качнувшись остановился, хлопнули двери кабины.

— Все на выход! — вращая рукой, бросился к дверям Фёдор. — Парат! За этим следи. Чтоб не на шаг от него!

Осмотрелись. Аслан загнал грузовик между двумя тёмными рассыпающимися двухэтажными домами, дождь прекратился и на небе появилась Луна, выглядывающая между разбегавшимися тучами. Она тускло осветила пугающий пейзаж — тёмные глыбы домов таращатся мёртвыми провалами окон, кое-где сохранились стёкла, и теперь лунный свет, падая на них, бликовал. Отражался он и в лужах, и в грудах мусора, полных битых стёкол. Одно хорошо — хоть лбом в стену не влетишь, а со всех других сторон — плохо. В стороне, где находился неидентифицированный потенциальный враг — противогазники-каннибалы, отчётливо бормотали моторы. То и дело, темноту ощупывал прожектор. Если бы не эти тревожные звуки с окраины, расстояние до которой измерялось десятком минут внимательного движения, город хранил полную, мёртвую тишину. Может всё это сказки про мёртвые города? Тишина, как на кладбище. А если подумать, то кладбищем-то город и является. Одной большой братской могилой. Далеко ходить не надо, чтобы удостовериться в абсолютной правоте такого определения — вон костяки, прямо под ногами. А вон ещё…

Гуськом, шаря стволами во все стороны, вслед за Фёдором, отряд пробирался по дворам, мимо чернеющих провалов подъездов, гор мусора, нанесённых временем, брошенных машин, сквозь обжившуюся поросль кустов и деревьев. Туда, откуда нарастая слышалось бормотанье моторов. Фёдор, подняв руку, дал сигнал замереть, и присев, выглянул за угол дома. За ним лежала улица, заканчивающаяся тупиком, к котором нашёл свой последний приют вросший уже в землю, облезлый Икарус. Пригибаясь, один за другим, лесные перебежали к нему и отдуваясь, расселись, прижавшись к ржавому борту автобуса. Погода вволю поиздевалась на машиной, но остекление осталось нетронутым. Весь борт, под которым расселись мужики, был словно сито от пулевых пробоин. Кому пришло в голову тратить драгоценный боеприпас? Иван, погрозив пальцем, приподнялся и сложив руки домиком чтобы лучше рассмотреть, уставился через грязное стекло в чрево автобуса. И тут же из глубины истлевшего салона, прямо в лицо любопытному мужику, метнулся призрак! Раскрыв рот в предсмертном вопле, вытянув вперёд окровавленные руки, с округлёнными белёсыми глазами, на Ивана прыгнул призрак девочки. Успев лишь вскрикнуть, Ваня рухнул на спину, задрав ноги вверх, но при этом тишина взорвалась грохотом его падения. Призрак, атаковав Ивана, вился над вскочившими мужиками и закрывшим голову связанными руками их пленником. Вероятно, желая известить их о чём-то невероятно важным, призрак жестикулировал, открывал рот в безмолвных криках и поочерёдно бросался к каждому, но, словно натыкаясь на какую-то непроницаемую для него стену, бился об неё и отлетал, чтобы снова броситься к людям. Очухавшись, спохватился Политыч. Губы старика забормотали заговор, пальцы сами нашли, отвинтили горлошко фляги со Святой водой. Первые капли драгоценной влаги, брызнувшие на нежить, отбросили призрак на несколько метров, следующий взмах руки — и полупрозрачная тварь хлобыстнулась об землю, словно кто-то отвесил ей сокрушающий удар битой. Оправившись от подарка Политыча, призрак медленно и отвесно взмыл вверх, грозя людям пальцем, но сделать что-либо нежить была уже не в силах — выстроившись в ряд, с Политычем на шаг впереди, каждый, держась левой рукой за нательный крестик, крестился правой, монотонно читая правило против нематериалов. Зашипев, словно кошка, нежить вытянулась параллельно земле — словно дерижабль, прости Господи! — и быстро скрылась между домов. Проводив тварь взглядом, снова перекрестились, почитали положенное, дружно плюхнулись на асфальт.

— Не мудак ли ты, Вань? Какого лешего тебя понесло? — прошептал Фёдор, наклоняясь к другу.

— Чё мудак-то? — пробормотал тот, вытирая лицо и сняв шлем. — Каспер внутри сидел и так. Сунься я или нет — напал бы по-любому. Причём тут я? Я на пулевые пробоины повёлся — весь бок словно дуршлаг, а стёкла целые. Непонятка.

— Чё вы спорите? — повернул голову Политыч. — Прав Ванька. Не в ём дело. Так и так каспер напал бы. Кровяные, они лютые. Видали какова? Точно, кровяная. Весь мир ей враг таперича.

Политыч сплюнул и добавил:

— А ты, Ванька, завсегда башку свою тычешь куды не надо. Вроде опытный ужо, а всё то же — лезешь поперёд. Добро ещё, что я Святую стену сотворил как тока вылезли. А то быть бы тебе, паря, стойно Лизаветы Бобровой.

— А что с ней? — встрял в разговор Сева. Вместе с Папой они уселись на корточках перед разминающим в пальцах папиросу Политычем.

— А то не знаете! — зыркнул на них старик. — Ладно, слушайте. Всё одно надо посидеть тута, ежели ещё не спалилися мы с эдаким грохотом.

— У них там техника чадит. — подал голос Валера, присевший рядом с тихо бубнящим что-то себе под нос пленником. — Тихо, Миш. А то прям щас твоим каннибалам тебя спроворю.

— Летнево ведь знаете? — начал рассказ Политыч.

— Конечно! А чё было-то? — ответил Папа.

— Ты не перебивай, а слушай. Дык вот. Как только касперы появились — мало кто ещё их видал. Всё больше ходунов боялись. Первый год тогда был. И вот, ребятня не спросившись на лисапетах в Летнево рванула. Ну и нету их. День к ночи — где робята? Никто не знает. А было как? Оказывается, ещё был малец один, дружбан ихний, только с ними не поехал — то ли батька работу ему какую спроворил, то ли ещё что. Родители тех, что пропали — к нему. Рассказывай, обормот, что знаешь. И Лизавета с ними… Ну тот и вывалил им как на духу — в Летнево, мол, оне собирались. Сдал, короче, товарищев своех. Батьки в топоры, матки — в плач. А куды дёргаться-то — ужо ночь на дворе. Худое ить время-то было по первый год — ходунов везде стойно грибов в сентябре. Те, значит, к батюшке — благослови, мол, на поиски. А Батя ни в какую. Ждите утра, мол. Тады и группу снарядим. Разошлись по домам, чё ж делать-то. Все-то разошлись, а Лизавета — скок на лисапет да и в Летнево. А дальше что было — могём таперича тока догадываться. В общем, мальчонки по утру-то обратно прикатили, страху натерпелися, трясутся все, что вон этот вот. — показал пальцем старик на Михаила. — Ну, батьки-то, им сраки, понятно, надрали — как сидоровым козам. А Лизавета словно провалилась куды. Детки-то бают: мол, мы в доме прятались, да слышали ночью как кто-то кричал — «Сынок! Сынок!», да только ещё больше перепугались. А Лизавета только к следующей ночи вернулась — без лисапета, ободранная вся, обкровавленная, осунувшаяся вся — точно старуха столетняя. Спрашивают её: где была, Лизавета? А та всё молчком, молчком. Поперву-то вроде и ничего, а потом и оказалось… Призраки в ней были, короче. Трое — кроме её самой. То мужским голосом загомонит, а то детским. И ведёт себя стойно — то ли баба, а то ли мужик. Соседи всполошились — кому надоть такое непотребство на селе? — к батюшкам её. Те, как ни упирались, вселения того не пресекли. А других — тех, которые в неё проникли — разговорили. И оказалось, что один — мужик, помер в восемнадцатом году, конь копытом его убил, ещё баба одна — на реке утопла ещё в семидесятых, а третий паренёк-солдат, от ран помер в войну. Говорить-то говорят, а выходить — никак. «Жить хотим!» — воют. — «За гробом худо нам!». В итоге, упокоили Лизавету-то. Вот такая история.

— Припоминаю что-то. — подтвердил верность рассказа Политыча Срамнов.

— Ты-то, Федька, помнишь, а оне-то — нет. — изрёк поучительно Степан Политыч. — А надо бы. Вроде все учёные, скоко уж ходим вместе? А Стену чтоб поставить — никто и нечешется. Оглянитесь-ка: гдей-то мы? То-то. Помните, с чем работаем, мужики. Валятся-то самые опытные всегда — которые страх и внимательность похеривают. Ладно, вроде не всполошили мы их. Вроде, можно идтить.

Нырнули в стену кустов, и чертыхаясь, треща ими — тоже не подумали — выбрались уже минут через пять. Снова тупик, с другой стороны уже деревенские дома покосившиеся.

И что? Взять хоть ту же Тверь — центр и новые районы ещё город, да и в центре-то улочек, застроенных ещё в позапрошлом веке хватает. Много таких городков на Руси. На карте город, а приедешь — деревня. И уклад жизни в них был деревенский. Ни воды, ни канализации, ни газа, ни телефона. А ещё говорят: вот продолжалась бы Советская власть — не было бы такого кошмара, как в последние годы. Она семьдесят лет продолжалась — а что изменилось в таких вот городках за это время с девятнадцатого века? Мало чего. Только что электричество провели — да и то не везде. Как жили люди при царе — так и при коммунистах продолжили. Нет, другие всё же цели были у КПСС, рулившей страной долгие годы. Далеки они были от народа. Да и народ тот же не считал их своими плоть от плоти. Потому и сгинули в одночасье в небытие. Демократы тоже молодцы. Попустили возжи, люди торговать кинулись. А инфраструктурой в стране так никто и не занимался. Потому и жили, и не жили даже — выживали. Особенно ярко это наблюдали те люди, которые жили в Москве, а по делам колесили по стране, да не по городам-миллионникам, а по таким вот, как Лихославль, маленьким, забытым городишкам.

Неустановленные лица делали своё как раз за этой улицой. Боромотал мотор, были слышны обрывки фраз. Крайним по улице темнел высокий, видимо, трёхэтажный дом за высоким кирпичным забором, который, словно тросами, оплетал то ли хмель, то ли девичий виноград, то ли какое иное растение-паразит, подобное первым. Замерли в кустах; несколько минут присматриваясь и прислушиваясь. Луна уже поднялась высоко и хорошо освещала улицу, отражаясь в лужах, вокруг стрекотали цикады.

— Там оне, как раз за домами. — прошептал Политыч. — Видишь дом вон тот, Федя? — пальцем указал на крайний дом Степан Политыч. — Можа, через нево, а то и огородами?

— Если эти мужики не дураки, они в дом человека по-любому посадили. — ответил Фёдор.

— Это если им есть чего опасаться. — вставил Папа. — А по ним не скажешь. Даже не шифруются. Это тут-то, да в такое время.

— Может, в этом и дело. — ответил ему Сева. — Может, если вот так вот, с фарами и грохотом — оно и вернее будет. Нежить, она ведь не всесильна, мужики. Если вдуматься — очень даже уязвима она. Но получается так, что это мы боимся её, а не наоборот. Никогда не задумывались — почему?

— В жопу, Сева, сейчас философию. — оборвал корейца Срамнов. — Вот дело закончим, если Бог даст, тогда и покрутим твою теорию так да сяк. А пока… Аслан! Приготовься! Первыми идём мы с Вано — через дом напротив. Вторыми — ты с Папой. Сева, Парат с собакой — кивнул Федя на Михаила покорно стоящего на карачках — и ты, Степан Политыч. Входим в дом — я и Ваня, а ты, отец, прочти нам Стену ещё разок. На ходунов не рассчитываем, а касперы нам там совсем ни к чему. Всё, Вань, пошли.

Стрелой выскочив из кустов, друзья уже через пару вздохов были перед воротами дома напротив. Дом был старый, деревенский, окнами на улицу. Эти дома все одинаковы — внутри не заплутаешь. А вот забор был высокий — не меньше трёх метров. Сколочен из толстой, половой доски. И ворота такие же. Иван дёрнул калитку — заперто. Подпрыгнув, повис на заборе, смотрел десяток секунд, потом, подтянувшись, перевалился и спрыгнул внутрь. Спустя секунды изнутри что-то скрежетнуло и створка изогнулась наружу, не в состоянии открыться — годы сделали своё дело, столбы подгнили, ворота осели, да до кучи вросли в землю. Поэтому — влезать через щель, пока Ваня створку отгибает. Проникнув во двор, Фёдор мигнул пару раз фонариком, и вторая группа устремилась через улицу. Пока Ваня работал атлантом, отгибая створку ворот, чтобы мужики кое-как могли просочиться внутрь, Фёдор, закинув на спину автомат и зажав в руке секач, споро осмотрелся вокруг. Дёрнул дверь на мост, та скрипнув приоткрылась. Хорошо. Сквозь ворота, поминая шайтана, продирался Аслан — здоров мужик, ничего не скажешь, да и груз у него за плечами не больно удобен — гранатомёты. Участок был на удивление большим — соток двадцать, не меньше; дальний край забора не был виден. Его закрывал какой-то полуобвалившийся сарай, такая же догнивающая теплица, да и зарос он за эти годы здорово. Проникли все, засев у крыльца. Папа передал Фёдору длинный фонарь — настоящий «маглайт», подаренный ему на прошлую днюху Асланом. Откуда у моджахеда такой раритет оказался, так и осталось тайной. Федя кивнул, и приоткрыв дверь, осветил мост. Махнув Ивану, Фёдор исчез внутри.

Дом был пуст. Направо — дверь на террасу, остеклённая. Шуровать там с фонарём нельзя — эти, из-за огорода могут засечь. Тихо там. Фёдор указал Ване, крадущимся за ним с взведённым арбалетом, и тот направил его на дверь. Федя подошёл сбоку и резким движением распахнул её — пусто, кровать аккуратно застеленная сгнившим уже пледом, комод. Лишь пахнуло затхлостью. Слева дверь на двор, запирается отсюда, с моста, на крючок. Он скинут — надо поправить это дело. Приложив палец к губам, Срамнов, накинул крючок, отсекая появление нежданных гостей в спину. Сзади скрипнула дверь — на мост тихо вошёл Папа, наблюдавший за действиями друзей снаружи. Подняв ладонь, второй рукой он очертил круг, и махнул друзьям на дверь в хату — посмотрю здесь, мол, а вы идите. Вошли в дом — тоже пусто. Диванчик, запылённый телевизор, круглый стол. Блин, какое отсутствие воображения! В любой дом войди — везде одно и тоже. Та же русская печь, лежанка, божница с иконами, фотографии предков в тяжёлых рамках на стене. Глянули на кухоньку — пусто. Пятясь, вернулись на мост, прикрыв дверь — теперь очередь двора и сельника. Обычно со двора лестница ведёт на чердак, а именно на него и необходимо попасть. Во-первых, для того, чтобы через заднее, ветровое оконце, рассмотреть, что же там твориться. Во-вторых, чтобы обеспечить огневую точку снайперу. Скинув крючок, вышли на мост. В глубине двора — запылённый «форд», под светом фонаря и цвет не определишь. На двери в сельник — замок, это хорошо. А вот и лестница, ведущая на чердак. Фёдор пошевелил её — навроде крепкая и показал Ивану пальцем наверх. Пошли. Конечно, без типичного скрипа ступеней, которым американцы привыкли пугать досужих обывателей в фильмах, не обошлось. Но особо не тревожились — за рокотом мотора, заливающегося снаружи в окружающей ночной тишине, всё одно ничего не расслышишь больше. А то скрип. Фёдор, забравшись, присел. И обомлел…

На фоне освещенного лунным призрачным светом оконца, прильнув к нему, в воздухе висела фигура. Именно висела, а не стояла — успел отметить Фёдор. Время повисло в воздухе. Вот Иван забирается на чердак, и матюгнувшись, наводит арбалет. Вот существо, поздно почуявшее опасность, как в замедленном видеовоспроизведении, оборачивается к ним, раскинув руки. Сухой щелчок, глухой удар, словно болт ударил в мешок с песком. Вот существо с болтом в торсе по инерции движется на них, Фёдор встаёт, размахиваясь от плеча секачом. Медленно, вязко, словно жидкость для прочистки канализационных труб течёт время. Вот существо, вроде как пытаясь зацепиться за воздух, взмахивает руками, и падает. Падает, не долетев полутора метров до друзей. Исторгнув странный булькающий звук, голова, поросшая шевелящимися отростками, падает. Фёдор направляет фонарь на голову твари — в свете фонаря мелко подрагивает, еле шевелится мерзкий хобот. А в глаза ему глядят глаза странного чудовища — глубокие, словно у старика мудрые, человеческие глаза. Ещё мгновение — и вот по телу создания пробегает последняя, предсмертная судорога и оно навсегда затихает.

— Что это, брат??? — присел над поверженной тварью Ваня.

— Ничего хорошего. — ответил Фёдор. — Заберём с собой. Пускай Политыч глянет.

Оставив труп поверженной твари на изучение друга, Фёдор, встав сбоку от оконца так, чтобы снаружи его трудно было заметить, выглянул наружу. Там, за огородами начинался пустырь, на краю которого стояло длинное одноэтажное строение. Двери здания были выломаны и валялись рядом. Из здания несколько человек, одетых в стандартную полевую форму российской армии, в танковых шлемах и разгрузках, вытаскивали какие-то продолговатые ящики и грузили их в странного вида угловатый трёхосный грузовик. Ещё двое принимали груз изнутри и волокли его в недро странного транспортного средства. Рядом рычал, освещая пространство между огородами и зданием, БТР. Второй БТР, несколько отличающийся от первого, стоял заглушенным немного впереди. На броне, опираясь на башню, ощетинившуюся крупнокалиберным пулемётом и странными приборами с тремя трубами с каждой стороны, стоял боец в разгрузке и странном шлеме, наблюдавший в бинокль что-то в стороне, где осталась колонна. Несколько человек, скинувших амуницию, копали яму несколько в стороне от здания и техники. Рядом стояли, покуривая, четверо бойцов и наблюдали за процессом. Время от времени самый высокий из них говорил что-то, наклоняясь к яме, где уже по пояс углубившись работали их товарищи, и тогда все прыскали смехом. Через некоторое время один из тех, что копали яму, вылез из неё, что-то сказал высокому, и забрав из его рта дымящуюся сигарету, нагнувшись, поднял из травы пятилитровую канистру. Под дружный хохот товарищей, он принялся пить, а высокий, жестикулируя руками, начал снимать с себя оружие и разгрузку. Затем тот, что вылез, картинно засучил рукава и пошёл на высокого, а тот, со смехом поднял вверх руки, и ответив что-то, отчего все снова дружно прыснули, спрыгнул в яму и взяв лопату, принялся копать. Фёдор повел биноклем ближе к забору. А это-то что? Там в траве, накрытые брезентом, виднелись трупы. Штук шесть или семь — подсчитал Фёдор.

Отпрянув от окна, позвал Ивана.

— Глянь-ка.

Пока Иван рассматривал диспозицию, в голове Фёдора созрели ответы. Непохожи на людоедов-то. Больше на нормальных людей похожи. Скорее всего — военные. Но трупы под брезентом — это, конечно, невесело. Но трупами никого не удивишь — мало ли по какой причине они у них организовались…

— Ну что? — спросил он друга.

— Занятно. Одно точно — ни хрена это не людоеды никакие. Вояки по-моему.

— Те же мысли. Давай-ка сволочём этого, с хоботом, вниз, запустим сюда Политыча, а потом, наверное… пойду с ними пообщаюсь. Ну не вызывают они у меня стрёма, хоть режь. Склоняюсь к тому, что с Мишей этим мы прокололись.

— Ну, не знаю. — ответил Иван. — Пойти вот так вот… Прихвати-ка его за башку, а я за ноги… Федь! Так ведь ног-то у него нету!!!

Корячась и стараясь не наделать лишнего шума сволокли подстреленную тварь вниз. Она оказалась совсем не тяжёлой — килограмм на тридцать, не больше. Прихватив тельце за обрывки тряпья, которое было на него напялено, выволокли на мост, подняли и понесли наружу. Вышли…

… и замерли под лучами четырёх мощных фонарей, резко вспыхнувших прямо в лицо. Фёдор ещё отметил — Папы на мосту нет. Ну, ушёл — мелькнула мысль. А тут — крах.

Вся группа лесных стояла обезоруженной, в ряд, с руками за головой, кроме Аслана, которого в данный момент вязали двое дюжих бойцов, один из которых утирал разбитый нос. Аслану тоже перепало — на правой щеке набухал добротный синячище, изо рта сбегала кровяная струйка. Рядом с ним, уже повязанный, трепыхался Михаил. А этот-то что?!

Бросив труп твари, друзья благоразумно подняли вверх руки, пытаясь в то же время прикрыться ими от слепящего света фонарей.

— Опа. Ещё двое. — вышел из темноты рослый и подтянутый усатый мужик с погонами капитана. По лицу и акценту сразу угадывался кавказец. Отведя рукой в сторону фонарь, направленный в лица друзей другим бойцом, он присел перед телом твари, брошенной друзьями прямо на крыльце. — Что тут у нас? Гомордофил, наик. Как вы его, наик, добыли, войска?! Во дела.

— На чедаке и добыли. Вас он пас оттуда. — ответил Фёдор.

— Слышал, Гриневич?! — обернулся к плотному бойцу в шлеме с ПНВ с дружелюбным, простым лицом, капитан. — Ещё один минус тебе, наик.

— А вы там что забыли на чердаке, войска? — снова обратился он к Фёдору. — Ты у них старший? — Обвёл он выстроившихся под дулами автоматов лесных.

— Так точно.

— Хороший ответ, наик. Как зовут?

— Фёдор Срамнов.

— Так как гомордофила смогли завалить, Федя?

— Болтом из арбалета, тащ капитан. А можно вопрос?

— Вопросы тут, наик, задаю я. Вник?

— Так точно.

— Этот вот, — показал рукой на связанного Михаила капитан. — с вами?

— По факту — да. Реально — незнакомый, мутный пассажир. Сегодня днём тут, в городе, мы его взяли. Говорил много, но подозрения вызывает.

— Знаешь — кто это?

— Никак нет. Представился Михаилом, говорит — железнодорожник, машинист.

— Михаил, значит? Ну-ну. Пойдём-ка, Фёдор, с нами, покажу вам что, наик. И ваши непонятки наик развею. Я вижу, вы не из этих… — махнул рукой офицер в сторону Михаила.

— Так, войска. Договоримся так, наик. Никто из вас не пытается сдристнуть и не делает нехорошего. А мы, — обвёл он рукой своих бойцов, которых, к слову, оказалось семеро. — ни в кого, наик, без предупреждения не стреляем не жалея боезапас. Там, у нас, и потолкуем. Как вам?

— Обещаем быть тихими, тащ капитан. — ответил за всех Срамнов.

— Добро. Гриневич, веди. Сипаков, Стромынский — подхватите гомордофила, наик. Не каждый день такие трофеи…

Сложив руки на головах, вся команда направилась за бойцом с ПНВ, откликавшимся на фамилию Гриневич. Остальные вместе с капитаном шли сзади, таща на себе огрызавшегося Михаила и труп гомордофила. Последним из лесных шёл Аслан, бубнивший что-то себе под нос на своём, со связанными сзади руками. Толкнув в сторону доску в заборе, Гриневич полез в дыру, поманив идущего за ним Срамнова.

— Лезь за мной. Только без фокусов давай.

Все — и лесные, и сопровождающие их бойцы вышли к выротой яме, где собрались остальные бойцы капитана. Двадцать восемь человек — насчитал Фёдор. Под светом фар, направленных с бэтра, построились, вперёд вышел капитан.

— Меня зовут капитан Звиад Гамишвили. Без интерпретаций, наик — они уже порядком подъзаебали. Я теперь за них в лицо бью, сразу. Мы, — снова обвёл он рукой с вытянутым указательным пальцем. — кадровая часть российских вооружённых сил. Этой информации для вас пока достаточно, наик. Теперь давайте за мной. Сипаков! Ну-ка, волоки сюда Окулиста!! — показал он на спелёнутого верёвкой Михаила.

Фёдор глянул на капитана непонимающим взглядом.

— А ты что думал, наик? Знакомься, блин — Окулист это. А вот, земляки, его подельщики! — откинул брезент капитан.

На земле лежало шесть трупов. Одеты они были в камуфляж, изорванный пулями. Нагнувшись было к ним, мужики отшатнулись. Настолько ужасными были лица трупов! Шеи мертвецов были аккуратно надрезаны, чтобы избежать превращения, но головы-то, головы!!! Людьми то, что лежало под брезентом, можно было называть с большой натяжкой. Головы были деформированы, огромные надбровные дуги прикрывали маленькие глаза, рты — нет, всё же пасти — напоминали бульдожьи. Точно так же, как и у этих замечательных, добрейших псов, у трупов из этих пастей торчали длинные жёлтые, покрытые налётом клыки. Черепа тварей были лысые.

— Нравятся? — ехидно осведомился Гамишвили, участливо наклоняясь над ужасающимся увиденной картиной Срамновым.

— Нет. Это что — вампиры?!

— «Сумерек» начитался, наик. — парировал капитан, и бойцы сгрудившиеся вокруг захохотали. — Вон этот, — ткнул он пальцев в длинный труп с суставчатыми, тонкими руками. — похож на Паттинсона. Похож?

— А кто это такой? — поднял глаза на капитана Фёдор.

— Да какая, наик, разница. — махнул рукой тот. — Никакие это, наик, не вампиры. Людоеды это голимые. За этим прайдом, — снова ткнул он пальцем в трупы. — мы уже неделю охотимся. Здорово пошуровали они… тут. А этот вот, — ткнул он в Михаила. — Окулист, наик. Расскажешь потом конкретно — как к вам эта тварь попала.

— Что за Окулист такой, тащ капитан?

— Ну как же? — удивляясь, воздел руки тот. — Ключевая у них, блять, фигура. Ты анекдот про грузин — гомосеков слышал? — на этих словах бойцы снова заржали.

— Тащ капитан… — попытался отбодаться Фёдор.

— Да ладно тебе! — заговорщицки подмигнул ему Гамишвили. — Садитесь, расскажу. Старый анекдот, с бородой. Приезжает, значит, русский в Грузию, наик. А слышал он, что все грузины — гомосеки. И вот идёт он по улице, а двое грузин ему навстречу. Что ты тут ходишь, дарагой, э? Беги скорее отсюда — там гомосеки идут. Беги скорее направо! Он в улочку — и бегом, а навстречу — ещё четверо грузин, тревожные такие. Он снова в улочку, ломится, как сайгак, наик. А навстречу — шестеро, ещё более лютые. Он через забор — шасть, а там дедок сидит, древний такой, благообразный, с седой бородой — чистый Мерлин. Ты что это, сынок, э, худое что задумал? Тот ему: Какое худое, отец! Гомосеки же кругом в вашем селе! Того и гляди — выебут! А старик встаёт такой, шаровары развязывать начинает и говорит: Э, сынок! Ебут не там. Ебут тут. Там только загоняют.

Все — и лесные, и бойцы дружно заржали. Капитан обвёл всех покругу серьёзным взглядам и продолжил:

— Я к чему вам это всё рассказал, наик? Чтобы поржали?! Вот к чему: так и с Окулистом — чтоб вы, наик, понимали. Он у них как те загонщики. Втирается в доверие, разводит на жалость. А потом эти вот являются…

— Ну нихера себе… — послышался сзади голос Севы.

— Ага. — ответил ему капитан. — Их тут, где-то, целая стая. Живут прайдами — подобно этим вот. Но вмиг собираются на плохое. Эй, Окулист! Ну что, тварь, поговорим по душам? Поговорим, сука. Всё мне расскажешь — кто, где, сколько. У меня жалость семь лет назад закончилась, у меня и мёртвые говорят. — радостно потёр рукой кулак, предвкушая допрос Гамишвили. — Ну а с вами, войска… Что он вам наплёл-то? Но сначала, наик, давайте вот что. Кто такие? Откуда? Какие цели?

— С Твери мы… — попытался начать Фёдор.

— Пизди, да поменьше. — зыркнул на него капитан. — С Твери они… А то мы не в курсе, что в Твери за дела. Говори конкретно, или моё благорасположение улетучится, наик.

— Хорошо. Мы деревенские. — ответил Срамнов. — Я вижу, капитан, что вы не изверги какие-то, а порядочные люди. Поэтому, понимая что за времена на дворе, поймёте, что так вот сразу выкладывать вам откуда конкретно мы, чуток стрёмно.

— Как же, понимаю. — кивнул тот. — Пойми и ты меня. Пока я чётко не определю, что вы за фрукты такие, наик, будете сидеть у меня на цепи. Лучше пербдеть, чем недобдеть. Гриневич вон — недобдел, а за нами гомордофил шоркался. Что знаешь о них?

— Да ничего. Впервые видим.

— Фокусник, наик. Акопян. Впервые видит — и сразу двухсотит.

— Не вижу удивительного, тащ капитан.

— Семчук! Ты слыхал, наик, что этот сталкер излагает, нет?

— Слышу! — ехидно посмеиваясь, ответил высокий боец — как раз тот, которого наблюдал Срамнов из окошечка на чердаке.

— И что думаешь? — осведомился у него капитан.

— Пиздит, однозначно. — на полном серьёзе заявил тот. — Я позавчера полбоезапаса башенного на гомордофила как в копеечку выпустил, слышь ты, клоун?!

— Хм. Ты где-то на мне шутовской колпак увидел? — зыркнул на него Фёдор.

— Поговори мне ещё тут, мля. — дёрнулся Семчук. — И колпак найдётся, и красный нос большой сделаю.

— Семчук! — оборвал его капитан. — Ну-ка, заканчивай это, наик.

Семчук, недовольно сплюнув, злобно зыркнул на Фёдора, но отступил назад.

— Тащ капитан. Не вижу смысла крутить жопой по этому вопросу. Как на духу: следили за вами, залезли на чердак, там этот… вуайерист. Иван его болтом упокоил. Сволокли вниз, где вы нас и повязали. Больше тут нечего добавить.

— Допустим. — кивнул капитан. — А какого, скажи мне, за нами следили-то? Что вам, наик, с нас?! Откуда вы вообще тут взялись? Тут отродясь кроме духов и этих вот, — кивнул он на трупы. — никого не было.

— Да мы вообще-то думали, что это вы нас пасёте. А в городок наведываемся не впервые уже. Вот и сегодня заглянули. Прибрать полезное, да и в целом, осмотреться. А вы, вроде как, за нами.

— Пешком, что ли, притопали?

— Ну зачем пешком. Колонной.

— Ого. — всплеснул руками капитан. — И где она, колонна-то?

— Да тут, неподалёку.

— Много вас? — посерьёзнев, спросил капитан.

— Под сотню.

— Блефуешь!

— Зачем. Договорились же — карты на стол.

— И где остальные?

— Нас ждут. Не дождутся — нагрянут.

— Пугаешь?

— Излагаю факты. Если у нас мир и делить нечего — надо бы на связь выйти кратко. Не возражаете?

— Постой.

— Стою.

— Давай на берегу сговоримся, Фёдор. Нам столкновения без повода не нужны…

— А повода-то и нет. Так, капитан? Давай порешаем. Твои бойцы сейчас опустят стволы, развяжут Аслана. Мы все познакомимся и подружимся. Я выйду на связь и колонна подтянется сюда. Она подтянется и так: как мы сюда пришли, тем путём уже не вернуться. Ливень был. Потом мы сядем вместе и обменяемся полезной информацией. В дружелюбном ключе. А там — кто знает. Может, будем сотрудничать?

— Красиво излагаешь. — ударил по коленям Гамишвили. — Рискнём. Но смотри: у меня два КПВТ с полным БК плюс Корнеты на восьмидесятом с ПНВ и наводкой по тепловизору. Будет нехорошее — кровью умоем.

— Я за своих отвечаю. Мы дружелюбные. Спроси хоть Окулиста.

— Кстати. Семчук! Окулиста упакуй надёжно в Тайфуне. И давайте уже, закапывайте этих. — и, возвращаясь к Срамнову, погрозил пальцем. — Связывайся. Но я предупредил.

Волчок откликнулся сразу.

— Срам! Ну слава Богу! Ну где вы там?! Всё в порядке? Приём!

— Просил тебя погоняло это забыть! Короче, Сань! Собирайтесь там по-быстрому — и все сюда, в город. Тут интересное кино получается. Как понял?

— Понял тебя! С чего такая спешка?

— Приедешь — сам поймёшь. На въезде кунга нашего подберёшь — мимо не проскочишь. Понял?

— Понял! Выдвигаемся!

Фединым мужикам уже вернули оружие и теперь они, смешавшись с бойцами Гамишвили, угощали тех сигаретами и общались.

— Смотри, капитан. — протянул Фёдор бинокль Звиаду. — Вон туда смотри.

Там, на дороге, загорались огни — колонна, следуя приказу Срамнова, оживала, разворачивалась, рычала моторами.

— Ого. Хитро вы спрятались, наик. — удивлённо глянул на Фёдора Звиад.

— Не то, чтоб спрятались. — ответил Федя. — Попали мы. С той дороги наш путь через леса, по лесовозке старой. Да сам видишь — пройти там теперь нереально. Вот мы и встали. Этого, Окулиста, взяли днём. Ну я и потащил его в кунг — опросить. Сначала он конченым прикидывался, и мы ещё подумали: чего бы ему от людей ломиться? Потом, вроде, обжился и вот что поведал: мол, он железнодорожник, машинист бывший. Мол, застала война в поезде, тут, под Лихославлем. В нём, типа, они и живут.

— Ну-ка, постой, Фёдор. — остановил его капитан. — Про поезд, говоришь, пел? Знаю такой. Был он тут, и люди там были. Только выжрали они их всех, твари эти. Этот, Окулист, прикинулся юродивым, его и приветили. Ну а дальше… короче, считай, сорок человек схарчили. Бабы, дети… У, тварь, ну ничего, наступит утро.

— Вот значит как. А мы и не подумали.

— Подумать мало. Надо знать, своими глазами посмотреть — что после них остаётся. Что ещё плёл?

— Плёл, что город посещают людоеды. Жрут детей не снимая противогазов, приезжают на броне. Меня это-то и напрягло. Не вяжется, Звиад, такое соседство.

— Хех, так это он нас имел ввиду. Ну, сказочник!

— Дальше — интереснее, капитан. Мы его давай угнетать: как жили в поезде, что жрали. А он нам выкладывает: мол, есть тут база — склады длительного хранения, вэвээсовская вроде. Неподалёку, в лесах. С неё, мол, и натащили всего.

— Купился? Решил разведать?

— Ну заинтересовался, чего греха таить.

— Эх вы, мародёры, наик! Нет тут рядом ни баз, ни складов никаких. Ближайшие — одна у нас, в Центре, в Торжке. Другая — в стороне Бежецка. А самые здоровенные склады, из тех что знаю — под Питером. Там в натуре они огромные. На поезде между них передвигаются. А под землёй что — ты бы видел!

— Стоп! Так вы что — вертолётчики?!

— А не похожи?

— Так-то нет.

— Ну и правильно. Мы — рота аэродромного обеспечения, безопасники. Когда война началась — весь Центр подняли. Вертушки куда-то на Урал ушли — поминай, как звали. А нас, безопасников, оставили матчасть охранять. Обещали борта прислать… Но сам видишь. Слава Богу, семьи по «Исходу» эвакуировались, а мы уж как-нибудь…

— Мои тоже под «Исход» попали.

— Чё, в органах служил?

— Да не, случайно. Я в тот день их на дачу из Москвы вывез, а сам, с чуваком одним с Петровки, вернулся. За Иваном вот. Он мой кореш со школы ещё. Ну, а когда обратно возвращались, мертвяки уже пёрли. А у нас в посёлке то ли генерал какой жил, то ли ещё кто крупный — короче, весь посёлок под «Исход» попал. Я эту хрень только на следующий день узнал. Куришь, капитан?

— А кто теперь не курит? Угощай — у нас с куревом худо.

Фёдор, достав пачку, протянул её Звиаду. Тот выщелкнул сигарету, прикурил, щедро затянулся.

— Ммм. «Мальборо». Жируете.

— У нас тоже не сахар. На пайках сидим. Мы вроде как разведка — нам полегче…

— Да ладно тебе. Мародёрите, небось, густо.

— Не без этого. Всё это — добро пропадает. Ну а вы что же, воздерживаетесь?

— Пытаемся. Отпусти возжи — и мигом бордель будет вместо подразделения. А нас и так не густо, наик. Семьдесят душ — это вместе с прибившимися… Ну ладно, Федь, мы с тобой ещё про Окулиста не закончили.

— Слушай. А почему его Окулистом погоняют-то?

— Э, Федя, это вообще таинственная история. Этот упырь раньше в Москве хирургом-офтальмологом работал. Ну, а после всего этого, — описал большой круг руками капитан. — спятил. Крышу сорвало. Семён Коган он на самом деле. Может слышал про такого, раз москвич?

— Неа, не приходилось. — покрутил башкой Срамнов. — Надобности как-то не возникало.

— А зря. Он целую диссертацию защитил. Глазные клетки, туда-сюда. Я мало в этом волоку… Ну вот. Каким-то образом сколотил вокруг себя шайку отщепенцев, и как уж — не знаю, подсадил их на людоедство. Ну, а результат того, что из этого выросло, ты сегодня сам видел. Сам при этом человечинку не жрал — врач всё же, понимает чё там где. А вот глазки — это да, это он полюбляет. Эти твари мяско трескают, а этот — глазками закусывает. Ну и, как ты сам уже понял, ботает у них загонщиком. Вроде как в том анекдоте.

— А откуда ты всё это выгреб-то, Звиад?

— А ты погоняйся за ними с моё. Не то ещё узнаешь. А это и не важно, да и рассказывать долго, наик. Поверь на слово.

— Да пипец.

— Во-во. Ну а чем он вас ещё лечил? Кроме базы несуществующей?

— Щас, Звиад. Ты, кстати, что-то про склады под Бежецком упоминал. Не расскажешь?

— Расскажу что знаю. Большие склады. Добро там ещё с сороковых лежит. Перед войной, знаю, их рвануть собирались, но вроде как не успели.

— Занятно.

— А то. Сядем с тобой, карты разложим и подумаем вместе. У вас людей-то много?

— Тыщи полторы на круг.

— Э, да у вас нехилый анклав. Я к чему спросил-то: своими силами нам бежецкие СДХ не потянуть. Мало нас. Дак что там дальше по Окулисту?

— Про состав с горючкой плёл. Даже на карте показывал.

— Не обманул. Есть такой. Только больно неудачно он растопырился. Насыпь — метра три, справа и слева — болото голимое. Не подберёшься. Да и ни к чему он нам — у нас топлива хоть залейся.

— А нам бы не помешал.

— Так в чём проблема? Отцепляй по вагону, да волоки до станции трактором — прямо по насыпи, а там перекачивай.

— А это мысль. Кстати, видел бэтр на площади перед вокзалом?

— Ну. Сняли БК с него сегодня.

— Эх… хотел я его к рукам прибрать.

— Дак прибирай, я не против. Нам он тоже ни к чему. Своей брони не искатать.

— Раз такой зажиточный — может поделишься чем?

— Может и поделюсь, наик. Но у нас твёрдо повелось — баш на баш.

— Здраво. В чём испытываете трудности?

— У нас одна проблема — люди. Катастрофически не хватает. Вот если бы… Вот скажи мне — сам у своих ты в каком статусе?

— В невеликом. Есть и повыше. Лесными командую — разведгруппой что-ли. Шарим по окрестностям, сечём — где какие ништяки. За нежитью следим. Семеро нас. А к чему спросил?

— Да есть разные мысли интересные. Скажи: ваш анклав сколько бойцов может выставить единовременно?

— Думаю, пару сотен легко. Только с вооружением у нас худо. И с боеприпасами.

— А ежели обеспечим вас всем? Готовы поработать в удалении от дома?

— Не я решаю эти вопросы, Звиад.

— А кто?

— Совет решает. Набиваешься в гости уже?

— Приглашаешь?

— Почему бы и нет. Не вижу причин отказывать. Вот только идти придётся теперь через Тверь.

— Смотри, Федя. Мы свою работу тут закончили, наик. Спасибо тебе за Окулиста отдельное. Нежданно-негаданно прямо в руки нам свалился. Завтра с утра выпотрошу его — и на ёлку. Кое-чего нужное мы отсюда прибрали уже, — кивнул он на странный угловатый грузовик, около которого Политыч, собрав вокруг себя толпу бойцов, что-то, жестикулируя, рассказывал. — Видал? Братание произошло.

— Ну я не против. Сейчас мои подтянутся — и можно пикник организовывать. Вешайся, нежить. Кстати, Звиад, что про Него можешь сказать?

— Про какого такого Него? — удивился капитан.

— Ну, огромная фигура… — начал объяснять Фёдор.

— А, Сборщик! — догадался Гамишвили. — А что про него сказать? Видали его: хрен догонишь, наик. Он, знаешь ли, духов вот в таких вот местах собирает. А что он, или кто — тьма кромешная…

— Не больше нашего, короче… — расстроился Федя.

— А про него тебе никто и не скажет. Свыше это. — ткнул он пальцем в небо.

— Веруете? — спросил Срамнов.

— А кто теперь не верует? — удивлённо глянул на него капитан. — Теперь все веруют. А этот с вами, нохча…

— Крещёный. — не дожидаясь вопроса, ответил Фёдор.

— А… Ну и хорошо. — махнул рукой Звиад. — Слушай, дай-ка ещё сигаретку. Не люблю я их, с первой войны ещё.

— Понимаю. Был там?

— Бывал… — прикуривая, ответил капитан. — Покойников давно видал?

— Минут десять назад. — сострил Фёдор.

— Не, я не про этих. — кивнул Звиад на горку, выросшую над ямой, в которую покидали трупы людоедов. Могилой назвать её не поворачивался язык. — Я про обычных, ходячих.

— Слушай… — почесал в голове Срамнов. — Да порядочно уж. Хотя… по дороге сюда, в пригороде замечали — бродят какие-то.

— И я тоже. — сказал Звиад, и придвинувшись к Федору, добавил. — А вот чтоб как раньше — толпами?

— Не, такого уже давно не припомню.

— Вот! — поднял вверх указательный палец капитан. — Как думаешь — куда они вдруг подевались? Были — и вдруг бах! — делись куда-то. Что думаешь, ну?

— Тенденция существует, однозначно. Мигрировать они стали, вот что я тебе скажу.

— Это я и без тебя знаю, наик. А вот почему?!

— Да и хер их, ходунов, знает. Нет их в округе — и то хлеб.

— Мелко мыслишь, сталкер! — изрёк капитан. — Если где-то их нет совсем, значит где-то — их выше ватерлинии. Думай! Где — я не знаю. Зато знаю, что заставляет их двигаться.

— И что же? — округлил глаза Срамнов.

— Эти вот. — кивнул на грузовик Гамишвили. — Гомордофилы. Точно тебе говорю. Они.

— Не ты первый об этом говоришь. — закуривая, сказал Фёдор. — Но то, что всё это преследует некую, непонятную пока, цель — очевидно. Вот только какую?

— Да. Это вопрос с большой буквы. Поэтому мы так и удивились, видя что вы гомордофила волочёте. Последнее время их что-то много развелось вдруг. Не к добру это. Мы, наример, пока ещё ни одного одвухсотить не умудрились, хотя пытались, и не раз. Прыткие они больно какие-то. И я вот что думаю — на нежить не сильно похожи. Ты их глаза видел?

— Да вот сегодня как раз. Человеские глаза у них. — выдохнул дым Фёдор.

— То-то и оно. Нежить ведь вся, вроде как, понятная. Покойники — понятные, про них раньше фильмы снимали. Духи — тоже. Лешие всякие, бугаи и мелочь — тоже. Вроде как кто-то сказок начитался и фильмов насмотрелся — а потом взял и оживил. А эти — другие. Слушай, Федь, я тут подумал было — может инопланетяне эти гомордофилы? По всем признакам подходят.

— Ну ты сказал тоже! Не — я думаю, от Бога это всё. Вся эта мерзость попущенная. Ну хорошо — а про бесов тогда что скажешь?

— Про каких таких бесов?! — подскочил Звиад. — Ты, Федь, это… давай сперва разберёмся с терминологией. А то мы эту дрянь, наик, по-разному всю кличем.

— Так-то да. — согласился Срамнов. — Вы вот призраков, гляжу, духами погоняете. А мы — касперами.

— Смешно.

— Не знаю. Тех, что вы покойниками кличете, мы — ходунами. Лешие вроде как одинаково именуются. Здоровые такие твари, которые в лесу, навроде полумедведей, полу-ещё-хер-знает-кого у нас гбырями зовутся.

— А, это ты, наверное, про бугаёв. Людей ещё которые тащут…

— Ага, эти. — кивнул Фёдор. — Ну, а бесы — они бесы и есть. Искушают людей, всякую срамоту и хулу внушают.

— Помоги Господи! — вылупил глаза грузин. — У нас такой напасти ещё не было!

— Всё когда-то в первый раз… — брякнул Фёдор и подскочил с места. Из-за дальнего поворота на пустырь вываливалась колонна.

Остаток ночи прошёл сумбурно. Не поминая о том, где находятся, люди кричали, радовались, братались, менялись опытом, впечатлениями. Контроль над происходящим был утерян с обеих сторон практически сразу же, как колонна остановилась, освещённая фарами бэтра. Распахивались двери машин, оттуда выпрыгивали люди, и, наплевав на всякую предосторожность, сломя голову неслись к свету, где обнявшись сидели люди Фёдора и бойцы Звиада. Отмахнувшись от призывавшего всех к порядку Срамнова, из недр вездехода вытаскивали ящики с алкоголем, прибранные ещё днём в привокзальной торговальне, разожгли костёр, над которым сгрудились вперемешку и те, и эти, и через полчаса поплыл душистый аромат каши. Наблюдая за этим праздником с бэтра, Звиад с Фёдором махнули на происходящее — стоило только начать, а теперь и не остановишь. Отбив у весёлого уже Папы две бутылки джина, комсостав, успев-таки выставить хоть какое-то подобие дозоров, забил болт на происходящее. Пусть будет праздник! Пусть трепещет в своих тёмных углах и норах нежить. Сегодня не её ночь. Сегодня мужики впервые за семь лет встретили людей. Да ещё каких! Армия! Не хухры — мухры!

С первыми лучами солнца последовал сигнал к общему сбору. Стоя вместе на крыше ГТСки, Фёдор со Звиадом донесли до личного состава задачу дня — действуя слаженно, общей колонной, сельские и армейские выдвигаются в сторону Твери, чтобы далее, миновав мёртвый город, следовать в Кушалино. Общей радости не было придела. Как же — армия с нами! Теперь жизнь начнётся. Сборы выдались недолгими — уже через полчаса колонна, возглавляемая двумя бронетранспортёрами и бронированным «Тайфуном», покидала Лихославль. В Тверь вошли к полудню. Не останавливаясь, максимально быстро двинулись сквозь ряды мёртвых зданий. Тверь поразила Фёдора запустением и тишиной. Прошло семь лет, а уже асфальт еле угадывается под слоем земли, там издесь сквозь трещины пробились и уже набрали силу деревья. Город стал похож не на труп — он стал похож на обсосанный временем скелет, но он не был покинут. Кожей чувствовалось, что за ними наблюдают. Шмыгали, прячась от рычащей и грохочащей гусеницы колонны в щели и проёмы какие-то смутные тени. Ходуны, сбиваясь в стайки, провожали их тупыми взглядами своих высохших глазниц. Ходунов было немного, но они были. Срамнову вспомнилась вчерашняя фраза капитана о том, что если вдруг ходунов где-то убавилось, значит есть места, где их слишком много. Какие-то мелкие твари, издали похожие на обезьян, прыгали по крышам, переследуя колонну. Глядя на Тверь из окна своей ГТСки, Фёдор окончательно смирился с мыслью, что этот город уже никогда не оживёт. В отличие от людей, убитые города остаются мёртвыми. Рассыпаясь в прах, медленно, они умираю навсегда. Тверь уже мертва — что бы не случилось, жизнь — нормальная, живая жизнь — сюда уже не вернётся. Бедная, древняя Тверь! Скромный, милый, маленький город. Его не бомбили, не брали приступом — он пал, поражённый изнутри. Люди — эта непризнанная инфекция, угнетающая всё и вся, куда бы она не попала, создала его и сама же разрушила. Бог ты мой — а что же творится в Москве?! От этой мысли поросль на голове Срамнова встала как иглы у ежа, а по телу пробежал разряд. Если в Твери… вот так, то что же там? Да там же должен быть Ад, кромешный Ад! Высокая, неразумная, превышающая все возможные и невозможные пределы плотность застройки, высокая этажность, скопление транспорта — что там творится! А плюс к тому — метро и подземные пустоты, город изрыт на сотни метров в глубину. Вот где тихий ужас!

За этими размышлениями, как-то тихо, незаметно, промелькнула и осталась позади Тверь. Колонна вышла на шоссе и Федин вездеход, управляемый Асланом, занял место во главе — как и было договорено с вояками. Только вылезли из Твери — сразу же уткнулись в проблему. Мигаловский мост, дышавший на ладан уже и семь лет назад, рухнул. Пришлось разворачиваться, выходить на старую дорогу. Через километр, как пошли по ней — ещё одна радость: когда-то какие-то дебилы перекопали её поперёк, чтобы вездесущие мусоровозы не мельтешили по ней, ну а теперь поперёк дороги зиял чистый овраг. Спешились, прицениваясь к проблеме. Другого пути нет — либо тут, либо никак. Отцепили от трактора цистерну, и в течении следующих двух часов, работая в паре с харвестером, валившим сосны по обочинам еле угадывающейся дороги, трудяга — стопятидесятка работал бульдозером, засыпая овраг всем, что попадалось под нож. Подобие настила было готово когда солнце уже нацелилось за горизонт, но переправились споро, без аварий и потерь.

Спустя час, колонна пересекла Рождественский мост, и подбадриваемая криками дозорных, потянулась в сторону Кушалино. Уже скоро, вылезший из ГТСки, потирающий намятые в походе бока, бросив на обветренную и выцветшую крышу вездехода оружие и надоевший шлем, Фёдор попадёт в цепкие руки Рускова. Словно прорыв плотины, хлынут со всех концов селяне, открывая рот на чудную технику и скромно кучкующихся около неё военных. Потащут на площадь всё, чем богаты — молоко, пироги, всё, что есть дома. Кушайте, родный, кормильцы, надёжа наша! Мужики!

Глядя на площадь, на храм, от которого спешит уже, комкая в кулаке подол рясы, отец Паисий, на эти лица, светящиеся радостью и надеждой, на бойцов, оглядывающихся по сторонам, Фёдор остро, как никогда прочувствовал, что наконец-то он дома. И дом его тут. Вот тут, а не там, в вызженном, огромном, мёртвом мегаполисе. Ибо дом может быть только там, где душа. А в Москве души не было.

Осталась только память…

К чему грустить? Радоваться надо! Он сделал, что намеревался, и даже больше, много больше того. Сегодня он — герой. Он привёз с собой больше, чем просто технику, топливо и припасы. Сегодня в Село вернулась надежда. Надежда и вера, что не опустела ещё земля, и есть ещё люди, и их много. Звените, переливаясь, колокола! Скликайте людей на радость, а не на грусть! Все живы, и рядом друзья, сильные, смелые, надёжные. Впереди — море планов и дел, всё — впереди. Отступает, огрызаясь, тьма, отгоняемая звонкими переливами всех колоколов. Сегодня праздник! Гуляй, селяне! Надежда умирает последней, так как же радостно на душе, когда она рождается!

Так от чего же предательская слеза по щеке?!

Последствия того, последнего тверского рейда перевернули жизнь анклава. По своему значению и последствиям худшего в Селе не случалось. Даже самый первый день, когда Беда неожиданно, словно снег на голову, свалилась на спавшее Кушалино, не обсуждался столь долго. Может быть, так случилось от того, что со временем шок, испытанный людьми, когда не с того, ни с сего вдруг разверзлись адовы ворота прошёл, потеснённый новой действительностью. Может быть — оттого, что ценность каждой жизни, каждого человека, на которую опирался сосед приобрела особую, несравнимую с былыми временами, ценность. Но именно трагедия, явившаяся результатом того рейда и стала тем катализатором, который запустил жизнь анклава в немного другое, правильное, русло.

Нововведения, принятые на памятном сходе, аккурат в тот же самый день, когда Село, ещё не полностью сознавая картину случившегося, оплакивало своих мужчин, отправившихся с Григорием Алпатовым за нуждою в Тверь, принесли довольно скорые плоды. Спаянные горем и страхом, люди, казалось, впряглись в свою работу с удвоенным, с утроенным даже, рвением. На всех направлениях закипела работа. Казалось, что погрузившееся в знакомый с детства, обычный сельский труд, вздохнуло, оправляясь от мародёрского этапа своей истории. Акцент, поставленный Советом старика Рускова, задавший новый вектор и уклад, в купе с кропотливым участием Церкви в неестественных для неё, казалось бы, бытовых делах дал добрые плоды.

Саша Волков, имевший долгую и обстоятельную беседу с Русковым на следующий после памятного рейда день, уже к вечеру заступил на новую должность — Главного механика. Знакомился с полем деятельности недолго — не с чем, по сути, было ему знакомиться. Пятеро поникших бывших колхозных механизаторов — мужиков в годах — да три трактора, кое-как, с грехом да матерной бранью пополам, еле пыхтящих, но разрываемых на части бригадами, да вареная-переваренная сенокосилка, «немец» — вот и всё хозяйство, доставшееся парню. А цели и задачи Русков ставил грандиозные. Уже на следующем сходе Волчок вывалил перед Советом неприглядную правду. Говорил долго, и к концу бросил на стол, над которым словно ноябрьская туча, витал сизый сигаретный дым, свою программу развития направления и требования, без которых подвинуть свою задачу не брался. В былые времена, бумаги, от руки написанные Волчком под светом керосиновой лампы, можно было бы смело именовать бизнес-планом. Да в текущей действительности язык такое уже не выговаривал. Но суть от того не менялась, и Совет, окутавшийся дымом, после часа обсуждения, дал Волкову карт-бланш.

А подумать было о чём. Осень, выдавшаяся на тот года, слава Богу, тёплой да солнечной, клонилась уже к холодам. Щедро умыв Село октябрьскими ливнями, она медленно отступала под натиском стужи. Лесная бригада, пополненная приезжими бабами и детьми, усиленная мужиками с косрезами, собирала последние в этом году дары леса — грибы да ягоды — уже по утреннему инею, и грибы те были уже подмороженные, твёрдые, словно из морозилки. Ловя последние, более-менее тёплые дни, лесорубы, или «дровяные», как их стали почему-то погонять на Селе, плюнув на отдых, валили лес остервенело, споро. Наличные трактора обслуживали в основном их, но ливни уже сделали своё дело — вытаскивая связки стволов из чащи под топоры и пилы разделочников, техника нещадно вязла, буксовала в напоенных дождями моховинах. Бросая пили, всем составом, мужики, словно болотные демоны изгвазданные в грязи, бросались изволять трактора из грязевого плена. Волчок быстро нашёл общий язык с Михалычем, бригадиром дровяных. Мужик, проведший в лесу на повале не один год, быстро схватил мысль молодого механика. Трактора, изматывающие свой ресурс на нужды дровосеков, задачу свою выполняли ни шатко, ни валко. Причина тому простая — не те задачи поставлены перед полевой техникой. Тут нужны гусеничные дизеля да трельёвщики, а заднеприводным «полтинникам» и «восьмидесяткам» тут не место — осенний болотистый лес того и гляди станет могилой для бедняг с ограниченной проходимостью. Скоро и снег посыпет — работа никуда не денется, уж больно долго испытывало Село само себя на зимнюю прочность и подготовленность под единоначалием Алпатова. Ушло золотое время, а воз и ныне там — дрова, даже и в минимальных объёмах, не заготовлены. Про просушку и речи уже не ведётся — навалить хотя бы, а там уж… Техники такой, словно хлеб, требуемой Селом, в округе хватает. Нужно только собрать команду, да и первелочь её на Село, благо территория и строения под организацию МТС Волчку уже выделили. Коль скоро отвлечь паратовых охранников от несения их повинностей Русков наотрез отказался — каждый боец на перечёт, подрубил тверской рейд Село — надежда только на дровяных да группу Политыча, участие которой в поисках техники Саня уже обсудил и получил добро и у самих лесных, да и в Совете. Вот так вот просто, махнули и пошли — проблема тоже не решалась, и Михалыч собрал бригаду. Пока перемежилось, все дровосеки собрались в подлеске, бывшим негласной базой дровяных на переднем крае, где мужики оборудовали навес, столы, споро сколотили подобие баньки. Михалыч вкратце донёс до своих ситуацию — либо, плюнув на всё, идём с мехами сейчас, либо — по зиме лес на горбу вытаскиваем. Спорили по началу, затем выслушав доводы нового главного меха, доступно изложившего основные принципы использования техники, стали и суть обсуждать: тот знает, где пара «ДТшек» в сарае, этот — где и кого трельёвщик был. Как и должно быть, когда под пятьдесят мужиков начинают обсуждать технику, хоть и без водки, деловой разговор скатился к спорам, хождению вокруг да около. Конструктив начал исчезать, и Волчок уже готов был драть волосы на голове, когда явились велешинские.

— Бог в помощь, мужики! — поздоровался, отгибая край целлофана чтобы войти, Степан Политыч.

— О, лесные явились! — загомонили, поднимаясь со своих мест, дровосеки.

За Политычем под навес, пригибаясь, просочились Фёдор и новый, мало кому знакомый сталкер-паренёк — Илья. Срамнова немного знали — успел стать фигурой после того рейда, да фигурой неоднозначной — шептались за спиной, мол, сгинула братва, а этот москвич — из воды сухой вылез. Непонятно.

— Слыхали, что парень вот, — ткнул согнутый артритом палец в Волчка Политыч. — за техникой поход удумал. Говорили вот днесь об этом с нём. Русков-от, знаете наверное, из охраны мужиков под энто дело никак не даёт. Дык, получается, что мы да вы остаёмся на это. Так что ли?

— Так. — нахмурился Михалыч, мужик годов пятидесяти с гаком, высокий, здоровенный словно бугай. — Только, Политыч, самь гляди. Пол-октября — как отрезало. Оно нам, вроде как и не нужно было бы, да только по зиме без гусеничной техники вскроемся. Но и наши дела надолго не отложишь — сам знаешь, пайки да довольствие нынче теперь от выработки. Так-то мы понимаем: надо, но соглашаясь, давайте срок поставим — пять дней. Настолько людей я от лесоповала оторву, а не больше. И вся техника нужная — к нам в первую очередь. Так, Саша?

— А как иначе? — развёл руками Волчок. — Но брать будем всё, что заводится и едет. А уж после разберёмся. Полевую-то, мы по зиме будем приводить в порядок. А в первую очередь то, что нужно вот Михалычу. Дизеля, кран, трельёвщики.

— Ну, а ваш-то какой интерес, разведка? — неожиданно подал голос угрюмый мужик-дровосек, наливающий себе кипяток из жбана в алюминиевую кружку. — Мы-то — понятно, а вам-то что с того?

— А нам с того одно только — работу свою сделать. — отчеканил Фёдор, стоящий сзади Политыча.

— Какую такую работу? — также угрюмо, не глядя на него спросил мужик. — Мы-то слышали, что ваша работа в том состоит, чтобы всякие ништяки себе на Вельшино волочь. Генератор там, да дровишки. Что-то я не понимаю — на кой вам техника? С Рускова вам один хрен ничего не обломится.

Фёдор, выслушав, поиграл желваками. Сначала, вроде, и хотел что-то ответить мужику, затем, плюнув, махнул рукой.

— Чего в хате плюёшься, москвич? — также не глядя на него спросил всё тот же.

— Семён. Не надо. — вытянув ладонь в напрвлении угрюмого мужика, сказал Михалыч.

— Семён, да? — подвинув в сторону пытавшегося что-то ответить Политыча, снова сплюнув, подошёл к столу Срамнов. — Какие-то проблемы у тебя с нами, мужик? Делись, давай. Мы пришли по делу — ваше мнение узнать, договориться. Наша задача простая — пройти с группой по тем местам, где можно технику собрать. Фиксировать, наблюдать — где что есть, полезного, нужного. Нанести всё на карту. За нежитью следить, и таких пиздоболов как ты от неё защищать, коль скоро Пётр Василич, по понятным причинам, охранников с Села не выделяет. Доступно, Семён?

— Слышь, Фёдор. — поднялся Михалыч. — Ты, давай это, слова подбирай. Семён, он ведь…

— Чё — он ведь? — переспросил Фёдор Михалыча, краем глаза наблюдая, как угрюмый мужик медленно и обстоятельно поднимается из-за стола, пережёвывая что-то недоеденное и поочерёдно засучивает рукава, скинув бушлат. — У него какие-то права особенные предусмотрены?

— Слыш!!! — словно медведь, буркнул Семён, отталкивая кого-то из своих подельников, попытавшихся повлиять на него в недобрый момент. — Ты кого пиздоболом назвал, сявка московская?! Ну-ка иди сюда, пиздюк.

Фёдор явился на разговор в мотоциклетной куртке с защитными вставками на плечах и в рукавах, обутый в видавшие виды старые зимние «гриндеры» с металлическими пластинами в носах. Передав Илье, со страхом следившим за развитием ситуации, автомат, Фёдор, не реагируя на увещевания Политыча остепениться, направился наружу. Все мужики, сидевшие за столом, загомонили, зашевелились предвкушая итог, в который выльется наметившаяся драка.

Семён был ощутимо старше Фёдора, намётанный взгляд мог не ошибившись разглядеть в нём бывшего военного или милиционера — от Семёна прямо-таки сквозило казармой, видимо служба и выработала в мужике стойкое самомнение и прорывающуюся наружу брезгливость по отношению к людям. В свой полтинник — примерно столько ему и было — он оставался крепок, кряжист и, видимо, поэтому молодой москвич не показался ему опасным противником. Опыт в разрешении противоречий подобного характера имелся изрядный, и Семён, подойдя к Фёдору, вставшему спиной ко входу, резко схватил его левой рукой за плечо, размахнувшись правой, чтобы нанести единственный сокрушающий удар. Удар, наработанный за годы. Однако рука скользнула по коже куртки и схватить за плечо не получилось — объёмная защитная вставка оказалась сюрпризом, а локоть Фёдора поймал грудную клетку Семёна, набравшего инерцию в ударе. Семён охнул, и выпучив глаза отскочил назад, нервно хватая ртом воздух. Фёдор развернулся и сфокусировав взгляд на глазах не успевшего ещё придти в себя соперника, резко рванул в атаку. Удары кулаков в мотоперчатках с прочными карбоновыми вставками посыпались на голову и грудь Семёна, который не мог, да и не умел от них защититься. За пару вздохов лицо мужика превратилось в кровавое месиво, и словно куль, Семён рухнул в мокрую траву. Непонятно каким образом сдержав себя, чтобы не набросится на поверженного Семёна, Фёдор выдохнул. Адреналин зашкаливал, сердце билось словно мотор. Всё разрешилось за какую-то минуту. Такого исхода никто не ожидал, и только теперь, когда уже всё закончилось, из-под навеса посыпались удивлённые мужики. Не понимая произошедшего, они крутили головами, ища Семёна. Мужик имел определённый авторитет в своём кругу, его побаивались. И вдруг — такое быстрое и неожиданное крушение с пьедистала!

Семёныч, хрипя и встав на четвереньки, попытался подняться, но снова рухнул в траву. Пара мужиков склонилась над ним, пытаясь помочь ему встать, но тот рыпнулся, скидывая с себя их руки, и наконец, собравшись, смог сесть. Вытирая обеими ладонями вдрызг разбитое лицо, Семён зарычал что-то матерное.

— Чё, попустило? — спросил, подходя к избитому мужику Срамнов, покручивая головой и разминая шейные позвонки. Собригадники Семёна собирались вокруг своего поверженного товарища, и в душе каждого из них в эту минуту было разное. Откровение момента вызывало эти чувства наружу: кто-то был откровенно доволен, и это читалось на лице, пытающемся скрыть ухмылку. Кто-то был раздосадован, и теперь бормотал что-то, наверняка неприятное для Фёдора, себе под нос. Именно так и наживаются враги. Но друзья, или люди, имеющие возможность стать таковыми, приобретаются точно также. Тем не менее, вопрос, по поводу которого все, оставив работу, собрались тут, забылся сам собой. Михалыч, недовольно покручивая головой, подошёл к Срамнову.

— Довольно. — неожиданно мягко сказал, а скорее попросил, он. — Семён ляпнул, да. Не нагнетай, хорошо?

— Хорошо, Михалыч. — согласился Фёдор.

Михалыч подошёл к Семёну, вокруг которого, согнувшегося пополам и с хрипом всасывающего воздух, столпились мужики, видимо те, что были близки с ним, и протянул ему скомканный носовой платок.

— На. Вытрись как следует. Отсидишься — ступай домой. — сказал ему, как отрезал, бригадир.

— Михалыч! Да что ж это за нахуй-то? — взметнулся перд ним сухонький мужичонка с усами. — Чё, так и будешь смотреть как этот москаль наших мужиков калечить будет?! Сёма-то не первый ить! А третий уже, чай! Равильку Сабирова только что не застрелили! А Бориса Неклюева, нашего, кушалинского, как изувечил?! Неужто так оставим?!

Михалыч, значительно посмотрев на мужика, развернулся и направился под навес. Уже перед самым входом, вроде как забыв что-то, глянул из подлобья на своих мужиков, вопросительно провожавших его взглядами. Подумав секунду-вторую, чтобы чётко сформулировать то, что нужно было всё-таки сказать, выдал:

— А вы чего ждали? И на старуху проруха бывает. Кто кого первым залупнул? Семён. За что боролся, на то и напоролся. И если вы сейчас в своих бошках законсервируете мысль, что Михалыч чмо и своих сдаёт — так и останетесь идиотами. Потому что все мы сейчас свои, без исключения. И Срамнов вон — он тоже свой, несмотря на то, что качественный отлуп Семёну дал. Кто общее дело делает — тот и свой, а кто мешает… Короче — мы тут дело обсуждаем. И дело важное. Поэтому нечего время терять — оно и так против нас. Так что, продолжаем и заканчиваем. Кто это понимает — заходите. А те, кому херами померяться важнее — пусть домой, вон с Семёном, валят. Мне в бригаде такие на хер не нужны.

Сказал — как отрезал, и откинув целлофан, прошёл внутрь. Ещё минуты две мужики топтались вокруг Семёна, затем, как то тихо, по одному, стали собираться под навесом. Шертались, делились впечатлениями — не без этого. Но слова бригадира, видимо, всё же нашли место в их сердцах. Фёдор с Ильёй и Политычем вошли последними. Мужики, сидевшие с краю, тихо подвинулись, давая лесным место на скамейке, грубо вытесанной из соснового ствола. Те сели, уставившись в стол. Напротив устроился Волчок, который поймав взгляд Фёдора, отчётливо подмигнул ему — мол, красава, так и надо было. Фёдор подмигнул ему в ответ и обернувшись глянул за занавес — Семён, шатаясь брёл в сторону дороги. Один.

— Короче. — встал, подняв руку вверх, Михалыч. — Теперь давайте конкретно, по делу. С чего начнём, куда пойдём, каким составом и что нам для этого нужно. Как инициатор всей этой ботвы главмех новый — ему и слово. Давай, Сашок, излагай. Э, Денис, ты куда намылился? За Семёном или всё же послушаешь? — удивлённо глянул бригадир на здорового парня лет тридцати с бритой наголо головой, вставшего с место и продиравшегося ко входу через соседей.

— Извини, Михалыч! Я на минуту буквально — поссать приспичило!

— А. Ну слушай тогда снаружи. — махнул рукой Михалыч и мужики, сидевшие за столом, заржали.

— Хуле смешного? — набычился парень и откинув занавесь, исчез за нею.

— Мужики. — встал с места Волков. — Я так понимаю, повторяться с начала мне не нужно. И так понятно, что нам нужно найти. Что Михалыч сказал насчёт сроков — я согласен. Но я не местный: в детстве тут, понятно, всё облазил, да сколько времени с тех пор прошло. А вы в основном здешние, и в курсе наверняка где какая техника может стоять. Поэтому предлагаю, чтобы избежать…

И тут слова Саньки прервал истошный вопль, такой, словно кого-то по живому кромсают. А за ним крик Дениса: «Семён! Мужики, аврал! Какая-то херь на Сёму напала!». Как смерч прошёл по столу — все вскакивали, и подхватив то, что попалось в суматохе под руку, бросались к выходу.

Фёдор выскочил, считай, первым, забыв про автомат, отставленный в сторону. Единственное оружие, которое он выхватил из ножен, пристёгнутых к кожаной штанине, был двадцатисантиметровый нож-пила, с которым он последнее время и не расставался. Таскать, подобно многим, точёную косу за плечами как-то не улыбалось, да и в ближнем бою невелико её преимущество перед хорошим тесаком. Забыв и про нож, рванул что было сил в сторону осинника, поросшего метрах в ста от навеса — там Семён, и так покорёженный Фёдором, из последних, оставшихся у него сил, пытался отбиваться от какого-то странного существа, обросшего белёсой, словно тля, шерстью. Сперва подумалось: ходун! Но приглядевшись на бегу, он понял — нет, что-то иное. Обогнал сходу Дениса, пытавшегося застегнуть на ходу портки — чёрт с ними, подумал он, и с расстёгнутыми добежал бы. И вот уже кровавая картина перед глазами: зверь (а это был зверь, однозначно), вцепившись в стремительно теряющего силы мужика, который всё-же пытался отбиваться, колотя тварь кулаком по мерзкой, рогатой башке, пыталась тянуть свою добычу к лесу, упираясь и буксуя в траве всеми четырьмя лапами. Похож на медведя, но не он — поменьше будет, да и не бывает медведей с рогами. И — Бог ты мой — с копытами!!! Узрев несущегося по направлению к нему Срамнова, тварь, рыкнув, бросила Семёна, и, нагнув мерзкую башку, ощерилась на новую опасность. Семён, постанывая, попытался откатиться в сторону. Уже было видно — на плече мужика зияла огромная рваная рана и кровь вовсю хлестала, заливая куртку Семёна. Матерясь, он пнул ногой в сапоге тварь в зад — как мог, но Фёдору это помогло: вместо того, чтобы рвануться к нему, тварь резко мотнула башкой назад, и этой секунды хватило Срамнову, чтобы в прыжке нанести страшный удар окованным носом ботинка прямо по её морде. Взвизгнув, она вздыбилась, отброшенная и дезориентированная страшным ударом, и Фёдор, наваливаясь на неё всей массой, с силой воткнул свой тесак в основание шеи. Тварь передёрнула судорога, и пытаясь скинуть противника наземь, она засучила всеми лапами, больно приложив Срамнова копытом в грудь. В глазах аж потемнело, но мотнув головой, он нанёс ещё один удар — в грудь, пониже первого. На руку брызнула липкая и горячая кровь — значит лезвие нашло артерию, и Фёдор провернул нож в ране. Тварь, изогнувшись, снова дёрнулась, выгнулась. Новая судорога пробежала по туше. И, рыкнув, затихла. Подбежавшие мужики оторвали Фёдора, исткрично коловшего тушу ножом, усадили в траву, в то время как другие, с остервенением принялись рубить и колоть тушу.

Михалыч, добежавший до места бойни вместе с основной массой своих мужиков, с бензопилой в руке, отбросил инструмент, и нангнувшись над хрипящим Семёном, выхватил рацию:

— Село! Михалыч тут с лесоповала! Срочно скорую нам сюда! Медведь мужика порвал!

— Да вы чё?! Высылаем! Приём! — откликнулась рация.

Семёныч подхватил пилу и дёрнул шнур, инструмент с шумом и дымом залязгал цепью.

— Ну-ка, мужики. Отойдите-ка. — буркнул своим бригадир. Люди расступились, и Михалыч, сноровистым движением подсунув полотно под башку твари, нажал на газ. Лязгнула цепь, цепляясь за кость, в сторону хлынула кровища, и башка откатилась в сторону. Глазища твари были открыты, а сквозь семисантиметровые окровавленные клыки вывалился тёмный язык.

— Так-то сподручнее будет. — бросил бригадир.

Мужики, образовав кольцо склонились над мечущимся от боли Семёном. Тварь успела порвать мужика в двух местах — плечо, до кости и распороть живот, но не сильно — клыки надорвали армейский ремень и оставили на пряжке три борозды. Семён истекал кровью. Фёдор, склонившийся над ним даже не представлял, как помогать при таких ранах? У мужиков была аптечка — йод, бинт, жгуты. Когда целый день с пилющим да режущим — травмы неминуемы, и кто-то из мужиков уже спешил с нею от навеса. Фёдор, протерев свой нож об бушлат Политыча, разрезал им, стараясь не коснуться сталью лезвия раны, куртку Семёна и обнажил плечо. Рана была длинной и глубокой, кровь толчками пульсировала из разорванной артерии. Семён уже побледнел, осунулся. Рукой, испачканной в странного цвета крови существа — бурой, навроде кваса — похлопал его по щеке.

— Держись, зёма! Старайся не выключаться. Сейчас рану стянем тебе, а скорая уже в пути. Заштопают тебя на Селе, а через пару неделек будешь как огурчик. Теперь всё как на собаках заживает! Держись, не отключайся!

— Ты это… не замай… спасибо тебе… — всё что мог, выговорил Семён.

Ваты в аптечке не оказалось, да и бинта была всего одна упаковка. Как могли, управились и этим — кто-то из мужиков, разоблачившись, снял с себя майку, из которой и сделали повязку. Продезинфецировали йодом края раны, наложили, укрепив эластичным бинтом, которым Политыч имел обыкновение поутру перемытывать поясницу. Кстати, через некоторое время, хмыкнув, Политыч признался — это просто привычка, из прошлой жизни, а поясница-то уже месяц как не тревожит. Фёдор тоже скинул куртку, на которую можно было молиться — дважды защитила она своего владельца. Вся правая сторона груди представляла из себя набухающий синяк — нехило переложила его тварь своим копытом! Политыч прощупал рёбра Фёдора, морщащегося от боли.

— Никак, перелом, Федька. Либо трещина. — заключил старик.

Скорая — обычная сельская «буханка» с Баевым, кушалинским фельдшером, подкатила через пятнадцать минут. Глянув сперва на отрубившегося уже Семёна и махнув водиле с помощником, назначенным ему Русковым — тверскому студенту-медику, Баев, глянув на обезглавленную тушу твари аж отшатнулся:

— А это чё? Ой, блядь!!! Гбырь какой-то!!!

Так и прижилось погонялово, данное с лёгкой руки сельского фельдшера этим хитрым и кровожадным тварям, держащим в страхе и ужасе любого, кому выпала доля работать в лесу или около него.

А через месяц, когда первый снег уже укрыл землю, Фёдор, Иван и Илья работали на огороде — кололи дрова. Раскрасневшиеся от физической работы на свежем воздухе, мужики споро стучали колонами, а Илья оттаскивал дрова в поленницу. Скрипнула калитка, и на пороге показался Семён, неловко держащийся за столб. За месяц, который пошёл на выздоровление, мужик исхудал, отпустил бороду. В его руке была сумка — и сумка была непустая.

— Опа, Федь! У нас вроде гости. — Кивнул головой на вошедшего, известил друга Иван.

Фёдор отставил в сторону колун и обернулся.

— Ого. Семён. Ну, заходи, коли с добрым.

— Здорово, Федь. Здорово мужики. — стараясь побороть неловкость, ответил тот. — Я это… извиниться зашёл. Да спасибо сказать. Мужики говорят — если б не ты, то хана наверняка мне наступила бы…

— Заходи, заходи. — направился к нему Фёдор, скидывая фуфайку. — Что было, то было; кто прошлое помянет — тому глаз вон. Как сам-то?

— Да ничё, вроде. — скупо ответил Семён, и добавил: — Рука пока слабая. Хорошо, что не поломал он меня. Баев говорит — быстро заживает, но в дровяные больше мне дороги нет.

— Это ничего. Я ж говорил: теперь всё как на собаке заживает. Пошли, Семён, в дом. Отметим твоё выздоровление по-московски — московским же напитком. Давай, давай!

Семён, разувшись прошёл в дом. Как же он похудел, и куда девалась прошлая надменность с его лица? Теперь оно скорее выражало какую-то обречённость, безысходность.

— Садись-ка сюда. — выдвинул Федя стул. — Вано, ну-ка, давай грамм по пятьдесят «бифитера» нацеди нам, что ли.

— Я правда, Федь, извиниться хочу. — поставил Семён прямо на стол сумку и начал доставать из неё банки, свёртки. — Гляньте, мужики, жонка моя наклала чего: огурчики маринованные да солёные рыжики вот. Это перчики, а вот варенье — черничное. А это вот — сало…

— Ни к чему было это всё. Но спасибо, не откажемся. — кивнул, скручивающий пробку с бутылки Иван. — Федька мне рассказал, как там всё было. Ты лучше меньше извиняйся, а больше пей — мы хоть и с Москвы, а тоже люди. Давай-ка вот — жахни. За чудесное спасение.

— Ну, ваше здоровье, мужики! — чокнулся своей рюмкой с друзьями, Семён.

— И твоё — чтоб крепчало. — выпив, стукнул рюмкой об стол Федя. — Дальше куда податься думаешь?

— Так-то к Парату, в охрану. Там завсегда есть вакансии. Эти твари, гбырьё, из леса прут, как заговорённые.

— Это — да, согласен. — кивнул Ваня.

— Это… ещё раз спасибо тебе, Федь… — собираясь, глянул в глаза Фёдору Семён. — Я ещё чего хотел сказать-то: крестился я. Пока вот не оклемался, по храму помогаю. По делу-то, надо к Парату идти, а по сердцу — в Церкви бы и остался.

— Тогда чего ж в храме-то не встречались? — спросил Фёдор.

— Дак вы ж ведь теперь по заброшке всё больше лазите. А я первую половину в храме — вот и не встречаемся. А к слову, мужики. Люди-то разное про вас говорят, а мне вот вы скажите — правда, что вы Христа видели?

— Не знаем, Семён, уж кто это. Но было дело. И то мельком — в стороне озера ходил. Огромная такая фигура, над лесом аж видать. Росту в нём получается, километра два. Вот сам и думай. А вообще вот что: Илюшка, ну — ка притащи сюда мой фотик — пусть сам поглядит.

Глянув на размытую, не особо чёткие снимки, Семён, привалившись к стене, перекрестился.

— Ну всё, мужики. Теперь точно конец нам всем.

А в тот день, после того, как изувеченного дважды Семёна — ведь бывает же так! — увезли на «буханке» в Село, снова собрались мужики под тентом у вырубки. Увиденное здорово потрясло селян — настроение как-то само собой пришло в серьёзное состояние, скабрезные смешки и шуточки умолкли. Ларчик, как оказалось, открывался просто: на стол легла карта, ручка и листы бумаги. Сверяясь с картой, нанесли на бумагу план доступных окрестностей — схематично: селения, реки, мосты, дороги, болота, про которые помнили. Ограничились местами, про которые имели понимание — дальше уже не полезли, у всего есть разумные пределы. Главное — начать с того, что доступно, а там будет видно. По итогам обсуждения зоны предполагаемых действий устроили общий мозговой штурм — кто и что помнит и где и какая техника должна находиться. И тут открылось многое — мужики наперебой заполняли лист, вспоминая что и где видели, ещё до того, как началось. Список вёл Волчок, и за пару часов обсуждения, утонувших в сигаретном дыму, он и в первом приближении оказался внушительным. Неудивительно — в дровяных в основном местные мужики. У одного там брат, у другого кум, у третьего тётка — все по разным деревням, сёлам. Кто-то что-то видел, а другой — слышал; с миру по нитке набралось столько информации, что и непосвящённому было понятно — за пять дней такой объём техники не осилить, не перетащить на Село, даже если и предположить, что вся она в абсолютно исправном состоянии. А зная ситуацию в районе последние годы, когда колхозы уже стали забываться, а нового сельского хозяйства так и не народилось — это было весьма, весьма спорно. И если за оставшимися тракторами и грузовиками люди по старой, советской памяти ещё следили, то специфическое сельхоз оборудование — прицепное, навесное и всякое другое который год ржавело и покрывалось плесенью под открытым небом на задворках. Нет полевых работ, и не будет — кому оно нужно? Для того, чтобы убедиться в этом, ходить далеко не нужно — в ста метрах от Фединого дома, на задворке, который год давала прибежище грызунам, змеям и прочей фауне гора металлолома, оставшегося в наследство от разорившегося фермерского хозяйства, возглавляемая массивной тушей некогда бывшего звездою местной МТС комбайна «Колос». Ещё до того, как Началось, ушлые нерусские эмиссары местной чермет-мафии с завидным постоянством и присущей этому роду деятелей напористостью обивали пороги спившегося от разора и безысхода фермера, прося и требуя продать эти скорбные останки на металл, но тот был неумолим — после разорения, видимо, мужику всё до фонаря стало, и жизнь сама, и деньги…

А как объяснили мужики, молодость которых прошла в колхозе, при технике — если дело затеивать с прицелом на подъём полей, трактора сами по себе ничего не стоят, нужно как раз навесное: плуги, бороны, культиваторы, сеялки, молотилки, дробилки, косилки и прочая, чисто сельскохозяйственная специфика, о которой у Срамнова и понимания-то никакого не было. Поэтому решили так: коли всего сразу не охватишь, сконцентрироваться на необходимом — тяговая техника и прицепы к ней. А уже по ходу дела — фиксировать, что где можно выцепить, и наносить на карту. Фёдор уточнил — и фотографировать, чтобы впоследствии, собрав профессиональный совет на Селе, из тех мужиков, что не понаслышке знают, что там понадобиться и для чего, легче было бы оперировать. Зафиксировав всё, что удалось миром припомнить, и нанеся на план — устало выдохнули, ещё раз обсудили случившееся с Семёном, и группами, нервно озираясь, стали расходиться по домам — на землю уже спустилась тьма.

Уже на следующее утро Фёдор, Волчок и Михалыч предстали пред светлы очи Рускова — с выкладками и планом действий, но главное — с потребностями в и без того скудных ресурсах Села: в топливе, технике и людях. Русков, ознакомившись с бумагой, аж присел и глянув на стоящих перед ним мужиков поверх очков, ехидно покрутив головой, спросил:

— Или рехнулись?! Того и гляди снег повалит — а им людей оторви от работ и технику с топливом подай. Не, на это я пойтить не могу.

Сказал, как отрубил. Битый час Волчок с Фёдором, усиленные бойкой матершинной бранью впавшего в раж бригадира лесорубов, силились объяснить, доказать, уговорить старика, занявшего бескомпромиссную позицию, и в конце часа, одуревший уже от их напора, Пётр Василич включил заднюю. Почесав пальцами в остатках волос и задрав на лоб очки — которые на самом-то деле были уж ему не нужны — староста сдался:

— Ну ладно, коли вы так говорите… Будет вам трактор и два грузовика. «Газон» и «Урал», как ты просишь, Волков.

— И генератор, Пётр Василич! — вставил своё слово Волчок.

— И генератор. — кивнул Русков. — Топлива по баку зальёте. По баку, повторяю — и ни каплей больше.

— Как так-то? — снова сорвался, не выдержав стариковской жадности, Михалыч. — А в технику что заливать?!

— Или я вас учить буду? — осёк его Русков. — Вон, отойди в сторонку, поссыкай и заливай. А коли серьёзно, то сами думайте — откудова. Или техники на обочинах мало брошено? Короче — я сказал: по баку. А там — смотрите сами. Всё. А людей не дам, как и говорил. Кажный человек на учёте и при месте, и кажный — занят. Всё, всё — ступайте. Когда начинать решили?

— А прямо завтра, поутру. — бойко ответил Фёдор. — Сегодня технику примем, топливо, оборудование. Сами соберёмся, и завтра — по зорьке.

— Это правильно. — согласился староста. — Тянуть тут неча. Ну, коли так — с Богом!

— Ещё момент, Пётр Василич. — сунул ему, пытавшемуся встать из-за стола для проводов назойливых посетителей, какую-то бумагу под нос Волчок.

— Что ещё?

— Да вы прочтите.

Старик, спустив по привычке со лба очки, вслух прочёл:

— Туды — сюды, число, от Главного Механика Александра Волкова… Требование. Во как. И чего требуем?

«Прошу Вас в течении недельного срока поручить лицам, кому Вы посчитаете нужным, составить список лиц, имеющих разрешение на управление сельхозяйственной, строительной техникой и автотранспортом категорий С, D и E, а также лиц, имеющих производственный опыт ремонта и обслуживания вышеупомянутых видов техники, для последующего обязательного перевода этих лиц в штат АМТС».

Прочтя бумагу, Русков снова сел на стул, беспомощно вытянув на нём свои руки.

— Ты это… Волков… Ты чего: добить меня сегодня решил?! На-ка, забери обратно свою писанину и…

— Не заберу, Пётр Василич. — перебил Санька старосту. — Без механизации Село сдохнет. И раньше, чем думаете. А без механиков и трактористов — вся затея коту под… хвост. Не наладим в ближайшее время это дело — загнёмся зимой. Все мужики так считают. А без опытных механиков — не наладим, поэтому и не заберу. А Вы… Вы сами смотрите.

— Ладно. — шумно вздохнул Русков. — Обсудим на Совете. Дело такое… А вы почему ещё здесь? Или мало за сегодня дел наметили?! Дык я добавлю! Ну-ка, марш отседова все!

На следующее утро выступали. Собрались к пяти утра на сельской околице, ещё раз обсудили маршрут — с Ляхова решили начать. Деревня вымерла; кто спасся — обосновались в Кушалино да по ближним деревням. А до того, как Началось, было там фермерское хозяйство. Дорога туда дурная, да место должно быть хлебное, по их-то задаче. Попили чайку из термосов, заботливо притащенных с собою из дома, покурили, зябко кутаясь в куртки и бушлаты — по утру было зябко, дай Бог если плюс пять на термометре. На траве иней, в полях — туман. В пять пятнадцать, Политыч, выбранным старшим, дал отмашку — двинули.

Технику собирали с миру по нитке. Полноприводный «Газон» достался в наследство от местных связистов, в деятельности которых нужды уж больше не было, как не было и самой связи — это «излишество» осталось в прошлом. Машина была почти новой, и пяти тысяч не накатала — спасибо Беленину, бывшему губернатору бывшей Тверской волости. Что хорошо — на грузовике был установлен кунг, да ещё с «вебастой» — автономной печкой внутри, поэтому за места на этом «борту» бодались. Кроме того, в кабине стояла рация. За вечер Волчок сотоварищи прикрыли стёкла кабины сеткой-рабицей, одетой на сварные каркасы и сварили защиту бака — большего не успели. И то хлеб — ходун уже не вломится. За руль грузовика уселся сам Волчок, а его мехи набились в кунг, туда же залезли и несколько дровяных Михалыча. «Урал» утилизировали у военных, в Хохловке, где размещалась часть, обслуживавшая Полигон. Как Началось, личный состав резко поубавился — худо там было в ту ночь. И так солдат было не больше рота, а выжили единицы. Те и обосновались в Селе, как тот же Ефимов, Царство ему Небесное. Но кое-чего полезного от вояк Селу всё-же перепало: три генератора, мощных, почти неиспользованных; «УАЗ-469» и «ГАЗ-69», вытащенный Ефимовым из-под мертвецких зубов; пара «шишиг» на последнем издыхании, да этот вот «Урал». Досталось, вытащенное по горячим следам обмундирование, сорок штук почти АКМов-«вёсел» и двадцать три ящика патронов. Всё это добро было утилизировано Русковым, а следила за ним новоиспечённая церберша — Тина. Вот повезло Рускову: никаких овчарок не нужно — получить что-то от неё со складов, даже с накладной Совета, было практически нереально.

Но главное, о чём на данный момент ни Волков, ни Срамнов, ни кто-то другой не имели понятия, в части осталось две ГТСки — гусеничных вездехода, на которых вояки выходили на Полигон в былые времена, когда самолёты с вертолётами ещё летали. Это было давно, когда Фёдор был маленьким и на лето приезжал к деду с бабкой, отпиться на парном молоке и избегаться вхлам перед новым учебным годом; потом страна стала демократической, и полёты прекратились. А зачем? Зачем тренироваться пилотам-штурмовикам? Ведь теперь у нас врагов нету. Вчера были, ну а сегодня уже друзья. Как у детей: подрались — помирились и вместе полезли в чужой огород за клубникой. В детстве так и бывает — между детьми. А вот с государствами такая ерунда не проходит. Идентификация порядка «друг — враг» складывается исторически, её смена — процесс, растянутый во времени. Так какие же идиоты забыли поистине золотую истину о том, что у России союзников — читай, друзей — только два: армия и флот? В чью дурную башку комом дерьма вкинули заблуждение, что со сливом СССР куда-то делись все враги? Откуда берутся такие люди? Дурдом, по другому не скажешь; но вот в чём беда — из-за таких «лауреатов премий мира» всегда льётся кровь. Чья-то кровь, не их; но кровь своя, русская. Хотя… какая же своя? Делами и мыслями они давно уже в Лондоне, но Бог — не Тимошка. Он шельму метит — больше такого города на карте нет. Доигралась Владычица морей, довытягивала из огня каштаны… Последнюю, такую желанную, порцию, проглотить не смогла — подавилась, и гуляет теперь радиоактивный ветер по земле чопорных англичан. Ну, всё-таки, ближе к делу: уже при Кутине, когда труба исторгла в бюджет кучу нефтедолларов, полёты всё-таки возобновились. Не в том объёме, конечно, что при Союзе — но уж лучше что-то, чем совсем ничего. К тому времени «друзья» России уже показали своё лицо — рыло, и прятать его нужда уже отпала. Как же, единственная сверхдержава с упряжкой лаек. Лайки действительно лаяли — тявкали. Временами, пытались тяпнуть, но уползали без зубов, наподобии Миши — галстука. А Старший Брат медленно, но верно вершил своё. Страна обрастала новыми «друзьями» — членами НАТО, бывшими братскими республиками. Вхлам расхреначили Сербию, увязли в Афганистане, завалив страну потоком дешёвого афганского героина. Прокатилась волна «цветных» революций… Кольцо неумолимо сжималось, и люди в здравом рассудке, не опъянённые бумажным «ростом» ВВП, отдавали себе отчёт, чем это всё должно закончиться. Уже тогда Срамнов, некоторые из друзей которого обсиживали доходные кресла в ФСБ и ФСО, слушая на дружеских попойках ненароком пророненные слова и мысли, начал серьёзно задумываться. Удвоил свои ночные бдения перед графиками валют, курсов акций и золота. Рискуя, открывал и фиксировал позиции — все наличные средства были аккумулированы на этих рынках. Природное чутьё и годы, проведённые в инвестбанках, приносили плоды. Фёдор, сначала было ринувшийся обзавестись недвижимостью где-нибудь в Черногории или на Кипре, вовремя одумался, осознав, что при серьёзных раскладах горячо станет повсеместно, тем более там, где кроме вилл и бассейнов ничего не растёт. Поэтому часть средств вложил в живое золото, но не уподобляясь нуворишам, хоронившим свои наличные активы в банках, хорошенько забетонировал их в деревенском гараже. Привёл в порядок дедов дом — ровно настолько, чтобы было тепло и комфортно, но не заметно со стороны. Деревня коттеджей не терпит. Чужие они в ней, словно бельмо на глазу. И если что, если, скажем, красный петух не ровен час от чего-то вдруг заведётся, то заведётся он именно в них — коттеджах. Эта паранойя, как называли Федины дела окружающие, сослужила в конце концов добрую службу.

Что же касается хохловских вояк, о которых пошёл разговор, то с возобновлением полётов про них отчего-то не вспомнили. Не удивительно, если должность военного министра в стране занимал мебельщик. Бывает так — забывают солдат. Тем более у нас в стране, где подобная практика стала стандартной. Ну а поскольку вместо реальной службы осталась муштра да плац, и нужды в тех самых вездеходах, о которых шла речь выше, не стало. Поставили их когда-то в гараж, и… Но вот наступили новые времена. Самое время, казалось бы, вытащить на сцену такую нужную технику. Так нет же… Ремни и каски — это да, а ГТСки так и остались на территории части, до тех пор, пока… Но это будет совсем другая история.

Возглавлял эту колонну старый добрый знакомый — «Пинцгауер». В нём и выдвигались на дело лесные — сам Фёдор, затянутый в мотокуртку, штаны и шлем; Иван, ничем от него не отличающийся; Политыч, в верном линялом бушлате и кепке, баюкающий Федин подарок — ефимовскую «мосинку» с оптикой; Папа, в телогрейке и каске из хохловских запасов; и Илья, которому перепал перешитый на его размер старый, НАТОвский Федин костюм. Расселись вольготно, курили, перебрасывались впечатлениями. За ними шли грузовики, а за теми — трактор, старенький МТЗ-80. Он-то и тормозил колонну, будучи не в силах набрать больше сорока километров в час. Беднягу мотало по дороге, из отгнившего и отвалившегося глушителя, затмевая обзор трактористу, валил дым недоброго, чёрного цвета. Золотые деньки этого детища Минского тракторного завода явно остались в прошлом. Остались позади жилые деревни — потянулись брошенные. Тут и там, между брошенных домов, во дворах которых был разор, мелькали какие-то тени. То ли ходуны, то ли ещё какая мерзость — сложно сказать, а на это договорились не отвлекаться. Вот и асфальт закончился, повернув направо, в Чернево. Свернули на грейдер. Слава Богу, последние дни хоть не лило — стояла хоть и не солнечная, но сухая погода. Но только спустились в низину, дорога превратилась в кошмар. Разбитая ещё до того, как Началось, она представляла собой колею — годную такую, тракторную, колхозную. Машины во главе с «пинцем» пёрли по ней уверенно, а вот «колёснику» досталось. Фырча и выбрасывая из-под огромных задних колёс фонтаны воды и глины, недоприводный трактор постоянно буксовал. На триста метров потратили сорок минут — это никуда не годится. Плюнули, накинули трос на крюк «Урала» — дело пошло.

Чёртовы сельские дороги! Не приведи Господь оказаться на таких на неподготовленной машине по осени, в пору дождей, один, да к ночи! Натерпишься лишений! Никакая техника не достаточна хороша для них, кроме вертолёта. Вот напасть, так напасть! Какие там две российских проблемы? Одной достаточно! Дураки нервно курят! Не прошли и полкилометра, как «Урал», отягощённый трактором на тросу, снесло в кювет задними мостами. Здоровенный грузовик раскорячился на славу. Толкали всем составом, измазались как черти. Потратили час, и в хлам уделанные, расположились в сторонке от тарахтящей техники, под осинником, подумать — а надо ли дальше искушать судьбу. Господи, а как же до этого-то люди тут ездили?! Это смело можно назвать героизмом — жить в месте, к которому ведёт ТАКАЯ дорога. А по полям нельзя — разбухла земля, закопаться можно играючи. Однако, один из людей Михалыча разрядил обстановку, заявив что протолкаться нужно ещё пару километров, а дальше, мол, дорога в гору пойдёт — легче станет. Так оно и вышло на поверку. Но перед тем, как выйти на чистую дорогу, мужикам явилась трагедия во всём её масштабе. Ляхово — первая деревня по пути, а за ней — ещё две. Видимо, как началось, кто-то из местных успел погрузить в машину семью и попытался свинтить от надвигающегося кошмара. Всё бы ничего, только вот транспорт он выбрал… Ну, чуток не по сезону, что-ли? Старый «Опель-Сенатор». Сам по себе и сегодня агрегат не худший: комфортный, мощный, неприхотливый. Гниют они все, «Опели» этих годов только люто… Только какая разница, если, удирая от надвигающегося ужаса, предстоит пройти участок дороги, который с трудом миновали двадцать семь человек здоровых мужиков на трёх полноприводных грузовиках?! Он и нашёл свою последнюю стоянку в первой же более-менее крупной луже, под которой — вязкая глина, этот старичок-«Опель». Недалеко удалось удрать — засел так, что вода в салон через пороги пошла. Кому хватило ума притащить его сюда, откуда ему ни за какие коврижки не выбраться? Пошутил владелец, что-ли? А владелец, видимо, вон он — лежит скелетированный в стороне. А там вон — ещё кто-то… И не объехать — выталкивать придётся. «Пинц» легко выплюнул седан из лужи, словно добро подгнивший зуб. Остановились, осмотрели находку. Выгнали из салона большую, чёрную жабу, лишив тварь удобного приюта. Люди, видать, собирались впопыхах — багажник пустой, забрали только инструменты да лопату. Кто ж без них в этих местах да на машине отважится? Из салона забрали топор — вот и всё наследство. Обглоданные костяки собрали и прикопали. Что ж это там за деревня такая, где людями закусывают?

Через пару километров совсем отудобило, а там и вообще отличный грейдер начался. Дело пошло, и уже скоро колонна вошла в Ляхово.

Деревней населённый пункт назвать было уже сложно. Скорее хутор, а по другому и не скажешь. Была когда-то деревня, да вышла вся. Раньше, говорят, было дворов тридцать, а осталось — три. И то благодаря местным фермерам — не было бы их, так и осталась бы деревня только на карте. Зато добра, за которым и ехали сюда, оказалось в достатке. Фермер, видимо, был щепетильным мужиком: на полянке, чуть в стороне выстроилась в аккуратном порядке техника. Три ярких, словно зрелые апельсины, гусеничных ДТ-75, два полноприводника МТЗ-102, почти новые, блестящие! Старенький, но ухоженный «петушок» — ЮМЗ, с ковшом и бульдозерным отвалом, а рядом с ним — малютка Т-25, который во времена Федькиной молодости называли «бобиком». Только вот между техники бродили нехорошие фигуры — ходуны. На звук работающих моторов нелюдь стала стекаться и со стороны домов, и Политыч дал указивку отстреливать их из окон и люков. Стволов было штук семь — остальные с холодным; и вот загрохотали выстрелы. В сторону техники Политыч стрелять запретил — кто знает, что за стрелки собрались? Отстреляли сперва тех, что шли с деревни. Потом спешились, и разобравшись по пятёркам пошли по домам. Там тоже копошились, не без этого. Брали в топоры. Денис, тот парень, который за Семёном шухер день назад поднял, оказался парень головастый — прихватил с Села вилы. Укоротил чуток ручку и входя в дом, где обжился кто из ходунов, накалывал и притыкал к стене, а уж мужики, что были с ним, изрубали мертвяка. Глядя на него, и другие, пошарив по дворам, нашли ещё несколько штук, и дело пошло. Но вот что было странным, подумал Фёдор. Деревенька — три дома, а ходунов — уже штук двенадцать — пятнадцать покрошили. А всё идут. Откуда ж столько? Чуток погодя, присмотревшись, он прозрел: это ж вьетнамцы! Видать, работали у фермера, ну и… А что ж им тут делать-то в таком количестве? А тут кто-то и вскрыл суть: с улицы гаркнули, мол, Дима, глянь на ферме! Вон оно что! Рабская ячейка вскрылась, получается! А что: далековато уже от мест обжитых будет. Без вездехода да бениной мамы так просто и не сунешься — какие уж тут инспекции! Да: век живи, век учись — и дураком помрёшь. Нет, не оскудеет русская земля на хитрожопые таланты.

Барак, где жили гастарбайтеры издалека, рядом с фермой и находился. Видать, не гостеприимна оказалась русская земля для вьетнамцев — все омертвячились, а вот до фермы добраться не смогли — дверь была предусмотрительно заперта на замок. Ключей, понятно, искать не стали — вскрыли ломом, и войдя, перекрестились. Из стойл на мужиков поднимались грустные, несчастные глаза четырёх оставшихся от всего стада, коров. Каким уж непонятным образом удалось им сорваться с привязи — то ли вязали худо, то ли забыли… Но в отличии от своих смердящих и разлагающихся вовсю товарок, эти исхудавшие бедняги, будучи свободными, могли хоть как-то питаться сеном, тюками набитым в дальней половине коровника. Как и что пила несчастная скотина всё это время остаётся под вопросом, но что-то пила раз живая осталась же! Бедные измученные твари, ошалевшие от голода, холода и страшного миазма, идущего от разлагающихся в изобилии туш, с рёвом ломанулись через служебную дверь обдирая бока. Мужики, открывшие дверь, ломанулись обратно на воздух, а изнутри пахнуло ужасающим смрадом. Папа, нацепив противогаз, всё же вошёл внутрь удостовериться — он — то и сообщил группе о том, что творится внутри. На дух разложения потянулись ещё не выбитые ходуны. Тоже получается — чуют ведь падаль как-то! Как? Неясно, но чуют. Это оказалось весьма полезным — вместо того, чтобы рискуя, выискивать их по округе, быстро порубали их скопом. Стащили крючьями в кучу, накидали дров — прямо из поленниц, полили бензином — заполыхало.

Из домов повытаскивали нужное — холодильники, микроволновку, газовые баллоны, инструмент. Двух коров удалось приманить, остальные, задрав хвосты ломанулись с рёвом в сторону леса — ну и дуры, сожрут ведь! А эти, видимо, ласковые были, пошли к людям. Что с ними делать, как быть? Сначала валить хотели — Михалыч остановил:

— Дебилы что-ли? Жопой думаете? Какое валить? Ну-ка, Денис! Давай в «Газон», вызывай Село. Пусть пару бортов присылают, пока мы тут с техникой. Вывозить их надо. И так коров — с гулькин… хрен, а вы — валить!

Прежде, чем навалиться на технику, внимательно осмотрелись вокруг. Завалили затаившегося мертвяка, обнаружили много полезного. Ну как же? Коровник — и без скважины. Нашли такую, да не одну — пару. Отвинтили оголовки, вытащили погружные насосы — нечего им тут больше делать, а в Селе — пригодятся. Нашли и генератор, хороший, «хондовский», на 10 киловатт. Экспроприировали. Видимо, фермер всё-же был мужик продуманный, внимательный. Понимал, что в глуши главное — надёжность, на китайский ширпотреб не разменивался. Где он теперь — остаётся догадываться. Хозяйский дом — по внешним признакам — закрыт, гараж пустой. В сторону леса ведут следы нехилых «галош» — «свомперы», и межколёсное расстояние даёт пищу для ума, что и агрегат у мужика был соответственный. Лесами зачем-то пошёл, а вот дошёл ли куда… Как выяснишь? По этим признакам ясно, что в доме его искать нечего. Что и подтвердила проверка — всё, что могло бы представлять интерес, куда-то испарилось.

Все трактора завелись без особых проблем, хоть и пришлось им постоять. Тем не менее, поковыряться пришлось, не без этого. Через пару часов, пролетевших за работой незаметно, из Села пришёл «Камаз» с ветеринаром и двумя плотниками. Подивившись на то, что творится на месте, мужики споро сколотили подобие пандуса из подручного дерева, ветеринар осмотрел коров, и вколов им что-то с помощью огромного шприца, дал добро загонять. Загоняли миром — скотина упиралась, пыталась бодаться. Но куда ей справиться с тридцатью мужиками — погрузили, привязали. Забрав скотину и одного из мужиков, побывавшего на коровнике, и получившего спазм горла — так, вероятно — от одолевших несчастного рвотных позывов, «Камаз» ушёл на Село. Попрощались и снова впряглись в работу: на трактора цепляли навесное — плуги, культиваторы. Подцепляли прицепы — бортовые, опрыскиватель, цистерну. Загружали добром, запчастями. Нашлось и топливо, да не мало — мужик цистерну в землю в копал. Прикинули — да тонна будет. Хорошо, что насос нашёлся — перекачали всё, что было в прицеп-цистерну. Что в нём было до этого — одному Богу известно. Но выбирать не пришлось…

Вышли обратно уже потемну. Колонна сильно растянулась, а за рули и рычаги пришлось посадить и тех, кто за ними от роду не сидел — а что делать, прав был Волчок, требуя перевода механиков и механизаторов под своё крыло. Старые трактористы в темноте уже кое-как на пальцах объясняли неучам, что да как. Поэтому во избежание аварий пришлось держать дистанцию. Слава Богу, обошлось. С грехом пополам вернулись с добычей. Загнали технику, поглушили; даже не расцепляясь, собрались в сарае и хорошенько отметили первый удачный день мародёрства. Строили планы назавтра — наметили как следует пошерстить в стороне Рамешек, а пятеро двинут в Волково — надо бы забрать трельёвщик лесхозовский. Довольные итогами минувшего дня, разошлись заполночь.

На следующий день им снова улыбалась удача — группа разжилась и трельёвщиком, и кран на шасси «Урала» подхватила прямо с шоссе — бросили его, ещё четыре ДТшки, а уж под конец совсем покатило — прямо с поля сняли Т-150 на гусеничном ходу с плугом. Притащив всё это богатство вечером на базу, пришлось чесать в затылке — ставить было уже некуда. Да и не нужно, наверное, больше — с этим бы разобраться. А если вспомнить, к примеру, о том, что топлива на Селе — мизер, то вообще грустно станет. В общем, решили посвятить следующий день автотранспорту и топливу, а двигать дальше — в сторону Рамешек. Русков, сходу вникнув в суть проблемы, рекрутировал ребятню — идти по дворам и собирать канистры, баки — всё, во что можно лить бензин и соляру.

Получается, что удача — штука капризная. Если уж началась, может так и длиться, а то в самый важный момент вдруг поведёт носом — и поминай, как звали. Привыкать к ней не стоит, лучше всегда иметь ввиду это её непостоянство и держать себя в готовности. Какие выкинет с тобой фортели она — кто ж знает? Следующий день кровью записал насколько жизненно это правило. Вроде и пошло всё совсем не плохо. Расковыряли бензоколонку, да мало того — оживили бензовоз, застрявший на ней по какой-то причине. Выкачали; нашли мимоходом ещё цистерну, подцепили к «Уралу», проехались по деревням, посливали по дороге. Много — не мало, солярка лишней не будет. В поле нашли два бака — вызвали кран, дождались, погрузили: будет в чём на Селе хранить. Разжились и транспортом — пару «Газелек» подняли и даже «Спринтер» один, новёхонький, длинный, с какими-то коробками внутри. Отправили колонной в Село, не разбираясь — нечего Тинке работу облегчать. Под конец дня выдвинулись далеко уже, в сторону Бежецка на двух машинах ввосьмером — группа Политыча и трое Волчковых, не столько уже за техникой, сколько в целом разведать обстановку. За день отстреляли штук двадцать ходунов, да какую-то тварь лесу на опушке, пыталась, гадина, за людьми пасти. Что это было — так и не поняли до конца. То ли ходун, а то ли нет: как-то странно вела себя тварь. Подстрелить подстрелили: это точно — уж больно люто визжала она. Но пока собрались посмотреть, что это за фрукт — а её уж и след простыл. Поразводили руками — ну мало ли что.

Эту деревню почему-то пропустили ещё с утра — глянули вполглаза, домов с десяток, да половина — явно не жилые. Откуда тут людям? И ходунов-то не заметили. Проехали — ну и ладно. Шли уже назад, разжившись по дороге полноприводным грузовым «транспортёром», в который полезли все трое мехов. Возвращались довольные — день прожит не зря, а миссия — завершена. Масса всего полезного зафиксирована, учтена, назначена к вывозу. Всему своё время. И тут Политыч, когда эту чёртову деревню почти проехали вдруг гаркнул:

— А ну-ка, Федь! Тормози-ка!

— Да чего такое-то, Политыч?

— А вот заметил я. Или показалось? А ну-ка, дай назад до улочки.

Фёдор сдал, и старик высунулся в люк. Прищурившись, в свете угасающего дня, Политыч высматривал что-то в деревне.

— Ну точно. Не было её, когда утром проходили.

— Да чего ты увидел-то?

— Дак машину. Утром не стояла, таперича — стоит. Надо глянуть — а ну как живые тута. Я пойду, вон с Ванькой, а вы стойте тута. Если чё — дак я свистну.

— Мож ну её, Политыч? — попытался уговорить старика Фёдор. — Откуда тут люди? Не выжить тут.

— Не, гляну. Пошли, Вань.

День гас на глазах — ещё чуток и уже свалится темень. Куда их понесло? Фёдор, плюнув на всё, передёрнул затвор автомата, и кивнув Папе — гляди, мол, тут — поплёлся за ними. Из-за третьего от дороги дома и действительно выглядывал нос какой-то иномарки — нехорошо, чистый какой-то.

Политыч был впереди, а Иван шёл на пару шагов сзади.

— Чё ты плетёшься, Вань? Не люблю когда сзади шаркают… — успел сказать Политыч, когда из-за палисадника выскочила эта сумасшедшая баба с огромным тесаком в руке. То что, разум успел оставить её, Степан Политыч заметить успел — нехорошие, круглые глаза на чумазом лице. Он охнуть не успел, как сумасшедшая рубанула его тесаком, только по инерции прикрылся рукой. Удар был страшный — говорят, у психов силы втрое против здоровых людей. Наверное, доля правды в этом есть… Политыч рухнул, как подрубленный, издав тяжёлый стон. Для Ваньки — как он потом рассказывал — время приобрело странный ход, как если бы он попал в воду. Он замешкался, и баба рванулась к нему. Фёдор видел всё это издалека. Когда Политыч упал, хотел было стрелять. Уже приник к прицелу, и только тогда вспомнил про Ваньку. Успел крикнуть: «Ваня!» и со всех ног рванул к друзьям.

Ваньку спас шлем. Удар пришёлся аккурат по нему. И как раз в этот момент он не задумываясь нажал на спусковой крючок. Бабу прошила очередь, откинув на шаг назад. Захрипев, она выронила тесак и подломилась, словно кукла. Когда Фёдор добежал, она издав последний хрип булькающим от крови горлом, умерла.

— Как ты? — спросил он друга, нагибаясь над стариком. Бушлат был рассечён и под ним стремительно набухало кровавое пятно.

— Жив. — глухо ответил Иван, склонившись над трясущимся Политычем.

Откинули бушлат — ох, Господи. Бок Политыча был рассечён до рёбер, та же самая картина была и с рукой, которой он пытался прикрыться от атаки.

— Папа! Илья! Быстро сюда, с аптечкой! — крикнул Фёдор, оборачиваясь к дороге. Поздно; все и так уже неслись по направлению к ним.

— Политыч, родной, как ты?! Слышишь — держись, сейчас обработаем тебя.

Подбежали и остальные мужики, согнулись над стариком. Того била дрожь, вот-вот отключится. Фёдор скинул куртку, содрал с себя майку — хорошо свежая, с утра одел — и приложив разрубленный кусок кожи к боку старика, промокнул рану перекисью — большего в аптечке не нашлось. Пока вместе с Иваном и Папой шевелили старика, перебинтовывая, Илья постучал Фёдору по плечу:

— Дядь Федь. Гляди-ка.

Рядом с трупом застреленной Иваном женщины стояла девочка — лет пяти-шести.

— Дядя! А что с дедушкой? Вы его лечите, да? А маму потом полечите? — показывая пальцем на труп матери, пролепетал ребёнок.

Политыч держался молодцом и до Села дотянул, где и попал в цепкие лапы Баева. Посмотрев на рану, врач многозначительно взглянул на Фёдора:

— Дааа. Выглядит плохо. Ну ничего, теперь-то… Вы не замечали, молодой человек, что где Вы — там боль и кровь?!

Очухался Политыч нескоро. Надолго выбыл из игры старик. Через пару дней, когда состояние Политыча стало стабильным и Баев перестал колоть обезболивающее, хотя пичкал его антибиотиками, Фёдора вызвал Русков.

— Ну, вот видишь, Федя, как со Степан Политычем-то всё обернулось… Дааа. Я с чем к тебе — скоро он не встанет — Олег говорит. Ну, Баев. Поэтому давай-ка ты принимай командование над своими. Пока. А там — как Бог даст… И задачи вам будут — серьёзные.

— Да понятно, Пётр Василич. Куда ж деваться-то. Только вот пара человек в таком случае нам не помешала бы…

— Одного дам. Ну-ка, Аслан, поди-ка сюда. Выходи, выходи…

Из соседней комнатки, улыбаясь во весь щербатый рот, нагнувшись под притолоку, вышел здоровенный бородатый кавказец.

— Э, здравствуйтэ. Я Аслан, Алкоев мая фамилия. — и протянул Фёдору здоровенную, заросшую чёрным волосом ручищу.

— Бог мой… — буркнул Фёдор, протягивая руку в ответ. — Фёдор я, Срамнов.

— Ты человека посели на Вельшине, Федя. Он военный, с Чечни прямо… — продолжил Русков.

— С Ичкерии правильно гаварыт, отэц! — поправил громила.

— Да ты не бойся — военный он. Сам тебе всё расскажет по дороге — волосы дыбом встанут, как послушаешь. Бери к себе его.

— Спасыбо, отэц! — снова расплылся в улыбке Аслан, засовывая нож в ботинок. — Ну я вэщи тагда бэру, и пашли, да?

Фёдор в недоумении развёл руками, а Русков таинственно усмехнулся, потупив взгляд.

— Ну, Пётр Василич! — в сердцах выдохнул Фёдор, закрывая дверь.

Вот таким образом Фёдор Срамнов и стал старшим у лесных, и вот так в команде появился Аслан. Именно так — и никак иначе.

Огромный алый диск солнца с каждой секундой темнел, наливался краснотой, стремясь быстрее закончить свой сегодняшний путь по небесам, набухал и рос на глазах. Ещё считанные минуты — и солнце зайдёт, оставив мир на милость сгущающихся сумерек, а затем — и непроглядной ночной тьмы, напоенной туманами, чудными звуками, запахами, под невероятным покрывалом звёздного неба. Глянешь ввысь — и сердце замирает: такая дивная, таинственная картина открывается твоему взору! Но пока ещё есть время…

Пока не зашло солнце, лес тонет в последних его лучах, и они, лучи, играют и переливаются по верхушкам редких сосновых стволов; а внизу, в болотистых топях, наплывает густой, молочно-белый туман. Это минуты истинной тишины и умиротворения. Быть может, лишь поющий свою нудную песню гнус да квакающая время от времени, как по расписанию, лягушка, нарушают первозданность этой тишины. Безветренно, и на темнеющем небосводе — ни облачка: завтрашний день обещает быть тёплым и солнечным.

Вот только встретит ли этот день человек, из последних сил покоряющий болото, ползущий в сторону небольшого островка с двумя-тремя сухими стволами? Он крепок, одет в камуфляжный костюм, его густая, с благородной проседью борода, испачканная в тине и ряске, и горбатый нос на скуластом лице выдают в нём кавказца. Рука сбита в кровь, но мужчина ползёт сквозь камыши, цепляясь ею за стволы, невзирая на порезы. Набухшие армейские берцы усложняют ему и без того сложную задачу, тянут вниз, в бездонную топь. Левая рука — волочится плетью. Как долго он ползёт? Может быть несколько часов, а может — минут. Он не знает, вернее — не понимает. Голова гудит и силы уходят с каждым движением. Мысли кружат, как рой мух, разум пытается найти какую-нибудь константу и зацепиться за неё. Мягкий, убаюкивающий голос шепчет: оставь это, прекращай, нет смысла. Но — ещё один ухват за стебли камыша, ещё метр в сторону спасительного, как кажется, островка. От кочки — к кочке, раздвигая рукой болотные заросли. Сколько сил требуется искалеченному человеку чтобы сделать последний рывок? Рывок, безусловно, стоящий жизни? А сколько сил — чтобы прекратить эту борьбу? И если в первом случае речь идёт о силе исключительно физической, то в другом — только о духовной. Смириться с неизбежной смертью в этом, проклятом шайтаном болоте?! И человек продолжает ползти…

Если проследить этот путь, стоит начать с точки «А». Где-то в трёхстах метрах сзади от почти достигшего своего вожделенного болотного островка человека, в болотную жижу погружаются — медленно, почти незаметно — фрагменты фюзеляжа потерпевшего аварию самолёта. На площади более двухсот квадратных метров болото усеяно обломками, вещами. Что же произошло тут в этот майский вечер?

А если, после того как мы разобрались с точкой «А», найти точку «Б» — а это и будет конечная точка пути человека, тот самый островок; забраться на верхушку самого высокого ствола, стоящего на нём; да оглянуться окрест, приложив руку ко лбу, пока солнце ещё не скрылось за горизонтом и не наступила тьма — то безрадостная картина откроется нашему взору. На многие километры во все стороны мы увидим раскинувшиеся топи, болота. Редкие островки с чахлой растительностью, сухостой. Глазу не за что зацепиться. Поняв удручающую перспективу измождённого человека, выползающего на свой островок, за него можно только помолиться. Понятно, что ждёт его. В его состоянии ему отсюда не выбраться, да и любой другой, абсолютно здоровый мужик, не смог бы. Отсчёт пошёл на часы, и да — встретит ли он завтрашнее утро? Да уж, ситуация матовая, врагу не пожелаешь. Уж лучше, может быть, как те, что в самолёте… Но — Бог на небе, а мы тут, на чёртовой земле, и не нам загадывать. Что, жизнь ещё ничему не научила?! Ну так осмотрись вокруг, в своём бывшем ещё вчера комфортном мирке. Что видишь?

Так что же с тобой случилось, Аслан? Как тебя угораздило здесь оказаться???

Войны вдруг не начинаются. Война — не драка у киоска, вдруг не вспыхнет. Человек с умом чует её приближение по косвенным признакам, а профессиональный вояка, прошедший три таких — ещё раньше. То, что вся эта ерунда с хохлами должна вылиться во что-то серьёзное, Аслан понял уже давно. С того момента, как только начало закипать. Ну правда, пора уже. Уж больно сильно накалилась международная обстановка… Худое — долго не томит, это вам не добро. И вот, пожалуйста: вчера, как по расписанию. Но всё как-то странно уж больно. Жадно всматриваясь в кадры севастопольских боёв, удара русских ракет по американским кораблям и Аслан, и его сослуживцы недоумевали — где же ответ? То, что информационный вакуум здесь, в Грозном, существует — это понятно. Не Лондон тут вам, и не Париж. Но и не Грузинская восьмого года, чтобы на тормозах спустить. Должен быть клинч, всё. Жребий брошен, тормоза спущены.

Ещё вчера ни Аслан, ни его друзья не знали, что брошен не только жребий. Ответ был, но совсем не тот, о каком можно было предположить. У нас ведь как всегда — молчок. А отрывочные сведения с «Аль-Джазиры», что, оказывается, американцы незамедлительно нанесли удары возмездия по ряду русских городов и военных баз, точечно, как они любят говорить, крылатыми ракетами, всё же появились: Ичкерия — исламская республика. То есть, получается, не применили американцы ядерного оружия. Эти — ничего просто так не делают: должна быть причина. Какая? Желание держать заднюю дверь открытой? Странно, ведь карты брошены. Желанный повод показать наконец начинающему сомневаться в американской военной мощи миру, кто тут папа. Устранить с «великой шахматной доски» надоедливого извечного соперника — Россию. И что мы видим? Крапивой по попе. Ата-та, ата-та! Смотри, больше так не делай, а то — накажу! Заявка на конфликт и его развитие — какие-то ненормальные, не должно быть так. Не соответстует одно другому. А как должно быть? А как собирались, так и должно быть: всем ядерным арсеналом, своим, да ещё и союзническим, сразу, чтоб чахлая российская ПВО в последние минуты забилась в истерике. И всё: полчаса, и ты — король мира. Но нет, всё по другому. Крапивой по попе. Даже по Москве влупить годно не смогли, так, смех один. Про всё это спорили взахлёб с утра, а уже вечером, как снег на голову, свалилась запоздалая новость — Россия нанесла массированные ядерные удары по США и Великобритании. Узнав — не поверили. Как так? Но информация подтвердилась: мол, да, нанесли. По первому, российскому каналу Волков выступал, нервный такой, дёрганый. Ну, его понять можно — не каждый день, поди, на красную кнопку давит. Надавил — тысячи людей в муку, будешь тут дёрганым. Да какие тысячи! Десятки тысяч!!!

Всё это говорит о том, что мимо них на сей раз опять мимо не пройдёт. И так на казарменном уже неделю, ну а теперь — с полным уважением, здравствуйте. Прошлый раз, в 2008, пригласили. Тогда хоть весело было, оттянулись по полной. Теперь… весело не будет. Тут, дома, в Ичкерии, пока тихо. Но надолго ли?

Приказ выдвигаться на аэродром поступил к девяти вечера. Куда Рамазана шайтан погнал? Молчат, секрет. Но можно и не рассказывать, понятно: Катырова ждут в Кремле. Ну, ясно, что уже не в самом Кремле конкретно, а там, где Кутин с Волковым. На сборы Кароев времени почти и не дал: и так готовы должны быть — Катыровская элита. Всё что успел Аслан перед тем, как выбежать с рюкзаком во двор — отцу позвонить. Старик в свои восемдесят два держался молодцом, голова светлая. Долго объяснять не надо — что, отчего и почему. Ты только подумаешь, а он уже знает, что ты хочешь сказать. Старики! Говорят, что старость не всегда синоним мудрости, но это — не про его отца. Потому поговорили кратко. Уже прощаясь с Асланом, старик, после секундной паузы, тоном, вроде бы как извиняясь, сказал:

— Знаешь, сынок… в горах старики плохое говорят…

— Какое такое плохое, Да?

— Мёртвые встают.

— Собар де, Да! Какие мёртвые, о чём ты?!

— Бехк ма била, сынок. Забудь. Я старый дурак. Ступай, Аллах тебе поможет. Марша айла.

Попрощавшись с отцом, Аслан остался в расстроенных чувствах. Червь недоброго предчувствия зашевелился где-то в районе желудка. Аслан, отложив в сторону свой дорожный рюкзак, присел.

Это он уже слышал с утра. Так, краем уха — на улице обсуждали. Потом днём, и вот теперь — отец… Дыма без огня не бывает, но… Верить этому начинать, что-ли?! Баркалла!!! Он ещё в своём уме. Всему найдётся логичное объяснение, есть оно и для этих слухов. Война; время, которое очень способствует обострению всего нехорошего, что у людей в головах. Один сказал — десятеро повторили. Тьфу, шайтан! Рана от шашки заживёт, от языка — нет. Закинув на плечи рюкзак, Аслан хлопнул дверью своей комнаты.

Хлопнул, чтобы больше уже в неё никогда не вернуться… Через несколько минут, закинув вещи в багажное отделение под полом, Аслан сел в автобус.

Территория аэропорта «Грозный» была полностью оцеплена. Уже на повороте на Алхан-Чурт стояла броня, всё и вся проверялась и досматривалась. Автобусы с эмблемами отряда персональной охраны Президента ЧРИ, конечно, были пропущены без остановки, и в окно Аслан видел, как приветствуют их «пэпээсэмовцы».

В «президентском» отряде Аслан Алкоев служил с октября позапрошлого года. Как и многие, прошёл и Первую Чеченскую, воевал с Дудаевым, и Вторую. После сдачи Гудермеса, весь 2-ой батальон Нацгвардии под командованием братьев Ямадаевых, в котором и был Аслан, перешёл на сторону «федералов». Тогда-то Аслан и познакомился с Рамазаном, возглавившим Службу безопасности своего отца. Не то, чтоб дружба возникла, нет; познакомились. Когда формировался Отряд, Аслана позвали, невзирая на близость с кланом Ямадаевых. Отказываться было никак нельзя…

Карьера Рамазана Катырова полетела вверх с головокружительной высотой. Многие люди, воевавшие вместе с ним, служившие, также пошли в гору. Наверное, другого человека, сделавшего в столь молодые годы такую политическую карьеру, и не назовёшь. Но мы в России, как ни крути. В стране невиданных возможностей. Некоторые люди, имевшие к ней отношение, считали, что и кухарка может управлять государством. Начали с кухарки, потом разбойники, крестьяне, воры и уголовники — все вписали свои страницы в историю государства Российского. Менялась власть, точнее — лица во власти, и каждое лицо влекло за собой сонм приближённых, с невероятным усердием обсиживающее новые кабинеты в центре столицы, отщипывающих, откусывающих, отрубающих толстые ломти от государственного бюджета.

Так стоит ли удивляться столь быстрому взлёту Рамазана?! Нет; более того, он — в порядке вещей. Заняв президентское кресло, он оказался не столь уж и плох. По крайней мере — для Ичкерии. Главное — относительный порядок в республике — он установил. Питаемая из федерального бюджета, Ичкерия, как ни какая другая республика, зажила вольготно. После войны развернулось строительство, и Рамазан взял за правило лично присутствовать на торжествах, посвящённых открытиям очередных объектов. Аслан таскался за ним как привязанный. Другие ребята были где-то рядом: кто-то служил в ОМОНе, кто-то — в «нефтяном» полку. Все в виду друг друга, как на ладони. Ну, а в октябре прошлого года Аслан отличился — застрелил самого эмира Урус-Мартана, Баштоева, при попытке внедриться в окружение Президента на открытии Мемориального комплекса. Рамазан в долгу не остался — подарил старинный кинжал, именной пистолет Хеклер &Кох ЮСП Тактикал, ну, и путёвку в Эмираты… А вот постов и должностей Аслану не перепало. Мало удивительного: это товар штучный, особый. А у Рамазана — друзей не меньше, чем врагов. Поэтому — Эмираты…

Да! Было время!

Казалось, в аэропорту в одно время собрались все силовые структуры Ичкерии разом. А видимо, так оно и было. Тесные залы битком, везде камуфляж — городской серо-синий, лесной, горный… Людей в цивильном и не увидишь, ну а что тут скажешь? Война, говорят.

Накурено, намусорено — да гори оно всё огнём. Такое впечатление, что присутствуешь при последнем дне Помпеи. Как знать, как знать… И всё же — бардак. Бааардак, ети его мать! Говорят — война, а тут, в аэропорту, такое впечатление что вся военизированная Ичкерия собралась. А ведь аэропорт — цель приоритетная, не приведи Аллах — вдарят сейчас… ну, турки например, и — всё. Велик Аллах — но, видимо, жизнь ничему не учит. И люди вроде бы опытные все, последние десять лет сплошные боевые действия, то одна война, потом вторая, затем чистка, грузинская… и вот, пожалуйста: вся нацгвардия, «нефтяные», ОМОН — все тут. Нет, всё же что то не то с американцами, однозначно. Либо что то случилось у них там, либо… либо вся их мощь — надута и распиарена. С их-то возможностями, и так косячить… просто непозволительно. Хотя, может и цель не стоит пороха. А с другой стороны — тут собрано несколько наиболее боеспособных соединений российской армии, как ни крути. Поди пойми, где тут истина.

А знакомые лица мелькают, там и тут — оп, оп, и вон тоже. Оп — Ваня, и ты тут, брат…

— Эй, Ваня, брат! — опустив на пол свой рюкзак, замахал рукой, стараясь привлечь внимание бывшего однополчанина, занятого разговором с тремя бородатыми бойцами из «нефтяного» полка, судя по нашивкам и форме, Аслан.

— Опа! Асланище! Здорово, брат! — размахнул навстречу другу медвежьи объятия Иван Дарбаев, старый друг, сослуживец ещё по «Востоку», двухметровый рыжий амбалище, наполовину русский, наполовину нохча — по отцу. Их пути-дорожки разошлись когда Алкоева сманили в отряд, ну а Ваня подался в «нефтяные». Старые друзья крепко обнялись, расцеловались. Иван извинился перед своими бородачами — мол, старый друг. Те поздоровались с Асланом, обменялись дежурными приличиями — как семья, как отец, всё хорошо, слава Аллаху — отошли. Друзья присели на корточки у стены, закурили. Окинув взглядом зал, Аслан отметил как быстро смешались его сослуживцы с толпой — а по-другому не скажешь — в зале, как быстро разошлись по группам, рассосались. У всех друзья, братья, бывшие сослуживцы. Ичкерия… все воевали.

— Как дома, брат? Все живы — здоровы? — спросил Иван. — Чёрт, сто лет не виделись уже. А с этими делами… — он сплюнул, выдохнув дым, — я уж и не надеялся. Чё не звонишь?

— Слава Аллаху — всё хорошо, все здоровы. Твои как, Ваня?

— Папу схоронил в феврале…

— Ай, родной, прими мои соболезнования. — покачал головой Алкоев, положив ладонь на плечо друга. — Всё в воле Аллаха. Прости, я не знал…

— Да ладно, Аслан. Чё там… Я и сам хорош — знаю ведь, что у вас беготня не чета нашей, сам виноват, не набрал.

— Нет, ты что. Ты меня прости — друзья святое. Постой, расскажи, что знаешь.

— А что я знаю, Аслан? — снова сплюнул Иван. — Что и все. Мы тут, считай, с обеда сидим — пригнали, выгрузили — а бортов нет. Три борта днём ушло — «омоновцев» забрали, частично, ну и люди Рамазана, я видел, грузились с семьями. Куда?! Не в курсе… А вас, ходят разговоры, с Папой в Москву забрасывают?

— Нет, в Москву вряд ли. Кароев говорит, русские уже снялись — за Урал куда-то. Слышал, слухи ходили, что Кутин там чуть ли не подземные города строит? Туда, наверное. А вас? — подумав, ответил Аслан.

— Да как обычно: где погорячее, туда и нас. Пока сами не знаем. Сам как думаешь — во что это всё выльется? Нагрянут?

— Не знаю, брат. То что нужно было сделать — уже не сделано, и что теперь — непонятно. Знаешь ведь — русские тактическим по ним влепили, а в ответ, считай, пёрнули только. Вот и думай — будет вторжение или нет. Лучше бы не было. Хорошо бы на тормозах спустили.

— Какое на тормозах, ты что?! — выпятил глаза Иван и подавшись от Аслана. — Ведь Кутин… как сказать… ну, считай, их Статую Свободы цинично, нагло изнасиловал, так понятно? А она ведь у них за мать…

— Про мать не надо! — резко пресёк объяснение друга Аслан — по чеченским понятиям худшего оскорбления, нежели поминание матери в сесуальном контексте — не было.

— Хорошо, прости. — поднял руки Иван. — Но ты понял, да? Вот поэтому никакого спуска на тормозах уже не будет. Ты прикинь, сколько народу там, — закатил глаза к потолку Дарбаев, — к Аллаху направилось? Нет, брат. Что-то будет. И будет — плохое. А мы, значит, с тобой в этом во всём поучаствуем.

— Ну и ладно, такой судьба. — согласился Аслан.

— Ну и ладно. — кивнул Ваня. — Пошли, пройдёмся. Чаю попьём — на халяву раздают, по бутеру съедим? Да я тут и наших много кого встречал — Сулима, Ахмеда. Пошли!

— А пошли. — поднялся в рост Аслан.

Следующий час друзья шатались по залу, встречая товарищей, сослуживцев, братаясь, знакомясь, обмениваясь новостями и мнениями. Аэропорт гудел, галдел, дымил — вроде как ничего страшного в мире не происходит. И Аслан, наблюдая всё это, снова подумал — бардааак.

Часам к двум ночи «омоновцев», которых не отгрузили с утра, отправили грузовиками в Гудермес, а чуть позже, минут через сорок, приземлились три гражданских борта. Один за другим.

— Ваши, скорее всего. — кивнул на выруливающий лайнер «Красноярских авиалиний» Иван.

Аслан пожал плечами — да кто знает?!

— Красноярские! — хмыкнул Дарбаев. — Откуда они здесь? А вон смотри — вроде Катырова «дворец», не?

Аслан прильнул к тёмному стеклу, разглядывая большой белый самолёт с флагом ЧРИ на хвосте. И видно плохо… но не спутаешь.

— Он. — подтвердил догадку друга Алкоев.

— Я и говорю. Значит, сейчас Сам прибудет. Давай прощаться, брат. Когда теперь свидимся…

В народе о личном самолёте президента ходили легенды, но мало кто лично, в отличии от Аслана, поднимался на его борт. А Аслан не только поднимался, но и не раз сопровождал Катырова в его вояжах. Лайнер был, конечно, шикарным. Отделка из настоящего красного дерева, лучших сортов кожи, дизайнерская мебель, душ, кабинет — ну а почему нет? Президент — лицо республики, и то же самое можно сказать о его самолёте. Но народ реагировал на любое проявление роскоши негативно — в республике разруха, в горах люди до сих пор как в каменном веке живут, а тут такое… Осуждая, кивали головами старики, и опираясь на сучковатые посохи, закатывали вверх глаза и трясли пальцем, видимо, призывая проклятия на голову молодого Президента. Накаркали?

Рамазан появился через час, одетый в обычный городской камуфляж без генеральских знаков различия. С ним была жена, прячущая лицо под шарфом — так принято, много мужчин, дети, ещё кто-то из семейных. Охраняла Рамазана группа Мирзы — Саула Катербекова, его же парни и тащили багаж Президента. С прибытием Самого бардак в аэропорту сразу исчез, как-бы растворился — пять минут назад галдящие и праздно шатающиеся по залу вояки выстроились, отдавали честь, приветствуя своего главнокомандующего. Тот подходил то к одному, то к другому здоровался, за руку, так вот запросто, обменивался дежурными чеченскими учтивостями. Ушли в VIP — зал, и практически сразу отряду охраны дали приказ на погрузку.

На улице Аслана встретила прохладная кавказская ночь. Еле заметный ветерок, а небо — в россыпи звёзд. Стой и любуйся, благодать. Но нет, куда там. Кароев построил, вкратце обрисовал диспозицию: идём в Москву, на Жуковский, двумя бортами, кто не поместится в Боинг, — указал на «красноярский» лайнер командир, — тот полетит бортом Президента. Тихо! И будет лучше, если поместятся все. На вопросы о том, какие планы у командования и что делать им там, в Москве, Ильхан не ответил, сказал молиться Аллаху, чтобы помог для начала долететь. Стрелковое оружие в салон брать запретили, его вместе с боекомплектом, доставленным уже и разгружаемым рядом с бортом, нужно сдать всем в багаж. В воздухе оно ничем не поможет, а памятуя про крутой норов некоторых нохчей… в общем, в багаж. Да, включая и пистолеты. Как? Надо учить?! Вынул из кобуры, разрядил, положил в свою сумку. Ещё вопросы?!

Весь следующий час всем составом грузили на борт боекомплект — тяжеленные ящики, укладывали в пустые автоматы, тоже грузили, мешки с бронежилетами, какие-то сейфы, один шайтан вкурсе что там в них. Параллельно «Боинг» заправлялся. Уже когда закончили, Аслан и Дамир Халдаев отошли от самолёта подальше, в сторону здания, покурить перед взлётом. Аллах знает, можно ли там будет курить, на борту?

А надо сказать, что Аслан Алкоев, человек, прошедший три вооружённых конфликта, без какой-либо патетики смотревший не раз в лицо смерти, примитивно боялся летать. Почему? Так бывает. Не каждому небо — дом родной. Летать приходилось, такова работа, но каждый раз, сев в кресло перед взлётом и пристегнувшись, Аслана охватывал страх, и что хуже того — паника. Глядя на потрёпанные колёса воздушных судов, на потрёпанную ветрами краску их фюзеляжей Аслана коробило. Как может эта груда железа держаться в воздухе там, на высоте, где кажется с земли не более чем песчинокой, как может летать?! Из всей известной техники самолёт казался Аслану самым опасным и непредсказуемым средством. Ни машины, ни корабли его не пугали — даже при самом неблагоприятном исходе шансы выжить оставались. На самолёте, в авиакатастрофе — нет. А то, что эти катастрофы происходили в мире с завидной регулярностью, сообщали люди из телевизора, и делали этот часто. Вряд ли чаще, чем эти самые катастрофы происходили. А ещё и фильмы! Как всё, что представляет реальную опасность, влечёт к себе людей помимо даже их воли, так все эти фильмы влекли Аслана, и он смотрел их не раз. «Изгой» с Томом Хэнксом. «Пункты назначения». Ещё ряд фильмов, где так или иначе присутсвовали авиакатастрофы, все их Аслан не раз пересмотрел и понял: хуже конца не придумаешь. И, борясь со своим страхом каждый раз, как заходил перед полётом на борт, он начинал бояться.

Поэтому, желая оттянуть неизбежное и злясь на себя и этот страх, Аслан курил в стороне. Тут-то, лоб в лоб, он и столкнулся с полётной бригадой своего, назовём его так, рейса. Бригада была русская: два пилота, в годах уже, усталые, серые лица. Молодой бортинженер, тощий, высокий, нескладный, форма на нём висит — однозначно, что-то не так со здоровьем, подумал, глядя на него Аслан. Хотя… с плохим здоровьем к ним — туда — не берут, значит, конституция такая. И две бортпроводницы — женщины в годах, тоже осунувшиеся, усталые. Видно — люди не спали, и снова в полёт. Это нехорошо, если так. Дополнительный фактор…

Глядя на курящих Аслана с Дамиром, старший из пилотов — видимо командир — подошёл к ним. Аслан сразу заметил: пиджак накинут на левой плечо, а лётчик баюкает замотанную кое-как полотенцем или чем-то там руку.

— Слушай, любезный, дай закурить, а? — обратился к Аслану пилот.

— Пожалуйста. — протянул ему пачку, выщелкнув сигарету, Аслан. — Ты с этого самолёта, да?

— Ага. Командир экипажа. Кирилл. — протянул ему правую ладонь лётчик и Аслан пожал её.

— Аслан. А это — Дамир. Что с рукой? — кивнул на неё Алкоев.

— Ты не поверишь. — глубоко затянувшись и выпустив дым, ответил тот. — Какой-то… придурок в туалете напал. И, блядь, укусил. Укусил, понимаешь?

Аслан кивнул, мол, понятно. Затягиваясь, командир продолжал:

— Чаем напоили так, что еле до уборной добежал. Я только к писсуару, а этот… мудак — сзади. Толи накркоман… наверное, да, наркоман. А кто ещё? Весь какой-то задрипанный, помятный, обдроченный, морда дикая, глаза не мигают… И вялый какой-то, координация движений — никуда. Я его, в общем, оттолкнул, тот отлетел — и снова на меня. И вот, — показал он замотанную руку, с кровавым расплывающимся пятном под тканью, — куснул, сука!

— Война, отец. — щёлкнув в сторону окурок, пояснил своё видение произошедшего Халдаев. — В такое время у людей крышу сносит. Я тебе говорю — я знаю. И наркоманом не надо быть — разум потеряешь.

— Ты как — лететь сможешь? — задал волнующий его уже вопрос Аслан.

— Да херня. — отмахнулся лётчик. — Сейчас вон поднимемся на борт, и девчёнки, — кивнул он на кутающихся в форменные кители стюардесс, — обработают. Буду как новый. И доставлю вас, вояки, лучшим образом — прямо в пекло. Пошли, у нас коридор не вечный. С нами охрана пойдёт — истребители из Гудермеса, так что… Пошли.

Поднимаясь по ступенькам эскалатора в пугающее чрево самолёта, Аслан припомнил сегодняшний разговор с отцом и то, что ребята из «нефтяного» — Ванькины друзья — о ходячих мертвецах рассказывали, и разум тут же соотнёс все эти разговоры с только что увиденным. Но, будучи прагматичным чеченцем, Аслан тут же погнал эти мысли прочь — сказки это всё. Война — она всё объясняет.

Лётчики направились к себе в кабину, а Аслан — в хвост. Изучая вопрос, он знал, что хвост — наиболее безопасное место в самолёте, хотя о какой вообще безопасности тут может в принципе идти речь?! Четыре метра ширины — и через очень короткий промежуток времени эта кишка по воле Аллаха поднимется в небо на несколько километров. Помоги Аллах! Аслан протолкался через хохочущий и галдящий салон в самый хвост, где, чудесным образом, пустовала пара кресел, и, тяжело выдохнув, уселся рядом с человеком, которого видел впервые — лет сорок, доброжелательное выбритое скуластое лицо, аккуратная короткая причёска, куртка от Paul&Shark, на руке — неброские, но однозначно дорогие часы. Русский?

— Здравствуйте. Я тут сяду? Аслан. — протянув мужчине руку, поздоровался он.

— Guten morgen! — привстал, протягивая руку, тот. — Я — Берндт. Берндт Раус, аус Дюссельдорф, Дойчлянд. Германия, да?

Аслан сел и тут начало происходить то, чего он больше всего не любил — сосед начал болтать. Тот начал болтать, перемежая немецкую речь нескладной русской, а Аслан — начал бояться. Так продолжалось минут пять, потом Аслан положил свою тяжёлую ладонь ему на руку:

— Слушай, давай перестань говорить сейчас, да? — и добавил, извиняясь, увидев, как немец опешил, — Очень летать боюсь. Нервничаю, понимаешь.

— А я, я! — закивал Берндт. — Их ферштейн, да, я — понимать. Но страх не надо — самолёт зер гут, очень карош. Новый, да. Ты, Аслан, — похлопал его по руке немец, делая ударение в его имени на первую букву, — мне верить: я сам есть пайлот, flieger… Auf dem Hubschrauber, как сказать это… лечу на вертолёт. Ферштейн?

— Вертолётчик, что ли? — посмотрел на него Аслан.

— Я, я! Фертольотчик, рихтих! — закивал тот. — Мой Робинсон Рейвен, дома, ин Дойчлянд! Я говорю — гут флюгцойг, карош «Боинг». Аллер вирд гут зейн! Всё будет карошо. Фюрхте нихт, не бойсь!

— А тут что делал, у нас? — начал задавать вопросы Аслан, пытаясь унять шемящее чувство страха.

— А! Тут я быть… ин дер динстрейс, рабочий поездка, так? Работа — инжинир нах дер эрдойльляйгунген, нефтьтруба, я? Понимаешь?

Аслан, хотя и не понял ни черта из его объяснения, кивнул.

— Бил в Чьечнья у вас один, — показал Берндт указательный палец, — мьесятс, да? И тут — бааа! Дер криг, Майн Готт! Герр Катыров мне очень, очень помогайт. Но я не знаю, как домой. Война.

— Не переживай. Сядем в Москве, оттуда уже к себе домой спокойно полетишь. — попытался успокоить его Аслан.

— Но, нет! Нет! — взвился на своём сидении, взмахивая руками Берндт. Ребята, сидевшие впереди, недовольно обернулись. — Ты дольжен понимайт, это очень большой война, Аслан. Не как раньше. Ваш Волькофф… бомбить Ньюёрк унд Ландон мит нуклеир ракетен, так? Это мировой война. Больше нет флюгцойг польёт в Еуроп. Аллес!

— Да успокойся ты. Что ты. Вроде бы пока тихо…

— Никак тихо, найн! Я звониль в Германия час назад, и там… альпдрюк, кошмар. Все бегут из города, всё встаёт, никак не тихо в Германий, Аслан! Наш страна в НАТО, значит мы тоже уже в войне, ферштейн. И это плёхо, но самый плёхо что против вас в войне, я? Мы в Германия не иметь ничто против Руссия, да? Руссия унд Дойчлянд — фройндшип, дружим. Это гут. Я быть в Руссия много раз и я знать как карош ваш страна и человьек… люди, я? Мы не должен быть в войне… цвишен… между мы, Руссия и Германия. Вот.

Аслан погрузился в слух, пытаясь разобрать и понять такое сложное построение мыслей Берндта на двух языках. В это время лайнер вырулил на полосу, взревел турбинами и спустя несколько секунд рванул с места. Ускорение вдавило Аслана в кресло и тот обратил все свои мысли к Аллаху, сложив ладони лодочкой перед носом. Но ничего не произошло, и «Боинг» плавно оторвался от полосы. Аслан смотрел в иллюминатор, пугаясь того, как быстро уменьшается в размерах всё, что осталось на земле. Поднявшись, самолёт начал разворот, и тут заговорил командир:

— Дорогие друзья, приветствую вас на борту нашего судна. Я командир экипажа Кирилл Игнатьевич Ладыгин, и этот рейс для меня немного необычный. Наш самолёт экипаж никогда не были задействованы, как военный борт, но могу вас заверить, полёт пройдёт так, как у нас принято — спокойно и согласно расписания. Сейчас мы ложимся на наш курс, полёт пройдёт на высоте семь тысяч метров. Если вы посмотрите в иллюминаторы правого борта, Вы увидите наше сопровождение — боевые истребители, которые будут охранять наш полёт до порта приземления. Мы идём предварительно в Жуковский, расчетное время посадки — шесть тридцать — шесть сорок по московскому времени. — тут командир сделал паузу, а затем добавил. — Ситуация такова, что на нашем борту сегодня не совсем обычные пассажиры и груз, поэтому, хочу вас предупредить. Если хотите — курите, чего уж там. Но помните, что в грузовом отделении, и будьте аккуратны. Самолёт господина президента следует точно за нами. Если будут какие-то вопросы и нужды, прошу обращаться к нашим бортпроводницам. Спасибо.

После командирского обращения ребята, сидевшие впереди, повскакивали со своих кресел и приникли к иллюминаторам правого борта. Там, на расстоянии устойчивой видимости, оставляя закрученные инверсионные следы, резал облака хищный силуэт истребителя. Бойцы загалдели, радостно реагируя на такого достойного провожатого. Покачав крыльями, МиГ ускорился и ушёл выше, затем исчез из видимости. Несколько бойцов из группы Алкоева, зная о проблеме Аслана, невзирая на то, что тот дотошно пытался её скрывать — а как, работают вместе, и летают вместе — пришли с термосом, уселись на корточки, встали рядом, потихоньку вливаясь в непростое общение чеченца и немца. Мало-помалу Аслана попустило, неприятный ком страха, поселившийся где-то в области сердца и заставлявший его биться куда чаще положенного, понемногу отступил. Закурили, и даже Берндт, первые минуты пытавшийся кривиться от удушливых дымных облаков, махнул рукой. Аслан пожалел, что любые намёки на алкоголь были жёстко пресечены Кароевым ещё на земле. Как раз достойный случай выпить. Немного, только чтоб расслабиться. Как бы то ни было, время текло — гораздо медленнее, чем хотелось бы, но Аслан знал, что в полёте оно как-бы специально замедляет свой бег, вроде как издевается, действуя ему на зло.

По бортовой телесистеме прокручивали какой-то информационный фильм о последних типах стрелкового вооружения, принятых НАТО, но если честно, мало кто смотрел. Наверное, это может быть полезным, но… Аслан поглядывал на ближайший экран, но вовсе не оттого, что сильно желал просветиться. Причина была в другом — раз в десять минут демонстрация познавательного материала прерывалась и тогда на экране возникала карта, позволяющая отслеживать путь самолёта по отношению к ориентирам на земле: городам, рекам, дорогам. Воздушное судно неумолимо, с каждой минутой, приближалось к своей точке назначения — жирной красной пульсирующей точке, к Москве. И по мере этого приближения Аслан успокаивался. Скоро. Скоро лайнер пойдёт на снижение, и как это обычно бывало, сначала приблизится земля, так, что можно будет рассматривать в иллюминатор вырастающие на глазах дома, деревья, движущиеся по ниточкам дорог машины, а потом толчок в днище ознаменует собой конец кошмара — посадка. Так было каждый раз, когда необходимость и долг загоняли Аслана Алкоева на борт транспорта шайтана — самолёт. И вот, этот момент всё ближе и ближе.

Но на сей раз судьба заготовила пассажирам этого «Боинга» несколько иной сценарий, а ожиданиям Аслана никак не суждено было сбыться. Сначала, оторвав внимание спорщиков от предмета вопроса — катастрофы международных отношений и прогнозов на развитие военных действий — самолёт вдруг в несвойственной манере для огромных пассажирских пожирателей пространств вдруг клюнул носом, люди, расслабившиеся и стоявшие в проходах попадали. Затем, как-то стабилизировавшись, лайнер начал резко валиться на левое крыло, как-бы описывая циркуляцию, а потом вдруг снова рыскнул, уже вверх. В первом салоне возникла суета, крики, мат; ребята, учавствовашие в разговоре, рванули туда.

— Что это, Берндт?! — округлив глаза, спросил немца Аслан.

— Не… не знаю. — отрезал тот, и выражение его лица вдруг стало резким, серьёзным. — Так быть не должен, это есть «Боинг». Пристегни это. — показал Берндт на отстёгнутый ремень Аслана.

— Нет. — отсёк Аслан и вскочив с места, начал пробираться вперёд по проходу салона. Лайнер вошёл в резкую циркуляцию с ощутимой потерей высоты, и двигаться приходилось крепко держась за спинки сидений правого борта, уже покинутые бойцами — все рванули вперёд. Мозг Аслана, поймав всю серьёзность момента, как и обычно в боевых обстоятельствах, переключился, отсёк всё лишнее, ненужное, сосредоточившись на цели — попасть в головной салон, где-что-то происходило. Что-то, поставившее их жизни на грань.

Когда Аслан пробрался в головной салон, первое что он увидел — это раскрытую дверь в кабину, вокруг которой кое-как держась за стены и друг за друга, скучились парни. Но ещё раньше, за несколько секунд, пока он шёл, прозвучали три быстрых пистолетных выстрела — таких чужих на борту самолёта. Оглядевшись, он сразу заметил произошедшее расслоение среди бойцов — сразу видно кто каков, когда такое происходит. Некоторые сидели в своих креслах, явно погружённые в беседу с Аллахом, хотя, какая могла быть беседа? Монолог.

А другие действовали. Но чем может помочь пусть даже самый опытный, прошедший не одно горнило войны, боец на борту самолёта, очевидно терпящего бедствие? Ведь командир экипажа, укушенный ещё на земле мертвецом, умер от инфаркта прямо в своём, командирском, кресле за штурвалом, а уже через десять минут, когда второй пилот, вместо того, чтобы обратить всё своё внимание и все умения на управление огромным воздушным судном, бросился трясти его и пытаться вернуть в мир живых, совершенно не отдавая отчёта в том, что он делает, тот вцепился ему в глотку. Через три минуты двое из трёх людей, которые могли управлять судном, были мертвы. Третий же, бортинженер, кое-как соображавший, что надо делать в возникшей ситауции, проходивший стресс-тесты и тренировки на полётном имитаторе, тоже дал слабину. Ему бы на первой минуте, когда стало ясно, что дело — швах, рвануть в салон, поднять тревогу, и тогда, глядишь, опытные головорезы Кароева смогли бы как-то приструнить распоясавшегося мертвеца Ладыгина. Пусть даже не без потерь, пусть даже смог бы неупокоенный командир хватануть кого-то из бойцов. Прикрытый спинами и опытом вояк, бортинженер Василий смог бы довести и посадить лайнер. Его этому учили, он к этому готовился на ежемесячных тренингах по чрезвычайным ситуациям для бортинженеров. Тогда проблема не смогла бы стать неразрешимой, каковой она стала — ведь очередь дошла до скорчившегося на своем кресле Василия сразу же после второго пилота, булькавшего перегрызанным горлом прямо на приборной панели. Придавив своим пока ещё мёртвым телом штурвал, он-то и отправил лайнер сначала за горизонт, а потом, свалившись в бок — в циркуляцию. Но второй пилот был пристёгнут, а командир — нет, имел такую привычку Ладыгин — не пристёгиваться, а потому, приговорив своего младшего, переключился на бормотавшего в эфир тревожные сообщения Василия. Единственное, что тот сделал правильного — заорал матершиной, и это в результате помогло — бойцы, сидевшие в ближайших рядах рванулись в кабину, но поздно. Мертвец Ладыгин навалился на него, свалил Василия, находившегося в ступоре и смотревшего на приближающийся труп командира словно заворожённый, и вцепился в предплечье. И тут ворвались чеченцы…

Ты поди, повоюй лет пять-десять, и гарантированно выработаются определённые рефлексы. Например, такой: видишь непонятное — стреляй, подумаешь после. Ахмед Борзаев воевал не десять лет, больше. Он начал с афганской. А ещё, Ахмед нарушил приказ и таки пронёс на борт пистолет, коим, не задумываясь, тут же воспользовался, вышибив мозги командира, пытавшегося разнообразить своё меню рукой бортинженера. Стрелял Ахмед хорошо, но вот незадача — самолёт с отключенным автопилотом свалился в циркуляцию, широким винтом он шёл к земле, и пол салона, как бы это сказать, по отношению к земле имел угол где-то в тридцать градусов. Ну, может быть, и меньше — неважно: выстрелив трижды, все три пули попали в плоть. Первая — в шею Ладыгина, вторая — в его челюсть, свернув её в сторону, а третья — в грудь Василию… Воистину — невыполнение приказов приводит к трагедии. Всади Ахмед все три пули в Ладыгина, который, кстати, с двух не успокоился, лишь немного притих, пытаясь клацать искалеченной челюстью, отброшенный к борту — и тогда, Василий, быть может, и успел бы что-то сделать. А так, бедняга расстался с жизнью вполне случайно и очень обидно. Всё, локомотив трагедии свернул на последней стрелке и теперь бешено нёсся к обрыву.

Кароев, с бешенными глазами, забрызганным кровью лицом выскочил прямо на Аслана. Толкнув его в сторону, он рванул во второй салон с криком:

— Э, кто-нибудь летал?! Может управлять самолётом?

На борту таких больше не было, и сам Кароев прекрасно знал об этом, но… А те трое, которые могли — были мертвы. Аслана вдруг прострелило:

— Ильхан! Немец! Немец — пилот!

— Где он?!

— В заднем ряду! — и опираясь на стену, рванул назад.

Немец сидел вцепившись в кресло побелевшими пальцами. Аслан заорал ему из начала салона:

— Брат, вставай, пошли! Давай быстрее!

К чести Берндта, тот не мешкал. Дрожа всем телом, немец, цепляясь за кресла, пошёл к Аслану.

— Что случилось? Что? — стуча зубами, твердил Берндт. Бойцы подхватили его под руки и повололкли, расталкивая других в проходе. Аслан успел сказать:

— Пилоты мёртвые. Иди, сделай хоть что-то, во имя Аллаха!

Затем, понимая, что катастрофа уже неизбежна, Алкоев пробрался на свой задний ряд, сел, пристегнулся, нагнул голову к коленям и обратил свои мысли к Богу.

Меж тем, Рауса втолкнули за штурвал.

— Майн гот, майн гот! — бормотал человек, от которого зависело теперь когда и как они погибнут. — Я никогда не управлял «Боинг»!

— Давай, давай, дорогой! Выровняй его! — навис над ним Ильхан Кароев.

— Уберите его! — кивнул Берндт на труп второго пилота и Ильхан схватил тело за воротник. Лайнер трясся, словно в агонии, земля неумолимо нарастала в лобовом стекле. Чуть выше разворачивался самолёт Катырова, но его пилоты уже ничем не могли помочь терпящим бедствие. Выходила ситуация, как если бы граждан, явившихся на концерт камерно-струнного оркестра, вдруг схватили, и невзирая на их отговорки, усадили за инструменты в отсутствие самих музыкантов и под дулами заставили играть Бетховена. Неважно, какую сонату. Суть в том, что никто из людей, находившихся на этом борту, абсолютно ничего не представлял себе о том, как управлять судном. Включая и Рауса. Ведь управление вертолётом и магистральным лайнером — вещи разные. Очень разные. И когда Кароев скинул тело второго пилота на пол, к болтающимся там трупам Ладыгина и Василия, и плюхнулся на него, Раус потянул штурвал не в ту сторону. Он действительно ничего не знал о том, как управляется этот монстр.

Через несколько минут огромная туша лайнера, переваливаясь с крыла на крыло, и ревя неуправляемыми турбинами, зацепила кромки деревьев. От этого самолёт в последние секунды развернуло, и невероятные силы разломили его практически пополам. Хвост и половина заднего салона, успев перевернуться в воздухе, снося стволы, рухнула в болото. Аслан потерял сознание ещё до этого, и прижатый к своему креслу, обмяк. Придёт в себя он нескоро, но видимо, Аллах всё же услышал его мольбы, и, услышав, отстрочил его конец. Хотя — это ещё как посмотреть. Если бы знать заранее, что ему предстоит, то можно рассудить и иначе — бородатый дедушка пошутил. Но пошутил зло — наверное, Аслан Алкоев был у него всё же в чёрном списке.

Передняя часть фюзеляжа, разбрасывая вокруг себя тела, багаж, обломки и заливая всё вокруг вспыхнувшим топливом, прочертив за собой глубокий след, рухнула за сто метров от хвоста. Волею судеб, обломки передней части самолёта упали в топкую часть болота, и пока Алкоев находился без сознания, их практически засосало в чрево болота. Аслан выжил один. Но он об этом ещё не знал…

Превозмогая себя, Аслан Алкоев выполз на островок, поросший ярко-зелёным, мягким мхом и поцеловал землю. «Слава Всемогущему!» — скорее подумал, нежели пробормотал он и отрубился. Над одиноким человеком распростёрла свои крылья сгущающаяся с каждой секундой ночная тьма. Ночь принесла с собой холод, пронизывающий тело сквозь мокрую одежду, и туман, окутавший передёргивающегося в забытьи Аслана. Пробегали судороги, Алкоев тряс головой, что-то бормоча. Но понемногу, его, пережившего свой самый лютый кошмар, обволок сон, и сознание Аслана проваливалось в него всё глубже и глубже. Отрывочные картины из прошлого реального и чего-то абсолютно нематериального лихорадочно кружили в танце, закручивая угнетённое сознание. Вставали тени, манили, баюкали, предостерегали. В какой-то момент, не осознавая, спит ли он всё ещё или уже бодрствует, рывком он сел. И осмотрелся. Сердце бьётся, словно собирается выскочить из груди чтобы исправить досадную ошибку Создателя.

Ночь… Абсолютная тьма. Такая, какую лишь можно встретить в лесу. Далёкий свет звёзд не светит, он лишь пугает, заставляя разум думать о невероятных расстояниях Вселенной и своём одиночестве в приложении к ним. Медленно глаза привыкают к темноте, и вот уже начинают различать её оттенки. Но видеть они не могут, и оттенки начинают тоже пугать. Так это сон?! Или нет?

— Тебе виднее. — цинично заявил голос, возникнув в голове Аслана, разрывая относительную ночную тишину на части.

— А! Кто тут?! — нервно обернулся на голос Аслан, вскочив на четвереньки. Странно, но вывернутая рука не болела.

— Да я, я. — зашуршали камыши и перед лицом Аслана загорелись два зелёных глаза. Больших в темноте, но вполне человеческих.

— Кто — ты? — трясясь, спросил Аслан и зашарил рукой по бедру, пытаясь нащупать нож. Ножа не было.

Глаза моргнули, послышался звук чиркающей спички о коробок, и огонь снизу осветил мерзкое рыло: крючковатый загнутый нос, глаза с выдающимися костяными прыщавыми надбровьями, пупырчатый лоб. Ну, и рожки. Небольшие такие. Как у козлёнка. Дети так делают, пытаясь напугать друг друга в темноте.

— УУ! — ухнуло рыло, резко подаваясь к Аслану, и тот, отпрянув, плюхнулся на пятую точку.

— Шайтан! — наставив палец на морду ночного визитёра, сделал вывод Алкоев.

— Да как тебе комфортнее, так и называй. — изрекла морда, вслед за которой из камышей выползла и туша, ей принадлежащая. Туша гротескная — белёсое прыщавое тело, складками, хвост — наподобии крысиного, короткие передние ручонки (лапы?) — какими их изображают у особо агрессивных динозавров, и задние — коленками назад. С копытами.

Порывшись где-то в районе хвоста, гадина выудила пачку папирос, умелым движением выщелкнула одну, и помяв в узловатых пальцах наподобие того, как мнут косяк с планом курящие это зелье люди, закурила, смачно выдохнув дым. Затем, вроде как спохватившись, резко протянула пачку Алкоеву:

— Будешь?

Курить захотелось ужасно, но угощаться «беломориной» у болотного шайтана — это уже за гранью добра и зла, да и неизвестно — что там за табачок, и потому Аслан плюнул в мерзкую харю:

— Уйди, поганый!

Гость утёр морду своей ручонкой:

— Ну, как знаешь. Не извиняйся — я уже привык к вашей дури. — и, почесав задницу, добавил. — Хотя, на твоём месте, я бы не торопился с поспешными выводами. Положение у тебя, дружок, неважное. Ох, неважное… Вот, к примеру — ну, чтоб завязать беседу — ответь-ка мне на один вопрос: вот ты как считаешь, живой ты, или, скажем, уже нет? А?

— Велик Аллах, И Магомет — Пророк его… — начал было читать, закатя глаза и воздев руки Аслан, но поганый перебил его порыв.

— Понятно. Не знаешь. Подсказка нужна?

Аслан и вправду задумался. А на самом-то деле — как оно обстоит. Я мыслю — значит я живу, но вот же он рядом сидит. Этого ведь быть не может!

— Да уж. Медленно соображаешь. — недовольно закрутил рогатой башкой шайтан. — Ну, допустим, это от того, что с тобой произошло. А ты помнишь — что произошло-то?

И тут, словно кто — то включил телевизор прямо в голове Аслана. События сегодняшнего дня пронеслись в его сознание, такие яркие, словно он просмотрел кинофильм — 3D, предварительно как следует накурившись. Но ответа на вопрос этот фильм не дал, а вопросов стало только больше.

— Вот я и говорю — не торопись, пользуйся возможностями. Так что, поговорим? — словно считав мысли Алкоева, продолжил шайтан. Время от времени затягивающийся папиросой, к слову.

— Живой я. Аллах спас! — исторг из себя слова Аслан.

— Неверный ответ. — щёлкнул пальцами бес. — Точнее, не совсем верный. Рассказать — как будет?

— На всё воля Аллаха. — продолжал бубнить Алкоев.

— Ну, хорошо, хорошо. — отщёлкнув куда-то в сторону бычок и выпустив в лицо Аслана клуб дыма, растопырил ладони… этот. — Давай порассуждаем, хорошо? Вот ты говоришь — Бог. Ну, или Аллах — как ты его называешь. То есть, ты считаешь — он тебя спас. Давай подумаем. Вот, например, закон Большого и Малого. Следуя твоей логике, этот твой Аллах — так, да? — сначала сделал вот что. Смотри внимательно! Сначала он своей волей посадил в президентские кресла в ряде стран определённых людей. Люди эти — они не плохие и не хорошие, обычные. Сами они, в отличии от того, что вам рассказывают, ничего не решают. Ни-че-го. Они делают то, что им говорят делать другие люди. А вот те, другие, те — плохие. Следи за мыслью! И вот группы этих плохих людей, борющихся между собой за определённые вещи, точнее, за власть над этими вещами, в один момент не находят иных методов воздействия на своих соперников — другую группу тоже очень нехороших людей — кроме как начать войну. Как ты говоришь — это воля Аллаха, я прав?

Аслан замолчал, а поганый, театрально жестикулируя, продолжал:

— Смотри, что дальше. Дальше — по воле Бога, конечно — одни провоцируют других при помощи заранее заготовленных марионеток. Затем, вторые наносят ряд ударов по местам дислокации первых. В результате, и те, и другие, нисколько не пострадав лично, удаляются в далёкие защищённые от всего плохого катакомбы, а такие как ты, садятся в самолёт, чтобы лететь и доказывать другим таким же, но с той стороны, у кого яйца крепче, так? Это тоже по воле, конечно, как и то, что к этому моменту триста семнадцать тысяч двести девяносто пять душ уже отправились к тому, по чьей это всё воле вышло. Опа, извини — ещё пять приплюсуй. Процесс-то продолжается. Ну ладно, давай от большего — к меньшему. И вот ты, по воле, садишься в самолёт, первый пилот которого уже укушен мертвецом и скоро сам станет таким же — и то, и другое, конечно же, произошло по Его воле. Понятно, что через некоторое время этот укушенный сам в свою очередь помирает, потом восстаёт и пожирает свою команду — и на это тоже Его воля. Ну а как, ежели ты считаешь, что она у Него на всё?! Самолёт не летает сам, а если и летает, то лишь высоко и прямо. Ну, а ваш — вон туда, в болото. — махнул рукой в направлении места катастрофы нечистик. — Ты вот, вроде бы, пока живой, но все остальные — нет, и это тоже воля Всевышнего. А между тем, ты из вас всех, бывших на борту — не лучший кандидат на спасение. А молились, перед тем как грохнуться, вроде бы все. Ну хоть секунду! Ну, и тогда ряд вопросов тебе, человек, для личного последующего размышления. Первый: как ты думаешь, если бы ваш так называемый Всевышний был кроток, благ и всеведущ — он бы допустил такое развитие событий, как я только что их связал в цепочку? Второй: а если таки допустил — тогда почему ты считаешь Его благим? Третий: касаемо тебя — учитывая твоё состояние и местонахождение, я не ошибусь, если заявлю, что к концу третьего дня ты, как и все твои товарищи, исторгнешь дух и начнёшь бродить в жажде крови, как и все умирающие теперь, с некоторого момента. А потому ответь себе — можно ли эту отсрочку назвать спасением? И до кучи — что лучше: погибнуть сразу или мучаться трое суток? Ну, и главный вопрос: а не кажется ли теперь, приняв к сведению некоторые не совсем комфортные изменения в этом мире, что Тот, кому ты молишься — не существует, а существуют некоторые другие силы, которым ты не молишься, которые не такие благие, как тебе этого хотелось бы, зато — вполне реальные. И с ними, на определённых условиях, конечно, вполне можно сотрудничать.

Аслан не мигая глазами смотрел на распинающегося перед ним… этого, и в голове всё же где-то закрутилась мысль — а логично излагает, тварь! Тем не менее, страх перед этим товарищем сковал Аслана покрепче обручей, а тот, поднявшись, хлопнул себя по коленям.

— Так ты подумай на досуге. Время у тебя ещё есть. Я завтра навещу тебя, — и словно на руке его были часы, поганый картинно посмотрел на своё запястье, клоун хренов. — В это же время. А пока — отдыхай.

На этих словах потусторонний посетитель жеманно поклонился и направился было в болото, но неожиданно остановился:

— Да, вот ещё что. Твой вроде? — и резко метнул в землю нож, прямо между ног сидевшего в раскоряку Аслана. — Забирай. Мне нет надобности, а тебе, глядишь, сгодиться.

И растворился во тьме. А спустя мгновение, из тьмы послышался ехидный голос:

— А где «спасибо»?! — и наглый, циничный удаляющийся нездешний хохот.

Аслан снова провалился в сон…

То, что пробуждение Аслана Алкоева на следующее утро было кошмарным — неудивительно. Организм, перенесший за достаточно короткий временной отрезок весьма сильный стресс, просто выключился, впал в сон. Таково его, организма человеческого, устройство, и оно в этом плане ничем не отличается от устройства качественного и сложного механизма — в критической ситуации и тот, и другой защищены неким набором предохранителей, срабатывание которых спасает их от непременной гибели. Вполне понятно, что схема перекочевала в техническую область прямиком из медицины, и это правильный, хороший плагиат. Но ни одно устройство — ни техническое, ни биологическое — панацей не является и являться не может. Любой механизм, совершенно несущественно какого он генеза, даёт сбои. К счастью для Алкоева, его природный предохранитель снова сработал вовремя. А то ещё немного, и…

Словно в каком-то дежа-вю, Аслан резко проснулся, и хватая ртом воздух, резко сел. Глаза забегали по сторонам, давая пищу разуму о текущем местонахождении организма, который мгновенно обработав её, задал такой ритм сердцебиения, что Алкоеву сделалось дурно. А ещё и от пульсирующей, бьющей боли в районе левого плеча. Осознав, что реальность никуда не делась, и она такова, какой он её видит, Аслан снова откинулся на землю, скрипя от боли зубами. А следующий сюжет, который был предоставлен для оценки своему владельцу разумом, был ночной визит, на грани сна и реальности. Только так не бывает у людей, по крайней мере, у считающих себя психически здоровыми. Тут необходимо определиться всё же: либо ты там — в мире грёз, либо тут — в мире, мать его, материальном. И там, и тут одновременно могут находиться лишь потенциальные пациенты дурдомов, либо блаженные. Пока Аслан не мог очевидно отнести себя ни к первым, ни ко вторым. Но и понять однозначно — пока — что же это было, он тоже не мог. Оперативки тупо не хватало. Слишком много различных программ запустилось в момент пробуждения. Ну, понятно одно — вероятно, это как раз и есть та тропинка, следуя по которой, люди без предохранителя попадают в итоге в те заведения, где рукава на рубашках не застёгиваются, а завязываются. Ещё раз подчеркнув, что это не его путь, Аслан расслабился, и по мере расслабления отступила боль и броуновское движение в голове поутихло.

Так. Нужно навести порядок, в первую очередь — в голове. Разложить по полочкам, назвать и разжевать все проблемы, и пытаться решать их не скопом, а одну за другой. Одно дело в один промежуток времени. Итак, худший кошмар, которого боялся Аслан, с ним таки случился. Авиакатастрофа. Это, безусловно, беда; но есть и обратная сторона — он выжил. Не без потерь, плечо ломит, но всё могло быть куда хуже: рваные раны, открытые переломы, ЧМТ в конце концов. Если бы он выжил в катастрофе с любым из этих повреждений, то тогда было бы всё понятно. Но он отделался вывихом плеча и, видимо, парой-тройкой ушибов. Возможно, у него сотрясение мозга — но и это не приговор. Так что в итоге? Произошло чудо, и надо благодарить Аллаха — прежде всех иных дел. Приняв это как факт, Аслан поднял глаза к небу и улыбнулся, бормоча благодарность Создателю на родном языке.

Солнце поднималось всё выше, Аслана, лежащего на мягкой перине мха, обдувал приятный, ласковый ветерок. Закрыв глаза, он облизал пересохшие губы, и попробовал чутко прислушаться к своему организму. Так: жажда — вполне терпимая, и лёгкое чувство голода. Ломит плечо, побаливает правая нога — несильно, голимый ушиб. Голова тяжёлая, но типичной симптоматики сотрясения мозга вроде бы нет. Глаза не ломят, выраженной боли не присутствует. Это хорошо. Без нормальной еды, учитывая его состояние, он вполне протянет несколько дней, не меньше трёх… Стоп! Три дня — откуда это?! Ууу, велик Аллах — память услужливо подсказала обстоятельства его сна. Проклятый шайтан, это он предрекал ему три дня, как остаток жизни. Но: это же ведь всего лишь сон, так?! Конечно — в реальном мире шайтаны не посещают людей. Это сон.

Но тогда это вот, блядь — что???

Из земли торчала ручка ножа. Каждый мужчина ходит с ножом. Без ножа — или кинжала — это не мужчина, это сопляк. Этот нож с Асланом уже лет пять… Или дольше? Теперь неважно, а важно то, что вчера — и это он прекрасно помнил — ему было не до ножа. Он его не вынимал, не касался — он даже не обратил внимание, с ним ли нож, или же нет. А вполне возможно, что при аварии он мог выпасть, улететь, потеряться в останках рухнувшего самолёта. Так откуда же тогда тут его нож, мать его??? Ответ на этот вопрос был единственным, и он пугал.

Аслан, опираясь на здоровую руку, сел. Взявшись за ручку, он вытащил нож из земли, покрутил перед глазами, обтёр лезвие о штанину. Сомнений нет — нож его. И в то же время, изменения присутствуют: стальное лезвие потемнело, из отполировано-блестящего оно стало тёмно-серым, почти чёрным. Как так? От того, что нож проторчал ночь в земле? Аслан не был не металлургом, ни химиком, но его знаний было достаточно, чтобы понять — не это является причиной. Она другая. И тоже пугает. Но не меняет факта — у него есть нож, и пока это главное. И тут в голову пришла мысль: нож есть, а что ещё? И он нервно обхлопал рукой свои карманы, а там нашлось: зажигалка, чиркнул раз, второй, третий — заплясало утлое пламя; мелочь в кармане, кому она нужна; намокшая пачка тысячных купюр, пусть будет — что там впереди; намокшая, но наполовину целая пачка «Мальборо», и это уже что-то; и — слава Всевышнему — его телефон! Трясущимися пальцами Аслан выудил его из нагрудного кармана, поднёс к глазам — не надо наглеть, экран, конечно, остался тёмным. Удивительно было бы, если бы «самсунг» работал — ведь ему пришлось как следует искупаться в болоте вчера. Однако, аппарат новый почти, куплен полгода назад и держал заряд почти неделю. А последний раз заряжался днём вчера, значит батарея должна быть почти полная. Что такое телефон в его положении? Хрен с ней, с мобильной связью, на кой она тут, в болоте?! Встроенный навигатор — вот что в нём ценного. Навигатор фиксирует спутники, а они бороздят околоземное пространство, значит, конкретно сейчас какие-то из них висят над ним. Включится телефон — хотя бы на десять-пятнадцать минут — и этого будет достаточно, что бы понять: где же он, Аслан Алкоев, так чудесно приземлился. Что для этого требуется? Высушить телефон. А вместе с телефоном — неплохо бы и одежду. Не дело ходить мокрым, как чёрт. И что мешает начать с костра? Ничего; к тому же, чем чёрт не шутит — они летели двумя бортами, и где упал их «Боинг», наверняка зафиксировано пилотами с борта Рамазана. Надеяться глупо, но всё же — может быть будет поисковая партия? Тут и костёр был бы в помощь!

Перед тем, как подняться, Аслан глянул на солнце, пытаясь определить направления, но восход он проспал, а закат ещё не скоро. Вечером станет ясно, где юг и где север, но чем это поможет ему, если он даже приблизительно не знает своих координат? Для того, чтобы пытаться выбираться куда-то из этого болота, надо понимать куда двигаться. Он, конечно, представлял, что рухнули они недалеко от Москвы и она должна быть где-то на юго-востоке, но в его случае Москва — не цель. До ближайшего жилья добраться бы, а для этого нужен грёбаный неработающий «самсунг»…

Невзирая на ноющую боль в плече, Аслан поднялся, обошёл свой спасительный островок. Пожевал мох, листья какие-то болотные — мерзко. Баранья пища, но — не выбирать. Пока так. Собрал скудный сушняк, да заломал сухой ствол сосны, сложил пирамидкой, подсунул высохшего мха. Чиркнул, и люто задымив, запылал костерок. Намерянно Аслан разжёг его под другим сосновым стволом, потолще и поветвистее — с целью развесить на нём свою, сырую до сих пор, одежду. Разделся до трусов, развесил всё на сучьях, снял и ботинки. Вынул шнурки, и тоже повесил над костерком. Сушиться всё будет долго, избыточная влажность, да и жару от такого костерка немного. Попробовал повалить ещё ствол, но с одной рукой не смог. Но сучьев наломал, покидал в пламя. Ясно, что вся древесина, наличествующая на этом островке, прогорит так быстро, что высохнуть ничего не успеет. Правда, вон вокруг таких островков штук пять, но так до них надо добираться по топи. А выбора нет — придётся. Нужен огонь. Значит, надо идти; вчера он в невменяемом состоянии смог доползти сюда с места падения самолёта, ничего, смог. Сможет и теперь. А кстати — раз так, стоит навестить место крушения, и скорее всего, оно не так далеко. Отсюда, конечно, не видно, но направление — вон туда, откуда он вчера приполз. Оттуда же и ветер доносит едва уловимый запах гари. Но это потом, а сначала — дрова. Ну а после стоило бы попробовать что-то сделать с рукой, хоть он и не травматолог.

Здоровой рукой он ощупал отёчное плечо. Вот чёрт: синячище и все мышцы как каменные. Трогаешь — больно, а как вправлять?! Ясно, что выбит сустав, неплохо бы подвязать руку, да чем?! Ладно, пока можно потерпеть, есть первостепенные дела. Аслан связал шнурки от ботинок вместе, обмотал вокруг шеи, взял в руку нож и спустился в воду. Ближайший островок — шагах в пятидесяти, на нём тот же сухостой, что и на этом. Начнём с него, а там будет видно. Бррр, а вода — то — холодная. И под ногами — мерзкая, засасывающая ступни грязь. Болото. Чего стоять-то, надо идти. Аккуратно, щупая ногой дно, прежде чем наступить, Аслан двинулся вперёд. Стараясь переходить от кочки к кочке, ну, или хотя бы, держать ориентир на пучки осоки, торчащие там и тут, он медленно приближался к островку. Прошло минут двадцать, прежде чем он вылез на него. Невесело лазить по болоту в мае месяце, не прогрелось оно с зимы. Вылез, а ноги ломит, мурашки. Встанешь — в конец простынешь, и всё тогда. Стоять нельзя, и Аслан набросился на сухостоины. Переломал все, связал шнурком. Перед тем как отправиться обратно, осмотрелся. Нашёл кустики клюквы, надрал листьев с прицелом на заварку. До этого сперва нужно найти хоть что-то, в чём можно воду вскипятить, а для этого к месту крушения надо.

Приложив руку ко лбу, Аслан осмотрелся по сторонам. Чуть дальше — шагов на сорок — ещё островок, но маленький совсем. За ним уже топь, вон она, широко раскинулась, ни с чем не спутаешь. А вот за топью, метрах в трёхстах или боле даже — большой остров, с высокими соснами. Неплохо бы добраться туда — можно было бы подобие плота связать. Да как? И даже, если сможет — то куда на нём плыть? Так что, сперва — всё же местонахождение своё понять надо. Поэтому обратно, и надо заняться телефоном.

На свой островок обратно Аслан добрался уже быстрее, тропа протоптана, и свалил свой груз. Поломав стволы на дрова, он подбросил их в костёр и проверил состояние одежды — ещё сырая. Жутко мучала жажда, и невзирая на брезгливость, Аслан заставил себя выпить пару пригорошней болотной воды. Это ничего, но усердствовать с ней не стоит. Вот вскипятить бы… Но пока — очередь телефона.

Вытерев насухо руки о сушащуюся майку, он благоговейно взял аппарат. Подержал кнопку включения — чуда не случилось. Значит, разбирать. Снял заднюю крышку, вынул аккумулятор, насухо вытер, осмотрел. Визуальных повреждений нет, да и герметичный он. Аккуратно положил на одежду — пусть сушится. Дальше — хуже. Вариантов два — первый: оставить корпус сушиться над жаром от костра, но кто знает, поможет ли это? Покажет итог, а если он будет негативным? Электроник из него никакой, но делать что-то надо. Другой вариант — разбирать, всё протирать, просушивать. И собирать снова. А как это сделать, вон винтики какие микробные! Нож тут ничем не помощник. Отвёрточку бы… Но её нет; можно сперва к самолёту, но и там её искать, что иглу в стоге сена. Наверное, можно было бы её попытаться изготовит из… из монетки, например, почему нет?! Расхватить ножом пополам, а потом… потом заточить на камне, например. Осмотрелся — да вот на этом! И поднял небольшой камушек, чудом, наверное, здесь оказавшимся. Итак — пока пусть посушится в корпусе, а тем временем можно попробовать сделать импровизированную отвёртку. Получиться после сушки включить, без разбора — счастье, и время пока можно делом занять. Главное — успеть до вечера, когда станет понятно, где запад. Слава Аллаху, день солнечный. А было б пасмурно?!

Костёр пылал жарко, и Аслан уселся к нему поближе, собрав под зад гору мха. И помягче, и не на холодной земле, да и мох пусть сохнет у огня. Глядишь, понадобится. Аппарат уложен сушится, и кто знает, может быть удастся обойтись малой кровью. А пока, пожевав подушечку «орбита», чудесным образом найденную ранее в кармане рубашки, Аслан с помощью жвачки приклеил к стволу монетку, и несколько раз примерившись, с силой рубанул по ней ножом. С первого раза не вышло, не вышло и со второго. Третий принёс успех — монетка была практически рассечена лезвием, и Аслан, сжав её в своих сильных пальцах, в итоге всё же сломал. Выбрал половину с виду более перспективную под задачу и уселся с камнем обтачивать свою заготовку. Это заняло где-то час, но на выходе получилась вполне достойная микроотвёртка. Закончив работу, Аслан глянул на солнце — ага, пошло вниз! Ну что, же — за работой время быстро летит, но до вечера ещё можно успеть кое-что сделать. А уж там — вся надежда на Всевышнего.

Глянув на то, как быстро прогорают дрова, Аслан решил, что придётся сделать ещё рейс за ними к ближайшим островкам. А то и два — как-то не хочется на ночь без огня остаться. Пожевал листьев клюквы, глотнул ещё болотной воды, и пошёл. К моменту, когда солнце обозначило место своего заката, и тем самым направление на запад, он успел притащить самую настоящую гору дров. Плохо то, что в ближайшем окружении их уже не осталось. Но при экономном расходовании на ночь должно хватить, а может и останется. И, увы, вернуться сегодня к месту катастрофы уже не получится — темнеет, а надо ещё попытаться оживить телефон. Да и устал, словно в руднике сутки пахал. Присел к костру, погрелся, проверил одежду — сухая! И ботинки вполне высохли, а это хорошо — дело к ночи, похолодает. Оделся и принялся за телефон.

Корпус сильно нагрелся и Аслан забеспокоился — а хорошо ли это? Не убьёт ли жар этих чёртовых микросхем, которые в нём? А что делать, знаний на эту тему немного, так — поверхностные, приходится методом проб и ошибок. Ну, даже если и не удастся оживить девайс — что ж, тогда придётся выбираться наобум. Однако, за свои труды и усердие Аслан был вознаграждён — аппарат ожил! Сперва тусклый экран показал ему дурацкое длинное приветствие от компании «Самсунг», затем гаджет выплюнул своё цифровое имя — куда без него — и, наконец, появилось меню. Аслан выдохнул — заряд батареи процентов семьдесят, значит, можно не дрожать. Сети, понятно, нет. Ну вот и вожделенная иконка навигатора! Ну, давай, родной! Давай!!!

И вот крутится на экране колёсико, обозначающее процесс загрузки программы. О, чёрт, как долго!!! Но вот программа загружена и девайс начал искать спутники. Долго, мучительно долго. Лоб Аслана покрылся нервной испариной. Ну, давай! Давай же!!! И вот зафиксирован один, второй, потом третий… Слава Всевышнему! Так вот где он! И тут эйфория сменилась недоумением, а затем — страхом. Маленькая светящаяся точка — это Аслан, а вокруг, сколько не жми на уменьшение масштаба — болота, болота, болота… Аллах видимо действительно пошутил над ним, подарив надежду, и вот, она начала исчезать. Вот запад, теперь уже можно сориентироваться. Аслан уменьшил масштаб, и вот он, ближайший населённый пункт — деревенька Сутоки. Но до неё — километры болот. Непроходимых топей. А правее раскинулся каскад озёр, окружённых болотами — Великое, Белое, Щучье… Стоп, но ему туда не надо, а надо вот туда, почти строго на север. «Выберите цель». Да вот сюда, в Сутоки эти!!! «Проложить маршрут?» Да проложить, мать его, проложить быстрее!!! 25,6 км… Велик Аллах, но сейчас он пошутил. Перед Асланом лежал путь почти в тридцать километров по болотной топи…

Но глаза страшатся, а руки делают. Тем более, что других вариантов всё равно нет. Итак, шайтан из его сна был прав — трижды прав. Ему будет сложно выбраться отсюда. Но сложно — не невозможно, а Аслан, выжив, стремился лишь к одному — выбраться. Он сделает это, и начнёт подготовку завтра. Начнёт её с того, что попробует вправить своё плечо. Неясно пока как, но он попробует. А затем он пойдёт к самолёту и попытается найти хоть что-то, что поможет ему в этом пути. Это будет завтра, а пока — спать. Аслан подбросил пару стволов в огонь, так, чтобы пламя пережигало их пополам, настелил еловых веток, заблаговременно припасённых на соседнем островке, а на них — тёплый мох, улёгся и поблагодарив Аллаха за всё, практически мгновенно заснул.

И снова — то ли сон, то ли явь — не поймёшь. Аслан резко проснулся от чёткой уверенности что он не один. Что кто-то или что-то смотрит на него из болотной тьмы. И вновь ехидный, леденящий сердце хохот.

— Ты?! — сглатывая комок, спросил Аслан.

— Я, а кто ещё?! В округе, на километры, тут только я, да ты, да мы с тобой. Больше тут никого нет. С головой, я имею ввиду. — из тьмы, разгоняемой сполохами уже тлеющего костерка, возникла давешняя неприятная харя. — Это с головой. А вот без головы, я тебе скажу…

— Стой! — перебил своего посетителя Алкоев. — Стой. Ответь мне только на один вопрос — ты чёрт? Шайтан?!

— Ты уже спрашивал об этом. Вчера, не помнишь? — недовольно буркнул голос из тьмы. — Но так и быть, давай поговорим об этом, раз эта тема тебя так волнует. Я бы, будь на твоём месте, воспользовался бы возможностью, и спросил, например: а как мне выбраться отсюда? Или: а что творится вокруг? Вот это важно, а ты опять за своё… Ну так и быть. Видишь ли, чтобы исчерпывающе ответить на твой вопрос — надо поднимать и рассматривать понятия Добра и Зла…

— Тогда ответь: ты Зло или Добро? Кто ты? — подловил на слове… этого Аслан.

— Экий ты быстрый. — покачал из тьмы мерзкой башкой гость. — То, что ты не понимаешь истинного значения этих вещей — очевидно. Но давай так: вот о себе ты что можешь сказать? Это проще, поскольку мы оба о тебе всё знаем, а обо мне — только я один. Ну?

— Передёргиваешь.

— Пусть так. Но опять же, всё для тебя. Мне и так всё очевидно. Так что?

Аслан замешкался, не зная с чего начать, но рыло перебило его потуги:

— Этак мы до утра тут просидим. Давай помогу: и начну с утверждения, что ты — ничем не добрее меня. И вот почему. Ты воевал, сначала на одной, а затем на другой стороне. Убивал людей. Это Добро?

— Я за Родину свою сражался, э! — затронутый за живое, рявкнул Аслан.

— Ммм? — промычал пришелец. — Сперва за тех, потом за этих? И где тогда твоя правда?

— Я разобрался во многом… — попытался объяснить Аслан, но гость, перебив, продолжил тест:

— Да?! И понял, как я вижу, что правда имеет склонность менять полюса? Какое тревожное заблуждение!

— Стой! А ты?!

— А что я? Я ни за кого не воевал. Никого не убивал. Ведь в этом и заключается главное Зло, как вы, люди, его понимаете, нет?

— Тогда кто ты?! Ты — от Всевышнего, или же…? — показал пальцем Аслан на землю.

— Я не то, и не другое. Я слишком стар, чтобы тешить себя верой в то, что ТАМ, — ткнул узловатым пальцем в свою очередь в тёмное ночное небо, — кто-то есть. ТАМ — никого нет, по крайней мере никого такого, в кого ты веришь. Никакого доброго мудрого деда с длинной белой бородой. И ТАМ, — показал он на землю, — тоже нет никого, наподобии меня, но с трезубцем. Всё это — ваши страхи, фантазии и попытки оправдать то зло, которое в вас. Удобно всё хорошее приписать мифическому деду с бородой, а всё, что кажется плохим, а по сути — просто непонятное, чёрту. Прекращай обманывать себя, ибо ложь худа сама по себе, но ложь самому себе — куда хуже. Как тебе такая философия?

— Но кто ты тогда? Почему приходишь ко мне? И что ты хочешь от меня?

— Почему прихожу? Ну допустим, причина прозаична: мне банально скучно. Одиноко, если хочешь. Я… мы… мы живём рядом с вами давно, с самого начала. Когда ваш мозг ещё был на уровне кузнечика, вы могли видеть нас. С того времени и прижился этот ваш стереотип — чёрт колченогий с рогами. Были ли к тому предпосылки? Возможно. Вы боролись за место под солнцем, иногда были слишком усердны, ну и… Но то, что наша единственная цель — вредить и гадить вам, неверна. Вы не пупы земли, и вы не первые и не последние на этой планете, видимо. Хотя те, что появляются сейчас, да… вы им и в подмётки не годитесь. Но это совершенно другая тема для беседы. И да — мне от тебя ничего не нужно. У тебя нет ничего, что могло бы быть мне интересным. Скорее уж, это я нужен тебе.

— Ты хочешь помочь?!

— Пусть так.

— Так помоги! Скажи — что мне делать?

— Я бы начал с другого вопроса: что происходит?

— А что происходит?

— А ты не заметил?

— Что?

— Что многое очень быстро изменилось в привычном тебе мире. Например, то, что ты меня видишь. Например, что мёртвые восстают к жизни и питаются от вас, живых. Например, то, что вы, люди, снова схватились за свои дубинки, и начали дубасить себе подобных, не имея достойной на то причины. Как, этого достаточно, чтобы задуматься?

— Да, ты прав.

— И это — ещё цветочки…

— Но почему это всё вдруг началось?

— Что началось — это да, но совсем никак не «вдруг». Скажи, у тебя никогда не возникало подозрения, что всё, что ты знаешь, что тебе говорят и показывают — ложь, фикция, неправда?

Аслан задумался.

— Было. И не раз. — ответил он. — Но раз так, и всё что я знаю, и во что верю — неправда, то в чём же правда?

— Вот какой хороший вопрос! — захлопал в ладоши собеседник Аслана. — И я отвечу тебе на него: правда — в истинном знании. Но знание завоёвывается упорным трудом, невероятным средоточением сил, направленных на его получение. А вы, люди, давно плюнули на это. Вы тратите свои силы на всё, кроме того, что является для вас самым важным. Вы практически ничего не знаете о своих телах, оттого и живёте как тля, смехотворно мало. Вы сами себя губите. Вы не знаете о истинных возможностях своего разума, а они обширны. Вы отказались от познания среды своего обитания, от изучения Вселенной, космоса. И вы будете наказаны. Сами накажете себя. Ибо золотое время уже упущено, и всё уже началось. И конечно уж, Высшие Силы и неизвестны, и недоступны вам. Но дело даже не в этом, а в том, что вы не настолько глупы, чтобы так вот просто, по своей дури, свернуть не на ту дорожку. Вам помогли. Вот это и есть правда, нужная тебе сейчас.

— И что мне делать?

— Как что?! Делай, что должен. Борись, посрами мою уверенность в том, что ты не сможешь. Выберись отсюда. Правда, мне было бы лучше, чтоб ты остался. Оказывается, ты вполне интересный собеседник. Но правда и в том, что долго здесь ты не протянешь.

— Подскажи мне…

— Откажись от стереотипов. Поверь, если ты выберешься — всё то, что ты знал и во что верил потерпит сокрушительное фиаско. Тебе нужны будут новые ориентиры. Например, если ты уж действительно не можешь жить без костыля для мозгов — подумай о кресте…

— Христианство?! Но я — правоверный!

— Повторяю, начинай расставаться со стереотипами уже теперь. Начни прямо сейчас. А крест… в нём что-то есть. Что-то такое, что помогает против…. Помогает, короче. Ты увидишь. Да, и вот ещё что… мне кажется, или ты решил навестить место, где рухнул ваш самолёт?

— Да, завтра…

— Что ж, хороший выбор. Попробуй. А кроме всего прочего, тебе там будет чем заняться. Правда, занятие это тебя не порадует. Но ты продвинешься немного вперёд. А теперь… я, пожалуй, пойду. Скоро рассвет. Не лучшее время для меня….

— Ты придёшь завтра?

— Если ты просишь — я приду. И тогда мы сможем продолжить нашу беседу.

— Приходи.

— Ты сам позвал. — и с этими словами странный гость растворился во тьме.

Тьма незаметно рассеивалась, таяла. Угли в костре еле тлели. Аслан забылся в предутреннем сне.

Скоро рассвет…

Аслан проснулся со свежей головой, но ещё некоторое время просто лежал глядя в небо, пытаясь воссоздать в памяти всю нить ночной беседы с…. Ну как прикажете называть теперь это таинственное существо? Назвать попросту шайтаном не поворачивался язык. Конечно, сам факт этих бесед невольно намекал ему, что возможно катастрофа не прошла для него даром и, попав на благодатную почву, щедро удобренную стрессом, шоком и переживаниями, тихо подкралась шизофрения. Похоже; но как прикажете реагировать тогда на собственными глазами увиденную картину, где покойники нападают на живых людей чтобы жрать их?! И вообще, какова природа этих всех нехороших превращений? Первое, что приходит в голову — сермяжная логика: грянула война, наши крепко взялись за дело, продуманно, зашли сразу с козырей, а ответа, как уже не раз говорилось — никакого. Так может вот это и есть ответ? А что! США — да и Британия — страны серьёзные. И наука там не на последнем месте, как у нас. У нас, если человек в науку пошёл, смеются — либо еврей, либо утырок. В том плане, что сам себе враг — наука в России не прокормит. А там — другое дело. Все ведущие мировые университеты там и находятся — в Англии да в Америке. Да и исследования бактериологического оружия наверняка никто не отменял. Так-то американцы, в отличии от русских, от него давно как бы отказались, но вот это «как бы» вполне может быть тут ключевым словом. И правда, выходит правдоподобно — мы им немирный атом, они в ответ — нехорошую микрофауну. И вот одни граждане уже закусывают другими. Хитро придумано, лучше и не сделаешь. А то и химическое оружие может быть, почему нет? По крайней мере, других разумных объяснений что-то в голову не приходит.

Но всё же комфортнее пока считать, что это был сон. Повторяющийся, да; а что, не бывает такого у людей? Бывает, как же. А то рассуждать можно до вечера, что он там говорил, да что недоговаривал. За рассуждениями и коньки отдашь, без воды и еды. Поэтому рассуждать о своём ночном опыте лучше потом, когда дела будут сделаны. А ещё правильнее — когда из болота вылезет. А пока пахать надо. Так что было на сегодня запланировано?

А запланировано было вот что. Во-первых, надо что-то делать с плечом. В таком состоянии, как у Аслана — в локте рука сгибается, а вперёд-назад и вверх-вниз ни разу, да каждое движение причиняет ноющую боль — планировать пересечь двадцать пять километров болот по меньшей мере наивно. Понадобятся обе руки, вот с этого и надо начинать.

А потом идти к месту крушения самолёта. К тому же и этот прозрачно намекал в своём желании «помочь», что идти надо. В хорошем раскладе можно что-то найти из нужного Аслану — может одежду какую, может оружие. А то и пожрать отыщется. Кроме того, неплохо бы изыскать какую-никакую ёмкость, чтобы воды вскипятить. Не дело из болота хлебать. И, безусловно, найти что-нибудь вроде ремней или проводов. Ведь только при их помощи он может скреплять брёвна плота.

Затем, нужно снова идти за дровами. Ближайшие все островки обнесены ещё вчера, поэтому лезть придётся вглубь болота. И надо торопиться — ещё пара дней в этой трясине, и скудные подножные ресурсы иссякнут.

Так значит, плечо. Ну, с помощью Всевышнего… Аслан снял куртку, присел и ещё раз внимательно ощупал правой рукой повреждённый сустав. Дело плохо — отёк увеличился, а вот боль — притупилась. Кто его знает, может в этом и нет ничего хорошего. Итак, если предплечье зафиксировать, то в локте рука сгибается, как и должна. А теперь — поводить плечом вперёд — назад. Фу, бестолку. Прощупал снова, а затем — здоровое плечо. Ну вот, почуствуйте разницу. Очевидно, что нужно просто поставить сустав на место, а как? А если вот как попробовать: обратным хватом взяться вон за тот толстый сук, встав ногами на нижний, а затем, отпустив правую — здоровую — руку, держась только левой, спрыгнуть? В этом случае туловище всем своим весом надавит вниз и кто знает?! Военно-полевая травматология какая-то, дикарская. Но другого варианта почему-то не вырисовывается.

А чего откладывать неизбежное? И Аслан забрался на дерево. Взялся руками за сук, так, чтобы плечевая кость было строго перпендикулярна земле, и, стоя на потрескивающем нижнем суку, отпустил правую руку. Неизвестно, как бы всё закончилось, спрыгни он сам, но природа помогла — нижний сук не выдержал, треснул, придав необходимую резкость. Резкая боль пронзила больное плечо, там что-то хрястнуло, и Аслан грохнулся кобчиком об землю. Ушибся, но это мелочи, всё же мох внизу, а не камни. От боли потемнело в глазах, стали расплываться круги. На лбу выступила испарина. Но отдышавшись, Аслан попробовал пошевелить плечом, и — хвала Создателю — рука задвигалась. Больно до чёртиков, но дело сделано. Теперь отлежаться, отдышаться — и вперёд, к самолёту.

Ныло долго, и Аслан уже было подумал что повредил руку ещё хуже. Но время шло; и то ли он привык к боли, то ли сама боль начала отступать. Полегчало. Не так, чтобы совсем попустило, нет; но Аслан смог думать о чём-то ещё, кроме чёртовой боли. Так пролежал он пару часов, может больше, кто знает? И всё бы ничего, но как только начинает пригревать солнце, звереют поганые болотные комары. И так тошно, без них, а с ними вообще никуда. Руки отсохнут отгонять, и ни дым, ни русский мат — ничего не помогает. Так и ноют над ухом, суки! А время не резиновое — его не растянешь; надо идти. Вон туда, откуда приполз он. Стиснув зубы, Аслан поднялся на ноги. Прикинув, закатал штанины. Раздеваться, чтобы снова не намочить свою одежду, он не рискнул — сожрут. Аслан подхватил еловый ствол, из тех, что притащил вчера, выбрав какой покрепче. Затем так крепко, как только мог, он примотал к его комлю свой нож с помощью шнурков. Получилось странное изделие — с одной стороны, как бы посох, без которого в болото не ходи; с другой стороны, получилась примитивный протазан. Подкинув своё импровизированное оружие в руке и поймав, Аслан покрутил его здоровой рукой и в принципе остался доволен. Кого он встретит там, у места крушения?!

Аккуратно прощупывая этим посохом дно, Аслан тронулся в путь. Направление прослеживалось по следам, оставленным им самим: взбитая ряска, примятые кустики травы. Он шёл, прощупывая свой путь палкой, шаг в сторону, туда, где не проверено, и всё, в трясину. Пару раз оступился и тут же ноги теряли опору, но стараясь держаться ближе к островкам, он выбирался при помощи своего орудия. Как то сможет он проделать путь в двадцать пять километров? А ведь в направлении, по которому ему предстоит пройти, хляби могут быть куда серьёзнее! Он успел сто раз пожалеть, что не разделся — уже через двадцать минут он был снова мокрый, как чёрт. Над головой ныла туча кровососов и отгонять их уже было бессмысленно — живого места ни на лице, ни на руках уже не было. Плечо напоминало о себе ноющей тянущей болью, да к тому же он успел потянуть больной сустав ещё раз, провалившись в трясину. Но терпеть можно, сегодня уж куда лучше, чем вчера, когда рука вообще не двигалась. Таким образом, филигранно лавируя от кочки к кочке и от островка к островку, он и продвигался вперёд. Брести пришлось около часа, прежде чем начали встречаться первые признаки произошедшей тут катастрофы.

Вначале на воде появились радужные разводы от разлитого топлива, затем, обогнув один из островков, он увидел крыло. Оно торчало из топи, поломанное и помятое, такое чужое и неестественное тут. Болото тут было мелким, чуть в стороне прямо из воды торчали сосновые стволы, много стволов. Вот за них-то и зацепился их самолёт, навалил их, падая, настоящую просеку: вон они валяются, словно какой-то великан с косой прошёлся. Пока островок скрывал от глаз Аслана перспективу, но когда он влез на него, картина открылась ему во всей кошмарной действительности. Метрах в пятидесяти от него из болота торчал хвост самолёта, в котором и находился Алкоев перед крушением. Теперь это был обломок, да сразу и не разобрать, что за элемент это, по крайней мере, Аслан не сразу понял. Раскрыв перед его глазами свой изломанный, темнеющий зев, хвост покоился в трясине. Но вот рядом с хвостом кто-то вовсе не покоился, кто-то барахтался в тине, и Аслан в первые мгновения возликовал — ещё есть выживший!

— Э, брат! — крикнул Аслан, и, позабыв про осторожность, про то, что под ногами — топь, бросился туда. Но пробежав несколько шагов, провалился, рухнул в пахнущую керосином воду. Задыхаясь, рванулся обратно, повалившись назад, барахтаясь и отплёвываясь. А тот, кого он посчитал братом по несчастью отреагировал странно: двигаясь, как изломанная кукла, наподобие того, как движутся представители сумеречного мира в азиатских филмах ужасов, он пополз к Аслану. Не мигая, Алкоев смотрел на приближающегося к нему боевого товарища. Точнее, на его труп, это Аслан понял уже через несколько мгновений наблюдения. Будь внимателен, и не спутаешь: живые с оторванными руками запросто не ходят, а у этого мертвеца не было правой. По локоть. Мертвец приближался безмолвно, крутя головой по сторонам. Аслан инстинктивно подался назад, снова упал. Его взгляд был прикован к ожившему трупу, а в том, что то, что он видит перед собой мертвеца, он больше не сомневался. Разум подсказывал — бежать, но воля была парализована. Вот, ещё минута, и пришелец из-за гробовой черты доберётся до него. Что будет? Понятно что: сожрёт. Вчера ещё вместе курили и обсуждали последние новости, а теперь… и не узнать, кого же Аллах восставил из мёртвых ему на погибель. Сожрёт, а что ж ещё?! Если сидеть вот так в болоте задницей и крутить выпученными глазами, сожрёт. Вон, морда вся в кровище; а неясно — чья это кровь. Аслан перевёл взгляд на свою правую руку, в которой был зажат его посох — протазан. Какая-то нерациональная злоба накатила вмиг, поработила весь его скукоженный разум. Что-же, вот так и ждать, когда этот… эта… тварь доберётся до него, вцепится, вопьётся в его тело?! Да какого хрена!!! Не для того спас его Аллах, не за тем он явился сюда, на место своей трагедии!

И Аслан, подобравшись, вскочил, выставив перед собой протазан. В мгновенном порыве предоставив свою судьбу и весь исход происходящего на волю Аллаха, он ринулся навстречу приближающемуся ломаными движениями зомби. Он смотрел те фильмы и разум подсказал — руби голову! Описав дугу, сталь ножа чиркнула по голове трупа, отбросив его в топь. Но словно ничего и не произошло, тварь, опираясь на свою единственную руку, словно мерзкая кукла, поднялась, вперившись в опешившего Алкоева мутными, незрячими глазами. И дёргаными шагами направилась к нему. Ещё пара шагов, и вот Аслан уже обоняет вонь, исходящую от чахнущего измочаленного в катастрофе тела… Примерившись, он снова нанёс удар, и в этот раз удар был удачным: безмолвное тело зомби подломилось и рухнуло в воду. Аслан, стараясь не приближаться, ткнул в него остриём ножа. Ноль реакции. И ещё, и ещё… Всё! Подцепив труп палкой, Алкоев перевернул его. Американские кинорежиссёры не обманывали — да, зомби с перерубленными шейными позвонками уже больше не зомби. Обычный труп.

Скрипнув зубами и сжав кулаки до хруста, Аслан заорал.

— Ссуки! Ёбаные суки!!!

Кого он винил в том, что произошло с ним?! Со всеми ими? Никого, и конечно, не Создателя. Но весь его дух, разум, всё существо Алкоева требовали немедленной, полной разрядки, пусть иррациональной, а иначе… А иначе — не устоять. Ведь осмотревшись по сторонам, Аслан заметил: вон там, и там, и там вот — также копошаться среди обломков, в болотной тине, такие же тела. Живые трупы его вчерашних однополчан, его друзей. И кто освободит их тут, кто отправит к Создателю их души, не по своей воли затворённые в таких предательских оболочках?! Лишь только он, Аслан Алкоев, и вот что имел ввиду его ночной собеседник. Вот что он имел ввиду… Разум запротестовал в панике: нет-нет-нет!!!! Почему я??? А кто ещё, если ты — единственный, кто выжил? Оставить всё так, как есть, уйти?! А что потом скажешь Творцу на пороге своей смерти? Так нельзя. Не этому учат старики, не этому учит правая вера. Исполни то, что должен, к чему привела судьба — и освободись. Ведь судьба твоя — в руках Аллаха, всё в его воле. Как пойти против, если даже страшно?! На то ты мужчина. И если текущее положение дел тебя не устраивает — вах, сними штаны, сбрей бороду. Стань…. Засранцем!!!

Подхватив тело за шиворот, Аслан выволок его на островок.

— Полежи пока, брат. Я всё сделаю, подожди. — и, подхватив своё оружие, он направился к следующему зомби, местонахождение которого угадывалось по шевелению в болоте. Прощупывая себе дорогу палкой, Аслан подобрался к нему. Этот был не таким шустрым, как первый, и понятно почему: тело было изломано в аварии, скорее было похоже не на тело, а на какой-то куль, кровоточащий и бесформенный. Вывернутые ноги, рваная полостная рана, изорванная одежда поменяла цвет на бурый и бордовый. Но тело копошилось, пытаясь ползти, и это у него никак не получалось — мешали переломанные и вывернутые конечности. Аслан нагнулся над трупом — зомби, клацнув зубами, попытался дёрнуться на Аслана, но снова рухнул в болотную жижу.

— Прости, брат. — выдохнул Алкоев, и одним движением перерезал ему горло. Тело обмякло и булькнуло в болото. И снова, подхватив этот истерзанный труп своего сослуживца, стараясь не вглядываться в обезображенные смертью черты лица, чтобы не узнавать, он оттащил его на островок и положил рядом с первым. И снова пошёл в болото, к обломкам, делать свою страшную работу.

Только на то, чтобы пресечь гнусное посмертие своих товарищей, обретавшихся в нём поблизости от искорёженного хвоста упавшего «Боинга», у Алкоева ушло полтора часа — приблизительно, конечно. Он не считал его и не замерял. И возвращался на островок со скорбным грузом ещё шесть раз. Восемь изувеченных тел остались лежать рядком у кромки болотной, с радужными разводами, воды… Он старался не смотреть в лица, но как?! Он знал их всех. Он знал их жён, детей, матерей. Он радовался с ними, когда радовались они, и грустил, когда их посещала беда. Это его друзья, люди, с которыми рука об руку он шёл каждый день; те, кто прикрывал его спину в бою. С ними он уходил на войну — не раз. С ними он возвращался с неё, вместе оплакивая тех, кто не вернулся. Солдаты, бойцы, воины. Его друзья. Что он ещё может сделать для них? Как не узнать, как не смотреть в их лица?!

Состояние, в котором находился Алкоев, лишая поганого статуса своих товарищей, вернее, то, что осталось от них после этой жуткой катастрофы — словами нельзя передать. И мало кому объяснишь: хоть и велик могучий русский язык, а всё же и у него есть пределы. Лишь тот, кто сам прошёл подобное, тот поймёт, да и без слов. А тот, кто нет — не поймёт никак, хоть рисуй. Можно одно лишь сказать точно — реальность как-бы изменилась для него, не чувствуя ни потери сил, ни боли в травмированном плече, ни усталости, ни самого хода времени, Алкоев делал своё дело, как машина. Наверное, именно так работали мортусы в давние времена — технично, выверенно и без каких-либо чувств и моральных тормозов. Такая работа: иначе нельзя. Имея дело со смертью, точнее, с плодами её прихода, непозволительно чувствовать, а наоборот, требуется быть каменно-прагматичным. Так, и только так можно остаться со здравым рассудком. А люди говорят про тех, кого разум отчего-то покинул: ум потерял. Люди знают о чем говорят.

Очистив ближайшие окрестности, Аслан направился к обломкам фюзеляжа, пропахавшего при падении ров, залитый теперь болотом. В него он, понятно, не полез; пробирался стороной, внимательно простукивая посохом путь — мало того, что трясина, так ещё полно и облимков. Не хавтало ноги распороть. Пару раз проваливался, но Аллах хранил его — выбирался, и брёл дальше. И чем дальше, тем становилось болотистее, глубже. Подбираясь к измятому и изорванному телу «Боинга», нависавшего над ним искорёженным крылом с держащейся на нём лишь одним честным словом да волей Всевышнего турбиной, аслан брёл уже по пояс в жиже. И что там в глубине, под водой, может скрываться? А если — мертвецы?! Про реальные взаимоотношения нововоскресших и воду Аслан, понятно, ничего не представлял, но вполне предполагал, что, коли уж после смерти они как-то живут — ну, или как вернее сказать: существуют? — то почему бы им не ползать и под водой? В болотной жиже? Ты вот бредёшь тут, у тебя и долг, и свои дела, а он, зомби, значит, из пучины — оп, и вцепится своей мёртвой, наполненной болотной жижей и тиной, пастью, тебе прямо в…. Бррр! Ещё чаще стал втыкать свою палку впереди себя Алкоев.

Хорошо это или плохо, вокруг останков корпуса мертвецов не было. То есть, Алкоев их не нашёл. Зато они были внутри.

И когда Аслан, зажав своё оружие в зубах, схватился за выдавленную из корпуса переднюю дверь обеими руками, подтянулся и заглянул внутрь, он увидел их там. Они ели. Беззвучно, замерев вокруг распластанных в обломках салона тел, они жрали их. Трупы жрали мясо трупов. Аслана вырвало, и отпустив руки, не в силах наблюдать этот кошмар, он шлёпнулся в болото, подняв тучу брызг. Погрузился с головой, глотнув болотной воды с ярким вкусом керосина, и вынырнул, хавтая ртом воздух, ошалело вращая глазами. Сквозь муть увидел, что из вывороченной двери уже вываливается за ним зомби. Где же его посох, где нож?! Слава Аллаху — вот он, не утонул, воткнулся остриём, словно весит пуд. Выдернув своё оружие, Аслан попятился назад, стряхивая рукой с лица болотную грязь, воняющую авиационным керосином. Зомби же, таращась на Аслана, словно мешок, свалился вниз, в болото, и так же просто скрылся под водой. Аслан пятился и ждал — где тот вынырнет, но нет, мертвец не появлялся. Лишь радужные круги разошлись над тем местом, где он булькнул. Из проёма высунулось второе рыло. Зомби! За ним ещё. Однако повторить подвиг самонадеянного товарища эти отчего-то не стремились. Аслан замер, время от времени оглядываясь по сторонам, словно пилот-истребитель во время войны с немцами. Откуда ещё нагрянут? По-хорошему, надо уходить. Нечего тут ловить, а бережёного — и Бог бережёт, как русские говорят. Корпус наполовину погружён в болото, лежит почти на боку. Всё брюхо самолёта распорото, словно какой-то жуткий великан вскрыл его стальными когтями и выпотрошил. Следует полагать, что и добро всё при аварии разлетелось и высыпалось, и искать его нужно вокруг, по траектории падения. С такими делами до грузового отсека почти наверняка не добраться, а вот нарваться на зубы зомбаря — можно, и можно вполне. И что тогда?

Но и оставить всё как есть — тоже нельзя. Сжечь бы всё тут к ебеней матери! И глаза Аслана самопроизвольно переключились на искорёженное крыло, нависающее над болотом. Он вспомнил, что топливные баки у самолётов как раз в крыльях. Забраться бы на него, а уж как добраться до топлива будет видно. Хоть что-то да осталось ведь там! Да как забраться — крыло к небу задрано, градусов под шестьдесят торчит. Можно по корпусу — а там эти, зомбари. По турбине — тоже не заберёшься, высоко она и того гляди оторвётся, держится не пойми на чём. Можно через кабину — вон, капоту подобраться или подплыть. Стёкла все — отсюда видно — выбиты при падении. Капот весь тоже перекорёженный, еле над водой торчит. Ну, наверное так. Другие варианты больно рисковые. Аслан оглянулся кругом и заметил некоторые вещи, которые раньше почему-то в глаза не бросились. Во-первых, вон обломок ствола плавает. Видно, вывернул его с корнями при падении «Боинг». А дальше вон угол ящика из под воды торчит — из тех, что грузили перед полётом. А что в нём? И Аслан, нащупывая дорогу палкой, побрёл к стволу.

Ствол был в обхвате сантиметров в сорок и метра три длиной — как раз, чтобы Аслан, навалившись на него грудью, мог держаться. Но вот плыть так — никак не получиться, и он, стараясь поглядывать на дверь в корпусе, откуда таращились на него хищные рыла зомби, не оставлявших, видимо, идеи употребить его, Алкоева, в пищу, попытался оседлать ствол, пропустив промеж ног. Это оказалось непросто, учитывая ещё и то, что Аслан не выпускал из руки свой протазан, но в итоге удалось. Зафиксировавшись на стволе поближе к комлю, он, стараясь удерживать шаткое равновесие, чтобы не перевернуться, попытался грести своим протазаном. Мало-помалу получилось, и хоть и медленно, зато верно он приближался к полузатопленному капоту «Боинга». Уже у самого самолёта погрузил конец палки в воду — ого! Глубоко. Поравнявшись с капотом, он зажал палку зубами и крепко ухватился руками за искорёженную рамку лобового стекла. Стекло разбилось при падении, и он подтянувшись, заглянул внутрь.

А лучше бы он этого не делал. На пилотских креслах, вздыбленных вывернутым полом кабины, дёргались пристёгнутые ремнями изувеченные тела. Отстегнутся они не могли — разум не тот, но освободиться пытались. Берндт Раус, немец, который в последний момент попытался спасти самолёт, но не смог. И Ильхан Кароев, его командир. Оба они стали зомби. При аварии штурвал проломил Раусу грудную клетку, да так и замер в ней, залитый кровью. Но это отнюдь не помешало немцу плавно перейти в поганое зомбосостояние. Кароев же, вероятно, мог остаться жив после аварии, однако, ему не повезло — руки, которыми он пытается сучить, ободраны, а вернее, обглоданы. Обглодана и шея, отъедено ухо. Кошмар! Кто же так постарался? Кто угодно — дверь переборки открыта. А значит…. Жди гостей, если решишься влезть.

Аслан замер и прислушался: нехороший звук изнутри. Ну, помимо того, что шуршат, пытаясь выбраться из своих пут Раус и Кароев. Такой неприятный: чавканье. Ну точно, и ясно откуда — из салона. Едят там. Влезешь внутрь — окажешься в ловушке. А вот это что там прямо около двери такое? Да это ж каска! Обычная, зелёная, полевая. Из тех, что парни с собой на борт брали — личные, фартовые. В которых не раз в бой шли. Это находка. Её бы вот палкой поближе подтянуть, да вот зомби прямо перед глазами. Ну так, с ними пора заканчивать. Пора мужикам к Создателю уже — каждому к своему. Это несложно, и Аслан, прицелившись, вогнал свой протазан в глаз Кароеву. Тот сразу обмяк в своём кресле. Потом наступила очередь Рауса, Аслан упокоил и его. Наполовину просунув тело в проём лобового стекла, он со скрежетом подтянул палкой каску поближе, и перегнувшись, схватил. Есть! А он думал, в чём кипятить воду. И тут его взгяд упал на тело Ильхана — на его ремне висел хороший нож, он часто хвастался им и своим умением с ним управляться. Его подарил Кароеву какой-то инструктор из Ирана, ещё в первую войну, и тот, не расставаясь с ним, с тех пор и ходил. Нехорошо оставлять его здесь, да и второй нож — подспорье. Но чтобы снять, придётся залезать. Отсюда не дотянуться. Была — не была!

Стараясь не шуметь и не ободрать ноги об осколки стекла, Аслан проник внутрь. Пол залит водой, вместо приборки — гора переломанного железа и пластика. Пригнувшись, Аслан судорожно начал расстёгивать ремень на трупе своего командира, косясь на приоткрытую дверь, из-за которой доносились неприятные звуки — там пировали мертвецы. Искорёженный тёмный салон немного просматривался в щель, и там ходили тени. Не приведи Аллах почуют! Нервные пальцы наконец расстегнули пряжку, и Аслан выдернул ремень вместе с ножом из-под трупа. Вынув клинок из ножен, он быстро застегнул ремень на себе, прихватил свой протазан и уже собрался убираться, как изнутри за дверь схватилась грязная и окровавленная рука, а затем в кабину ввалилась туша зомби в окровавленной форме. Кто это был раньше — было уже не понять. Смерть и посмертие на славу потрудились над тем, что раньше было человесческим лицом. Правая щека и кожа подбородка с половиной бороды были напрочь отодраны или отъедены, глаз же болтался на тонкой ниточке нерва. Почуяв Аслана, мертвец шагнул к нему, вытянув руки вперёд, тихо и неотвратимо, но Аслан был уже не тот, что пару часов назад. Шагнув за кресло с трупом Кароева, он укрылся за ним, а нож командира, прочертив дугу, перерубил мертвецу шею, и тот рухнул, как подкошенный. Конечно, бухнулся он громко, и дальше ждать было нечего. Пока остальные пассажиры не нахлынули, Аслан, невзирая уже на стёкла, нырнул наружу, и подхватив извлечённую ранее чудо-каску, прочь от «Боинга», в болотную воду. Воткнув нож Ильхана в бревно, он кое-как забрался на него, и отталкиваясь протазаном, поплыл подальше от чёртова самолёта. Из разбитых окон вслед ему глядели глаза мертвецов. Видели ли они его или нет, он не знал. В душе булькало недоброе чувство, что всех их, этих мёртвых, в искорёженном корпусе самолёта, он предал. Поскольку не вернул их туда, где они должнв теперь быть — в смерть. Но как же правильно тогда назвать ту форму существования, в которой они вынужденно находились? Вторая жизнь?! Да ну. Это не жизнь, это какой-то похабный эрзац, не-жизнь, но и очевидно, не-смерть. В этой философии сломаешь голову. Вот посетитель ночью явится — он пусть и поведает, а ковыряться в этом сейчас не время. Он сделал то, что мог. А большего, наверное, и не сделаешь. К тому же, дела ещё не завершены.

Ящик. Вот он. Только угол из-под воды. Тут не откроешь — глубоко. Аслан измерил глубину — по грудь. Начнёшь открывать — горя нахлебаешься. Слез со ствола, попробовал приподнять — тяжеленный. Надо тащить к островку, и там смотреть. А как?

Волоком, понемногу, потратив полчаса, Алкоев выволок ящик на так называемое мелководье, и срубив ножом пломбы, открыл. Бронежилеты. «Фениксы», с интегрированными разгрузками. Подхватив один, Аслан повертел его в руках. Мда, зачем он ему здесь, в болоте? Конечно, повыкидывав плиты, можно использовать как разгрузку, но и она ему — к чему??? Огорчённо, выдохнув, он бросил жилет обратно.

В смущённых чувствах он побрёл обратно, к хвосту. Ремни, провода — вот что нужно ему сейчас. А может, внутри и ещё что-то полезное найдётся. Ребят, которых он упокоил и стащил на островок, надо проводить. Это напоследок, а перед этим неплохо бы представить себе картину, как разворачивалась катастрофа. Это может помочь понять где искать что-то полезное.

Внутри хвостовой части было пусто, то есть, загробных жителей не было. Аслан забрался внутрь и начал срезать ремни с оставшихся кресел. Срезая, он связывал их в одну веревку, и когда ремни закончились, стало понятно, что длины не хватит для связывания плота. Но в самолёте сотни километров проводки, и вон она, торчит из-под обшивки салона. Отламывая обшивку, он выравал проводку жгутами и скручивал её в кольца. Остановился лишь тогда, когда понял что всё это ещё как-то надо унести, а также то, что для изготовления плота уже достаточно. Вытерев потное лицо обшлагом рукава, он присел в одно из кресел и тут же замер, как бы прозрев. Ну как так-то?! Сейчас бы встал, собрав всё, и ушёл… А верхние-то багажные отделения?! Как можно быть таким невнимательным?! И Аслан, вскочив, начал рыскать по ним…

Нашлось много всего. Что люди берут с собой в дорогу, а тем более — уходя на войну, не зная, что ждёт их завтра и послезавтра? Конечно, самые нужные вещи.

Аслан присел на корточки перед горой вещей выпотрошенных их сумок, рюкзаков, пакетов. Глядя на всё это богатство — а в его положении это даже не богатство, это грёбаная неприличная роскошь — он думал об одном: он спасён. Теперь уж точно: тут и одежда какая-никакая, бельё, предметы гигиены, и чёрт возьми, еда! Жареная курица, аккуратно завёрнутая в фольгу; шоколад, чёртов питательный шоколад; галеты, хлеб; пачка паштета, ну вы видели, нет? Он жадно развернул и запихал в рот «сникерс», прожевал, затем второй. Божественно. Чем бы запить? Нет, пиво не пойдёт, просто бутылка минеральной воды «Зебир». Запив, Аслан блаженно откинулся на спинке кресла. Посидев минут пять, он собрал всю еду и вещи, которые могли понадобиться ему в один крепкий рюкзак. Вторую большую сумку он набил ремнями и жгутами проводов и собрался уж было уходить. Но тут на глаза попалась валяющаяся на полу памятка — о том, что делать если что-то нехорошее произошло. Чёрт, а ведь на борту должны быть даже плоты, где они? А что написано? Только про надувные трапы… Значит так, всего то. Выдавить дверь, её и так нет. Дёрнуть красную ручку, начнёт надуваться трап. Аслан дёрнул, трап надуаваться не начал. Понятно, что-то испорчено. И ладно, и без того всё неплохо. А ну-ка, ещё почитаем, что тут. Ага, аварийный комплект… «В случае аварии дёрнуть…» И Аслан дёрнул дверцу, и…. вот он, грёбаный красный пожарный топор! Топор! Ерунда, которой так ему не хватало! Взвесив его в руках, Алкоев почувствовал уверенность и бросил взгляд на свой протазан. Послужил, но всему своё время! Стараясь не зацикливаться на том, что на борту может быть ещё много всего полезного, он поднял сумки с отобранными вещами и едой, подхватил свой протазан и вылез в воду. Оставалось ещё одно скорбное дело…

На островке Аслан срубил всё что было и натаскал дров с ближайших островков. Среди вещей нашлось несколько зажигалок, и свалив всё в одну кучу, Аслан зажёг погребальный костёр. День быстро клонился к закату, тени удлинились и воздух пах вечером. Поэтому ждать итога он не стал, а навьючившись добром, с топором в одной руке и палкой в другой, он побрёл «домой». Резко навалилась дикая усталость, впору лечь прямо тут, в болото, и заснуть — столько всего случилось за один-динственный день. Но это не дело, и Аслан шёл. А за ним, сзади, танцевали, удаляясь, сполохи костра. Вечерело на глазах, день уходил, и вместе с ним — опасения и неуверенность. Скоро наступит ночь и явится… он. Будет разговор. Через полчаса Аслан, побросав всё, что принёс с собой, упал на своё импровизированное ложе. И мигом провалился в сон…

Аслан-то и с детства не любил сны: приснится ерунда какая-нибудь, а потом ходишь целый день, думаешь, к чему это всё гадаешь. Без снов как-то лучше, ну, на худой конец, такие, что забываются сразу, стоит лишь проснуться, ещё ничего. А тут ведь угораздило посмотреть…

Вроде бы он, Аслан, находится в незнакомом городе. Город пустой, вымерший — из тех, что городами — призраками называют. Всё в нём чужое, незнакомое — и дома полуразрушенные, зияющие чёрными провалами окон, и место явно дальнее какое-то, чудное. Как, почему он здесь? Ему нужно идти, неясно куда и зачем, но — надо. И надо почему-то торопиться. Стоять нельзя — опасно. Аслан посмотрел на свои руки — оружия нет. Он даже почувствовал запах — какой-то странный, словно водорослями пахнет… Смеркается, а может рассветает — не понять. Какой-то призрачный фиолетовый свет окутывает руины. Он на улице, всё завалено хламом, камнями, мусором. А в душе — щемящее чувство тревоги. Надо бежать! Аслан идёт, стараясь не заглядывать в пустые тёмные провалы окон и дверей, он чувствует спиной, как оттуда, из тьмы мёртвых зданий за ним следят. Кто следит? Неясно, то есть он вроде бы и знает, но отчёта дать не может. Страх нарастает, и по мере того, как на руины падает тьма, приходит цепенящий ужас. Он уже не идёт — бежит, но с такой скоростью, как если бы ехал на мотоцикле. Бежит он как-бы по улице, но той нет конца. И с каждой секундой — всё темнее. Надо успеть пробежать, пролететь эту страшную улицу, но за каждым оставленным позади домом — следующий. Он чувствует, как с наступлением тьмы, те, кто хочет поймать его, устремляются за ним. Их много, невероятно много. Сотни, тысячи? Откуда-то он знает — как только наступит ночь, они станут всесильны, и тогда ему конец. Вот. Поэтому надо успеть! Успеть что? Успеть деться куда-то с этой бесконечной пугающей улицы. И он бежит, а она не заканчивается! В какой-то момент приходит догадка: улица кольцевая! Наподобие Садового Кольца в Москве, и что делать?! Он видит разрыв на внешней стороне между домами, он ныряет туда. Аслан в тёмном дворе, высокие полуразрушенные дома с внешними лестницами окружают его. Окружает его и тьма. Но странно — в этой кромешной тьме он видит! И видит он, как на глазах здания начинают перерождаться, с земли взлетают вверх и встают на свои места элементы, кирпичи, плиты; в окнах появляются рамы, стёкла; сами стены светлеют; откуда-то слышится странная, незнакомая речь. По мере того, как Аслан смотрит, как вокруг него всё преображается, он замечает людей — в распахнутых окнах, на балконах, на лестницах, обвивающих фасады зданий. Они полупрозрачны, точно сотканы из кисеи, а в душе просыпается пугающая догадка — это призраки! Их всё больше, они высыпают на лестницы, и, крича что-то непонятное, показывают пальцами на Аслана. Что они кричат? Не разобрать, но в этой какофонии как-то само давит на уши Аслана единственное слово: «Гунканджима»! Что это, что оно означает?! Аслан судорожно ищет выход — ведь скоро он будет настигнут, летят последние минуты, и вместе с ними улетает надежда на спасение. «Гунканджима!» — твердит, словно заклиная его, призрачный хор. И вот, все эти духи начинают спускаться со стен своих домов, вытянув вперёд руки, они идут к нему. «Гунканджима!» — словно шар дестроера, ударяет по ушам странное, пугающее слово. Аслан замер как парализованный. Он не может двигаться, страшное слово удерживает его. Первой подходит к нему старая женщина, с ужасом пытается он всмотреться в её то исчезающее, то снова появляющееся лицо, он не в силах зафиксировать его черты, и не в силах оторваться. «Гунканджима!» — словно робот повторяет призрак, и обводит вокруг руками, словно показывая ему что-то. Вдруг, присев, призрак вытягивает палец, указывая им куда-то за его спину, назад. Аслан оборачивается, и… Они всё же настигли его!!!

Это мертвецы. Но не такие, каких он видел сегодня на месте упавшего лайнера. Нет, эти — куда страшнее. Откуда-то он знает, что им всем очень много лет, они погибли и воскресли очень давно. Прыжками, отталкиваясь от стен, словно обезьяны, они всё ближе и ближе. Усохшие, мумифицированные лица, пустые провалы глаз, ужасающие травмы. Остатки их одежд в бурых пятнах, и он понимает — это кровь. Они её пьют! «Гунканджима!» — набатом звучат голоса. Они всё ближе, их всё больше. Но бесплотные призраки уже обступили Аслана, и мёртвые отчего-то не могут проникнуть через кисею духов. Они бросаются на призрачную стену, но отскакивают, словно ошпаренные. Ровно стая диких псов, мёртвые кружат вокруг, пожирая Аслана пустыми провалами глазниц. Но прорваться к нему они не в силах, призраки им не позволяют. Вдруг словно волна прокатывается среди духов, и набат, состоящий из одного слова, умолкает. Оттуда, со стороны улицы, сами похожие на призраков, парят над землёй, приближаясь к ним, кошмарные фигуры, одетые в рубища. Их несколько, лиц не разобрать… Но что это на их лицах?! Аслан щурится и наконец понимает — это хоботы! Мертвецы в страхе расступаются, давая дорогу сущностям, отскакивают, натыкаясь друг на друга, как побитые собаки. В горле Аслана — комок ужаса, он понимает — его настигли, сейчас наступит развязка. И он… и его выпьют, высосут его душу, и он станет таким же, как сотни бесплотных призраков, обступивших его. Всё ближе и ближе твари с хоботами на лицах, и вот они замирают, простирая свои длани по направлению к нему. «Гунканджима!» — словно пугаясь чего то, снова, но уже как-то тихо, словно шёпотом, заводит своё заклинание призрачный хор. И тут с пальцев тварей срываются огненные нити, они оплетают спасительную стену Аслана, и призраки тают, начинают угасать. С бульканьем, харканьем стая мёртвых врывается в проём… Сейчас его не станет! Но тут кто-то хватает Аслана за руку, и…

… И он просыпается. Словно его посадили на раскалённую сковороду, Аслан подскакивает и садится, бешено крутя головой по сторонам:

— А!!! Кто тут?! Где я?!

— Тихо! Тихо. Тут я, а ты тут. — из темноты появляется знакомый лик ночного собеседника. Неодобрительно покачивая рогатой бошкой, он добавил: — Такие сны лучше не смотреть. Рехнуться можно…

— Это сон? Это ты? — не до конца ещё понимая, где он — тут или там, нервно спросил Алкоев.

— Сон, сон. — кивнул посетитель — собеседник. — Можешь не рассказывать, я с тобой посмотрел. Кстати — было интересно!

— Как — посмотрел?! — протирая глаза, удивился Аслан.

— Ну как?? Глазами. Мы, видишь ты, имеем некоторые особые возможности, вам недоступные. Нет, ну если ты против — скажи, я забуду.

— А что это было? — спросил Аслан.

— Что — что?! Будь внятен.

— Ну во сне. Где это? И это слово… как его… — попытался вспомнить Аслан, но не смог.

— Гунканджима? — напомнил ночной.

— Да, точно!

— А. Это город такой. Далеко. Город — остров. Люди там давно не живут…

— И что там?

— Ну ты же видел, чего спрашиваешь?!

— Нет, почему он мне снился? Что там произошло? Что там теперь?

— Много вопросов, не?! Ты меня с Нострадамусом не перепутал? Откуда мне знать — что там?! Город там — а я тут. А что там произошло…. Да ничего, в сущности. Уголь кончился просто.

— Причём тут уголь?! И кто это такие — с хоботами?! — наконец вспомнил Аслан то, что волновало его больше всего из того, что он запомнил из сна. Но лишь вопрос прозвучал, ночной гость сразу напрягся, сжался весь, и из цинично-ироничного вдруг стал серьёзным, нервно забарабанил суставчатыми пальцами по своим коленкам.

— Чужие. Новые. — отрывисто сказал он. — Тут их пока нет, но они придут. Когда они придут — меня не станет. Никого не станет. Нам нечего противопоставить им, и мы будем вынуждены уйти. А ты… вы… вы, вероятно, сможете. Вы стоите их, и неизвестно — кто из вас опаснее. Но с вами мы как-то научились уживаться, а вот с ними…

— Э, кто это «мы», кто — «вы»? — вконец запутавшись, затряс руками Аслан.

Ночной собеседник встал и подошёл вплотную к Аслану, нагнулся и заглянул своими глазами прямо в его глаза.

— Ты неглупый, и ты — не трусливый. — начал ночной, придвигаясь всё ближе к лицу Алкоева. — Я наблюдал за тобой сегодня, и гадал — сможешь ты преодолеть тот страх, который заложен в вас издревле? Страх перед всем, что вы не понимаете, чего не видели ещё, тем, что считаете несуществующим? И каково было моё удивление, когда ты лишал посмертия тех, с кем ещё недавно делил пищу. И тогда я понял, что не ошибся. Вы такие…. Вы остановите это нашествие. Не знаю как — знал бы, сказал бы — но вы сможете. А мы… мы уходим. Скоро они будут здесь… Да что там! Они уже здесь, я чувствую их. Наше время уходит, приходит ваше. Время людей. Вы думаете, что, достигнув звёзд, вы всемогущи?! Каково же будет ваше разочарование, когда узнаете хоть толику истины о мире, в котором живёте!

Сказав это, рогатый выдохнул, и, замолчав, присел рядом с Асланом.

— Поэтому ты говоришь со мной? — выдержав паузу, задал вопрос Аслан.

— Да. — резко ответил тот. — Поэтому.

— Так помоги!

— А чем?! Ты уже сам всё видел. Когда ты выйдешь из лесов, ты увидишь, как всё изменилось за эти дни. Большинство тех из вас, кто должен погибнуть — уже погибло. Это, — он указал пальцем в темноту, в направлении места катастрофы, — то, что ты видел, это уже не жизнь. И вы должны научиться пресекать её… Это существование. Но это — ещё не всё, что вам предстоит увидеть. И чему противостоять. Противостоять, чтобы жить. Но, даже победив ИХ, мир уже никогда — слышишь?! — никогда не станет для вас прежним! Никогда! Сейчас этот мир уходит… Каким станет новый?! С толпами всепожирающих неживых, бестелесных? Или таким, каким его сделаете вы?! Вы — люди!!! Я не завидую тебе… Ты остаёшься, а я — ухожу. Уходить всегда проще, чем оставаться, ну, ты знаешь. Разница лишь в том, что мне есть куда уйти, а тебе — некуда. Я желаю тебе победы. Всем вам желаю победы… Сил вам хватит, лишь держитесь креста. Но когда поднимается крест, он сметает вокруг всё на своём пути. Почему — не спрашивай, я не знаю… Стираются границы миров, и то, что было тайным, станет явным. Забытое — вспомнится, неведомое — откроется, правда окажется ложью, а ложь — правдой. Останется лишь белое и чёрное, а оттенки растворятся. Мы уходим… Я ухожу. Но я ухожу спокоен, я знаю — на вас можно положиться. И, может быть, когда-нибудь, мы встретимся снова? Кто знает?

— Но…, - попытался остановить своего гостя Аслан, но тот остановил его рукой.

— Моё время почти вышло, мне пора. — сказал он, растворяясь в ночи.

— Ещё один вопрос можно? Скажи! Мне нужно знать!!!

— Только один.

— Скажи мне: мир создал Бог?! Бог — есть?! — выкрикнул во тьму Аслан.

— Мир создал Бог. — послышался удаляющийся голос. — Он есть. Он — здесь… А теперь спи! Спи…

И на Аслана навалилась тишина. Каждой клеточкой своего тела он вдруг резко ощутил, как одинок он в этом мире болот. Но, проваливаясь в сон, его разум, словно ватным одеялом, согревался самым важным теперь знанием — Бог здесь. Он точно знал это, чувствовал, был уверен — это так, и значит, ничего не страшно.

Больше своего ночного собеседника Аслан Алкоев никогда не видел…

Не успело утро следующего дня разгореться как следует, а Аслан уже вовсю стучал топором, валя сосны на дальнем острове, примеченном им ещё в первый день своей болотной одиссеи. Проснулся затемно, исполненный одной лишь целью — поскорее приступить к реализации своего плана. Разжёг костерок, вскипятил болотной воды в каске и заварил… Чтобы вы думали?! Кофе!!! Ещё вчера, проводя ревизию своих съестных припасов, он наткнулся на эти пакетики с растворимым кофе. Бурда, конечно, но в этих условиях — шик. Основным блюдом его завтрака была завёрнутая в фольгу жареная курица, правда, увы — с душком. Но, не взирая на явную вторую свежесть продукта, Аслан подкоптил её над костром и с остервенением впился зубами. Закончив трапезу, свалил последний ствол, и, навьюченный всем своим скарбом, покинул островок, ставший его прибежищем после злосчастной авиакатастрофы.

Чем ближе подбирался Аслан к заветному острову, тем глубже становилось болото. Вернее сказать, это уже не болото было — озеро скорее. Поэтому конечный, самый длинный отрезок пути, пришлось уже плыть, держась за ствол с нагруженным на него добром. А день выдался неважный. Вода была откровенно ледяная после ночи, да и небо затянуло серостью. Перемежаясь, крапал дождик. Добро ещё, что он прогнал несносные тучи гнуса, от которого всё тело ныло, покрытое волдырями!

Одолев за час свой путь, Аслан выбрался на поросший мхом берег, мокрый, как цуцик и стучащий зубами. Стащив на берег пожитки, он озаботился в первую очередь огнём: не хватало ещё простуды какой-нибудь в довершение к его злоключениям. Растёрся докрасна, нацепил на себя свитер, ботинки — и всё равно колотило. И лишь когда разгорелся огонь, Аслана, устроившегося прямо около него, немного попустило. Из этого опыта он понял: купание в это время в здешних водах, отдающих тухлецой — выбор с вопросами. А значит, надо ладить плот, да такой, который выдержит и его, не заливаясь водой и не давая ногам мокнуть, и его скудный скарб. На котором и переночевать можно, и огонь разжечь. И чего тогда ждать? Вот топор, а вон — стволы. Самое время приступать к работе. И Аслан, поплевав на руки, приступил.

Но легко запланировать, а осуществлять — сложнее. Это ведь не просто срубить шесть — восемь стволов в полметра обхватом, а надо ведь и обрубить их по длине, и от сучьев обчистить, а главное — отволочь их на берег, где будет вязаться плот. А они, собаки, такие тяжеленные! И была б пила — было бы подспорье, а ты попробуй-ка, без должной сноровки помаши топором часок! Короче, минут через двадцать ладони Аслана уже представляли из себя кровавое месиво. Работать стало просто невозможно. А ведь он только начал! В сердцах, воздав хулу всем известным ему силам зла и его представителям, Аслан отбросил топор в сторону. Чего он добился? На земле лежал единственный ствол, а по его расчетам таких нужно не меньше шести. А лучше — восемь. А что бы он делал, не случись оказии найти топор? Аслан ужаснулся такой перспективе…

Выход нашёлся, лишь только стоило подумать. Изорвав на полосы исподнее бельё из рюкзака, Алкоев плотно обмотал ими свои истерзанные руки. Получилось что-то вроде импровизированных перчаток: рубить стало совсем неудобно, но и раны не усугублялись. Но работа пошла: и вот за первым стволом на землю рухнул второй. Таким макаром Аслан за пару часов повалил пять стволов, обрубил по длине и очистил от сучьев и веток, скидывая их в кучу — хвойные ветки на подстилку, сухие суки — на дрова. Всему придёт черёд!

Лишь справился с этой работой, как ливануло. Словно из ведра: пока перетащил свой рюкзак под раскидистую ель, успел промокнуть. В мгновение ока остров и сам начал превращаться в болото, костёр залило, мерзкая сырость забралась в каждую щелочку, в бороду, волосы, везде. Ну всё против него! Никак не желает отпускать Аслана этот край чужих, гадких болот! Рассчитывал отплыть ещё до вечера, чтобы к ночи преодолеть хоть какую-то часть пути — но вот тебе с твоими планами! Грешным делом Аслан уже задумался о некоей предрешённости своей судьбы — и правда, всё одно к одному. Сначала катастрофа, потом мертвецы, товарищ этот ночной — не пойми кто… И вроде бы выкрутился уже, забрезжила надежда на спасение. Но нет: даже погода против него. Вроде как кто-то всесильный, наблюдая за ним, ставит палки в колёса его, Аслана Алкоева, выживания. Но, слава Всевышнему, ливень также внезапно прекратился, как и начался. Над болотом повисла белёсая пелена тумана, а влажность ощущалась с каждым вдохом воздуха. Как ни старался Аслан, рюкзак намок, да и одежду впору сушить. Такими темпами верный путь к болезни. И бросив начатое, Аслан снова озаботился костром. Но тот разгораться не желал, всё намокло, стало противопожарным. Убил полчаса, прежде чем скудный огонёк наконец-то затлел, а когда разгорелся — попёр такой дымище… Переоделся в остатки того, что было в рюкзаке, а одежду свою развесил над огнём. Набрав воды, заварил чай… Вот тоже, а сразу и не придёт в голову: а надо бы воды накипятить, да остудив, разлить по пластиковым бутылям. Что пить в пути? Из болота?! Не хотелось бы. С другой стороны, тратить на это время жалко. Аслан задумал вязать такой плот, чтобы, с одной стороны, был грузоподъёмным, а с другой — маневренным, ибо кто знает? Где можно будет проплыть, где нет? И что тогда? Бросать его и вплавь? А если плави той — несколько километров, то что? Исходя из этого, решил вязать плот из самых толстых стволов, метра два длиной и в ширину также, уж как получится. Тогда прямо на нём можно и костёр разводить — и теплее, и, пока плывёшь, водичку вскипятить можно. И стоит терять время теперь, пока сам плот не готов?

Попеременно, вспотев словно конь, перетащил заготовленные стволы на берег. Разложив стволы на берегу, Аслан прикинул ширину. Пять — нормально, но шести будет вполне достаточно. Значит, свалить последний — и можно вязать. И выбрав сосну потолще, Аслан снова начал рубить…

Когда разложив стволы на берегу в правильном порядке, Аслан присел передохнуть, серый день уже перешёл на вторую половину. И спина, и руки нестерпимо ломили, а вывихнутое плечо — ныло. Хотелось одного: упасть и раствориться. Но каждая впустую потраченная минута — невосполнимая потеря времени. Не лежать надо, как бы ни устал, а работать, тем более, что конец уже виден. Осталось-то самое простое.

Но, логически поразмыслив, Аслан осознал — сегодня ему не выйти. Пока то да сё — уже вечер, а выходить в ночь — глупо. Так-то можно и ночью плыть, отслеживая свой путь по навигатору. Но мало ли чего там, впереди? Ночью тьма тут беспросветная, а днём видно как оно лучше. Тут справа обойти, там слева. А во тьме можно приплыть туда, куда… Нет, это не вариант. Переночевать тут, а с рассветом — в путь.

Но чем дальше рассуждал Аслан, тем сильнее нависали над ним мысли несколько другого порядка. Вот выберется он отсюда… Конечно, рано или поздно. А что там, за границей лесов и болот?! Что там происходит сейчас, пока он здесь, защищённый, в общем-то, безлюдностью? Откуда вообще взялась эта напасть с мертвецами?! Рассуждая логически, приходил к выводу: мертвецы эти и война взаимосвязаны напрямую. Скорее всего — бактериологическое оружие американцы применили по России, а что может быть ещё? Логично, других вариантов, в общем-то, и нет. Ход, прямо скажем, сильный: вся эта бактериологическая ерунда и дешевле, и эффективнее ядерного оружия. Более того, Россия — страна богатая, зачем хитрым американцам ядерная пустыня? Какая с неё прибыль?! Один геморрой. А то, что за кулисами каждой войны прячется экономическая подоплёка, Алкоев знал как дважды два четыре. Ночью разбудишь — выдаст как из пулемёта: «Война — наиприбыльнейшее коммерческое предприятие, когда-либо придуманное человечеством!». Во как. Но это-то понятно, непонятно что дальше. А дальше, видимо, американцы придут хозяйствовать. Хитро придумано: сначало население истребляет себя само, потом приходят новые хозяева и подчищают остатки. Это уже не война, это — геноцид. Тогда, видимо, надо всеми правдами и неправдами стремиться домой. Ичкерия, хоть номинально и российская республика, но всё же не Россия. Нужна она американцам, тратить на неё силы и время? Это вряд ли. Поэтому, возможно, что это тут, в России кошмар, а дома уже всё улеглось. Но мысли возвращались к покусанному лётчику и разум подсказывал: нет, брат, не надейся. Так теперь везде, по крайней мере — в этой стране. Но домой нужно в любом случае: там отец, брат, семья. Если всё так плохо тут, то как же там?! Конечно, он нужен семье, и надо как-то будет добираться. Найти машину, и… А с другой стороны, вышел ты из лесу — а уже всё закончено. Нет больше людей, одни мертвяки эти грёбаные. Может быть так? Может. Это, наверное, наихудший сценарий. Что тогда? Да жить, как-то жить. Но ведь в жизни так не бывает, ни совсем белого, ни кромешно чёрного. Так, чтобы совсем хорошо или хуже некуда — так не бывает. Бывает чаще — как-то средне. Применительно к ситуации — это как? Да как-то так: чтобы там ни происходило, люди остались. Сбиваются, скорее всего, в общины, противостоят злу этому. Где-то и армия: не зря русские уже заранее подняли хипиш, стали концентрировать и выводить куда-то подразделения. Это можно будет выяснить, и — туда, сражаться. Ведь если всё так, скоро явятся…

Терзая себя догадками, Аслан даже не представлял, насколько близко он подбирался временами к правде, и как далеко его относило от неё через минуту. Ещё не успели подкрасться вечерние сумерки, плот был готов. Крепко стянутый ремнями и проводами, он покачивался у берега, привязанный к осине. Последним делом Аслан забил в щели между стволами сучья, чтобы в пути не попасть в них ногой, выстлал плот толстой попоной еловых и сосновых веток, нарубил и погрузил дрова для костра. Срубил и подготовил две длинных берёзовых слеги — они будут использоваться в качестве шестов. Осталось лишь взойти на него — и можно в путь. Но это уже завтра. Он и не предполагал, сколько сил заберёт у него эта работа, и вот, в конце дня, их совсем не осталось. Вымотанный и выжатый как лимон, Аслан забрался под ель и уснул.

Алкоев рассчитывал, что сможет делать в сутки десять километров, но опять реальность оказалась против его расчетов. В конце первого дня пути он сверился с навигатором — вышло только семь. И это по чистой воде, да без остановок. А дальше снова начнутся топи, и как тогда? Еда, вытащенная из самолёта, вся вышла. Знал бы — был бы рачительнее, да все мы крепки задним умом. Итог первого дня — двадцать пять минус семь километров. Восемнадцать впереди. Если поднатужиться — можно за пару дней одолеть, в крайнем случае за три. Но что там впереди — неведомо. И Аслан решил идти, невзирая на ночное время. Поддерживал себя чаем из клюквенного листа и кофе из пакетиков. Но голод уже прочно занял место в его организме. Ночью темп сильно упал, к утру оказалось, что одолел лишь три километра, да к тому же ушёл с маршрута вправо. К тому же не спал, и так голодный, толкать плот вперёд, как вчера, уже не мог. Зря потратил силы и время драгоценные, получается. Да и болото изменилось: тут и там какие-то заросли травы, камыши, приходилось обходить их, маневрируя. Это тоже крало время. В итоге — пять километров за второй день. Осталось — десять. И каких! Самых сложных.

Ночь провёл на плоту, спал кое-как, да и встал с насморком и кашлем. Как ни крути, а купание в ледяной воде, стресс и отсутствие витаминов, да и вообще пищи — чего уж там! — прямая дорога к болезни. И не полежишь самозабвенно — плыть надо! Попил чайку, отправился. Одолел ещё пять километров к вечеру, но, глянув в конце дня на навигатор, ужаснулся. Он вплотную приблизился к топям, да и в поле зрения они уже попали в вечерней туманной дымке — полоса камыша с редкими островками впереди. Там, скорее всего, с плотом придётся расстаться. И дальше, невзирая на самочувствие, лезть в проклятую болотную жижу…

Проснувшись, Аслан понял, что находится на волосок от гибели. Его бил озноб, зубы стучали, нестерпимо ломила голова. Всё это накладывалось на общую усталость, адский голод и мерзкую сырость болотного утра. Тошнило. Вероятно, у него была высокая температура. Вот подфартило под конец! И что теперь?

Кое-как заставив себя подняться, Аслан попил воды, сгрёб оставшиеся сучья и развёл костёр. Рядом с огнём всё-же как-то спокойнее, надёжнее. Но он скоро прогорит, а что дальше? Потихоньку отталкиваясь слегой, Аслан приближался к стене камыша. Не было сил даже думать. Уткнувшись в заросли, Аслан завалился на плот, закутавшись в сырую куртку и подогнул ноги, словно младенец. Всё. Дальше — только пешком, но как идти в таком состоянии?

Очнулся ночью, состояние — то же. За время сна костерок прогорел, а плот отнесло в сторону, судя по его настоящей позиции в навигаторе. Да и батарея в чудесном гаджете уже на исходе. Собрав подмокшую хвою, Аслан попытался разжечь костёр снова, но не смог. Руки предательски дрожали… Завыв, словно волк, он рухнул на пол и снова заснул…

Поутру, когда он проснулся, светило солнце, ласково грея своими лучами. Слава Всевышнему — не болела голова, но кашель усилился, выворачивал наизнанку. Вариантов два: продолжать болтаться на плоту у камышей, или, собрав в кулак последние силы и волю, пойти дальше. В итоге, получался выбор: был шанс сдохнуть от голода на плоту, ничего не предпринимая и надеясь на скорое чудесное выздоровление, или лезть в текущем состоянии здоровья в холодную болотную воду, и сдохнуть действуя. Аслан выбрал второе, поскольку первый вариант никак не приближал его к искомой цели, и чуда отнюдь не гарантировал. Второй казался более рискованным, но при благоприятном стечении обстоятельств и щепотке помощи Всевышнего, которой доселе был к Алкоеву если уж и не благосклонен, то уж вполне нейтрален, оставшиеся километры он сможет преодолеть, и каждый шаг будет приближать его к цели. Главное — выйти к людям, а там….

Аслан снял ботинки и повесил их на шею. Глубина тут по пояс, но что будет дальше? Придётся нащупывать маршрут, а это значит времени уйдёт море. Обрезав ремень, привязал его к топорищу, закинул топор за спину на манер винтовки. Надел рюкзак, взял слегу и слез с плота в холодную воду. И пошёл…

Из болота Аслан выбрался лишь к исходу второго дня, со времени, как он покинул свой плот. Как, какими силами он смог сделать это — трудно объяснить. Промокший, с кожей, как у утопленника, похудевший, синий, он выбрался из болота в лес и даже не понял, что это случилось. Подобно умалишённому, Аслан, спотыкаясь, брёл по лесу, тыкая перед собою слегой, и лишь через полчаса понял, что она ему больше ни к чему. Тогда он отбросил её, и, упав на колени, вознёс такую хвалу Господу на родном языке, воздевая вверх руки, что, наверное, Господь, искушённый за века всякими хвалами, возносимыми ему с земли, должен был оторваться от своих дел и презреть на сына своего, коему попустил за последнее время испытаний сверх меры. Сверх всякой меры.

Отлёживался Аслан ещё сутки, прежде чем нашёл в себе силы идти дальше. Постоянно спотыкаясь, кашляя до рвоты, сжигаемый температурой, опираясь на обломок своей слеги, он продолжал свой путь. Представьте же его чувства, когда под конец дня он вышел из леса и в конце простиравшегося поля увидел крышу сарая! Он сделал это, он смог!

Он вышел, чёрт, он — вышел!!! Упав лицом на землю, он сгрёб своими истерзанными ладонями её в пригорошню, вместе с травой, каким-то жучками и поцеловал, вознося к небесам пылкую благодарность. За сараем, дальше — виднелись ещё крыши, а на пригорке — маковки русской церкви, голубые, с крестами. Ну всё, последнее усилие — и он добрался, а там люди, они помогут!

Но всё оказалось не так просто. Лишь он доковылял до первых домов, тут же понял — живых тут нет. А вот мёртвые — в наличии, но было поздно: мертвяки, в количестве пяти душ, уже учуяли его, и своей поганой, ломаной походкой, вытянув вперёд гнилые руки, пошли на него. Аслан опешил. Оглянувшись, он понял — спасения не жди. Деревня мертва, кругом — разор и разруха. Жители — эти мертвецы вот и есть. Куда смотрел? Собрав остатки сил, Алкоев снял со спины топор…

Он успел подрубить троих из пяти, стараясь держаться на расстоянии от нежитей, завлекая тех атаковать поодиночке, но со стороны дороги топали ещё покойники. Сколько же их тут?! Был бы Аслан здоров — он просто припустил бы от них, да и вряд ли попал бы в такой расклад: пробрался бы аккуратно, разведал бы. А тут на ногах бы выстоять да кашлем не подавиться. Медленно двигаясь, стараясь сохранять гаснущие силы, Аслан пятился, отмахиваясь топором, в сторону леса, обратно. Но Господь Всевышний велик и всеведущ. Это Аслан уже выучил: Он протягивает руку помощи в самый лютый, в самый безысходный час. А для Аслана этот час настал: красные круги в глазах — верная примета скорого обморока. И тогда гадай — как скоро к этой своре деревенских мертвецов присоединится обглоданное тело Алкоева. Тело, выдержавшее такие испытания, смогшее выбраться из таких мест, из которых среднестатистическому гражданину, не обременённому особыми навыками, опытом и инструментарием, выхода нет. Ах, как это неправильно — какая гримаса судьбы! Перенести столько, чтобы на самом финише слиться..

Но Всевышний надёжен как никто другой. Он не подвёл Аслана. Когда уже тот готов был смириться, со стороны деревни грянул выстрел, затем второй. Мертвяки, подобравшиеся к Алкоеву ближе остальных, рухнули, как подкошенные и принялись биться на земле. А из-за переломанного забора, перезаряжая двустволку, вышел усатый старик в гротескном наряде: в телогрейке, на рукавах которой были нашиты полосы из жести, в ватных штанах и мотокаске, расписанной языками пламени. Можно было бы улыбнуться, глядя на такого персонажа в любое другое время, но не сейчас.

— А ну-ка, сынок, постой-ка там пока. — махнул рукой Аслану старик. — А я тут сейчас…!

Перезарядив ружьё, старик вскинул его и влупил ещё дважды в подходивших мертвяков. Те попадали. Некоторые продолжали корчиться на земле, другие свалились кулями. Разрядив ружьё, старик закинул его за спину, а вместо него выхватил тесак.

— Ну-тко, давай сюда. Покромсаем их тута. — кивнул на топтавшихся в отдалении покойников он. — Вдвоём-то сподручнее!

Аслан на подгибающихся ногах, давясь приступом кашля, направился было к старику, но тот, осмыслив хабитус Алкоева, отмахнулся.

— Худой что ле? И-эх ты! Ладноть! Стой тама, да смотри, чтобы ещё кто не повыполз. На чистом месте вона встань! Мряки у нас дюже хитрые пошли.

Сказав это, старик бодрым шагом направился к оставшимся мертвецам. Те рыпнулись на него, но старик действовал чётко. Через пять минут все оставшиеся загробники лежали в пыли, а старик, бормоча что-то себе в усы, цинично кхекая, рубил им головы. Закончив там, подошёл к тем, подстреленным первыми, и проделал те же страшные манипуляции. Затем, скинув каску, вытер рукой лоб и уселся рядом с Асланом.

— Вишь ты. — растерянно развёл он руками. — С утра вроде чисто было на деревне, я проверял. А таперича снова явились… Откудова? Поди знай! Небось, как вчерашние — с Кимр приплелись. А я слышу — непорядок! Глянь-ка — а они мужика ужо осадили! А ну-ка, скинь хламидину-ка, дай осмотрю. Не покусали тебя часом упыри?

— Спасибо, да. — выдавил из себя Аслан, снимая куртку. — Нет, не кусали. Вот, гляди — целый я, да.

— Что — да? — не понял старик.

— Да — отец по-нашему… — вытирая лоб, пояснил Аслан.

— Ну я вижу, что ты нерусский. Одягайся. Дак откуда ты?

— Вон, из леса. — указал пальцем Аслан на тёмную стену леса перед собой.

— И что ты там делал? Нашёл время! Прятался что-ли? — ошарашено глянул на него старик.

— Нет. Самолёт наш упал там. — махнул рукой Аслан. — В болото. Ну вот, я оттуда еле выбрался… Сам с Ичкерии я. — пояснил Аслан, и когда понял, что старик не вкупил, добавил: — Из Чечни, по-вашему. Аслан меня зовут. Аслан Алкоев…

— Вот те на! — присвистнул старик. — Да я гляжу, ты совсем никакой. Ну-ка, вставай, пошли. Голодный, небось?

— Почти неделю не ел, отец! — воздел руки Аслан.

— О, это никуда совсем. Пошли, пошли, говорю. — затеребил расклеившегося под солнечными лучами Аслана старик. — Вставай, ну? А я тут потом… приберу. А меня зови Сергеем Витальичем. Протасов моя фамилия. Пошли, пошли, сынок. Сейчас я тебя покормлю и положу. А то ты совсем плохой…

Старик Протасов поселил Аслана прямо в церкви. По дороге пояснил ему, что сам-то он — сторож при церкви был, а как всё случилось, так и перебрался в неё окончательно из своего деревенского домика. Как пришли, притащил раскладушку, тюфяк. Постелил, помог раздеться. Аслана сморило, лишь прилёг, но старик явился с дымящейся тарелкой щей и большим шматом чёрствого чёрного хлеба.

— Погоди засыпать-то, Аслан. Давай-ка наверни вот щец пока, а к вечеру я картоху замостырю. — зашевелил его Протасов, подвинув сперва к раскладушке столик. — Давай, давай, поснидай, а там и поспишь.

Как только он учуял божественный запах еды, Аслана не нужно было уговаривать. Жадно черпая ложкой, он опустошил тарелку за две минуты и блаженно откинулся на раскладушку.

— Вот и ладно, вот хорошо. — бубнил старик Протасов, возвращаясь с кружкой горячего и какими-то таблетками в руке. — Теперь вот, прими антибиотики, да чайком запей — и на боковую. Тебе сейчас спать нужно. Завтра другим встанешь. Таперича, я заметил, такая ерунда творится странная — все хвори вроде как сами собой излечиваются.

Аслан проглотил снадобье, выпил чай и уже через пару минут провалился в небытие сна. Нормального сна — на кровати с подушкой и одеялом. Протасов ушёл, оставив его в тишине, по каким-то своим, неведомым пока делам, а со стен храма за спящим Асланом приглядывал весь собор Святых Земли Русской — не посчитаешь, стольких родила она, земля эта. И под покровом этой, пока непонятной Аслану благодати, он растворился во сне…

Старик Протасов разбудил его лишь к вечеру следующего дня.

— Здоров ты спать, Аслан! — качая головой, удивлённо сказал Сергей Витальич. — Почитай, сутки продрых! Ну как самочувствие?

Аслан слез с раскладушки протирая глаза. Голова кружилась, одолевала слабость. Лишь стоило начать двигаться, Аслана разбил приступ нестерпимого, выворачивающего наизнанку кашля. Попробовал встать — да куда там…

На столике дымилась тарелка пюре с большим куском плавящегося масла и тремя сосисками.

— Нормально, отец. Получше. — ответил старику Аслан.

— Ну а я что говорил?! — радостно развёл руками тот. — Теперь дело такое, хвори Божьим произволением сами лечатся. Я вот совсем хворый был — астма! А теперь, глянь-ко — где она? А гипертония моя — где?! Летаю! И тебя отудобит — дай срок! Но кашель у тебя плохой, такшта отлёживаться тебе ещё. Шутка ли — почитай, неделю в болоте обретался. И что ж ты хочешь?! Чтоб без последствий? Не. Я тебе и так скажу — по кашлю слышу, что воспаление у тебя. А где это видано, чтоб с воспалением люди по лесу безвозмездно бёгли?! Раньше ить мёрли от ево. А таперича?! Энто ладно, встать-то смогёшь? Пошли, в отхожее провожу, да умоешься. Глянь-кось в зеркало — сивый весь, ровно мерин. Затем, садись вот, наворачивай. А опосля — снова ложись. Воспаление — оно не хухры-мухры. Оно, конечно, таперича, не то, что вчерась… а всё же.

Протасов проводил Аслана в умывальню и сортир, тот справился. Затем, поддерживая под руку, привёл обратно, накормил, напоил и собрался было уходить, настрого запретив Алкоеву вставать. С чаем дал каких-то таблеток снова. Но, пока старик крестился, обходя иконы, Аслан позвал его:

— Дед Сергей! Ты дай мне что почитать. Книгу какую-нибудь. Спать не хочу — два дня сплю. Про Бога дай почитать.

— Вот те на! — обернулся к нему Протасов со щепоткой пальцев, замерших у лба. — Ты ж вроде нехрищённый?

— Ты дай, отец. Если есть… Нужно мне.

Старик, задумавшись, зачесал пальцами голову.

— А дам. Дело-то хорошее, а читай. Погодь-ка, я щас!

Пару минут спустя старик Протасов вернулся, неся в руках обёрнутую в платок толстую книгу — Библию. Аккуратно развернув тряпицу, протёр ею обложку, и протянул Аслану:

— Библия. Если уж на то пошло — с неё и начинать надо. — потом, задумавшись, добавил: — Да всё с неё надо начинать, раз уж так.

Присев рядом с Асланом на раскладушку, протянул руку:

— Дай-ка. Вишь тут как у нас: Библия из двух частей состоит: Ветхий Завет, это что, значиться, было до Христа, как Бог землю сотворил и что стало дальше, понял? Во-от. И Новый Завет — это уже про то, что было при Христе. — перекрестился старик. — Ты, сынок, с его и начинай, с Нового-то. Оно тебе понятнее будет так. А как осилишь, да поймёшь малька — можешь переходить и к Ветхому. Да ты читать-то могёшь по-нашему?

— Я хорошо читаю, дед Сергей.

— Вот и молодец, начинай. Только сперва Бога попроси, чтобы разум тебе дал, понимание! Хоть ты и нехрищённый, а времена сейчас такие, что Господь услышит. Мало народу осталось…

— Бог — для всех один, дед. — подумав, сказал Аслан. — Я знаю.

— Это ты верно говоришь — один. — кивнул старик. — Это люди все больно разные, а Бог — один. А что не поймёшь — спрашивай… Дак я пойду тогда…

— А куда ты всегда уходишь, отец? — спросил поднявшегося уже старика Аслан.

Тот застыл на полушаге и обернулся к Аслану.

— Я ж говорил тебе — я сторож. А таперича и не только в церкве — всю деревню сторожу. Я, почитай, до того, как ты вышел, един на всю деревню остался. У нас ведь как тут приключилось? Почитай, в одну ночь всю деревню сожрали мряки. Батюшко-то наш, отец Виктор, как началось, носился по округе, всё людей скликал. На утро-то и поймали его упыри. А люди что? Люди по домам заховались, кажный думал, что евоный дом — евоная крепость. Ан нет. Дорога тут у нас, а ежели знаешь, то мряки-то всё по дорогам идут. А ежели в сторону Гориц подёшь — увидишь, мост у нас тама. И речушка: аккурат поперёк дороги под тем мостом. Дак я и подумал — ежели мост разрушить, то как мряки к нам пойдут с той стороны? Никак, а ежели знаешь, оне воды — как чёрт ладана бояться, не вжисть в неё не полезут…

— Постой, отец. — перебил старика Алкоев. — Наш самолёт когда в болото упал, меня выбросило из него. Хвост отломился, я в нём был. Когда очнулся — смотрю, я в болоте. Я пополз, нашёл островок. Потом, через пару дней обратно пошёл, где самолёт упал. Он в болото упал, понимаешь? Пришёл я, а там — мертвецы. Наши ребята, из моего отряда. Я их снова убил — так надо было. Но не всех — всех не смог. Очень много мёртвых, как самолёт упал — погибли. И все там, внутри, понимаешь? Но я что хочу сказать: нормально в воде они были, а ты говоришь, что не полезут.

— Дак всё правильно. — снова подсел к нему Протасов и начал объяснять. — Почему так вышло? Оттого, что они ведь не по своей воле туда, в болото, попали. Так? Так. А ты понаблюдай их, как оне на воду реагируют. Те, твои, получается, в воде обратно вернулись. А другие — те, что к нам прут — воды не знают. Но — боятся, я тебе точно говорю… Поэтому вот и хожу кажен день — мост рушу. А как порушу — им сюда дороги не будет.

— А как же ты рушишь его, дед Сергей?! — удивился Алкоев.

— Да как? Выжду в лесу, когда их нету — и молотом колочу. Мост старый, ещё пару недель — и всё. Ну, а ежели прутся — отсиживаюсь. Порвут. Такие толпы идут с города иной раз — страсть Господня!!!

— Скажи, дед Сергей. — попытался увести разговор в сторону Аслан. — А что ты знаешь, в округе ещё люди есть? Не может быть так, чтобы все погибли ведь, да?

— Дак сам смотри, что у нас вышло. В одну ночь, считай, мряки деревню искурочили. А наши Сутоки-то — деревня не малая. И то… В ту сторону, считай, до самых Гориц пусто, леса идут. А коли мертвецы оттуда идут, значит, там уже всё…

— А с другой стороны? — спросил Аслан.

— А с другой, коли поедешь, будут деревни. Да мелкие все, понимаешь? Первая, что покрупнее — Ведново будет, да больно худое место там. С петровских времён колдуны одни… Добрый человек своей волей туда и не пойдёт ни за что. А там уж, за Ведновым, и Кушалино. И деревень вокруг полно. Там — могут…

— Так что ж ты тогда туда не отправишься, отец? — спросил Аслан.

— Дак а кто тогда тут смотреть останется? Я, почитай, тридцать лет тут, при храме… Да и неизвестно ещё — что там. — резко закончил сергей Витальевич. — А моя работа — тута. Её и буду делать. Встанешь на ноги — поможешь, но ты сперва встань. А оттудова, с Кушалино, тоже никто не является. Можа, тоже сгибли, а можа, как и мы тут, так и оне про нас думают — сгибли. Вот и не идут… Тут, вишь ты, все сгибли — и там, наверное. Да ты давай, кушай, Аслан! Вон, глянь, сейчас остынет всё. А тебе есть как следует надобно, вон, с виду серый весь. Силы надо набирать. Оно, конечно, теперь иначе, нежели раньше, но… Давай, налегай, короче. А я пойду, а порассуждаем с тобой потом. Когда отудобит. Понял, нет?

Старик, шаркая, ушёл — скрипнула и громко стукнула тяжёлая дубовая дверь в притворе. Аслан, превозмогая телесную слабость, уселся на раскладушке, рассматривая ложку. Аппетита не было. То ли оттого, что болезнь ещё вполне цепко держала его в своих корявых пальцах, то ли оттого, что дела, описанные Протасовым, не вселяли никакого оптимизма. Ну а чего он ждал?! Такой вариант событий он обдумывал, сидя в своём болоте. Вариант нехороший, близкий к худшему. Но и ныть — грех, чудом спасся. Теперь задача простая — скинуть оковы болезни, а у ж тогда можно и осмотреться. В этом новом, негостеприимном мире. Вдали от дома. Но и то — радоваться надо, на волосок от смерти был. И какой смерти!!!

Невзирая на отсутствие аппетита, Алкоев заставил себя съесть всё, и тарелку хлебом подтёр. Прожевав его, в изнеможении откинулся на подушку. Желудок с непривычки урчал, булькал. Накатывала послеобеденная истома… Пытаясь бороться с нею, а в её лице, если можно так сказать, и с самой болезнью, Аслан взял в руки книгу. Толстая! А текст мелкий… Что там говорил дед Сергей? Новый Завет, с него начинать? Ну так вот он. Пролистав книгу до нужной страницы, Аслан удивился — Ветхий-то побольше будет, а Новый — меньше четверти Библии всего. И начал читать…

Читал по-русски Аслан хорошо. Да и говорил на нём свободно, в отличии от большинства своих земляков. Спасибо отцу — тот ещё в школе требовал от сына, чтобы оценки по русскому меньше «пяти» домой не носились. За «четвёрки» — уже наказывал. Понимал отец, что без знания языка гнить в горах сыну всю жизнь. Уже в пятом классе заставлял его читать книги русских классиков и учить наизусть стихи Пушкина и Лермонтова. Напряжённая учёба в школе принесла свои плоды в юности — Аслан поступил в московский Институт стали и сплавов, и, наверное, закончил бы его, но… СССР закончился раньше. И началось…

Аслан изучал Коран уже в трезвом возрасте. Так уж вышло, что его семья не была особо набожной. Но и атеистов в ней откровенных не было, получилось так: вроде правоверная семья, но — без энтузиазма. Семейное отношение к исламу передалось и Аслану. Того огонька, а то и всепожирающего пламени, пылавшего в глазах его сверстников, а далее, и однополчан, у Алкоева не было, и имамы, реально участвовавшие в так называемой войне за свободу, стреляли недовольными взорами в спину молодого боевика. А всё было подчинено исламу, без намаза шагу не ступи. И Алкоеву, старавшемуся тщательно скрывать суть своего отношения, всё это было не по нутру. Но живя с волками, приходится и выть по-волчьи. Чем дальше Аслан погружался в жизнь рядом с ваххабитами, тем прочнее входил в неё и ислам. С какого-то момента стало естественным предварять каждое дело обращением к Всевышнему, и Алкоев с удивлением обнаруживал, как в сердце поселился покой и понимание правильности выбранного пути. Пути правоверного воина. В те дни Аслан изучал Коран и толкования каждый день, но эти книги всегда были слишком сложными, слишком непонятными для него. Искренне пытался разбираться, даже учил наизусть, но — каждому своё. Стать фанатиком веры — был, видимо, не его путь. Затем всё закрутилось, завертелось в жизни Аслана. Переход на сторону федералов, служба в команде Ямадаева, потом — у самого Рамазана… Ростки веры, давшие было скромные плоды, понемногу завяли. Но главное — вера в Бога, Всевышнего, Аллаха — в душе Аслана осталась. Но это была его личная вера, свободная от каких-бы то ни было догматов. Такая, какой он её ощущал. Это было понимание наличия и влияние на него, Аслана Алкоева, великой, неведомой силы извне, которая вела его по жизни, помогала, поддерживала, оберегала. Были дни, когда сомнения в её существовании наваливались на него и увлекали в бездны безверья, пустоты ничего. Затем сменялись они искренним, живым влечением к ней, и тогда Аслан старался жить правильно, не творить ничего плохого, быть радостным и помогать людям. Такая вот каша была внутри Аслана Алкоева до той ночи, пока старый, терзавший его вопрос не получил ответ из уст неведомого ночного посетителя. И кто знает, чем бы закончилась эта болотно-лесная одиссея Аслана, не услышь он его?!

И вот теперь, держа в руках Библию — книгу, отношение к которой у правоверного мусульманина должно быть чётким и ясным — он ощущал, как снова в глубине груди затлел тот самый уголёк сомнения. Признавая факт наличия Бога, Аслан совершенно не принимал того, что религия, как некий институт, может сообщить ему какое-либо откровение по вопросу его, Алкоева, веры. Иметь свою веру, эксклюзивную — это комфортно. И необходимость принимать и соглашаться с постулатами её отправления — кажется лишним. В сомнениях Аслан погрузился в чтение Книги…

И через час остановиться уже не мог.

В начале, Бог, требовавший не крови и мести, а любви и самопожертвования, показался ему слабым. Что это за Бог такой у русских?! Но далее, читая и вникая в историю жизни Христа, его крестного пути, деяний Апостолов, он проникался медленно приходившим к нему пониманием. Жертвы Иисуса, его искушения, чудеса, творимые им, его Заповеди — всё увлекало чеченца, и читая, он задумывался, сопостовлял с тем, чему учили его. Нет, это не было слабостью, это была Сила, величайшая сила, явленная однажды и не посрамлённая никем по сей день. Особо, чуть ли не до скупой слезы, расстрогала Аслана история Савла, известного как Апостола Павла, любимого ученика Христа. Не отдавая себе полного отчёта, Аслан сравнивал свою жизнь с его, ведь Апостол изначально был гонителем последователей Иисуса, но по слову его прозрел, и явил пример такого труда Богу, что аналогии и не сыскать. Заповеди Христовы также стали для него удивительным открытием: вот она правда, по которой должен жить любой человек, независимо от национальности, статуса, возраста. И вот ещё что понял Аслан: в основе своей, и Библия, и Коран учат практически одному и тому же — любви к Богу, любви к людям, доброй, праведной жизни. Так в чём же тогда разница? Почему, сколько себя помнил Аслан, ислам всегда противопоставлял себя христианству?! Если истина одна — её не может быть две, и правда с добром не раздвоится. И эта рознь — не от Бога, она от людей, из самых глубоких и потаённых пещер худой человеческой сущности. И не к Богу стоит воздевать руки, когда льётся кровь, а глядеть внутрь своего «я», поскольку зло обжилось именно там… Отрываясь на малое время от книги, чтобы обдумать, представить себе с закрытыми глазами тот или иной эпизод, Аслан снова возвращался к чтению.

Так прошла неделя — или около того. Прочитав от корки до корки Библию, Аслан жадно углубился в Жития Святых, труды подвижников церкви, наставления мирянам, выложенные на столике перед его ложем стариком Протасовым. К этому времени Христос для него стал уже вполне реальным, живым человеком, и мудрствованием о том, был ли он реально, жил ли — для Алкоева такого вопроса уже не стояло. Он даже не задумывался о нём ни разу, он просто читал, воспринимая прочитываемое крайне серьёзно. Глубины древней православной религии потихоньку становились понятными, странные и непонятные вещи — ясными и определёнными. По мере вживания в этот мир, болезнь Аслана медленно отступала, кашель, изводивший его в первые дни пребывания тут, терзал всё меньше, а тут и стих. Несколько дней назад Аслан удивлённо осознал, что вывихнутое при аварии плечо уже не болит, сустав вполне свободно движется, и, что странно, первой реакцией на это открытие было благодарение Богу:

— Слава тебе, Господи! — выдохнул Аслан, и сам себе удивился, насколько по-православному прозвучала эта благодарность.

Остаток дня Аслан бродил по храму, вглядываясь в иконы, образа и роспись на стенах и потолке. Они уже не казались ему чужими и незнакомыми. Вот Николай-угодник, вот — Сергий Радонежский, вот тут — Святитель Пантелеймон, рядом с Казанской. А росписи… все эти сцены, он читал о них, все они знакомы! Аслан бродил, вглядываясь в эти лики, и думал. Много думал.

А когда старик Протасов вечером заскрипел дверями, вернувшись со своей «работы», Алкоев огорошил его:

— Дед Сергей, а какой сегодня день, а?

— Да какой? — почесал жидкие волосёнки Протасов, на лице которого уже оформилась белая, благообразная бородка. — Седьмое октября, вроде как. А ты что же — встал? Ну, как ты?

— Да слава Богу. — ответил Аслан. И вдруг резко спросил: — Что надо, чтобы креститься? Хочу!

Сергей Витальич даже опешил как-то. Удивлённо зыркнул на Алкоева, медленно опустился на лавку.

— Вот те на! — почёсывая бороду, удивлённо выдохнул он. — Дело-то хорошее… да как?! Батюшка, ить, нужен…

— Ты крести меня, дед Сергей. — выдал Аслан. — Я читал там… в книге. Если совсем плохие дела, угроза жизни там, или ещё что, если и священника нет — всё равно можно. Нужен человек крепкой веры, знающий чин.

Старик молча глядел в пол, сидел так минут пять, а Аслан — ждал. Потом Протасов поднял на него глаза:

— Это можно, да. Раз такой случáй, то… Вот только креститель из меня никудышний. Грехов на мне, что блох на дворняге. И-эх! Ты бы знал только, как тянут оне…

Но Аслан перебил его рассуждения:

— Мы двое живые. Я и ты, отец. Крести меня, прошу. Ты веру имеешь.

— Я-то имею, сынок. Да в душе — отхожее место имею тоже. Давай-ка вот что: околемаешься, пойдём с тобой в Кушалино. Там большой храм, и батюшка святой, почитай, жизни. Монах. Тогда… — хотел продолжить свою идею Протасов, но Аслан закачал головой.

— Нет. Ты меня крести, отец. Сам говоришь, не знаешь, выжил там кто, или нет. А если нет… каждый день теперь смерть встретить можно. Крести меня.

— Ну что тебе сказать, упорный?! — махнул рукой старик. — Окрещу. Как можно отказать, когда вокруг конец света? Может завтра и… эх! Готовься. Ну-ка, вот, это почитай…

— Да готов я. — остановил старика, пытавшегося найти брошюрку на столике, Аслан. — Всё выучил.

— Выучил? — ехидно посмотрел на него дед Сергей. — Ну тогда скажи мне, на чём наша вера стоит?

И Аслан назубок прочитал ему Символ Веры. Выслушав, старик, кивнул — молодец, мол. Но снова спросил:

— Ну, а главное-то что?

— Любить Бога больше себя самого. Людям помогать бесплатно. По заповедям жить. Не грешить… — начал было перечислять правила богоугодной жизни, но Протасов остановил его:

— Это всё так, всё верно ты выучил. И разобрался. Послушай теперь, что Серафим Саровский в наставление православным сказал, да накрепко запомни. В этом и есть вся цель жизни мирянина. Да и инока тоже.

«Стяжи дух мирен — и тысячи вокруг тебя спасутся!» — воздев палец доле продекламировал с огнём в глазах Протасов. — вот тебе истина, Аслан. Держись её. В ней — все заповеди Христовы. Но это непросто, ой как не просто. Ну да ладно, что уж… Постись три дня, Аслан. А теперь — давай-ка спать. Утро вечера — мудренее…

В то утро Протасов поднял Аслана по первой зорьке. В окна храма глядела тьма, и они первым делом разожгли свечи и лампады. Храм осветился мерцающим тёплым светом. Сам Протасов был одет в простую чёрную рясу, с шитой золотом епитрахилью и поручами поверх, и Аслан удивлённо спросил:

— Отец! Разве ты священник?

— Был, сынок. — помогая подняться ему, ответил Сергей Витальич. — Был когда-то. Да жизнь так сложилась, что…

— Так почему же ты… — спросил было Аслан, глядя во все глаза на торжественно одетого, такого незнакомого теперь старика, но тот приложил свой палец к его губам.

— Потом, Аслан. Всё потом. А теперь ступай-ка вот сюда, к купели.

Перед Царскими вратами, на двух табуретках, стоял серебряный тазик, и Протасов подвёл Аслана к нему. Зажёг три свечи по краям, подвинул столик с большим оловянным крестом на нём. Босый, лишь в майке и исподних кальсонах, стоял заросший бородой, со склонённой головой Аслан Алкоев перед иконостасом. Сергей Витальевич, взяв его за плечи трижды дунул ему в лицо, и трижды же перекрестил, затем, поставив Аслана на колени, возложил руку на его темя.

— Господу помолимся! — изрёк Протасов, и начал читать:

— О имени Твоём, Господи Боже истины… — полилась первая молитва чина, а за нею все три запрещения. Аслан послушно стоял на коленях, вслушиваясь в слова, переживая происходящее сним сейчас.

Молитвой «Сый Владыко Господи…» Сергей Витальевич закончил чин и снова трижды крестообразно дунул на Аслана.

— Измени из него всякаго лукавого и нечистаго духа, сокрытого и гнездящегося в сердце его! — трижды возгласил старик, и, подняв Аслана, молвил:

— Повторяй за мною! Отрицаюсь от тебе сатана, всех дел твоих, всех ангелов, всего служения, и всея гордыни твоея! Отрицаешься?

— Отрицаюсь! — выдохнул Аслан и плюнул в сторону запада.

— Сочетаюся тебе, Христе, Боже наш, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Сочетаешься?

— Сочетаюсь!

И оба они начали читать Символ веры…

Затем Протасов трижды окунул его головой в купель, перекрестил, и поцеловал. А потом, отойдя, вернулся с чистой белой рубашкой.

— Вот тебе, от меня, на крестины. Чего ещё подарить тебе? Надевай-ка, дай Бог в пору!

Рубашка оказалась маловата, жала в плечах и под мышками, еле застегнул её Аслан. Протасов надел ему на шею простой крестик на тесёмке…

— Ну всё. — улыбнулся старик. — Теперь ты наш. Потому и завтрак у нас сегодня праздничный…

На завтрак был чай и хлебцы с вареньем. Аслан торжественно прихлёбывал, ощупывая крестик на груди, и слушал грустную историю жизни старика Протасова. А тот со слезами на глазах рассказывал, что он из церковной семьи, что дед его был дьяконом, отец священником, как расстреляли их в лихие годы на глазах всего посёлка, про то, как ушёл трудником в монастырь, стал служкой, был пострижен, рукоположен, про первый приход, про уголовное дело и тюрьму, как скитался потом по Прибалтике, скрывая то, что он батюшка, как работал где и как придётся, как прибился, почти спившийся к незнакомому молодому батюшке, и тот привёз его сюда, в Сутоки, и как работал все эти годы сторожем. И как скрывал от благодетеля своё священство…

Старик плакал, обхватив свою голову руками, и его слёзы капали на сухарь, намазанный вареньем. Чай остыл, а Аслан гладил старика по голове, понимая, что перешагнул он, чтобы даровать ему, Алкоеву, крещение. Он не знал, что сказать, чем утешить старика, не было слов. А тот бранил себя, самыми последними словами бранил.

— Ну ладно, батюшка, ладно. — сказал Аслан. — До слёз сейчас? Всё изменить можно…

— Ну-ка, постой! Как ты меня назвал?? Батюшка?!

— Да.

— Какой я тебе батюшка!!! Сторож я церковный, бездна греха! Отщепенец, пьяница и трус — вот кто я!

— Э нет, отец Сергей. Ты священник — вот кто ты. Если стал — это навсегда, да? Мало ли, какое пути даст тебе Бог! Всё равно, ты — священник. Вот и будь им. Как сегодня. Ты сегодня себя видел, нет? А я видел. Такой ты настоящий. Вот и будь таким. А мне не рассказывай, что жизнь тяжёлая. У меня тоже тяжёлая. Я, может, Родину свою предал, знаешь? Кто знает, как кто к Богу должен придти?! Пока живой, можешь всё изменить, что должен. Когда мёртвый — нет. Вот и меняй, батюшка. Прости, если не уважительно говорю…

— Верно, верно всё, сынок. — смахнул слезу старик. — Надо, надо менять. Вот закончим с тобой мост ломать — и пойдём в Кушалино. Верю, там люди есть! Паду в ноги отцу Паисию — всё расскажу, во всём повинюсь! Слово-то с амвона худым не бывает! Кто теперь человека наставит, в эти-то времена?! Токмо священник!

— Вот это верно говоришь, отец! — кивнул Аслан. — Пойдём. И я с тобой пойду. И всё расскажу им там — какой ты, и кто ты. А завтра с тобой, помогать пойду. Вместе этот мост твой на кирпичи разберём!

Следующие дни, с самого утра, помолившись, Аслан ходил со стариком на мост, и, отобрав у того молот, крушил полотно. Старик далеко не продвинулся — работы было много. Но с приходом Аслана сдвинулась и она, с каждым днём всё шире становилась дыра в мосту. В один из дней, возвращаясь в храм, старик дёрнул Аслана за рукав.

— Пошли-ка со мной. Ещё один свой грех покажу.

Он привёл его в деревню, открыл дверь в покосившийся домишко, и провёл внутрь. Аслан недоумённо посмотрел на старика:

— И что тут?

— А вот. — нагнулся Протасов, открывая лаз в подпол. — Глянь.

Аслан глянул — и обомлел: в подполе рыскали мертвецы. Клацая зубами, они пытались ухватиться за лагу пола — три мертвицы и мальчик-подросток.

— Что это, отец? — отшатнувшись, вскрикнул Аслан.

— Соседи мое, сынок. — утёрся обшлагом телогрейки Протасов. — Я им сюда заховаться сказал, да только не знал, что мальчонка-то, Вадик, укушенный уже. Ну и вот…

— Надо их упокоить, отец. — заключил Аслан.

— Вот я тебя и привёл, оттого, что надо. Понимать — понимаю, а не могу. Рука не подымается. Соседи они мое… Вадик на глазах рос. Я ж ведь по-хорошему хотел как, Аслан! А оно вон как…

Аслан закрыл погреб и почесал в бороде. Подумал, затем сказал:

— Ты вот что, отец… Ты иди, а я догоню. Понял? А ружьё — мне оставь…

Протянув Аслану ружьё и патронташ, старик, завыв и прикрыв глаза рукавом, вылетел из дома. Вослед ему грохнуло два выстрела, а чуть погодя — ещё два…

Сергей Витальевич Протасов не успел разломать свой мост, он не дошёл с Асланом в Кушалино. Через три дня он погиб, разорванный мертвецами.

Они вышли из леса, прямо за спиной стучащих молотами мужиков. Их было много, достаточно, чтобы порвать их обоих. Старик спустился с насыпи по малой нужде, тут в него и вцепились. Хитрые твари прятались в подлеске, а со спущенными штанами быстро-то не побежишь… Аслан лишь услышал сдавленный, нечеловеческий крик, подхватил двустволку… Но они уже выбирались на дорогу, мерзкие, гноящиеся бездушные твари. Аслан медленно отступал, зная, что выстрелит лишь дважды. Времени на перезарядку ему не дадут. Протасов истошно орал внизу, пока его жрали, а Аслан ничего не мог сделать. Мертвецы шли на него, а он отступал. Когда крики старика утихли, заорал Алкоев:

— Ах вы бляди поганые! — и разрядил оба ствола в головы подступавших мряков. Несколько тварей рухнуло. Но Аслан не стал испытывать судьбу: взяв бесполезное ружьё за ствол, он вдарил прикладом по башке ближайшего мертвеца. И побежал…

К вечеру он вышел на переложскую заставу кушалинского анклава. Мужики подивились, осмотрели его, напоили чаем и отвезли в Сельсовет, где и передали Рускову с Паратовым.

Через два дня встретил Фёдора Срамнова…

Наутро Фёдор с Иваном и Ильёй поднялись засветло, ещё до петухов: день обещал быть исполненным важных дел. Во-первых, аккурат после службы постановили провести совместное совещание сельской общины с людьми Звиада. Во-вторых, до этого, необходимо провести инвентаризацию всего того, что приволокли с Лихославля и сдать в службы по принадлежности: технику — в МТС, хабар и продукты — Тине, предметы культа — в храм; да внимательно проследить — Пётр Василич, невзирая на успехи рейда, в оконцовке всё одно с Фёдора спросит. Поскольку с вечера всю технику отогнали на стан, разгрузку почли правильным учинить с утра, но чем чёрт не шутит: Фёдор отозвал Парата, вырвав его, можно сказать, из рук сельчан и настоял на том, что пару человек к транспорту приставить на ночь всё-же не помешает. Мало того, необходимо доложить отцу Паисию о наблюдавшемся феномене Фигуры и, таки, наконец пролить свет на её деятельность — сбор душ, если конкретно — о котором, по сию пору, на Селе имелись лишь домыслы. Ну, а самое насущное — успеть переговорить со Звиадом до совещания. Сильно запал в голову тот разговор с капитаном, ночью, в мёртвом Лихославле. По опыту Срамнов знал: свойство людей — ляпнуть что-то, а потом — на попятную. Капитан — человек незнакомый, кто его знает — что успел передумать за прошедшее с момента того разговора время? Поэтому для Срамнова и важно расставить точки, найти канву, цепляя которую можно будет на совещании обсуждать дальнейшее взаимодействие с военными. Перспективы — огромны, сулят многое. Главные из них — окончательное избавление общины от топливного голодания, возможность разжиться серьёзным вооружением, техникой. Ну, и главная возможность, о которой Срамнов предпочитал пока помалкивать — памятуя об обстоятельствах на авиабазе в Торжке, убедить вояк перебираться к ним, в Село. Об этом с ходу, вот так запросто, заикаться не стоит — но мостки начинать наводить надо уже. Эх, удайся этот замысел — и Село, подрубленное в самом начале Бедовых времён трагичным тверским рейдом Алпатова, наконец, сможет выдохнуть. А что тут нереального? Всё к тому. Как ни крути в зубах карандаш, но одно очевидно — времена на дворе такие, что людям хочешь — не хочешь, а объединяться сам Бог велел. Но сам Срамнов такую подачу выполнять не может — не по Сеньке шапка. Рылом и статусом не вышел. В Селе и постарше фигуры есть. И хотя на сельских совещаниях стул за ним забронирован, официально-то он лишь старший в группе «лесных». По последним делам, казалось бы, можно и посиять — да надо ли? Всё лучше, если идею изложит на совещании кто-то из набольших — Русков или тот же отец Паисий. Так-то оно так, да сперва предстоит их в эту идею погрузить, да лучше обоих сразу. И если, зная отца Паисия, Фёдор был уверен в том, что старый батюшка мигом отыщет главное, то со стариком Русковым у Срамнова были вопросы. Пётр Василич — старикан упёртый, ретроград он. Не то, чтобы твердолобый либо ретроград, нет. Просто ему время нужно, повертеть вопрос и так, и эдак. Нет в нём батюшкиного дара выделять из огромадного круга проблем и вопросов важнейшие, стратегические. В сельских делах он, конечно, дока… А вот разглядеть с ходу то, что принесёт дивиденты в будущем — пока не осязаяемые чётко, неявные — старик с ходу не способен. Как и многим, чтобы вникнуть в суть, ему нужно время.

А времени нет.

Поэтому план на сегодняшний день у Фёдора таков: Звиад, отец Паисий, совещание. Помоги Господи, слишком наглое замыслил. Как бы не обгадиться.

— Чё, братан, досыпать пытаешься? — хлопнув по плечу друга, подсел с чашкой дымящегося чая за стол Ваня. Фёдор дёрнулся от неожиданности, распелескав свой на стол. Погружённый в размышления, он даже не заметил как Иван подошёл.

— Чёрт, Вань, чё такой резкий с утра?! — дёрнулся Срамнов. — Какое досыпать…. Думаю сижу.

— О чём? Если не секрет?

— Не секрет.

— И чего придумал?

— Тебе занятие придумал пока. Ты вот что: бери ребят наших, и валяйте контролировать, что с транспортом и хабаром. Всё сдашь Тинке под опись, ну, а с техникой пусть теперь у Волчка башка болит. Политыч пускай церковное сдаст духовным. Ну, и короче, смотрите там…

— А ты-то?!

— А я, Вань, пару бесед до собрания запланировал. Сейчас допиваю — и к воякам сперва, а потом надо бы с батей переговорить. До собрания… Илюх! Слышь! Дуй-ка в гараж, мотик раскочегарь. Пусть погреется, давно не заводили.

Илья, тихо примостившийся с чашкой чая и бутербродом на другом конце стола, поднялся.

— Щас, допью только, дядь Федь!

— Дуй, кому говорю! После допьёшь!

Илья недовольно поплёлся в дом за ключами от гаража, буркнув что-то себе под нос. Иван, положив руки на шею, картинно хрустнул позвонками и прищурившись, подогнув голову, глянул Срамнову в глаза.

— Чё ты?!

— Чую, скрываешь ты что-то от друга, Срам. Ох, бля, скрываешь! Точно чё-то задумал такое.

— Может — и задумал.

— Но с другом — не поделился!

— Пока не поделился, Вань. Пока.

— Ладно. Давай выкладывай — чё там у тебя, в голове.

— Чё пристал, как банный лист к жопе? Всему своё время. Говорю же: надо переговорить сперва.

— А чё ты такой нервный?! Переговори. Я что — против?! О чём речь-то хоть?

— Короче, если в двух словах, — начал, решившись изложить свои мысли другу Фёдор, однако продолжить у него не получилось.

Нервно хлопнула калитка, и спустя несколько секунд, перед ними предстали взмыленные, нервно утирающие пот со лбов старик Колычев и Степан Политыч.

Самость!!! Вот он, самый что ни на есть, лютый-то бич наш! Через него и деется в сердцах да душах наших та самая сатанина детель, на которую воюет, не зная покладу рук, Церковь-то наша, Православная! Да всё тщетно: как пришли в этот мире во грехе, так с ним ко Господу и отходим. И конца, и краю сему правилу нет. Ох, лют ворог человеческий вековечный, ох лют! А как продуман: аки змий в пяту жалит; и не знаешь, когда подкараулит. А подкарауливает каждого; ране-то и подкрепче люди были, и духовно, и физически — а всё ж падали и они. А уж нам-то… грех и рассуждать. Церковь-то воюет, а всё ж, и в Церкви нынче люди те же. Плотяные. Плотяные, как есть. Внутреннего своего — Божьего человека — многие ли взыскали?! Нет; горе нам по делам нашим. И в малом самость эту свою не можем уязвить, гордыню нашу проклятую — чего же на большое замахиваться?! Сиди вот — как теперь — в разрухе, вполне заслуженной; поддерживай утлый костерок, да моли Господа, чтобы случись что, себе душу забрал, а не оставил тут, в сокрушённом уж дотла мире, на пагубу, бродить неприкаянно в лютом голоде, тщась напитать гниющую плоть от подобных тебе. Страшны, неподъёмны грехи наши, каждого в частности, и вкупе — соборные. А всё ж, кара Божья, о коей, не зная устатку, твердили Святые Отцы наши, со времён оных — куда как страшнее! По Сеньке и шапка: всё нам поделом! Когда душою-то да правдой заниматься было золотое время, мы его на что тратили? А теперь уж всё: отзвенело лето золотое наше, пришёл срок и зимнюю стужу терпеть. Да Господа причитаниями не гневить — и так Его терпение вышло всё.

Что ж за люди-то мы такие?! Что ни подумай, что ни почни, куда ни глянь — всё ко греху, и ко греху единому. Казалось бы, известно: покуда жив — всему радуйся, да Господа благодари. А мы что ж? А мы всё те же: сами гневаемся и Господа суетой своею ещё более гневаем. И в малом грешим, и в большом — да вот ту же погоду хоть возьми. Сколь не понукай себя на терпение, а оно уж иссякло. Хилые стали духовно, не чета предкам — те и не такое выдерживали, крепились и духом не падали. И вот, наш черёд. А мы?!

А погода меж тем и вправду разгулялась. Через половину марта уж перевалило, а зима всё не унимается. Вроде как Бог, вконец ополчившийся, решил и в малом угнетать проштрафившийся плод созидания Своего: враз мир сокрушив, добавляет горстке упорных и мороз с метелями. Вон как через покосившуюся воротину-то снегом закидывает!

Шалый ветер бросил в лицо кутавшемуся в старую одёжину батюшке очередную порцию мелкого, как крупа, снега, и отец Зосима, перекрестившись, утёр лицо перчаткой с обрезанными пальцами — так-то сподручнее и посох в дороге держать, и с делами управляться. Утеревшись, старик, изрядно похудевший — и на чём только одежда-то держится? — подложил в начинающий чахнуть костерок несколько щеп, нарубленных загодя братом Глебом ещё с вечера. А теперь уж ночь; кто ж его знает — который час? За стену и нос не высунь: вмиг обморозит. Единственные часы у брата Глеба — одного из двух иноков, покинувших надёжные стены обители вместе с отцом Зосимой; а он давно уж отправился на разведку, да всё никак не вернётся. Как бы не худое что приключилось! Ну да брат-то Глеб — крепкий, здоровенный муж, словно буйвол. Да и топор его при нём, он с ним не расстаётся. Ежели мёртвые настигнут — ещё не беда, а ежели — бесы?! Помилуй Господи!!!

— Софроний, сынок! Глянь-ко — не идёт Глебушка? Что ж такое-то, как бы не случилось что… — позвал старец своего верного келейника. Когда батюшка благословил его оставаться в монастыре, уходя, Cафроний пал на колени перед духовным отцом.

— Помилуй, батюшка! А только волю Вашу на сей раз не выполню! С Вами пойду! А иначе не будет!

С Софронием в путь напросился и брат Глеб, из новых монахов, отбывавший свои послушания при монастырском гараже. Скромный сам и мастер на все руки, нравился он старому архимандриту. А тут пришёл, поклонился:

— Тоже пойду. Вы, конечно, батюшка, великой воли человек; не то, что я. Однако и испытания предстоят, по всей видимости, великие. Вон что за стенами-то творится. Посему, не могу Вас отпустить так вот. А я хоть и худой монах, а всё же армии пятнадцать лет за плечами. Чем могу — пособлю в пути. Не отказывайте!

Долгие вечера готовились к пути. Отец настоятель призывал к разуму:

— Отец Зосима, ну подумай же! Куда в зиму-то теперь?! И дорог-то нет! Вот подожди до весны хоть. Как растает — тронетесь. Сам видишь, какие зимы-то теперь, хоть прошлую вспомни! В смерть ведь идёшь!

Но отец Зосима был твёрд в своём решении:

— Да что ты, отец Тихон! А то сам не ведаешь, что так и так все в смерть идём. Одни ране, другие позже. Но зная то, что сделать ещё что-то можно успеть, не могу оставаться праздным. Пойду. Бог поможет.

— А вот скажи мне, отче: не может ли быть так, что книга сия есть элемент сатанина промысла? Как мы можем быть уверены, что то, что написано в ней, не от врага исходит?! Мы с нею носимся тут, как курица с яйцом, уже седьмой год… Вот время-то летит, а? А растолковать смысл, всё ж, до конца так и не смогли…

— Тихон… и того, что смогли — изрядно хватит. Разве нет?! Ну как можно нам быть в затворе теперь-то? Эвон ведь. Считай хоть на пальцах: сколько времени осталось отпущенным, коли мы правы с тобой в толкованиях наших? Надо торопиться: выходит время. Не усердствуй — теперь пойду, как решил.

— А ежели — нет?! Вспомни — скрытый смысл сего писания мы искали с тобой по косточкам, да по крохам, интуицией лишь одной руководствуясь. Подумай: какова причина сокрытия текста того более, чем на полтора века, от Церкви? Да и достался он тебе, мягко говоря, странными судьбами.

— Не терзайся сомнениями, Тихон. И меня не блазни. Не сделав, шагов не придприняв — насколько горше будет знание того, что мог, да не осуществил. Сам знаешь: проверить можно лишь, к сроку поспев. Тут и вскроется тогда, правы мы были с тобой, или ошибались, подверженные искусу. А видишь сам — сбывается, сбывается речённое монасем тем, мир его душе. Надо идти. А идти мне — тебе нельзя; обитель на тебе. Всё ведь решили, что ж ты теперь?!

И воистину, неисчислимое количество вечеров провели отцы настоятель и духовник в монастырской библиотеке, тщась растолковать и хронологически привязать пророчества неизвестного монаха. Труд адов, иначе не скажешь: годы и погоды не пощадили хрупкую книгу, многие страницы сотлели, изгнили; другие, щедро траченные сыростью, навеки спрятали написанное на них от глаз. Море трудов и свидетельств перелопатили батюшки, и выходило так: книга сия являлась копией, а отнюдь не оригиналом, вручную переписанная братом-писарем Соловецкой обители в 1876 году. Другие свидетельства, именующие текст «прорчествами конца времён Евлогия, что со Смоленщины», временами попадались и в более поздних трудах святых отцов, историях обителей. Последнее, найденное отцами свидетельство, датировалось 1918 годом, когда некий брат Георгий составлял своему архиерею список книг и утвари, реквизированной большевиками в Николо-Ахангельском монастыре. В наше время следы труда терялись, и где бы не искали они, уже более не всплывали. День за днём, крупица за крупицей, распутывали они таинственную нить пророческих видений монаха, жившего неизвестно где и оставившего после себя лишь этот таинственный труд. Некоторые строки пробирали отцов до дрожи своими ужасающими предсказаниями, в других достаточно ясно раскрывались сроки грядущих событий. Нет, даты и время, конечно же, проставлены не были; структура текста была иной. Времена наступления событий указывались провидцем в привязке к другим, между иными очерчивались интервалы.

Вот такие строки следовали, например, за теми, которые описывали явление в мир прожорливых тварей из-за гробовой доски — ходячих, вечно алчущих мертвецов. Как-то само собой, нормальная монастырская характеристика опочивших — «покойные» — отошла в прошлое и забылась за ненадобностью. Покоем для мертвых более и не пахло. А всё это, и многое иное, исполнившееся уже позже, было изложено неизвестным монахом и растолковано отцами Зосимой и Тихоном. В ходе трудов и набрели они на полуистлевшие строки:

Как прочли отцы-иноки эти строки, до дрожи пробрало каждого. Истово крестились. Наложенное на открытые ранее, пророчество неведомого монаха многое поставило на свои места для отца Зосимы. Словно прозрел вмиг старец. Помолившись в молчании, старец молвил своему замершему в некоторой растерянности настоятелю:

— Вот, Тихоне. Вот оно — и главное, видимо… Зри: книга у нас руках, и не ошибусь, коле предположу — навряд ли кто иной владеет знанием. Посему получается — я и есть тот «старик»…

— Не торопись, отче. Страшные строки; однако, думается, предстоит нам ещё поработать с тобою над текстом, весьма и весьма.

— Полно тебе. Дальше уж и не прочесть… Изгнило всё.

— Да, дальше тьма… Но вот что: мы с тобою, как ты пришёл ко мне с нею, с книгой — решили тогда сохранить сей текст в тайне от других. Я думаю, правильно решили. Но всё же, вспомни — в нашей обители целый цех реставраторский. Многое братьям по силам было и ранее. Так что — может срок призвать отца Александра?

— Тебе решать, батюшко. Всё в воле твоей. Как скажешь — так да и будет.

— Тогда призову!

— На всё воля Божья. Однако, строки эти… Как понял ты их, Тихоне? — прищурив глаз, вопросил отец Зосима.

— А ну, дай ещё прочту… — и снова, водрузив на нос очки, отец настоятель Тихон углубился в чтение текста, доверенного листу белой бумаги. — Ну вот, в начале же самом, гляди. Что кара с небес — ну, это очевидно. Ясно — Божья кара…

— Ох, не торопись, отче. Ох, не торопись. Прочти ещё. — снова сощурился духовник.

— Да не води за нос, отче. Что тут непонятного?!

— А вот. Писал-то инок. С небес-то — с малой буквы написано. И смысл меняется.

— И то. Въедливый ты, отец Зосима. Может и так, а может при переписывании писец ошибся…

— Что ж тогда других ошибок нет?! Иное всё по чину.

— Так что ж считаешь? «Небеса» в сем случае иметь ввиду стоит буквально?

— Именно. Смотри далее: «И нету глаз, следящих за ходом светил и звёзд.

Разрушены…». Интересно тоже. Что думаю-то: не о тех глазах речь, чем зрим, о иных она. — погрозил пальцем старик. — Ох, непростой монах сей был, непростой. Давние времена, а читаешь сейчас. А изложил так, что теперь, что в его годы смысл не теряется. Вот тебе и «небеса», Тихоне. Применительно к нашему времени и произошедшим — будь они неладны — событиям, речь о спутниковом слежении, видимо.

— Ох, какие ты слова знаешь, преподобный! Прям от бесов на спутники вышел! — улыбнулся в густую бороду отец Тихон. — Встаёт тогда вопрос у меня, отче: о каких это «других» идёт речь далее?

— А вот это вопрос! — развёл с улыбкой руками отец Зосима. — Кто знает, не мы одни в монастыре нашем жить оставлены. Где-то правительство, куда-то делась армия… Невелик вред, войной скоротечной нанесённый. А те, как сгинули…

— Вот видишь — «те»! И в тексте так, гляди!

— Верно! Самое простое объяснение часто и является правильным. «Те», «другие», минится мне, и имеются ввиду как наши собратия.

— Но это всего лишь догадки! Ясного-то указания ведь нет!

— А тебе всё на блюдечке подай! И тем, что Бог дал, надо довольствоваться! Да я уверен в этом, зри: «За ними — те. И, кабы не старик, им пасть..». Видишь! «Те» не имеют отношения ко врагу, кой — с «небес». А те, кто не с ним — те с нами! И далее: «А там, другие устремятся в битву, прозрев Где ворог, кто он и каков..». Видишь ли?

— А так и есть! Но далее смотри: «А те, что в море…». Это как понять?!

— Мда… Пока — неясно. А «град, где пали стрелы…» как видишь? Москва?!

— Она. — кивнул настоятель. — Ведаешь же, что по ней американцы удар ракетами нанесли. Они вот и есть, видимо, те «стрелы».

— И верно ведь. Получается, Евлогий сей — мир его душе — в сих строках даёт нам направление, как идти… Но вот куда?!

— Великая загадка сие есть! Но, мниться мне, что, как и ранее, в самих строках этих прячется ответ. И рассматривать надо весь стих вкупе, как ранее мы делали. А посему, зри начало опять. О чём там речь?

— Да ты голова, отче! Если взять в целом… а ну-ка, ну-ка! — поправив очки, отец Зосима снова углубился в текст, и проведя за его изучением несколько минут в тишине, резким движением сбросил свои массивные очки на стол и сияющим, даже можно сказать, игривым взглядом, упёрся в Тихона. — А вот скажи мне… Среди мирян, нашедших приют в нашей обители, не знаешь ли кого, с армией связанного? Может, пенсионера, а то и офицер какой среди них есть?

— Ммм… С ходу не скажу. Знаю, брат келарь составлял списки, как закрыли мы ворота обители на третий день. А что?

— Нужен нам такой человек!

— Тогда пошлю за Онисимом, что уж!

Отец Зосима зрил не в бровь, а в глаз. В его голове смысл текста обрёл ясные и чёткие очертания, и лишь толика информации требовалась ему, дать которую богатая монастырская библиотека не смогла бы. Ну не найти в монастырях карт с местонахождением пунктов связи с военными спутниками, которые, ежели не истреблены за время скоротечного конфликта, и могут быть единственными «глазами», которые следят за «небесами»!

Наутро отец-келарь привёл в его комнатку рослого, подтянутого мужчину преклонного возраста. Старец видал его не раз — и на службах по храмам, и на работах на территории. Что уж, в монастыре, за прочно запертыми воротами, отсекающими обитель от страстей и страхов внешнего мира, за годы добровольного затвора все стали одной семьёй — и монахи, и миряне, нашедшие кров и убежище под благодатной сенью монастырских келий и куполов. Каждый на глазах, но насквозь не прозришь — что за человек, что за род его занятий был до того, как…

— Привёл. — поклонился отец Онисим, тучный мужчина средних лет, с курчавой бородой, монастырский келарь. На нём и лежала основная тягота встраивания мирской общины монастыря в непонятную и сложную церковную жизнь обители.

— Здравствуйте, батюшко! — поклонился и сложил длани для принятия благословления духовника мужчина.

— Проходите, проходите, милок! Что ж Вы в дверях-то? Как величать Вас? Прошу прощения — часто виделись, а имени Вашего не припомню…

— Олег Николаевич Страхов, отец Зосима. Можно просто — Олег. — присаживаясь на стульчик, на который его настойчиво направляли сухонькие руки отца Зосимы, ответил тот.

— Как же, как же, Олег Николаевич, давайте уж по чину. Не нужно нам «простоты», не простой разговор у нас с Вами пойдёт. — уселся на аккуратно заправленную кровать батюшка, которая была изрядно высокой — ноги старичка повисли над полом. Заметив, что посетитель, глядя на него, сидящего этак, едва заметно улыбнулся, батюшка отмахнулся: — Старость! Сохнем с годами; раньше-то доставал! Ой, что ж это я?! Пригласил — а не угощаю; чайку? Нашего, монастырского, с травами! Давайте, а?!

— Ну, давайте, батюшко!

— Сейчас, сейчас! Вот ведь, забывчивый какой! Сафрооооний, милок! Угоди старику — согрей нам чаю с Олегом Николаевичем!

Тихий Сафроний неслышно возник, кивнул, и тут же растворился за дверью, вернувшись через пять минут с дымящимся чайником, плошкой мёда и двумя ложками.

— От спасибо, сынок! Спасибо! Ну, ступай теперь, ступай… Вы, Олег Николаевич, не стесняйтесь. Чаёк-то прихлёбывайте…

— Спасибо, батюшко! Но Вы ведь не ради чаепития меня позвали…

— Не ради. А вот скажите-ка мне, милок: говорят, Вы военный…

— Верно ваша монастырская разведка работает, батюшка! — ухмыльнулся Страхов. — Так и есть, чего скрывать… Военный, вернее — был. Подполковником в отставку в 2008 вышел. Вот с женой давно собирались по святым местам проехать. Тут, как говорится, и войну встретил. А был бы в Москве…!

— История не знает сослагательности, милый мой. — отмахнулся старец. — Как случилось — так и случилось. На всё воля Божья!

— Это так. Не поспоришь.

— Это хорошо, что Вы понимаете. Хорошо… А в каких войсках служили, если не секрет?

— Какой тут секрет? Связист я.

— Есть Бог! — словно простреленный молнией, подскочил с кровати отец Зосима, услышав ответ Страхова.

— Вы в порядке? Батюшка?! — удивился такой реакции Страхов.

Накрестившись, отец Зосима подошёл к нему и положил руки на плечи:

— Тогда расскажите мне. Как и откуда осуществлялась связь со спутниками до войны?

Страхов в недоумении вылупил глаза, а чашка с чаем замерла в его руке на полупути к губам. Встряхнувшись, подполковник в отставке бережно поставил её на стол, и глядя в глаза отцу Зосиме, ответил:

— А зачем это Вам?! У нас это всегда была закрытая информация, да и не моего ведомства подчинения. Военно — космические войска, слышали о таких?! Всем, что в космосе и так далее — они ведали. Ну, а теперь, от того что там было, — ткнул многозначительно в потолок пальцем Страхов, — наверное, мало чего осталось. Семь лет без контроля — это знаете ли…

— Коли спрашиваю — значит потребно, Олег Николаевич! И всё же, скажите мне, имеете ли — ну хотя бы в общем — представление о том, как это всё было устроено?

— Имею ли я?! — упёрся взглядом в старца Страхов. — А кто же его ещё должен иметь, представление это, как не тот, который обеспечивал связь между пунктами слежения, если уж на то пошло?!

— Так что Вы тогда ходите вокруг да около! Расскажите мне!

— Мда… — протянул Страхов, а затем махнув рукой, придвинулся к батюшке, — Раньше за такое не только за границу не выпускали, а вот что делали. — многозначительно описал рукой петлю вокруг своей шеи Страхов. — Но раз уж теперь ни страны, ни генералов, то… Короче. Вот как это всё устроено… — начал свою лекцию в тесной келье отца Зосимы подполковник войск связи в отставке Олег Николаевич Страхов.

А ночью отцы Зосима и Тихон вновь собрались после служб на своё тайное бдение в библиотеке, затворив на запор за собою двери. Как и обычно, тускло горела зелёная лампа на массивном библиотечном столе, отполированном за долгие десятилетия фолиантами и книгами, хранящимися в огромных шкафах, угадываемых в тени по стенам обширного помещения. Пророческая книга не извлекалась сегодня из хранилища, а батюшки, нацепив очки, внимательно изучали карту страны, склоняясь над нею нос к носу.

— Вот тут. — ткнув карандашём в точку на карте, объяснял своему настоятелю старец. — Видишь? Граница Московской и Тверской областей. Самое подходящее, если судить по пути, описанному Евлогием. Другие — тут, тут и тут, в этом плане, мало подходят. Смотри: если от монастыря — так и получается. Сначала — на юг, до трассы видимо; затем — на восток, как и написано. Вот Москва, а дальше — на север. Получается, конечно, не совсем на север… Но я вот что думаю. Когда писалось-то, кто ведает куда и как дороги шли?!

— От Москвы — на северо-запад получается. — сказал отец Тихон, задумавшись. — Да, некоторая нестыковка…

— Но боле ничего не подходит, Тихон. — развёл руками отец Зосима. — Ежели на север от Москвы, то туда идёт Дмитровское шоссе, но видишь сам — там ничего нет…

— Остаётся признать, что в чём-то, — воздев поучительно палец, молвил настоятель, — Евлогий мог ошибаться. Временной интервал весьма велик, весьма. Точнее если, не ошибаться — а быть не абсолютно корректным в изложении.

— Да. По-другому и не получается…

— Ну что ж. — отклонился от карты отец Тихон. — С Божьей помощью нащупали направление и цель. Остаётся лишь временная точка…

— Тут всё ясно. — безапелляционно первал ход его мыслей духовник. — Возвращаемся к уже истолкованному. Где ж это? А вот…

— Так это самое начало книги! — удивлённо развёл руками Тихон.

— И что ж? Эта книга целостна, одно цепляется за другое… Конец — в начале, а начало — в конце. — ответил ему отец Зосима. — Вот и ответ тебе. Восемнадцатого марта. Сегодня, батюшко, какой день на дворе был?

— Так ведь… Двадцатое декабря. До Рождества-то всего ничего…

— Вот-вот. На Рождество, получается, не буду я служить… Видишь, нет у Господа ничего случайного.

Отец Тихон закрыл глаза, считая в уме и загибая пальцы, а сосчитав, перекрестился:

— Воистину неисповедимы пути Господни! Чтобы поспеть, в Рождественский праздник выходить надобно!

Отца Зосиму и иноков, покидавших обитель с ним, никто не провожал. Решили сохранить их исход втайне, чтобы не давать почву досужим слухам. Шли налегке, основная поклажа досталась дюжему брату Глебу, и хотя и качал недовольно головой отец Зосима, за спиной его нашёл своё место укороченный автомат Калашникова. Боезапас невелик — два рожка, на серьёзный бой и не хватит. Оружие появилось в монастыре вместе с группой миллицонеров, которых беда застала на службе — чуть ли не в последний момент, когда уже отец настоятель дал указ затворять ворота, влетел их УАЗик в монастырь.

…Врата затворили на третий день Беды — не от худого дела. Ну не могла обитель вместить всех, желавших укрыться в её древних стенах! И так триста человек приветила, а где ж размещать-то? Тогда отец Тихон второстепенные службы все свернул. Селили людей и в кельях, подселяя к насельникам, и в галереях, и в рабочих помещениях… Те беды, выпавшие мирским, обтекали древнюю обитель стороной. Шутка ли! Благостное, намоленное место. Сколько одних нетленных мощей великих подвижников хранят древние, Богомсданные, пещеры! Втуне бродили толпы мертвецов, не дерзавших приблизиться к монастырским стенам, как и ранее, хранимым вставшими на рать иноками. Пришло их время — и разбрелись, оставив Божью твердыню. Не знала обитель ни призраков, сокрушавших повсеместно души тех, кого Господь пометил жить, ни бесов — этих поганых посланцев неведомого зла. Тихо текла все эти годы устоявшаяся монастырская жизнь, укрывающая неусыпной молитвой иноков и старцев. Лишь грядки, сменившие цветочные клумбы в укрытых сенью старых деревьев монастырских аллеях и парках, да поленницы дров, нашедших свой приют у стен благодатных храмов выдавали неискушённым, что обитель живёт на осадном положении. Благодать этого святого воистину места хранила людей, не ведавших истинного накала ужаса, захлестнувшего землю. Немного таких мест осталось в России… Да и есть ли они?!

И вот скрипнули петли монастырских ворот, и затворились створки. Последний взгляд на стены, хранившие их все эти годы. Помоги Господи! Впереди — нетронутая, такая белая, снежная целина, и долгий путь. Путь в неизведанное, в вечность или смерть. Кто может до конца постичь будущее?! Открыто ли оно кому?! Случалось в этом мире, Господь посещал избранных благодатью прозорливости. Но только представить себе путь и лишения, потребные подвижнику, чтобы получить из дланей Господа чудесный дар, и то дрожь берёт. Единицы их в веках, их имена с трепетом поминают святые отцы. Предопределён ли ход событий, или же в воле человека менять их? Отец Зосима не мучился этим вопросом: он знал, на всё под солнцем и луною есть воля Божья. И не подует ветер и не согнёт травинки без неё. Господь Благ, на всём Его промысел. Мы люди; наше дело славить Господа, жить в Вере, и твёрдой рукою вершить Его заветы. А ежели посетит лишениями и испытаниями — принимать и благодарить. Старец перекрестился:

— Ну, с Богом. Пошли; а Господь управит!

И снег заскрипел под полозьями лыж, уносивших три крохотные фигурки от стен древней обители в неизведанное…

Как всё было предсказано благодатным Евлогием, так всё и выходило; книга же, любовно закутанная в чистую тряпицу, хранилась в небольшом рюкзачке на согбенной спине старца и путешествовала вместе с иноками. Путешествовала, хотя, слово неправильное, кощунственное какое-то. Произнесёшь его — и представляются тебе тёплые моря, пальмы, белоснежные лайнеры. Быть может, горы, или купе поезда, с дымящимся стаканом крепкого чая на столике, вставленным в фирменный железнодорожный подстаканник. Нет, путешествием их подвиг — а именно подвиг это и был — назвать язык не повернётся…

Два дня шли на юг, обойдя Псков. На второй день вышли на трассу, идущую через Великие Луки, Ржев и Волоколамск к Москве. Брат Глеб задавал ход движения, щадя старенького архимандрита. Ночевали, где Бог послал. Питались скудно — сухари да консервы, что взяли с собой, да ушлый, как оказалось, брат Софроний где-то в покинутых домах выискивал. Хоть и не лежала душа старца, а всё ж на такое инока благословил: иного пути пропитания нет, а с собой, на мослах, много не унесёшь. Путь длинный, и силы поддерживать — первое дело. Иначе к чему это всё?! Воду топили из снега: брать из колодцев старец не велел. Растопив и охладив, проводил отец Зосима водосвятный молебен. От потусторонних напастей, считай, единственное средство, а молитва старца была ох как крепка! Хотя и старались обходить населённые пункты, не говоря уж о городах, стороной, всё же от трассы старались сильно не уклоняться. А где города, там и мертвецы! Ох, и натерпелись же от этих станинских посланцев иноки, не поимевшие привычки за стенами обители! Но то ли и вправду молитвы оставшихся братьев, неусыпно возносимые Господу, хранили их, то ли сам Господь вёл их руку, как-то напасть сия в пути их миновала. Раз лишь выскочил гнусный мертвец прямо из сугроба на пути их и бросился, но отец Зосима воздел крест. И… тварь отступила. Озираясь, оступаясь и утопая по пояс в снегу, скрылась в руинах… Брат Глеб вскинул автомат было, но старец остановил его:

— Пускай себе идёт, Глебушка. Может, при конце Бог призрит и помилует.

По ночам напрягали призраки… Спали по очереди, один — да двое. Оттого и путь затягивался, и Софроний, удивившийся предсказанному отцом Зосимой пути до Москвы в сорок дней, мало — помалу начал соглашаться:

— Простите, батюшко. С таким темпом, как мы идём, к сроку поспеть бы…

Как отошли от обители подальше, старец поведал им историю с пророчествами Евлогия и показал старый фолиант. Иноки крестились: как в наше время такое возможно?! За долгими ночными бдениями монахи изучили тексты и прониклись ещё больше важностью их миссии. Обитель они покинули в неведении — шли за старцем, а тут!

Ко всему ещё и Софроний расхворался. Слёг с кашлем, батюшка приложил руку ко лбу — ого!!! А лекарство одно — молитва! Так и не смыкал глаз коленоприклонённый старец три ночи, стоя перед аналоем в давшем им приют неизвестном сельском храме. Потом, когда Софроний очухался, отсыпался. Бдения его подкосили… Вот и ещё задержка, почитай, на неделю. К сороковому дню путешествия монахи в Москву ну никак не поспевали. Шли медленно, щадя старца и еле оправившегося Софрония. Вечером, укрывшись от разыгравшейся вьюги в баньке на краю покинутой деревни, брат Глеб развернул карту:

— Глядите, отцы! Сейчас мы тут. — ткнул пальцем Глеб. — Если же прямо отсюда строго на север пойдём — аккурат к Шоше выйдем. А нам туда и надо!

— Да, но ведь сказано… — попытался парировать прокашлявшийся Софроний.

— А что сказано-то, ты вспомни, брат! «Оставив мертвый град, где стрелы пали» — вот что сказано! Оставив!!! Всё мы делаем правильно, как Евлогий писал! А могли и сразу от Пскова через Тверь двинуться — там короче. Но не пошли, вот и выходит всё по пророчеству. Это и есть решение, ведь сказано — оставив мертвый град — на север! Ну же, отцы!!!

— А ведь ты прав, Глебушка! — огладив бороду, кивнул отец Зосима. — Вот и урегулировалось то, о чём с отцом Тихоном мы недоумевали. «На север — два на десять, да ещё два» — нисповедимы пути Господни! С утра выходим…

А дальше — лесами, заснеженными полями, по льду рек, стремили они путь свой к точке, отмеченной карандашём на карте. Жильё встречалось реже, оттого и натиск потустороннего не так одолевал. Но силы тратились быстрее — вот он, путь по снегам и бездорожью. Чем ближе подбирались иноки к искомой точке, тем длиннее становился день, темнело позже. Зима, рассчитавшись с этим миром, неспешно удалялась, давая дорогу весне, но погода… Погода не баловала. Днём теплело, а по ночам всё так же схватывало морозцем и по утру иноков, собиравшихся продолжить путь, поджидал наст. Сухонький отец Зосима редко проваливался, а вот стокиллограмовому брату Глебу везло меньше. Мощный телом монах ежесекундно проваливался своими лыжами под наст, и терпение подходило к концу — в итоге проложил все силы зла, препятствующие им в пути, да так, что отец Зосима, не слыхавший такой отборной брани, почитай что, с детства, сам чуть не провалился под землю:

— Глебушка! Да что ж ты?! Ты это забудь, а лучше так: «Господи Иисусе, сыне Божий…»! Ну!!! И Бог поможет!

Семнадцатого марта, если верить часам с календарём на ручище брата Глеба, монахи, углубившись в лес, вдруг упёрлись в трёхметровую бетонную стену с колючей проволокой.

— Пришли. — умывшись снегом, сказал старец. — Не соврал полковник, да и не мог он — всё по книге. Помоги нам, Господи!

— Ну, что пойдём теперь по стене. — подытожил Сафроний. — Скоро смеркаться станет. Надо бы ночлег какой найти — не в лесу же ждать. Да и проход найти надо бы. Завтра последний день…

— Язык твой — враг твой. — отрезал Глеб. — «Последний»! Думай, что говоришь!

— Что вы как петухи! Ну-ка, тихо. — осадил сцепившихся было спутников старик. — В лесу ночевать не след. Давайте-ка вот направо. Дорога там — значит и въезд там. Правильно, Глебушка?

— И не поспоришь, батюшко! Ну, с Богом!

— Ну-ка, глянь ещё, Софроний! Не идёт ли Глебушка?

Брат Софроний, укутавшись, скрипнул дверью и в который уж раз вышел наружу, в метель. А через две минуты дверь растворилась снова, и обмахивая друг друга от снега, в гараж, ставший им приютом на эту, последнюю ночь, ввалились уже оба — и Глеб, и Софроний.

— Глебушка! Ну что ж ты так долго?! Извёлся весь уже!

— Прятался, отче! Сперва я въезд нашёл — почитай, километр отсюда. Это раз. Ворота там высоченные заперты. Осмотрелся, глянул в щель, а там в глубине, не рассмотреть, светится что-то!

— Да ну?! — удивился Софроний.

— Да. Но что — непонятно…

— Никак — люди? — осторожно предположил старец.

— Это вряд-ли, батюшка. — покачал головой монах. — Мертвецы там. Не сосчитать. Кто бродит, а больше всё вповалку лежат…. Как люди, прислонившись друг к другу. Потом слышу — сзади как шаркает кто-то! Я от щели-то — назад, Бог мой — мертвяки! Ко мне подбираются! Руки этак вот вперёд, морды — не приведи Господи! Я как чесану!!! Они вялые, пошли за мной было, да отстали. Темно всё же. Я и подумал — на дерево стал забираться. И что внутри рассмотреть, и чтоб…эти не достали. А в тулупе страсть как неудобно… Но навык-то остался! Залез на сосну, уселся — гляжу. Территория, отцы мои — огромная. Темно конечно, но строения в глубине угадываются. Там и светится что-то. По моему мнению, работает резервное освещение. Всё-таки, такой объект… А потом главное! Бррр! Сижу я, значит, и смотрю. Снег валит! И тут, знаете, как затылком что-то почувствовал! Оборачиваюсь — а оно вот сзади, метрах в пяти! Сначала подумал — призрак! Да нет, тут другое! Парит в воздухе — метров пять над землей, ну, как я сидел. В хламидине какой-то, а ног — нет!!! Морда — ч то у слона, с хоботом вот вместо носа! Страсть!!! Я попытался крест сотворить, да как грохнусь вниз! Бог сугроб подложил, но дух так и перехватило! Пока в снегу барахтался — этой штуки след простыл. А я как припущу обратно! Сховался за бытовкой, из-за неё поглядываю. Страсть! Самое-то жуткое — знаете что?!

— Что? — спросил Софроний.

— У него глаза — человеческие!!!

— Ужас тихий.

— Ну вот. — продолжил Глеб. — Потом гляжу — идёт кто-то…

— Мертвец!!! — попытался догадаться Софроний.

— Сам ты мертвец! Ты это был!!!

И все трое расхохотались.

Но осадочек остался, и, отправив молодых монахов спать, отец Паисий встал на молитву. Мерно клал поклоны перед выставленными на старую, посеревшею от времени и сырости паллету, путевыми иконами. Читал и читал правило и акафисты. Сморенные сном и свежим воздухом монахи спали, похрапывая и переворачиваясь во сне… Тикали часы на руке брата Глеба, отсчитывая часы и минуты нового дня, а отец Зосима молился. Через несколько часов заря озарит восток, и…

Протирая руками заспанные глаза, тихо поднялся Глеб, приложив палец к губам, взял старца под руку, отвёл на своё место, подложил щеп в костёр. Надо поспать. Глаза слипаются… Пробормотав под нос строки отходной, старец преклонил голову и уже через минуту провалился в сон.

Он не видел, как Глеб, стараясь не шуметь, залез на чердак гаража, и ухмыляясь, вернулся обратно, держа в руке ржавую косу с обломанной рукояткой. Подбросив ещё дров, брат Глеб скинул с себя тулуп и остался в поддёвке — камуфляжном армейском костюме. На погонах его куртке в отблесках костра сияли звёзды… Глеб, поплевав на руки, поднял с пола камень, и мерными движениями начал точить косу.

Вжик-вжик.

Вжик-вжик.

Вжик-вжик.

Вопреки оптимистичным прогнозам Фёдора, Степан Политыч выздоравливал медленно. Почти месяц пролежал в кровати, а подниматься начал только в середине декабря. Какие бы чудесные превращения с пошатнувшимся здоровьем людей не происходили в последнее время, Политычу мало не показалось. Температура держалась почти неделю и старик метался в бреду. Баев старался навещать его каждый день, вкалывал антибиотики. Федя с Ваней рекрутировали старух — соседок, чтобы ходить за Политычем, пока сами метались по окрестностям. А беготни хватало! Получив в команду пополнение — в виде загадочного бородача Аслана — Фёдор не успокоился. Русков поставил грандиозную задачу, а именно: пройти все окружающие деревни и сёла, заглядывая в каждый дом, сарай, угол; собрать съестные припасы по погребам и сельникам; лекарства, спирт, и водку конечно же; проверить и отыскать посевной материал; скотину и птицу, ежели чудесным каким образам оная не разбежалась восвояси и не была пожрана перерожденцами и прочими новомодными упырями, словно мухи по весне выползающими из лесов и полей; да проще сказать — всё, годное в хозяйстве, общественном и домашнем, включая бумагу, карандаши, книги. Да разве упомнишь всё?! Увидел — хватай, набрал — тащи. Не можешь сам — зови с Села, там целая бригада на такие вот мародёрские дела скомплектована.

Уходили по заре, а возвращались затемно. Сколько одних мертвяков по местам упокоили — спичек в коробке не хватит, если пересчитывая, ломать. Федькина куртка покрылась рваными царапинами и следами мертвецких зубов. Шутка ли?! Каждый день — как на фронте. Опасность не отпускала и во сне, хотя сон у мужиков, вопреки ежедневному опыту, сделался крепким — ори над ухом, не разбудишь. Ранние подъёмы и постоянное пребывание на свежем воздухе поддерживали тонус, а постоянные тяжёлые физические нагрузки укрепили мускулатуру. Любо-дорого стало посмотреть на мужиков в бане, когда, скинув исподнее, они обнажали свои крепкие, налитые силой, здоровые тела! Прошли те времена и не вернутся больше, когда избалованные горожанки сменили кумиров на тщедушных, сладеньких и ужимистых мальчиков. Теперь, шагая по сельской площади по делам, или будучи от них свободными, Иван и Федор всё чаще стали замечать возрастающий интерес к своим персонам со стороны женского пола. Сущий грех вспоминать, а только и в храме на службе мужики ловили спинами жгучие взгляды. Ну а что? Улеглось потихоньку. Жизнь стала входить в новое русло. Свыклись люди, пообтесались в этой новой — и не такой уж плохой, если честно — жизни. И либидо, до поры задвинутое в отдалённые углы физиологии, стало просыпаться.

Что до Фёдора, то он не уставал удивляться себе самому. Ранее-то, по московской ещё жизни, до свадьбы, а то и после, за сладкой кокеткой приударить он был не дурак. Не то, чтобы ловелас: так, от случая к случаю. Женившись, понятно, подуспокоился, но всё же… Нет, нет — да и да. А тут… Глядя на стреляющих глазками и краснеющих при виде старшего лесных девок, что-то обычный огонёк не загорался, и Фёдор было испугался — а не закрылась ли калитка?! Как-то раз, парясь в бане, издалека завёл разговор на эту скользкую тему с Иваном и мужиками.

— Представляешь, вчера стою на причастие в храме. А сзади эта подкралась — ну, помнишь, блондиночка такая мясная, крепенькая, которая к нам клинья била у Тинки тогда? И прямо сиськами мне по спине елозит, прямо сиськами! Я хоть и в куртке на майку был — всё равно почувствовал: соски стоячие, упругие. Прикинь, да?! На причастии, чувак!!!

— Ууу. — завыл, зажав в руке мошонку Ваня. — Ну а ты чего?!

— А чего я?! — удивлённо развёл руками Срамнов. — Тупишь?! В храме, говорю, дело было…

— Надо было брать её за жопу — в храме, не в храме, — поучительно покачал пальцем Папа, свесившись с верхней полки, — и в кусты вести. А там…!!!

— Вэрно гаваришь. — кивнул, плеснув на каменку совок воды Аслан. — Я давно замэчаю — бабы у вас с ума сошли, оу. Раз сама завёт — надо брать. Бляди так делают, хароший, воспитанный баба — никогда. Вот у нас в ауле как? Захател бабу какой — иди к атцу. Нет иво — к брату иди. Гавари с ним. Так, как у вас — не бывает. Только блядь сама на мужика прыгает. А раз блядь, то сам знаешь для чего она, брат!

— Ну ты её вывел, короче? — сложив распальцовку, допытывался Папа.

— Да не… — отмахнулся Фёдор.

— А чё так? — хохотнул Иван. — На «потом» оставил?!

— Да чё-та душа не лежит на неё…

— Вон как. — удивился друг. — Слушай. А может чё другое лежит тогда?

— Подожди, а чё ты нам тут тогда про это рассказываешь? — в удивлении соскочил со скамьи Папа и присел на карачки, заглядывая Срамнову в глаза. — Хочешь сказать, что тёлка на тебя бросается, а ты, такой понтовый, вдуть ей не хочешь?! Или, может, быть хочешь чтобы мы ей вдули? А чё, я, например, готов!

— Чё ты наседаешь на Федьку, Сань? — впрягся за друга, явно поникшего, Ваня. — Братан: из-за Альки что ли?!

— Ну и из-за Альки тоже… — сплюнул Фёдор.

— Тогда понятно! — поднялся во весь рост Иван. — Так, мужики. Оставьте чувака. У парня жена с дочкой и матерью не пойми где… Какой уж тут секс!

— Жена в отъезде — день за два идёт! — хохотнул Папа. — Муж в Тверь, жена — за дверь!

— Э, хватит тут свои прибаутки читать, да?! — картинно замахнулся на друга Аслан. — Помылся — давай, пашёл собираться! Щас па девкам пайдём, готовься давай.

— Во, это правильно! — щёлкнул пальцами Щемило. — Не знаю как ты, Федь, а мы точно сегодня какую-нибудь клаву завалим на сеновал. Правильно говорю, чечен?!

— Правильно. Слушай, пашёл давай!!! — снова замахнулся на друга Алкоев.

Дверь захлопнулась, впустив в баньку струю холодного, свежего воздуха: Папа с Асланом, подначивая друг друга скабрезными шуточками и хохоча, собирались на вечерний променад.

— Да ладно те! — толкнул друга плечом Ваня. — Выждать теперь нужно! Поспокойнее станет — тронемся искать твоих. Я с тобой! У меня ведь кроме тебя и нет никого…

— Как — поспокойнее, Вань?! Когда?! — в сердцах саданул шайкой по скамье Срамнов. — Гляди, что вокруг творится! Прилипли мы к деревне этой! Знаешь, я временами думаю — погибли бы если они, как многие, мне бы теперь легче было. А так маюсь каждый день в непонятке — где они? Что с ними???

— Язык-то подбери! — дал ему подзатыльник Калина. — Думай, что говоришь! У тебя хоть надежда осталась! Повезло, можно сказать — семья в эвакуации! А у других?!

— Так от того ещё не легче!

— Да ладно тебе негатив раскуручивать! Я вот что думаю: раз план эвакуации был, значит, там, — указал он пальцем на потолок, — такую ситуацию предполагали и к ней готовились. Помнишь, сколько слухов циркулировало? Мол, в Сибири Кутин подземный город строит и всё такое? Я думаю, это как раз на такой случай. А значит, там у них порядок. Армия куда делась, чувак?! Исчезла?! Не сорок первый год! Ну, вдарили ракетами по Москве. Ну, по Питеру. Ну, ещё куда. И всё. Вот тебе, Федя, и вся война. Она, может быть, и продолжилась — если бы не это вот всё… Это я к чему? Армия, какая она у нас никакая, не медучилище с девками. Какой-никакой, а порядок там есть. Вон, у Аслана хоть спроси…

— Чего спросить-то?! Он молчит, из него слова не вытянешь!

— Ну, короче… не важно. Может, поделится ещё. Так я чего говорю-то? По моему мнению — армия в Сибири. И людей туда же эвакуировали. Это значит, и твои там. Сейчас уляжется, двинут армию обратно. Гляди, сколько времени прошло — а никто не знает, что там со страной. Где правительство? Там, в Сибири — я те говорю. Попомни мои слова.

— Сладко стелешь! — немного одумавшись, сказал Фёдор. — Ну и гляди. Всё с этих событиё в Севастополе началось…

— Да нет, началось всё раньше — с кризиса, когда банки посыпались. — парировал Иван.

— Не, ну правильно, конечно. Но я чисто конфликт имею ввиду.

— Ну да.

— Ну вот. Наши, получается, не долго думая, сразу с ферзя — ядерными ракетами. Те, видимо, не ждали такого расклада, приуныли. Так, чуток крылаток отвесили — и всё. Странно, Вань. Они ж, суки, к этому готовились, нагнетали! А тут как-то быстро так слились. Чё-то у меня не укладывается.

— Ну, а мне понятно. Херня случилась — мёртвые встали…

— Во-во. Встали. А с хрена ли?! Сначала мертвецы, ну ладно — допустим, какое-то бактериологическое оружие по нам применили, это логичное объяснение. Тогда уж, после этого, нас бы давно уже укатали. И сидел бы у нас в доме Джон или Джек, а мы уже вовсю на поле спину гнули бы. Но этого нет. Почему?

— Потому, видимо — что у них там такая же херня. Помноженная на последствия ядерного удара.

— Вот. Правильно думаешь. А это что значит?

— Ну что? — развёл руками Иван. — У меня так одно объяснение. Ждал-ждал Боженька, что одумаются люди. Не дождался. Закрыл глаза руками и запустил механизм Конца Света. Вот и началось.

— Логично. — согласился Фёдор. — По текущим обстоятельствам прямо напрашивается. Беда только в том, что когда подобного плана ерунда начинается, самое логичное объяснение происходящего часто является ложным.

— Что ты имеешь ввиду?! — удивился Иван.

— Ну вот смотри. Очень много всяких неувязочек выходит. Ну, во-первых, раньше были и посерьёзнее кризисы, но что-то никто на красную кнопку нажимать не торопился. Во-вторых, на момент обмена ударами наши отношения с пиндосами были не такими уж и плохими — было время и пожёстче. Карибский кризис хоть вспомни, хоть Афганскую войну. А тут прямо в одночасье. Вообще, мы с пиндосами скорее геополитические союзники были. Сам Бог велел друг друга поддерживать. Сказки эти для дебилов, что в Белом Доме спаили и видели как-бы поскорее прибрать к рукам нашу трубу — они сказки для малолетних дебилов и есть. Пиндосы доллар печатали как хотели, им не нужно воевать было. Они, что им нужно, и так получали. За доллар. Помнишь размер госдолга США на последний момент?

— Откуда?! Это ты ж у нас брокером-трейдером был, а я так, менеджер…

— Не важно. Просто любая другая страна с таким объёмом заимствований уже на аукционе стояла бы. А им несли, и несли, и несли. Странного тут для меня ничего нет — у кого печатный станок, тот и музыку заказывает. А станок был у них, и меньше всего станок любит потрясения. Войны, нестабильности — это всё факторы риска для него. Деньги любят тишину и предсказуемый фон, слышал? Поэтому война пиндосам — тем более с Россией — была не нужна.

— Чего ж они тогда в Севастополь полезли?!

— Вот! Это вопрос. Тут надо мух от изюма внимательно отделять. Нельзя рассматривать страну как единое целое: в любой чёрт ногу сломит, сколько там сил разных и интересов переплелось. Всё от людей ведь идёт. Сегодня одни на пьедестале — и Ленина славят все скопом, допустим. Завтра — уже другие, и Ленина этого уже смешали с дерьмом.

— Чё-то я не допонимаю!

— Ты слушай! Я про неувязочки всякие. Понял что я сказал? И вот вдруг резко летят ракеты, какое развитие событий ни нашим, ни пиндосам в страшном сне не приснится. И тут — бах! — мертвецы из могил полезли!

— Ну, и?!

— И складывается впечатление, что кто-то очень непонятный, но при этом крайне не хороший, запустил в действие план по уничтожению и нас, и их — нашими же руками. При этом этак вот явиться и жопы всем надрать почему-то не может. Боится или в себе не уверен. Мы им ядрёну бомбу, они нам ракеток в ответ. Для начала, думаю, а продолжить просто не успели. Иначе хана бы нам. А не успели, потому что мертвяки и всё прочие у них, как ты и говоришь, также началось. Вроде, как кто-то ждал, когда лопнет струна, и включил вентилятор на всю катушку. И всем надуло, блять, сразу же. Процесс пошёл дальше — опять же, люди, только дохлые уже, хавают других — пока ещё живых. Которые, в свою очередь, пополняют ряды первых, и плохое дело продолжается. Когда настанет точка невозврата — число живых станет критически ничтожным — эти ребята явят себя во всей красе, и, практически не замарав рук, утащут подарок прямо с вечеринки.

— Херовая перспектива!

— Мрачная! Но так всё и происходит — сам видишь. Как всё продумано: плодиться мы не можем. Правда и не подыхаем как-бы сами по-себе — видимо одно тянет за собой другое. Но число людей сокращается в математической прогрессии. В то время как противоборствующая сторона, используемая втёмную — ну, мертвяки — увеличивается. То, что мы их тут заклинаем и рубим на кусочки — капля в море. Но это ещё не самое страшное, Вань.

— А что?

— Катастрофически быстро утрачиваются технологии. Про специалистов я уже не говорю, а одно тянет другое. Если, допустим, завтра всё вернётся обратно — как было — мы найдём уже себя в позапрошлом веке, чувак. А пройдёт несколько лет? Да всё! Лет через десять с дубинками будем по лесу бегать, угукая. Топливо закончится — вместе с ним электричество и транспорт. И всё. Каменный век. И тогда приходи и бери нас голыми руками!

— Кто — приходи-то?

— А вон, например. — ткнул пальцем в потолок Срамнов.

— Плонетяне что ль?! Да нуу!

— А чего «ну-то»?! Ничем не хуже вариант, чем с Боженькой и Концом Света.

— Федь, ну как??? Что у нас, что у пиндосов — телескопы, спутники, космические станции, НАСА всякая! Если бы плонетяне подкрались — их бы выкупили на подлёте ещё!

— Ты как маленький, Вань, Ей-Богу! «Спутники»! Может, и нет там уже никаких спутников! Скажут тебе — держи шире! Это ж сразу крушение всех институтов, коллапс! Хрена лысого! Но дело даже не в этом. Как считаешь, если, допустим, некие существа — плонетяне, как ты говоришь — смогли преодолеть пространство и время, их можно провести на гнилой капусте? С нашими вшивыми технологиями, когда мы на Луну-то десятилетиями вернуться не могли? Ага. Будь я на месте плонетян — заслал бы агентов влияния, осмотрелся бы сперва, выработал стратегию — как с минимальными затратами этих дебилов — людей — ушатать. И пришёл бы к выводу: они и сами себе годный холокост устроят, надо только помочь. Допустим, имеют они некий вирус — назовём его так — мертвяков поднимать. Что нужно, чтобы мертвяков резко много стало? Правильно, война. Запускаем войну. Как? Многого тут не надо. Она у нас на шарике всегда готовая преет, рраз — и понеслась. Допустим, вместо того же Ущенко подсаживается перерожденец какой — вот и готов конфликт. А с нашими-то хитрыми вооружениями и их количеством — мертвецы пойдут вереницей, успевай поднимать. А к этому ещё всяких хитрых тварей сгенерировать — тех же гбырей — что бы мало-помалу популяцию минимизировали…. И всё. Остаётся только подождать.

— Бррр! — покрутил головой Калина. — В натуре ты, Федь, стратег. Надо же — плонетян вписал. Сам веришь, нет?!

— ХЗ. Не хочется как-то. Но подумай на досуге: не такая уж и фантастика.

— На хер всё это, Федь. — поднялся Иван. — Не думаешь об этом — и голова не болит. Всё одно — так не разобраться. Я только вот что скажу. Не так уж и плохо, как оказалось. Жить стало радостнее. Жить стало — веселее. Не, я тебя понимаю, и как друг — сочувстую, но… Смысл какой-то появился. Дело. А раньше что?! Портки в офисе просиживал. Зачем? Не знаю. Семь — встал, оделся, полетел на работу. Час в транспорте. Посидел, чё-то поделал — полтора часа домой. Телик посмотрел, книжку почитал — лёг спать. И каждый день так. Херня какая-то, Ей — Богу. Ладно. Пойду в Кушалино, мож девку какую заломаю. Ты со мной?

— Не. Ты иди, а уж лучше — на боковую. Завтра опять спозаранку ишачить. Да и душа не лежит, говорю же…

— Ну, как знаешь…

Такой вот и вышел у них в тот раз разговор: начали за здравие, а закончили — за упокой. А с утра — снова идти…

Спускаясь со ступенек храма после воскресной литургии, Фёдор с Иваном и Ильёй нос к носу столкнулись с Политычем. Старик исхудал, но пытался казаться бодрым — улыбался.

— Политыч! Чего ты здесь?! Баев же чётко сказал — лежать, из дома не выходить. — вылупил глаза Срамнов.

— А чего уж? Мочи больше нету. Воскресенье. Все люди — как люди, а я один, взаперти. — отговаривался Степан Политыч. — Ить не помираю же. Ходить-то могу. Вот, пришёл.

Все четверо неспеша побрели в Вельшино через Могильцы, обмениваясь последними новостями. Пару дней встали морозы, и снег хрустел под ботинками и валенками, дышалось легко. Слово за слово, Иван с Ильёй оторвались далеко вперёд, а Фёдор брёл со стариком, подстраиваясь под его неспешный шаг. Политыч покашливал — видимо, дало осложнение на лёгкие, и Срамнов качал головой, поглядывая на старика. Иван с Ильёй оторвались далеко вперёд.

— Сам себе враг, Политыч. Баев на тебя все антибиотики извёл, а ты крендяеля тут выписываешь. Отлежался бы, околемался бы окончательно. Как бы хуже не стало.

— Сплюнь, язык собачий! — цыкнул на него Политыч. — Сам, вон, поди да полежи. А я не могу больше.

— Ну, я тебе не нянька, отец…

— Вот то-то. Ша. Без сопливых скользко.

— Ну, смотри…

— Да смотрю. Без очков уж смотрю.

— Да ну!

— Х** гну. Ты лучше скажи мне, что Русков-от говорит. Слышал я, рейды эти ваши свернул он пока снег не сойдёт?

— Ага. Свернул. — кивнул Федя. — Нереально стало ходить. В округе, считай, всё обнесли. Топливо с трассы повыкачали. Волчёк говорит — на зиму хватит, если экономно расходовать. А дальше забираться… Темнеет рано. А по снегу — даже и на лыжах — быстро не набегаешь, да и не вытащишь нечего. Раньше на телегах вывозили, а как снег выпал — опа, а саней-то и нет. И никто не чухнулся заранее.

— Ничё. Справим сани-от. Справим. Дак значит, всё — считай, до весны безработные?

— Казалось бы. Дел-то хватает. С завтрашнего дня в патруль идём, да и по строительству Русков наказал помогать. Кроме того, Политыч, Аслан по тактике и огневой подготовке взялся нас подтянуть, так что занимаемся. Ты тоже, как околемаешься, давай присоединяйся.

— Вон оно что. Ну и как он, Аслан этот?

— Нормальный мужик. К Папе его подселили. Они там душа в душу, хлев у них там. Нормальный мужик, знающий. По нашим делам — бесценный.

— Да наслышан уж. Ну и славно. Поболе нас стало. И ты, Федька, таперича, вместо меня, старшим, значит, поставлен.

— Ну… да. — ответил на неудобный вопрос Фёдор.

— Ну и хорошо. Пущай. Ты молодой и голова у тебя — не чета моей.

— Не обижаешься, Степан Политыч?

— А чего обижаться? Ты старика не подсиживал… Я другое вот думаю: по весне-то — какие дела у нас будут?

— То есть? — переспросил Срамнов.

— Что делать будем? Куда ходить?

— А. Людей искать надо. И топливо. Думаю, может подальше куда забираться начнём?

— В городах-то — покойнички, Федь!

— Ну, Политыч, может зима на них как-то повлияет? Они ж тоже жрать чего-то должны, а чего? Незадолго до войны я, кстати, на одну книжонку набрёл, купил. Автор, по ходу, местный, тверской чувак. Но потом, глядя на всю нашу херню местную, на моря подался, женился там, стрелковый клуб держал. И до кучи вот писать начал, и я тебе скажу — интересно. Там тоже у него ерунда, подобная нашей вышла. Типа, мертвяки встали. Вирус какой-то, туда-сюда. Короче, дело в чём: там, у него, мертвяки зимой как бы засыпали. Вообще — на холоде. И можно было шатать их влёгкую. У нас, в реальности, конечно, по круче. Да и выбор по больше — призраки и всё-такое. Но суть та же. Вот пидоры всякие, нарубившие дров, вот люди, через это геморрой имеющие. Чем чёрт не шутит — может действительно попередыхают в конец в морозы, а, Политыч?!

— Ага. Держи шире, тебе и навалють. Попередыхают, как же. Коли такая хрень началась, Федька — так она не закончится. Поверь на слово. И не надейся. Весна наступит — в леса пойдём. Много всякого интересного в тверских лесах, да мало кто знает. Этот твой прибор… нафигатор что ли? — ещё работает?

— Работает, Политыч, пока вроде…

— Хорошо. Очень полезный он нам будет по весне.

Вот и закончилось лето, незаметно, за трудами, пронеслись зябкие осенние месяцы. Ещё вчера окрестности навеивали тоску своей серостью, а ночью выпал снег… Словно где-то приняли окончательное решение — пора, мол; и в течение недели всё завалило белым, искристым снегом. Выпав, он, казалось, похоронил под собою всё, чем жила кушалинская община с того проклятого дня. Глядишь вокруг — белым-бело. И тишина…

Тишина ох как обманчива! Скрипит снег под обувью, спешат по узким тропкам — случись навстречу кто, не разойтись! — селяне из окрестных деревень на переливчатый звук колоколов. Нет-нет, да и всхрапнёт конь, заржёт в тёплой конюшне; и вот, вторят ему товарищи с другого конца села. Поутру, взрывая эту тишину, заревёт пускач тракторного мотора и стучат своими молотками, визжат болгарками техники на сельской МТС. Зима. Самое время привести в порядок технику, что Бог послал. Весной лишь на неё надежда, от неё зависит — чем питаться самим, чем кормит скотину в будущую уже зиму. На неё, да на руки мастеров, тех, что ещё недавно и не думали, что засучат рукава… Зимой жизнь в селе как-бы замирает. Но это только с виду. Если подняться на колокольню да оглядется окрест, закрадывается холодок в душу. А ну как мы одни во всей этой огромной снежной пустыне?!

Крикнешь — и долго не умолкает зычное эхо, летит, отражаясь от укрытых пушистой шубой зимы лесов, блуждает в полях, отскакивает от ледяного панциря, сковавшего реки и озёра. А по ночам — тьма, тьма кромешная. Мигнёт одинокий огонёк и снова тьма… Кто глядит на нас из неё? Из теней, что отступят лишь утром? Из слепых глазниц окон брошенных домов? Из безмолвных лесных стен? С чёрного неба, усыпанного горстями звёзд, что не видывали до сих пор?

Кто крадётся задворками во тьме? Чьи следы, крестясь, изучают поутру мужики из охранной команды? Кто дышит на твои губы, пока ты спишь?

Тишина… Зимняя тишина. В любой момент готова взорваться ты отчаянным набатом колокольным. Сколько раз предстоит услышать его спящим урывками селянам?! Доколе поселился в сердце страх?! Господи, неужели ты оставил нас обреченными?!

Скрипит снег, качается слепой фонарь на столбе. Подует ветер и стихнет вновь, и снова звон в ушах. Так звенит теперь тишина. А мне… Нет мне ответа.

— Ну говори, говори, Леонид Викторыч! Чего ты краснеешь тут, словно барышня?! — подошёл к замолчавшему в растерянности генералу Кутепову Владимир Владимирович Кутин, покручивая в руке миниатюрную чашку с кофе. — Продолжай: стесянться не кого, здесь все свои. Чем ещё порадуешь, генерал?!

Всё складывалось не особо радужно последнюю неделю на фронтире. Рывок войсковой группы российской армии, щедро сдобренной китайскими полевыми частями, к расчётному сроку не достиг поставленной задачи. Фронт растянулся, сильно растянулся. Как и на настоящей войне, бреши оставлять нельзя; а чем ближе линия фронтира подтягивалась к Москве, тем больше встречалось на пути войск нежити. Приказ чётко гласил: выжигать под корень. А как, если в перерожденцах оказалась большая часть былой популяции страны? Это ладно, а гробовых кто-нибудь смог бы приблизительно подсчитать?! То-то и оно. А основная плотность населения — там, вокруг Москвы… Упёрлись, встали.

Кутин, поиграв желваками, нервно махнул рукой на стул — садись! Кутепов, присняв фуражку, протёр лоб платком, и поправив козырёк, тучно рухнул на указанное Премьером место.

— В чём причина, Лёнь?! — спросил Кутин. — Давай подробно. Надо, понимаешь, надо двигаться. Август на дворе. Не успеешь «а» сказать — и вот уже зима. И вот тогда уже всё, считай. Тогда мы марафон проиграли…

— Причин много, Владимир Владимирович. — выдохнув, начал генерал. — Основная одна — люди. Люди устали, Владимир Владимирович. Устали просто… А накал с каждым днём возрастает. Фронтир сильно растянут, и на это всё накладываются перебои со снабжением. ЖД работает из рук вон! Не хватает топлива… Да это всё что!!! Техника выработала ресурс…

— Статистика есть? — подрезал генерала вопросом с места командующий бронетанковыми войсками полковник Хаситдинов.

Кутепов осёкся и непонимающим взглядом уставился на полковника:

— Вам должно быть виднее, Хаситдинов. Ваша епархия.

— Законно. — поддержал Кутепова Кутин. — Камиль, чего дуришь?! Имеешь встречную информацию?

Камиль Хаситдинов, проведя по усам пальцами, зашелестел бумагами на столе.

— Ну… вот например. Доклад о выводе из списков боевой техники от третьего дня. Вашего ведомства, Леонид Викторыч, бумага.

— Ну-ка, дай. — протянул руку Кутин, и документ послушно лёг в неё. — Ну, не так страшно. Ниже прогноза. Двести одна единица… В чём нерв вопроса, Лёнь?

Кутепов в недоумении развёл руками:

— Так я ж объясняю. Фронтир растянулся… Мы на километр фронта имеем сегодня шесть, ну, семь единиц брони. Этого мало. Я думаю, Владимир Владимирович, для развития успеха сейчас, для рывка, пора вводить кадровые части. Что думаешь, Камиль?

— Про кадровые бронедивизии забудь, Лёня! — оборвал резко Премьер. — Чем англосаксов встречать будешь, если ЕВСлвцы облажаются?! Заканчивай эту песню — надоела уже. Кстати, Алевтина! Где наши друзья уже? Следите?

— Конечно. — поправив причёску, поднялась с места Алевтина Срамнова. — По последним данным пока замерли. Группируются. Два дня шторм бушевал, армаду сильно разметало. Идут медленно — очень много транспортов. При таком темпе движения, я думаю, мы имеем две, отсилы — три недели, пока они не выйдут на шестидесятый меридиан. Пока армада ползёт в направлении Мадагаскара.

— Слыхал?! — кивнул на Срамнову Кутин. — Часики тикают. Пока мы поймём их планы, может уже быть поздно. Если они двинут вверх по шестидесятому — ещё ладно, но я в это не верю. Они тоже не идиоты. Они у арабов так увязнут, что мало не покажется. В Суэц они тоже не полезут — кто знает, что там… Скорее — вокруг Африки, а там… Гибралтар? Испания? Франция? Кто знает, что на уме у этих кретинов?! В любом случае, мы должны быть готовы встретить гостей. И не так, как в сорок первом, Лёня!

— Ну, а если всё-же Мурманск или Архангельск, Владимир Владимирович? — подал голос Хаситдинов.

— А я почему Кутепова понукаю, чтоб двигался несмотря ни на что, Камиль?! — ответил Кутин. — Чем раньше мы изолируем Москву — этот шанкр, откуда нежить расползается так, словни у неё там инкубатор — тем быстрее вернём структуру ПВО и аэродромы. И будем иметь фору. Давай, Лёня, заставь их двигаться! Я лично надавлю на жэдэшников, чтобы шевелились. А про танкистов забудь, я тебе говорю. Да и не оборудована новая техника огнемётами в отличии от твоих сталинских танков. Ну, что ещё тебе надо?!

— Ну ладно танки, Владимир Владимирович. В сущности ведь — не в них дело. Знали бы сразу, как будет разворачиваться наступление, можно было бы вообще от них отказаться. Волокиты много с ними. Чтобы мертвяков лупить пушки-то не нужны. Сейчас вопрос о комплектации групп лёгкими грузовиками, джипами с огнёмётными установками. Собираем ведь всё, что можно переоснастить. Полевые рембатальоны день и ночь работают практически на одно это только — поэтому и возврат бронетехники в части минимален. Не хватает времени и сил.

— А раньше-то чего молчали?! — удивился Премьер.

— Так ведь и сущность боевых действий новая. — развёл руками Кутепов. — Нас не к такой «войне» готовили.

— Ясно. Список нужд подготовил?

— А как же. Всё как положено, в штаб передано.

— Мне копию пришлёшь, хорошо?

— Сделаю, Владимир Владимирович.

— Хорошо. С китайцами у наших ребят как, Леонид?

— Нормально. Боевое братство крепнет. Слышали может, китайцы взводами креститься начали после первых дней на фронтире?!

— Слышал. — улыбнулся Кутин. — Пускай. Не препятствуйте.

— Да кто препятствует?! Другой вопрос, что с монахами, как всегда проблемы. По штату — два монаха на взвод, а реально — один на батальон.

— Да где я возьму тебе монахов-то, Лёнь?! С этим, вон, к Патриарху иди. И то прогноз неутешительный…

— Да это понятно…

— Ну а раз понятно — иди, действуй! Время, Леонид Викторыч, время!!!

Кутепов поднялся, и, замявшись на секунду, спросил:

— Я что хочу спросить, Владимир Владимирович… Про Сорокина новостей нет?

— Про Сорокина… Всё то же. Идёт сигнал с промежутками в два часа. «Скорее». И всё.

— Планируете что-нибудь, Владимир Владимирович?

— Планируем. Церковь эти занимается. Ладно… Алевтина, введи Леонида Викторовича в курс, только быстро.

— Через неделю пойдёт группа монахов. Заброска будет осуществляться бортом в Кушалино. Это вот тут. — ткнула Алевтина лазерной указкой в точку на карте. — Это ближайший к станции установленный анклав выживших.

— А почему — не сразу на место? — перебил её Кутепов.

— Уровень некрозаражённости на местности — «красный +»…

— Да что Вы… — покрутил головой Кутепов и, выпучив глаза, посмотрел на Срамнову. — Выше, чем в Москве?!

— Да. Поэтому принято такое решение. Там попытаемся войти в контакт с местными, выяснить обстановку. Возможно — получить помощь.

— Связь с анклавом есть?

— Связи нет. Пытаемся установить, Леонид Викторович. Далее, — продолжила Алевтина, — группа выдвинется в направлении Волги, где попытается найти плавсредство, что будет несложно. Обойдём Тверь — уровень «тусклый жёлтый» — и по реке к Шоше. Попробуем подойти максимально близко. Там — по обстановке. Выход со станции планируется по воде или по трассе в сторону Москвы, в направлении линии, занимаемой нашими войсками. Поэтому критично, чтобы фронтир продвинулся как можно ближе к Москве, в идеале — в сторону Петербурга.

— Я могу выделить мобильную пионергруппу с задачей выдвинутся в сторону Твери. Э… Алевтина, можете показать карты выявленного заражения?

— Конечно, Леонид Викторович. — и Алевтина вставила в проектор слайд. Экран расцвёл красками — зелёная, жёлтая, оранжевая и несколько очагов красной — заражение некроформами наивысшего уровня. Это значит одно — абсолютная плотность некроформ на участке. Людям там делать нечего. Красным цветом горела Москва и окрестные города-спутники и ярко мерцала небольшая точка — там, куда так необходимо было попасть группе. От неё, как пятна на воде, расходились вокруг круги с цветом меньшей интенсивности, но обманываться не следовало — там был загробный ад. Данте Алигьере, узнай о таком, первернулся бы в гробу — его опус не выдерживал никаких сравнений с реальной действительностью. Визит туда, в этот красный кошмар, должен выглядеть прямым самоубийством, и Кутепов, изучая данные, протянул:

— Дааа… Прямо к чёрту в лапы. Вот Сорокина угораздило. Так. Я выдвину мобгруппу сюда — на линию Клин — Высоковск. Дальше нельзя — сожрут мужиков. Вот тут, — поднявшись и подойдя к карте, ткнул в неё Кутепов, — их будут ждать пионеры. Группу выдвину по сигналу готовности. Имейте ввиду — там, судя по цвету, уже тепло, так что зря держать ребят там не имеет смысла. Как будем держать связь?

— Со мной. — ответила Аля. — Вот карточка моего кода. И спутник. Как поставите задачу, дайте мне карту кода командира группы. И лучше, если у него будет спутниковый.

— Не понял, Алевтина… — посмотрел на неё генерал. — Почему с Вами? Почему не с командиром группы?!

— Командиром группы назначена я, Леонид Викторович. — опустив глаза, ответила Аля.

— Вот как. — удивился генерал, и обернувшись глянул на Кутина.

— А что?! — развёл руками тот. — Сама вызвалась, я отговаривал. Но может это верное решение — как ни странно, Кушалино это — родное село её мужа, который, по всей вероятности, там и пребывает. Так что, у Алевтины ещё и личная задача стоит. Места она хорошо знает, с местными контакты установит. А это уже — немало.

— Да, мир становится тесным… — покачал головой Кутепов. — Надо же, такое совпадение. Кто с Вами идёт, Алевтина?

— Группа мракоборцев из Новой Лавры, старшим — иеромонах Сергий (Лашков). Все бывшие офицеры, все русские. Восемь братьев. Элита.

— Восемь! — удивился генерал. — Всего восемь, и Вы — девятая?!

— Больше отдел стратегических операций никого выделить не может. — ответил за неё Кутин. — И этих братье отрывают с мясом. Каждый из них — брат — наставник. Все монахи у вас на фронтире, Лавра не успевает готовить, да и слушателей мало… Надеемся пополнить ряды группы непосредственно на месте, в Кушалино. Раз народ там выжил, палец в рот им не клади. Это раз. А второе, группа пойдёт китайским небольшим бортом, «Ксианом», которые нам сейчас китайские друзья поставляют. Это наш Ан-24 глубоко модернизированный. У него максимальная дальность — 2500 км, а у нас плечо — 1600. Самолёт новый, и дарить мертвякам его не хочется. Но и обратно сюда, в Святорусск без дозаправки он не вернётся. К тому же, пилотировать его будут двое монахов из группы, они бывшие лётчики. Сейчас, как раз, они новую технику обкатывают, тренируются, привыкают. Посадят на шоссе, а там, с помощью местных, законсервируют. Будет ждать нашего возвращения.

— Но всё же в сравнении с задачей, группа небольшая… — потупился Кутепов. — Справится?

— Надеемся. Хорошо, что ты вызвался помочь с отходом, это ценная идея. Надеемся, что удастся пополнить группу на месте. Имеется предположение, что местный анклав аккумулировал выживших из окрестностей. Иначе они бы не продержались столько. Кроме того, прямо в селе — военная часть. Очень на них надеемся.

— Эх, связь бы с ними! — хлопнул по столу Кутепов.

— А как? Флажками им помашем с фронтира?! Видишь сам, что со связью творится. Видимо, глушат чужие. По крайней мере, я бы на их месте с этого начал. Поэтому и удивляюсь, что они ещё не все спутники похерили, а только часть. Я бы не мелочился. — ответил ему Премьер.

— У меня такое же мнение, Владимир Владимирович. — кивнул генерал. — Иных причин не нахожу. У нас в группах дальнобойные «ветерки» найти друг друга за километр не могут. Что это? Целенаправленное противодействие, а методика всё так же не понятна. Создаётся впечатление что чужие всячески стараются скрывать своё присутствие, при этом будучи вынуждены всё-таки рубить нам уши и выкалывать глаза. Чёрт, не могут они просто взять и растоптать нас после всего. Бессильны, видимо, поэтому балансируют.

— Вот-вот. — согласился с ним Кутин. — И я подобным образом рассуждаю. Значит, шансы у нас есть. Кстати, что сообщают о контактах с хоботниками твои офицеры?

— Ну что… Контакты последнее время участились. Эти твари так и лезут на глаза. Вот только завалить, не то, что живым, так сказать, взять — не удаётся. Больно шустрые — как вода в унитазе!

— Леонид Викторыч, нужен, сильно нужен «язык»!

— А как? Твари летают — а мы нет.

— Ну что мне тебя — учить?! Организуй группу бойцов толковых, поставь задачу. Пообещай им… ну, квартиру в Москве — когда вернёмся — дом на Рублёвке… Не знаю. Что, нет на фронтире у тебя ушлых ребят?! И потом, эти твари, хоботники — тоже не бессмертные!

— А кто знает наверняка?! Не откусив, не поймёшь, а мы откусить пока не можем. И то — не совсем верно понимаете Вы настроение в войсках, Владимир Владимирович. — продолжил генерал несколько ехидно. — Кого Москвой теперь заманишь?! Скорее — наоборот. Не тот уже калач это, с душком он. Теперь, когда вскрылась сущность бытия в посмертии — как призраками становятся — кто, скажите мне, согласится жить на минном поле?! А Москва — это даже не минное поле, это болото с нехорошими слухами. Там людей погибло за день больше, чем за весь сорок первый — и у нас, и у немцев. Время городов прошло, не загонишь туда людей, хоть под дулом, хоть как. По деревням теперь — как всё закончится — жить будем. Города — это уже история.

— И ведь не поспоришь с тобой, Леонид Викторович! — усмехнулся Кутин. — В корень зришь. Ладно! Заканчиваем, господа. Давайте расходиться. Срамнова! После обеда, пожалуйста, зайдите ко мне. Приедет Патриарх, просил Вас быть. Всё. Все свободны…

То, что незаменимых людей нет, Владимир Владимирович Кутин усвоил ещё в те времена, когда только начал делать первые шаги в своей карьере в Комитете Государственной Безопасности СССР. Сперва были сомнения, но чем выше поднимался Кутин в иерархии Комитета, тем кристальнее становилось это понимание. С годами и опытом истина претепела изменения, и если бы теперь потребовалось дать чёткую интерпретацию, Владимир Владимирович изложил бы её так: незаменимых людей нет, заменить можно каждого. Главное — наличие лояльности и исчерпывающее понимание области приложения способностей. Второе, безусловно, необходимо, но первое — обязательно.

То, что данное правило работает, и работает исключительно, у Кутина не было сомнений, а были годы опыта и наблюдений. Исключительная способность выделить из огромной массы людей, копошащихся вокруг первого лица государства, тех единичных индивидуумов, на которых, после проведённого экскурса в законы и правила функционирования громоздкой государственной машины и её частных элементов, можно было смело возлагать ответственность за целые направления, структуры, проекты — была одним из сильнейших качеств Владимира Владимировича. Кутин умел «увидеть» человека, за плотными шторами повседневности рассмотреть, угадать, если хотите, потенциал лидера. Ну, или толкового исполнителя; локомотив, того, что будучи наделённым возможностями, сможет тащить в гору неподъёмный груз ответственности за порученное направление. И пусть по началу опыта нет; была бы лояльность. Не боги горшки обжигают. Поэтому, когда прозвенел неожиданный для большинства его сограждан звонок и Владимир Владимирович вдруг занял тот самый кабинет в Кремле, в Москву потянулись из Петербурга занимать свои кресла новые люди, сменяя на местах старых, эльцинских. Их основная характеристика — лояльность, преданность своему боссу. Люди Кутина… Прошло не так много времени и страна как-то утром осознала, что живёт в несколько отличном от недавнего времени. И по совершенно другим правилам. А через несколько лет в обиход вошёл термин — «вертикаль власти». Многие ухмылялись, но оспорить было сложно: после долгих лет метания и сползания по наклонной, власть в стране таки появилась — пусть и «вертикальная». Когда традиции отправления властных функций в стране, десятилетиями истязавшей себя и своих граждан реформами и экспериментов по живому, оказываются утерянными, а элита — отсутствующей, любая более или менее прочная власть становится благом.

Спросите в любой стране мира в любое время любого человека — и каждый расскажет вам, как он недоволен властью в этой стране. Более того, вас ждут пространные рассуждения о том, какой она должна быть, власть эта. Такова уж сущность человеческая — быть недовольной, и неважно, каковы факты в действительности. Но вот парадокс: приравнивая властных функционеров к преступникам, основное большинство готово отдать всё и не останавливаться ни перед чем ради достижения цели — оказаться в их числе, этих самых функционеров. То есть, фактически стать тем, кого минуту спустя поливали последними ругательствами, достойными сапожника. Да уж, ведь так оно и обстоит! Поэтому неудивительно, что во властных корридорах чаще оказываются те, видеть кого мы бы там не хотели. Те, у кого зубы поострее и локти покрепче, да те, кому выпала такая, уж счастливая или нет, возможность. Помните ведь — «время и случай для каждого»… Экклесиаст был несомненно мудрым мужем.

И, хотя незаменимых нет, всё же вся структура власти в государстве держится на людях. А они бывают разными: хорошими, не очень, и откровенно плохими. Такими же как мы. А может, даже и хуже. Понимая это, очевидно, что держать в узде это племя может лишь лояльность. Поэтому — власть вертикально. Может быть, если бы гипотетически люди были бы несколько другие — получше — была бы горизонтальной, но поскольку мы такие вот несовершенные все, имеем то, что имеем. Заслужили, наверное. Нельзя с нами по-другому…

Эх, это-то всё понятно, да только некоторое время назад вышли коррективы — людей существенно поубавилось. И плохих, и хороших — всяких; не вдаваясь в вопросы качества человеческого материала смерть собрала добрый урожай, пожевала, да и выплюнула обратно. Видимо, правду старики говорят — худые мы совсем стали, современное поколение. Ха-ха, какая шутка… Казалось бы — меньше народа, больше кислорода; да вот только дворовая мудрость не работает. Проблем меньше не стало, все, что были — все остались. Но прибавились и новые, да такие, что голова пухнет. Ну и скажите, с кем решать их?! На кого опереться?!

Со дня Беды и переезда кремлёвских структур сюда, в Святорусск, на поверхность выплыло много новых людей. Тех — «людей Кутина», из прошлой, московской жизни, рядом осталось немного. Наивно полагать, что «Исход» — операция, прошедшая как маслу. Нет. Всё делалось в торопях. Решение о запуске программы, разработанной Гентштабом под непосредственным руководством Администрации Президента за невероятно короткий период времени, когда стало понятно, что военный конфликт с НАТО — не за горами, принималось Кутиным и Волковым практически спонтанно. Никто не верил, что началось. Как и любые масштабные проекты, имевшие место в этой стране, «Исход» забуксовал уже в первые часы. Учений не проводилось, всё было смётано на белую нитку. Долго формировали эвакуационные группы, а потом они не знали с чего начинать, куда двигаться в первую очередь, куда — во вторую, куда вывозить «контингент»… Часто забирали тех, на кого не рассчитывали, а те, кого следовало эвакуировать в первую очередь — тщетно ждали спасения, забаррикадировавшись в своих особняках на Рублёвке и квартирах на Гранатном. Бардак — вот чёткое определение качества исполнения этой программы. Но… она сработала. Пусть и не так, как планировалось. Однако, понимая нерв текущей военно-политической обстановки в мире программа была выстрадана и исполнена, и тысячи людей спасены. Многие из тех, на кого Кутин рассчитывал в первую очередь, сделали альтернативный выбор, рассчитывая найти более надёжное убежтще на Западе, куда год за годом переводились миллиарды долларов и евро, где покупались и строились новой российской элитой особняки, виллы; куда отправлялись семьи, где рождались, росли и учились их дети. Выбор оказался не правильным.

Когда светит солнце и вокруг порядок и пастораль, выявить сволочь за наработанной маской участия и вовлечённости непросто. Иное открывается тогда, когда жизнь встаёт с ног на голову. Маски растворяются; истинная сущность человека рвётся наружу, без купюр и этикета. Никогда нельзя быть на сто процентов уверенным с кем ты пойдёшь в разведку, а с кем нет, пока эта самая «разведка» не началась. И часто бывает так, что ты уже в ней, в «разведке», и произошло это весьма неожиданно, а оглянувшись — понимаешь, что с теми, с которыми ты в неё «пошёл» — с ними идти не следовало. Смотришь — и понимаешь: а выбора-то нет… Кутин всегда знал, сколько вокруг него столуется гадов и сволочей, но терпел, пока они тянули назначенную лямку. Тем ценнее становились люди, появившиеся в округ него в последнее время, которых к данной категории было не отнести. Нормальные, трудолюбивые, честные. Именно такие, которых и выносит социальный лифт наверх в тяжёлые времена.

Алевтину Срамнову Кутин ценил. Если бы не тот эпизод в Новой Лавре, быть может, он и не обратил бы на неё внимания, но вышло так, как вышло. Случайно столкнувшись с ней в коридоре командного центра ВКВ, эпизод всплыл в памяти, и Владимир Владимирович окликнул капитаншу:

— Капитан! Постойте-ка.

— Да, Владимир Владимирович!

— Вы извините… Просто… Отойдёмте-ка в сторонку!

Алевтина попала в армию по анкете. Все новоприбывшие заполняли их и получали направления на работу. Поскольку она изложила, что ранее работала старшим научным сотрудником в Гидрометцентре и занималась контролем и телеметрией метеоспутников, то была сразу же направлена в ВКВ. Как и многие, Кутина и Волкова Алевтина видела довольно часто — замкнутый мир подземного города — штаба был хотя и внушительным, всё же замкнутым. К частым встречам с недавними «небожителями» сотрудники понемногу привыкали. Однако неожиданное внимание Премьера к её персоне Алевтину удивило. А вместе с удивлением пришёл страх: неужели что-то не так?!

— Да, Владимир Владимирович!

— Капитан, ну что Вы… Посмотрите, на Вас лица нет! Не волнуйтесь. Ваша фамилия ведь… Срамнова?

— Да, Владимир Владимирович.

— Давайте-ка присядем. — взяв побледневшую Алевтину за локоть, Кутин усадил её в кресло и сел напротив. Сняв тёмные очки, в которых с недавнего времени имел привычку ходить повсюду, он покрутил их в руке и положил на столик.

— Вы не волнуйтесь. Значит, всё правильно… Вы Срамнова. А как Ваше имя?

— А… Алевтина…

— Знаете… это может быть, конечно, совпадением, но я всё же решил побеседовать с Вами при встрече. Для Вас это может быть важным. Вы ведь замужем?

— Да. Замужем. Муж мой — Фёдор Фёдорович Срамнов. Но он… он остался в Москве, Владимир Владимирович.

— И с тех пор Вы не знаете о нём? А как остальная Ваша семья? Извините, если вопрос звучит бестактно…

— Нет-нет. В порядке. Наша дочь и его мама — все здесь. Моих родителей и Фединого отца не стало задолго до того, как… С нами всё порядке. Нам просто повезло, что мы оказались в программе. Владимир Владимирович… Что-то с Федей?!

— Послушайте. На прошлой неделе мы были на празднике в Новой Лавре. — наклонился над столом Кутин, покручивая в руках дужки очков. — Случайным образом имели беседу с одним монахом — он бывший военный, а теперь наставник мракоборцев. Так вот. Он рассказал нам свою историю. Из его рассказа следовало, что его спас Ваш муж, Алевтина — Фёдор. Он ещё фамилию его вспомнит сразу не смог, а потом, когда мы уже уходили, вспомнил. Срамнов его фамилия, крикнул. А у меня она, знаете ли, отложилась, запомнилась с того дня, когда мы группу Сорокина отправляли. В ангаре тогда — помните?

— Конечно, Владимир Владимирович.

— Редкая фамилия Ваша — вот я и запомнил…

— Что он рассказал — этот монах?! Федя — жив?!

— Кто знает, Алевтина? — развёл руки Кутин. — Давайте надеяться. Вот что он сказал. Мёртвые стали оживать в тот день, когда по Москве ударили ракетами. Помните?

— Конечно. Мы с утра ещё переехали на дачу к Феде. Он нас привёз, сел на мотоцикл и полетел обратно в Москву за своими друзьями. Я думала, что они параноики — к войне готовились. У них на такой случай даже план был… Больше я его не видела. Нас забрали по «Исходу».

— Ну видите? Ваш муж как в воду глядел. На следующий день он, видимо, Вас искал. И встретил этого монаха, который на тот момент был военным ещё, офицером. Посадил их с водителем к себе в машину. Как он говорит, их было двое — Ваш муж, Фёдор, и его друг. Имени, извените, не помню.

— Иван, скорее всего…

— Точно! Иван! Точно. И вместе они добрались до Клина, в расположение части этого офицера. Далее они отправились в Тверь — мол, как Ваш муж говорил, у него дом где-то под Тверью в деревне…

— Так и есть. В этом и был его план. Собрать всех — и в деревню. Потому что в городе, если что, выжить нельзя.

— Правильный план, хороший. — кивнул Кутин. Алевтина нервно сжимала и разжимала кулаки, её руки были пунцовыми, а губа дрожала.

— И это всё, Владимир Владимирович? — с надеждой спросила Алевтина, заглянув к Кутину в глаза. Тот отвёл их:

— Увы — но да. Больше рассказать Вам нечего. Но и то, что смог, вероятно, как-то поможет. Я бы хотел быть куда более полезным, но… Как Вы?

Алевтина сдерживалась, но всё же разрыдалась. Слёзы хлынули из глаз и она, рыдая, отвернулась от Кутина и уткнулась лицом в спинку кресла.

— Ну, что Вы… — подойдя, Кутин приобнял её рукой за плечо. — Держитесь. Вы же офицер…

Собрав волю в кулак, Алевтина встала, и смахнув слёзы, пожала руку премьера:

— Я в порядке. Спасибо Вам, Владимир Владимирович. Спасибо Вам за внимание.

— Ну что Вы. — отмахнулся Кутин. — Нас теперь мало осталось. Нужно помогать друг другу, невзирая на звание, или что там… Вы же ведь в отделе геодезии?

— Да, Владимир Владимирович.

— Ну и как там?

— Работаем. Много проблем. — улыбнувшись, смахнула последнюю слезу со щеки Срамнова.

— У меня есть ещё… полчаса. — глянув на часы, сказал Кутин. — Присядьте. Расскажите мне, что там у вас?

— Пытаемся получить устойчивую телеметрию с нашей оставшейся группировкой, Владимир Владимирович. Но отсюда это практически невозможно…

— А в чём причина?

— Причин несколько. Во-первых, оборудование, установленное в нашем центре, не соответствует задачам. Мы можем лишь следить за теми спутниками, с которых имеем устойчивый сигнал, но не можем управлять. Во-вторых, как Вы знаете, наклон земной оси изменился, и соответственно, необходима коррекция орбит, а этого мы не можем. Мы, иначе говоря, смотрим не там. Наблюдать за интересующими нас территориями мы способны лишь эпизодически — урывками. Да и то, если погода позволит. И последнее, наша группировка по каким-то причинам сильно проредилась. И тенденция продолжается. За последний месяц мы потеряли контакт с ещё тремя спутниками, два из которых — новые, запущенные в последние годы. Как будто кто-то размерянно и целенаправленно сбивает их, выбирая те, которые важны для нас в первую очередь…

— Всё это известно. — кивнул премьер. — Вы говорите — сбивают… Вы правда так считаете? Чем Вы занимались в гражданской жизни, Алевтина?

— Управляла метеоспутниками, Владимир Владимирович. — ответила Аля. — Считаю ли я, что сбивают? Да, считаю. Даже при текущих обстоятельствах другого объяснения нет и быть не может. Не могут наши спутники падать один за другим. Их сбивают, выводят из игры. И не только наши — американские, европейские, китайские… Мы просто теряем их — и всё.

— Алевтина… И кто же это??

— Кто их сбивает? Я не знаю. Но боюсь предположить.

— А Вы попробуйте. Я человек широких взглядов.

— Это не американцы…

— Конечно, нет. Не они. Кстати, что нового у них дома?

— Хаос.

— Хаос. А Британия?

— Не спрашивайте. Её больше нет.

— Дааа… Где их армия, Алевтина? Флот? Они же не могли испариться…

— У меня есть догадки на все эти вопросы, Владимир Владимирович.

— Ну же, излагайте!

— Что до американской армии и флота, я думаю, следует искать их, скорее всего, в Австралии.

— Почему там?

— Ну а где? Я отталкиваюсь от того, что вопреки всеобщим заблуждениям, мы находились… находимся в состоянии военного конфликта ни с чем иным, как с Британской Империей. Которая на самом деле никуда не делась, и солнце всё также над ней не заходит.

— Интересная мысль. А Вы намного умнее, чем стараетесь казаться, капитан! Я позволю небольшой каламбур — всё-таки над метрополией мы солнце-таки им погасили, а заодно и новых несколько зажгли, но это так… циничная поэзия. Продолжайте-ка.

— Я исхожу из оценки исторических фактов, а они, если разобраться, говорят нам, что и США, и Канада, и Австралия, и Новая Зеландия — составляющие одного целого, правда, умело завуалированного. Британской Империи. Если согласиться с таким предположением — а для меня это факт — то следует рассмотреть эти территории по отдельности со вниманием. Метрополия, как мы знаем, уничтожена. США — земли хаоса, там мёртвых больше чем живых. Канада — слишком близко к США, чтобы предполагать, что люди, управляющие Империей, передислоцировали бы туда все войска и флот. Это неоправданный риск. Остаются только две крупных подходящих территории — достаточно удалённых и обособленных. Австралия и Новая Зеландия. Много морских баз, развитое судостроение. А флот сегодня — единственный мощный козырь. Искать надо там, Владимир Владимирович. Но мы не можем. Мы не видим их. Теперь по поводу наших спутников. Их сбивают. Я считаю, что это напрямую взаимосвязано с имеющей повсеместно место потусторонней активностью. Это — звенья одной цепи. И не только спутники. Связь. Глушится любая связь. Кто имеет возможность это делать? Никто. Остаётся согласиться с тем, что это воздействие — той же природы, что и ходячие мертвецы, призраки… и так далее. Другого объяснения нет.

Кутин взял продолжительную паузу и внимательно посмотрел на Алевтину.

— Вы заглянули в глаза бездны, Алевтина. Всё, что Вы сказали — исчерпывающе. Как Вы говорите? Потусторонее влияние? Возможно. Но мне больше кажется — внешнее. Совсем внешнее.

— То есть — как, Владимир Владимирович?!

— Как бы ни выглядело это всё и каким бы образом нам не хотели бы это всё представить, я уверен — всему есть вполне материальное и вполне логичное объяснение. Определённо, связь, о которой Вы сказали, увязав воедино все странности нашего нового мира, присутствует. Но как мне кажется, глядя в небо, мы ищем корень всех проблем немного не там. Точнее, как говорят люди — смотрим в книгу, а видим — фигу. Не Бога надо искать на небе. Его там тысячелетиями ищут, и всё никак найти не могут… Знаете почему?

— Почему, Владимир Владимрович?

— Да потому, что Его нет там! Он вот здесь, — очертил руками сферу Кутин и добавил шёпотом, приставив руку ко рту, — либо Его вообще нет. Других надо искать. Вот в чём причина.

— Чужих.

— Да, если хотите.

— Владимир Владимирович. А мониторинг ближнего космоса сейчас ведётся? Извините, если это не моегоуровня дело…

— Мониторинг?! Ха! Хороший вопрос. Знаете, Алевтина, у нас каждый день совещания, собрания, заседания. Но Вы первый человек, который озвучил этот вопрос. Удивительно! А как Вы думаете, с какой целью мы прводили группу Сорокина? Думаете, нам так нужны все эти спутники, которые бессмысленно болтаются вокруг Земли по орбитам?! Их время прошло, а когда вернётся — они превратятся в ржавый хлам. Мы отброшены назад не на год — два. Мы отброшены уже на десятилетия! Нас терзают, громят, загоняют за плинтус — а мы так и не знаем кто же наш настоящий враг! Нам нужем лишь один чёртов спутник — тот, который покажет нам нашего врага. Вот что нам нужно. А затем, когда мы поймём кто есть «ху» — мы уничтожим его. Я уверен в этом. Если мы ещё живы и мы дома — значит, наш враг не всесилен. Его возможности ограничены, а козырь в том, что он уверен, что мы не можем его идентифицировать. Вы умная женщина, Алевтина. Я уверен — Вы поняли, что я Вам сказал. А теперь извините — дела… А впрочем… Завтра в девять утра — заседание Совета Безопасности. Вы знаете где. Я хочу, чтобы Вы присутствовали там. Я распоряжусь, чтобы Вас внесли в список. Спасибо Вам, жду завтра!

— И Вам спасибо, Владимир Владимирович!

Алевтина стояла и обдумывала то, что сказал ей премьер, а тот неспешно уходил по коридору, человек, который круто изменит Алину жизнь с завтрашнего дня.

Дверь в кабинет Кутина распахнулась и Алевтина, поблагодарив пехотинца и отдав в ответ честь, цокая каблуками, вошла внутрь. Кутин, оторвав глаза от документов, лежащих перед ним на столе, поднялся и улыбнулся.

— Проходи давай. Принесла?

— Так точно, Владимир Владимирович!

— Давай! — протянул руку премьер, и Алевтина передала ему чёрную кожаную папку. Вопреки ожиданиям Али, Кутин даже не взглянул на неё — сразу отложил на угол стола. Алевтина, поправив юбку, присела.

— Есть что-то важное? — спросил Кутин.

— Практически ничего. Армада ползёт, на объекте — «красный плюс», односторонние данные с объекта поступают стандартно. После вчерашних антраша, объекты чужих снова статичны, седьмой, шестнадцатый, девятнадцатый и двадцать первый ушли за лунный диск и не наблюдаются. «Зевсы» переведены в боевую готовность и заняли орбиты в непосредственной близости от «Глаза», так что, если «коробки» снова попробуют, как вчера приблизиться к «Глазу», мы их поджарим. Байсаров получил инструкции и вступил в полномочия полчаса назад.

Кутин одобрительно кивнул:

— Молодец! Собралась уже?

— Нищенке собраться — только подпоясаться. Жду — не дождусь вылета! Хотелось бы самой посмотреть, как мы влупим по «коробочкам», но если честно, душа рвётся на задание.

Кутин нахмурился:

— Что-то ты слишком боевая какая-то. Ладно, смотри там, на амбразуру не лезь. В роли Матросова ты мне не нужна. С Кутеповым точка оговорена?

— Так точно. Да, вот ещё, Владимир Владимирович. Чуть не забыла. Был коннект с Брюсселем, с Жаком Журро.

— Ну?!

— Они потеряли связь.

— Твою мать! — в сердцах ругнулся Кутин, всадив со всей силы кулаком по столу. — Твою мать. Быстро! Слишком быстро!

— Да, увы. — кивнула Алевтина. — ЕВСовцы ослепли. Кроме того, я слышала от связистов, что связь уже практически не существует. Скоро им придётся сменить профессию.

— Ну. И что мы будем делать?

— Использовать спутниковую. — ответила Аля. — Может, удар по «коробкам» что-то изменит. Мы же не знаем — как они нас «глушат». Хотела бы я посмотреть!

— Посмотришь, когда вернёшься. Я бы не был столь оптимистичен.

— Не верите в успех, Владимир Владимирович?

Кутин недовольно отмахнулся.

— Ладно, иди. Выспись завтра. За твоими я пригляжу — обещаю… Ступай. Увидимся послезавтра.

— Спасибо, Владимир Владимирович! И… удачи Вам!

Алевтина аккуратно закрыла дверь, но не успела она выйти в приёмную, как услышала тревожный хлопок распахиваемой двери и топот бегущего человека. Резко обернувшись, она столкнулась с кадетом, замершим перед ней с круглыми от возбуждения глазами:

— Тащ полковник — атака!!! «Коробки»!!!

Алевтина бросилась было за кадетом, но развернулась, решив предупредить Кутина. Но тот, собранный и невозмутимый, встретил её в дверях.

— Слышал. — отрубил он. — Беги. Сделай всё, как надо. Я скоро приду.

Алевтина кивнула, и словно была девчёнкой, бросилась к дверям лифта. Туфли на шпильках так и норовили нанести травму, подвернув ногу, и она просто скинула их. Кутин, глядя на неё, покрутил головой и ухмыльнулся, и когда двери лифта закрылись за полковником Срамновой, улыбка исчезла с его лица.

— Связь! — протянул он руку, и послушный майор — адъютант вложил в неё массивный чёрный аппарат.

— Выйди, Игорь. — сказал премьер и офицер послушно удалился.

Кутин набрал сложный, одному известный код и на дисплее появилась бегущая строчка, информирующая о состоянии связи по спутниковому каналу. Где-то там, наверху, тарелка антенны развернулась и уставилась в небо.

— Три. Восемь. Двадцать шесть. Девять. — продиктовал условные цифры премьер. — Выполняйте.

Капитан Звиад Гамишвили никогда не был терпеливым человеком. Напротив, вывести его из себя было просто, даже — слишком просто. Про это, совсем не красящее его, свойство собственного характера капитан, конечно же, знал. Более того, считал его наихудшим из собственных зол и, как мог и умел, пытался с оным бороться. Борьба эта на временном горизонте жизни Звиада протекала с переменным успехом. Взрывной характер, унаследованный от отца — генерала (Царство ему Небесное), сколько себя помнил Звиад, частенько приносил ему неприятности и сложности. Армия, с её жёсткой субординацией, некоторым образом нивелировала эту черту. Другое дело — жизнь гражданская, с её бардаком, разнузданностью. Лично для себя, Звиад подсознательно делил свою жизнь на две взаимоисключающих жизни — служба и гражданка. И, покидая расположение части, Звиад концентрировался, чтобы — не дай Бог — не сорваться при первом удобном случае. Случаи эти, естественно, постоянно возникали; но годы аутотренинга на подавление ярости тоже не проходили даром — к своим сорока капитан Гамишвили, не добившийся особых высот по службе, худо — бедно держал себя в руках. В новых нынешних реалиях Гамишвили себе не изменял: как и до Беды, так и теперь, подчинённые капитана выучили и приняли к исполнению простое правило — не будить зверя. Пусть себе дрыхнет. И когда какое-либо дерьмо таки случалось, старались не являться под гневные очи командира первыми. Служба — она сближает. Где ещё сможешь так узнать всю поднаготную характера своего коллеги или сослуживца, как не в казарме?! И те, кому довелось послужить с капитаном ещё в прошлые годы, знали также и то, что за приступом лютого гнева командира достаточно быстро наступает ремиссия. Капитан Гамишвили не был терпеливым и спокойным человеком, нет. Но он был отходчивым.

Гамишвили лютовал полчаса, непотребно ругаясь и всячески пытаясь прогнуть своё, после того, как Срамнов, опоздав на Совет и ввалившись в комнату Правления с лицом, словно недавно общался с Самим, безапелляционно потребовал отстрочки исполнения приговора по Окулисту. Люди капитана, явившиеся на Совет со Звиадом, с ходу спрогнозировали что сейчас начнётся и под каким-то непонятным, но благопристойным предлогом попытались слинять. Промычав нечленораздельное, Семчук подмигнул остальным двум бойцам, и те как-то резко засобирались.

— Сидеть, Семчук, наик!!! — выпучив глаза проревел Звиад и парни разом поникли, как пыльные мешки опустились на свои стулья. Покачивая головой, Семчук закрыл лицо руками.

Повисла недобрая тишина. Уставившись в стол, капитан замер на минуту, но вдруг, словно кто-то незаметный добился наконец успеха, загнав ему в задницу гвоздь — пятидесятку, орудуя молотком прямо из-под сидения, он подскочил. Стул отлетел к стене. Как удары многопудового молота, на присутствующих, невзирая на отца Настоятеля, посыпался жёсткий, отборный мат.

— Охерел, Федя?! — источающие нездешний гнев, глаза Звиада бешено вращались в орбитах. — Что у вас тут за богодельня такая, наик?! Какая такая, к ебеням, Маша?! Кто она?! Почему я, потративший кучу времени, нервов и топлива, должен ждать какую-то Машу?! Вы в себе, селяне?! Что вам, наик, ещё надо?! Какого вообще хрена я вас слушаю и тут делаю?!

Приводить полную стенограмму этого монолога можно было бы долго. Людям, не понаслышке знакомым с палитрой тех чувств, всколыхнуть которые может лишь хлёсткий русский мат, любящим его и изучающим тонкости его ежедневного употребления, наверное, стоило бы брать уроки у Звиада. Но беда в том, что с некоторых пор на употребление оного в Селе было табу. Так-то всё понятно: Звиад — человек новый, с местными правилами знакомый не особо. Ну, разошёлся — с кем не бывает?! Всё бы ничего: но на Совете! Да мало того — в присутствии отца Паисия!!!

У старика терпения было поболее. Поэтому лютовал капитан аж целых полчаса. Если задуматься и попробовать припомнить, всплывёт, что никому из местных, сельских такого кредита никогда не выдавалось отцом настоятелем. Пара слов — и довольно. Пошёл выполнять епитимью. Это знали все, а оттого, слушая брань Гамишвили, премного удивлялись терпению отца Паисия. Но всему есть предел — и оно иссякло.

— Довольно, милчеловек!!! — взвинтился из-за стола отец Паисий. Столь гневным многим видеть его не доводилось. Седая борода, словно протестуя против только что слышанной брани, встала колом, обычно добрые улыбчивые глаза исторгали молнии — старик-Зевс бы позавидовал. С недюжинной силой он впечатал в стол навершие трости; стаканы, кружки, всё, что стояло и лежало на столе, подскочило и со звоном вернулось обратно.

— Довольно!!! — громоподобным басом прорычал он. — А ну-ка сядь! Сядь, я говорю!!! Ты сказал — теперь меня послушай!

Звиад, совершенно не ожидая такой реакции от старенького, словно сошедшего с образов, священника, зашарил рукой, пытаясь отыскать и вернуть в законное положение свой стул. Нащупав его, кое-как поставил и плюхнулся. Удивление Звиада было настолько велико, как если бы, беседуя с ребёнком на его языке, сюсюкая с ним, капитан вдруг узрел как тот превращается в монстра. Такого он не ожидал и правильным будет сказать, капитан некоторым образом испытал шок.

— Сел?! — продолжал нависать над столом гневающийся батюшка во всеобщей повисшей тишине. — Теперь ответь мне: какие бесы тебя одолели, капитан, что ты сквернословил так?! Не стесняйся — у нас тут рука набитая. Всех изгоним! Или русский язык, на котором исстари изъяснялись наши предки, писалась величайшая литература и поэзия — иссяк?! Я так не думаю! Или на твоей родине так принято, невзирая на седины старцев, браниться, как чёрт на язык положит?! Я так не думаю! Гнев — лютый грех, вкушённый от самого Врага, будь он неладен! Гнев и гордыня — погубят быстрее пули. Про свою душу не радеешь, озирая происходящее — о наших подумай! Верх глупости — подобным способом бесов приманивать сюда, где собрались люди совет держать, как дальше жить в угоду Господу и Врагу на посрамление! Или не ведаешь — кто первым является к нам на наши грехи и нерадения?! Что глаза опустил, капитан?

— Простите, батюшка! — втянув в плечи голову как-то невнятно пробормотал Звиад.

— Бог простит!!! — махнул рукой старец. — Не наше дело — судить да прощать, а мы сегодня и так уже осудили довольно. На смерть осудили! Она, может, ему и по заслугам. Велик спуд содеянного, и, памятуя о живых и спасшихся, верю, что решение это воистину правильное. Но всё ж — это грех, и его ещё замаливать предстоит. Не лежит моё сердце на это, однако, против общего мнения не пойду. Не люди для Церкви, но Церковь для людей. Понимаю я и тебя, капитан. Но послушай сперва, что расскажу я тебе, а потом уж решай, как поступать. Не давай бесам волю решать за себя.

Звиад снова попросил прощения у всех присутствующих, покаявшись на гневливость и нетерпимость к ущемлению своей воли. Его уже отпустило, и как обычно с ним случалось, за приступом неконтролируемого гнева приходил стыд. Отец Паисий, возвратившись в своё обычное, мирное состояние, вернулся за стол, и обозрев собрание, продолжил:

— Вы у нас тут гости, люди новые. А мы живём тут. Сами знаете — много страшного, непонятного теперь происходит. Умный человек задумается, присмотрится, постарается разобраться — если сможет. А дурак будет орать и шарахаться от собственной тени. Сим поведением обретёт себе скорую могилу; и это хорошо, если могилу, а не иное какое страшное состояние. Это я говорю не к тому, чтобы обидеть вас как-то. Прошу прощения, если уж так вышло. Это я к тому, что не стоит вот так просто относиться теперь ко всему новому и непонятному вокруг нас. Кто знает, что нам теперь на пользу из того, а что — во вред? Так вот, ты спрашивал о Маше, Звиад. Я расскажу. О, у этой девушки весьма, весьма странный дар! Время от времени она видит некие существенные моменты из будущего. Именно — существенные, это ключевое слово. Кроме того, может сказать многое о человеке, дотронувшись до него. Вот как с тобой сегодня. Словам и предостережениям её мы доверяем. Даже я, священник православный, по чину своему и уставам Церкви вроде бы должный пресекать подобное и отвращать от сего своих прихожан, сдаюсь. А потому, что рекомое ею имеет обыкновение исполняться. Во многом оказала Маша помощь общине и от многого, исполнившегося в последствии, предостерегла. Человек она загадочный, малообщительна, скрытна. Видения эти ею весьма дорого ей стоят, забирают силы и здоровье. Таков уж расчет за этот её дар — или крест — уж я не знаю. Фёдор говорит дело, но решать тебе…

— Позвольте перебить, батюшка! — вклинился в речь священника Срамнов.

— Говори, Федя! — кивнул отец Паисий.

— Звиад, сам видишь. Верно отец Паисий говорит — тебе решать. Хочешь размотать его сегодня — твоё дело. Я понимаю, что вам не терпится, но сам же сказал — многое надо бы узнать у него, а вытянуть не получается. Я подумал тут — его смерть ведь может и подождать. Куда она денется? Хуже того для Окулиста само ожидание. «Нико» со Стивеном Сигалом смотрел? Помнишь: «Ожидание смерти хуже самой смерти»? Эту мудрость в полном объёме можно позволить прочувствовать королю людоедов. Кроме того, когда Маша очухается, она пощупает этого нелюдя, и все твои вопросы получат ответы. Это я тебе обещаю. Ну что?

— А что с Машей? — удивлённо спросил Пётр Васильевич. — Вроде как нормальная была…

— А, да, простите. — щёлкнул пальцами Фёдор. — Главное-то и не сказал — Звиад сбил с понталыги своим выступлением. Так что — сеанс у неё, еле домой дотащил.

— Опять — двадцать пять! — схватился за голову староста. — Откачали? Что говорила?!

Как представить себе то, о чём думает человек перед смертью?

Нет, не так.

О чём он думает, понимая, что возможно уже завтра он встретится с ней? Здесь ключевое слово — возможно. Знать наверняка и предполагать — отнюдь не одно и то же. Смерть пугает уже сама по себе. Не верьте досужим языкам — смерти боятся все. И герои, и трусы, и государственные деятели, и бомжи, и проститутки, и финансовые консультанты, каждый — и все, как один мы боимся смерти. Возможно, людям, знающим наверняка, что в скорой перспективе эта встреча состоится, в какой-то мере проще. Неизбежность примиряет нас с закономерным финалом; но куда страшнее осознание возможной, но отнюдь не неотвратимой смерти. В это стоит вдуматься.

Огромна бездна, разделяющая обречённого онколонического больного в хосписе и пехотинца, занявшего позицию и ожидающего сигнала к атаке. Первый, пережив уже период кричащего несогласия с несправедливостью жизни, с осознанием того, что то, о чём боялся и думать, страшная неизлечимая болезнь, случилась не с кем-то другим, а именно с ним, смирился. Второй, пока вполне живой и здоровый, отгоняет тревожные мысли, поглядывая на своих замерших перед броском товарищей.

Мозг первого уже пришпилен наркотическими препаратами, дарующими временное облегчение от боли и погружающими угасающий разум в мир иллюзий и теней, и возможно, бедняга даже призывает этот момент, не желая проживать свой остаток в понимании своей обречённости. Мозг второго лихорадочно передёргивает мысли, отгоняя ту одну, самую страшную, стараясь зацепиться за что-то малозаметное — за облако в небе, травинку, жука, ползущего по ней. Только не думать о возможной смерти, иначе паника. Стоит сдать, и в сердце прокрадывается мерзкий холод. Паника — гарантия неадекватной реакции на стремительно развивающуюся ситуацию боя, верная смерть. Сжимая в кулак волю, сердце колотится всё быстрее. Скорее бы приказ!

Казалось бы, шансы выжить для этих двоих людей совершенно, абсолютно различны. В случае первого они практически равны нулю, а вот для второго — пятьдесят на пятьдесят. Тут уже начинает играть роль боевой опыт, подготовка, выносливость, сообразительность, умение быстро принимать верные решения, наконец, удача. При схождении хотя бы части этих факторов и доли везения, на этот раз солдат останется жив…

Но жизнь не арифмометр. И вот хирург, на свой страх и риск оперировавший больного практически без надежды на успех и вопреки упрёкам коллег, ратовавших за то, чтобы он дал покой умирающему, вытаскивает — таки его с того света. Долгие месяцы нещадящей терапии, повторная операция, химия, реабилитация — и о, чудо! Смирившимуся с неизбежным сообщают, что он ещё поживёт. Какая буря чувств разорвётся в душе этого человека при этом известии?!

А вот опытный солдат, выживший уже в пятнадцатой атаке, получивший пулевое ранение в плечо, замер на дымящейся траве. Глядя на проплывающие в небе облака — совсем как Болконский — он благодарит Бога, что дешево отделался и ждёт санитаров. Атака закончена, враг разгромлен и отброшен. Что теперь? Госпиталь, подлечат — рана-то пустяковая, откормят. Пока лечат, глядишь, и война закончится. Останется только вспоминать… Санитары, укол, перевязка, санитарный автомобиль, санбат, скоротечная операция, укол, снова перевязка, койка. Надо потерпеть, а куда деваться. Главное — не на передовой! Утро следующего дня, губы сухие, как сено, хочется пить, что мочи нет. Голова разламывается на куски. Несколько минут с момента пробуждения — и накатывает жар. Круги в глазах. Сестрёнка, воды!!! Подходит невыспавшийся хирург с серым, землистым лицом. Фонарик в глаза, заглядывает под веки, слушает стетоскопом, замеряет пульс. Лида!!! Этого — вперевязочную. Отдирают присохшую повязку. Господи, ну можно без энтузиазма же!!! Плохо дело. Лида, а противостолбнячную ставила?! Не помню, Реваз Ахметович, дурдом вчера был! Срочно поставь и двадцать кубиков антибиотика широкого спектра! От лампы голова сейчас трестнет! Укол. И он проваливается в сон… А вечером старый уставший хирург накинет простыню ему на голову. Проведя по лицу рукой, словно это поможет скинуть наваждение, плюхнется на стул, вспоминая, что сделано не так, почему сильный, достаточно молодой мужик вдруг, вот так, умер…

Жизнь — не арифмометр. Её вариантов — не просчитать, не угадать, не подстелить соломки. Чудны дела Твои, Господи! И жизнь, и смерть, и сроки — всё в Твоих руках, и кому что, тот получит от тебя во время своё. На каждого из нас у Господа свои планы и великий грех пытаться выведать их. А ещё больший — препятствовать им, идя на поводу своего несовершенного, часто вредоносного разума.

Есть в сердце вера в благой Божий промысел или нет, но так или иначе, смерти боится каждый. Кто-то живёт с этим страхом в душе, будучи вполне молодым и здоровым, и тем самым каждый день умирает. Кто-то не задумывается о смерти, играя с ней в прятки, но лишь до того момента, пока она громко и отчётливо не постучит в его двери. Кто-то помнит о ней, страшась, и через то управляет свою жизнь в одежды благопристойности, богоугодничества и служения людям. Кто-то встречается с ней каждый день и не воспринимает уже её как нечто особое, а она даёт ему хлеб насущный. Но иной раз, смотря в её очередное неприглядное рыло, цепенеет и молит кого-то там, в кого верует, чтобы тот не торопил его момент. Есть и самоубийцы, но их разум уже отнят Господом, ибо, желая наказать кого-то по-взрослому, Бог отнимает разум. И кто знает, какие мысли проносятся в их головах за секунды до того, как костлявая сожмёт своей дланью их горло?!

Страшился смерти и архимандрит батюшка Зосима. Не столько самого таинственного момента умирания, куда больше он боялся умереть и не сделать. Действительно, каков смысл перед Богом и людьми всего сего начинания, бессонных ночей, голодного и опасного пути, надежд всех тех, кто собирал их в дальний путь и бдел, молясь за удачный исход сего предприятия? Воистину, искушение. Господь забрал у людей мир и жизнь, к которым они так привыкли, но дал взамен здоровье и, вероятно, долголетие. Сидеть бы за благостными монастырскими стенами под сенью куполов и радеть за души спасенных, так нет же! Часы брата Глеба тикают и подходит момент явить себя на поле, полном летящих стрел. Сие заповедано задолго. Если не они — кто тогда?! И выйдут, нельзя не выйти. Но что надо сделать? За что, за какое достижение можно принять такую лютую смерть, в лапах непостижимых, злобных, кровожадных тварей — восставших мертвых?! Книга молчит, она вообще скупа на конкретику. Додумывай сам, раз взялся. Да взялся ли?! Разве можно так назвать всю историю с этой книгой и обстоятельствах, при которых она попала в руки не кому-то иному, а ему, отцу Зосиме?! Ничего лишнего не творит Господь и никому не взвалит он на плечи крест, который тот не сможет до конца нести.

Не умереть страшно, он стар, он пожил, потрудился во славу Господа и на благо людям. Слава Богу! Страшно умереть, не донеся своего креста. Так что откладывать?! Пора поднимать его на плечи, а Господь, свет его, управит!

— Ну что, ребятушки мои?! Боязно? И мне боязно. Вставайте-ка. Помолимся вместе. На святое дело идём, такой молитвы Господь не оставит! — помолившись коленопреклоненно, опираясь на посох, поднялся с пола отец Зосима.

Брр, вроде бы и потеплело на улице, но уж лучше бы, как вчера — снег. Но вместо него — дождь, и достаточно сильный. Стоит выйти — и вмиг промокнешь, не важно, сколько слоёв тёплой одежды там у тебя, под тулупом. В каждую щёлочку зальёт, а обувь? Вмиг промокнет… Дворники семь лет назад закончились, некому убирать снег. А за зиму теперь какие сугробы насыпает! И вот теперь, на глазах, всё это превращается в мерзкую липкую субстанцию. Весна началась! Весну встречайте!

На такое дело, как у них, с голыми-то руками не пойдёшь. Лучше сразу распустить ремень, да на шею. Так хотя бы окружающим вреда не нанесёшь в похабном посмертии, каждого теперь ожидающем. Но и выбор не велик: автомат Глеба, со смешным боезапасом, скорее для самоуспокоения, нежели действенное оружие. Собственно, вот и всё.

Чем поможет автомат против мертвецов? Оно конечно, если ты забрался на охотничью вышку в поле, убрал лестницу, а на полу — полный цинк маслят, то пали в белый свет, пока не закончатся. Да и очередями стрелять — бессмысленно. Но у них — всего два рожка. Всего два — шестьдесят патронов. Всего, не больше, не меньше. То есть, никакого права на промах. Правда, в активе ещё два ножа, но ведь с ними ещё управляться надо иметь, так? Откуда взяться подобному опыту у монастырских монахов? И брат Глеб, осознавая всё это, покачал головой.

— Значит так, родные. Теперь послушайте меня. И спорить не время, Софроний: просто делйте так, как я говорю. В отличии от вас, я в монастыре не родился… На лыжи, батюшко, не смотрите. Всё, они своё дело выполнили. Тут их оставим, дальше — пешком. До ворот — рукой подать, а с лыжами, появись мертвяки, одна беда у нас будет. Не развернуться, ни повернуться. И палки лыжные, хотя и острые, нам ни к чему. Голову мертвяку ими не проткнуть и не срубить. Лишний груз. Поэтому, Софроний, иди-ка сюда!

Софроний подошёл и брат Глеб вручил ему, достав из кучи хлама в углу, ржавую, но заточенную штыковую лопату с обломанным черенком. На его конце была сделана из провода петля. ЭЭто изделие и вручил Софронию Глеб, поясняя:

— Гляди! Руку в петлю продел и держишь крепко. Это для того, чтобы в разгар боя с мертвяками ты её не выронил. Ну-ка, взмахни!

Лопата свистнула в воздухе. Софроний с уважением посмотрел на своё новое оружие:

— Удобно.

— Хорошо. Смотри: бей либо замахом обеими руками, отвесно по голове. Либо — наоборот, одной рукой, но по шее. Запомни — это наиболее эффективные удары. Кроме, того, думаю, что тычок в колено — тоже действенен должен быть. Целей-то две — лучше голову снести, или разрубить. На худой случай — обездвижить. Понял, нет?

— Понял. — кивнул брат Софроний.

— Теперь про одежду. Смотрите на меня! — развёл руками, показывая, как он собрался, Глеб. — Рясы снимайте — и в котомки. В них вы только запутаетесь. Батюшко — тебя это в первую очередь касается. Мы с Софронием, в общем-то, крепкие мужики. А вот Вы — в возрасте, и свобода движений для Вас — первое дело. Так что — снимайте.

Но отец Зосима наотрез отказался.

— Я, Глебушка, без рясы не могу. Снимаю её — и словно голый. Понимаешь? Вжился я в неё, она как вторая кожа уже. Зато святые отцы вот чему меня научили, идя в былые времена на работы! — и споро и умело старик продёрнул подол рясы между ног и накрепко завязал узлом на боку. — Так пойдёт?

— А не мешает? — недоверчиво оглядывая превращение основного элемента монашеского гардероба, спросил Глеб.

— Проверено! — подмигнул ему старый священник.

— Ну ладно. — согласился Глеб и протянул батюшке посох, усовершенствованный им ночью. На навершие, имитируя крест, была примотана перекладина, на которой умелой рукой брата Глебы были вырезаны инициалы: ИН — с одной стороны, и ЦИ — с другой. Иисус Назореянин, Царь Иудейский.

Отец Зосима бережно взял свой новый посох.

— Зная то, что оружия в руки не берёте и силу молитвы Вашей… я, вот, своею волей… — смущённо сказал Глеб.

— Спасибо, Глебушка. — улыбнулся старик и потряс рукой с посохом. — Теперь уж точно конец всем адовым выползням!

— Ну, раз собрались — чего теперь ждать… — вздохнул брат Глеб. — Софроний, лестницу со мной хватай, да пошли.

И, уготованные к худшему, они вышли под мартовский дождь…

То, что в этих местах они не одни, стало понятно сразу, лишь только вышли из гостеприимного гаража. Там и тут — везде — следы, море следов, и по их рисунку понятно — ходили не люди. Мёртвые. А значит, они где-то тут, рядом, затаились. Липкие, мокрые сугробы чуть ли не по пояс, через такие не убежишь, где встретишь супостатов — там и бой принимать. Перебираться через эти лавины было непросто, кроме того пыхтящий сзади отец Зосима с его коротенькими стариковскими ногами, сильно задерживал движение.

— Вот что. — остановился, когда понял, что таким темпом они далеко не уйдут, брат Глеб. — Софроний, клади-ка лестницу на плечи, а Вы, батюшко, на неё забирайтесь. Иначе далеко не уйдём так, только силы израсходуем.

— Да что ты, сынок! — отмахнулся, с трудом копошившийся в сугробе, старик. — Где это видано, чтобы монах на людях ездил?!

— Да не спорьте Вы тут, отец Зосима! — раздражённо прикрикнул на него Глеб. — Полезайте, кому говорю! Но если что — в сугроб прыгайте сразу!

Старик забрался и уселся на лестнице, недовольно причитая о том, что не след ему, монаху, так-то передвигаться, и что сил в достатке, но Глеб его не слушал. Подняв лестницу, оба молодых монаха пошли. И не больно отяготились — старик, хоть и укутанный в зимний полушубок, весил от силы килограмм пятьдесят. Что этот вес молодым, крепким инокам? Идти стало хоть и не легче, а всё ж быстрее. Доковыляли до стены, пошли параллельно. Скоро и ворота, и вроде нет поганых пока. Что, дождь их смыл, что ли?! Монахи, пыхтя и обсуждая эти обстоятельства, продолжали свой путь по сугробам.

Не доходя ворот, Глеб остановился, откашлялся.

— Всё. Здесь перелезать будем. — кивнул он на стену. — Ворота — вон, близко. Но лучше через стену — лестница всё равно ниже. Но, учитывая толщину снега…. Сойдёт. Значит, так. Сейчас ты, Софроний, на неё заберёшься, и батюшке руку подашь. Затащишь его туда. Гляди — там колючая проволока. Попробуй её лопатой разрубить. Если не получится — тоже не беда. Главное — руками за неё не хватайся. Потом мне поможешь, я лестницу затащу. Мало ли где внутри она нам может пригодиться… А там, все спрыгнем. В сугроб!

Приставили лестницу, огляделись. Пока нежелательного присутствия никакого, но нужно быть внимательными. Софроний полез на стену. Лестница не доходила до гребня стены где-то на метр, да под весом монаха осела ещё ощутимее, поэтому Софронию пришлось подтягиваться, чтобы перекинуть ногу на гребень. В итоге, ему это удалось, да сверху посыпалась нецензурная брань — инок поранился о колючую проволоку. Проволока распорола ему штанину, немилосердно расцарапав правую ногу. Да до кучи, на гребне стены образовалась наледь, и Софроний чудом не поскользнулся на ней, отчего и поранился. Пришлось сколачивать её лопатой, а уж затем пытаться рубить проволоку. В конце концов, пыхтение Софрония принесло плоды, проволока была разрублена, гребень — очищен, и брат Глеб подсадил старого священника на лестницу.

— Брат, что там, внутри? — спросил Глеб ожидающего старца Софрония, тот покрутил головой, всматриваясь в территорию за забором.

— Вроде — никого. — стараясь не кричать, ответил тот.

— Что такое?! — удивился Глеб. — Вчера же смотрел, были там они…. Не к добру! Внимательнее!

Софроний вытащил на стену отца Зосиму, тот залез, крепко держась за руку своего келейника, и первым делом перекрестился:

— Слава Тебе, Господи!

А Софроний уже подавал руку Глебу, быстро вскарабкавшемуся сразу за старцем… Глеб, забравшись, перегнулся вниз, и вместе с Софронием, они втащили за собой и лестницу. Отдышались, перекрестились — как — никак, большая часть пути позади, и пока без происшествий. Велика сила молитвы старца!

В глубине территории, огороженной забором, плотно росли сосны. Наверное, хорошо тут было, пока не Началось. Идиллия! Сквозь строй высоких сосновых стволов в глубине просматривалось приземистое здание, а за ним — ещё одно. До него — метров триста, по таким же сугробам. Странно лишь то, что ночью, всматривавшийся сквозь щель ворот Глеб, видел мертвецов — много мертвецов — а теперь их нет. Где они? Не верится в то, что от дождя попрятались! Да и встреча с неприятной сущностью с хоботом на морде не давала иноку покоя… Ох, не к добру эта пустота и тишина! Не к добру!

Но рассуждать можно до заговенья, а за них никто и ничего не сделает.

— Ладно, пошли. — подышал на руки Глеб, и снова натянул рукавицы. Перекрестившись, он скинул лестницу вниз, а затем и сам сиганул за ней. Отряхнувшись, махнул спутникам рукой:

— Давайте, по-одному! Снег глубокий, мягко будет!

Сперва старец, а за ним и его келейник спрыгнули вниз. Покрестившись и облагодарив Господа краткой молитвой, пошли дальше, к зданию. Пробираясь сквозь сугробы, дивились тому, что не так уж и страшно всё оказалось. Ну и кто решил, что исполнение речённого в книге должно происходить исключительно через непереносимые лишения и, как водится в фантастической литературе — будь она проклята, бесовской инструмент порабощения неукрепившихся человеческих душ — финальным поединком Добра со Злом? В книге о том речи не было, а они и так лиха в пути хлебнули. Может, по ним Господь-то над ними и смилостивился — даровал лёгкий исход начатого. Ну вот, ещё метров сто преодолеть, а там уж….

Но сладкие надежды их не исполнились. Вздымая над собой сугробы, разбрасывая их, вставали из-под снега мертвецы. Один за другим, вся нетронутая снежная целина вокруг троих одиноких живых пришла в движение разом, словно кто-то, дождавшись наиболее подходящего момента, отдал загробным тварям приказ. Выбираясь из снежного плена, мрецы, кто на своих ногах, а кто и на карачках, устремлялись к застывшим, прислонившимся друг к другу монахам, оторопевшим, умолкнувшим в понимании ужаса и близкого, теперь уже неотвратимого, конца.

Поняв, в какую западню они попали, все трое вжались друг в друга. Глеб передёрнул затвор, но затем, оценив количество мрецов, взялся за свою косу, ожидая первых тварей. Выставил перед собой лопату, держа её в дрожащих руках, брат Софроний.

— Ну вот и всё… — унимая страх, пробормотал молодой монах. — Как же мы, батюшко?!

— Веру в Господа крепкую имей, Софроний! Не он ли един может попрать врата адовы, лишь дунет ни них! Ну-ка, ослобоните, братья!!! — раздвинул руками закрывшие его тела спутников старец, и громко, отчётливо, потрясая посохом, принялся читать молитву. Оба монаха, судорожно отслеживая приближение мертвецов, сильно удивились его выбору — отец Зосима читал Водосвятный чин!!! А старец нараспев затянул всю полную ектению! Господи помилуй!!! Ведь не успеть, никак не успеть! Но, невзирая, на опасность, уже приняв первых подобравшихся тварей на совё оружие, монахи подкрепили отца Зосиму своими голосами.

Мёртвая стена из гниющих тел смыкалась вокруг монахов. Но, подобравшись к ним вплотную, замерла, словно наткнувшись на непроницаемую невидимую стену. Изредка особо ретивый мряк дёргался вперёд, и тут же получал хлёсткий удар косой или лопатой, падал в снег, заливая его белизну своим серо-зелёным гноем. Брат Глеб, понадеявшись на где-то слышанную им помощь от спасительного круга, очертил оный вокруг, но тварей он не сдерживал. Чувствовалось, что ещё немного — и чудесная защита падёт, и тогда мертвецы, единым порывом устремившись на них, покроют их враз своею гнусной, вонючей, гноящейся массой, вопьются своими изломанными гнилыми зубами в плоть. Но мертвецы прибывали, пополняя эту и без того внушительную бесовскую рать, а к молящемуся старцу, нараспев читающему молебен, приблизиться не смели.

Отец Зосима обладал феноменальной памятью. Ведь это не шутка: помнить в его возрасте все богослужебные последования. Но он читал не ошибаясь, отпел 142 псалом, гласы, принялся за пятидесятый. Какая же сила в этом тщедушном старичке?! Как можно? Когда наступала очередь Трисвятого, то все трое, в один голос восклицали: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!», и казалось, тёмная стена нежити отступала, корёжась.

Но это лишь казалось. Но молитва, общая молитва, даровала им открытую дверь из области страха и ужаса. Даже Сафроний, расклеившийся поначалу, собрался. В глазах горел божий огонь, помогавший воинам христовым преодолевать и посрамлять поганого во все времена, и Сафроний чувствовал себя одним из них, осязал эту неразрывную связь времён и осознавал бытие своё, как части этой великой общности — рати Христовой. Великую силу имеет молитва в самый тёмный час над истинно верующим человеком! Скольких восставила она в воистину безысходных обстояниях! И люди потом говорили — это чудо!

Это было действительно чудо. «Приклонись к мольбам рабов Твоих, Всенепорочная, прекращая беды, на нас восстающие, от всякой скорби нас избавляя: ибо Тебя одну как твердую и надежную опору мы имеем, и в Тебе защиту обрели. Да не постыдимся, Владычица, Тебя призывая! Поспеши исполнить моление Тебе с верою взывающих: «Радуйся, Владычица, всем помощь, радость и покров и спасение душ наших!»» — гремел распевный голос отца Зосимы. Закрыв глаза, махонький, худенький, такой нелепый в своём мешковатом зипуне, с мокрыми седыми волосами под утлой камилавкой, молился он своему Господу, попирая тьму, навлекая на бесовы полчища неотвратимую и ужасную Божью кару. Бог долго ждёт, но больно бьёт: эта мудрость показательно проявила себя, лишь последний возглас «Аминь!» прогремел над мёртвыми снегами.

Словно ждал его, и наконец, всё-таки, дождался, проинизывающий дождь ливанул словно из ведра! И эта вода, по молитве старого архимандрита Зосимы ставшая Святой, сотворила с загробными перерожденцами страшное: их корёжило, бросало оземь, но и там не находили они покоя, поливаемые сверху ливнем, а снизу — тающим снегом. Крючась в судрогах, они падали, исторгая дымящийся пар, их плоть вздувалась и лопалась, словно не дождь проливался с неба, а концентрированная серная кислота. Растекалась по бывшему ещё недавно белым снегу, дымящаяся и пузырящаяся субстанция, то, во что превращались их мёртвые тела.

Всё закончилось в считанные минуты, а дождь продолжал лить. Монахи стояли как истуканы, не вполне понимая произошедшее, не зная верить им в только что увиденное, или нет. Трупы исчезали, разлагались на глазах, оставляя после себя лишь костяки. Словно обгорелые останки, извлечённые из пожара, напоследок крючились они в так называемую «позу боксёра», да так и оставались лежать, усыпав собою снег, сколько хватало глаз. Вот он Божий гнев каков! Вот он, триумф веры нашей, Православной! Сафроний замер с округлёнными глазами, а брат Глеб, пав на колени, неистово крестился, кладя земные поклоны.

— Будет вам! — выводя из ступора своих спутников, проговорил отец Зосима. — На всё воля Божья! Возьмите себя в руки, родные мои — и пошли. Ибо это ещё не конец, а только начало. Чую я, приготовил нам особую встречу Враг тут, но с Божьей помощью — посрамим его, и все козни его переможем. Не просто мертвецы это были, ребятки. Ох, непростые! Это его волей, проклятого, всё деется! Оттого Господь и помощь нам такую ниспослал великую. Пошли! Потерянная минута — ворогу содействие!

И снова бег, что есть мочи, через сугробы. Только теперь это уже не идиллическая белоснежная целина — кругом ямы, ямы от мертвецов, выбиравшихся из них. Лихо придумана Поганым эта засада! Там и тут из сугробов торчат осклизлые черепа перерожденцев, не во время возжелавших покинуть свои берлоги. По пути, тяжело дыша, старец поучал молодых монахов:

— Трижды испытает нас Господь! Первое испытание — дорогой — мы, слава Троице, прошли. Второе — мертвецами — с Божьей едино помощью, тоже. Третье предстоит, самое лютое! Господом так попущено, а сатана, быть ему прокляту, нас им испытает. Крепитесь, братья! Вот — вот уже!

Пробравшись к зданию, они нашли дверь — массивную, железную — запертой. Лишь одинокая лампа в плафоне горит над ней — её-то и видел в ночи брат Глеб. Это значит только одно — работает аврийная энергосистема, где-то там, в глубине, генератор. Вот только как это возможно, ведь семь лет уже, как люди покинули это место!

Дверь мощная, правильная. Объект — режимный. Пробовать выламывать — терять драгоценное время. Что-то приготовим им Ворог на десерт?! Обошли здание кругом, нашли ещё две двери, и тоже заперты. На окнах — решётки, и что делать?

— Дальше — ещё какие-то строения. Посмотрим там? — предложил Сафроний, когда Глеб в досаде сел прямо в сугроб.

— Бессмысленно. — отмахнулся он. — Тут всё закрыто. Видимо, сработал аварийный режим, и теперь попасть внутрь будет можно только если оттуда кто-то откроет… Думать надо, думать!

— Просвети нас, Господи и матушка Богородица! — перекрестился отец Зосима. — Давайте думать!

— Весь комплекс — он под землёй, их все так строили. На случай войны. Так, чтобы внутри можно было практически бесконечно долго отсиживаться. Смена, заступающая на дежурство, была готова к этому… Теперь вот что: помните, как война началась?

— Конечно. — кивнул Софроний. — С Севастополя всё началось, когда американцы в Чёрное море свои корабли притащили. И через неделю, если память не изменяет, наши-то по ним, как раз, и ударили… А через день мертвецы поднялись!

— Вот. — поднял вверх палец Глеб. — Война не вдруг началась. Был приказ, был, конечно.

Затем, почесав бороду, Глеб поднялся и направился к зданию. Подойдя, он вскинул автомат и дал короткую очередь по окну, затем ещё по одному.

— Что ты делаешь, Глебушка? — замахал на него руками старик. — Зачем???

— Смена — внутри, отче. А я лишь сигнализацию им включил. Покойники из автоматов не стреляют.

— Да ладно, Глеб! Откуда такая уверенность? Семь лет прошло… — попробовал возразить Софроний, но Глеб прервал его.

— Теперь ждите. Либо так — либо не знаю как… — подойдя к недоумевающим отцу Зосиме и Сафронию сказал он. — Не вижу я другого пути. Смотрите: заступает смена офицеров. Затем приходит приказ: готовность «один». Значит, война. Что происходит, они там видят. Потом — пропадает связь… Что делать в такой ситуации? Варианта — два. Первый: наплевав на всё, они бросают объект и уходят искать своих. Тогда вот что: будут они тут запирать всё, если так?

— Ну, если люди ответственные… — попробовал размышлять Сафроний, а Глеб отмахнулся:

— Если присяге верны и по инструкции действуют — то там они. Внизу. А если бы бросили всё, то и закрывать незачем. Тогда второй вариант: через какое-то время, когда поняли, что дело нечистое — послали кого-то наверх. Те — вышли; тут уж мертвецы. Их действия? Правильно: обратно, и закрыться. Тут они — я вам говорю.

Глеб показал пальцем на сугробы, под которыми угадывались силуэты автомобилей.

— Это вон, что? Как считаете???

— Машины, Глеб!

— А чьи они, машины эти??? Если бы люди бежали, бросив всё — что, машины бы тоже бросили??? И пешком? А ну-ка пошли! — вскочил он и бросился к зданию, старец и Сафроний подались за ним.

Бешено заколотил брат Глеб своими кулачищами по двери.

— Эй, там!!! Открывайте!!! Скорее!!! Свои мы! Живые! Эй!!!

Но ответом ему было молчание… Глеб неистово колотил ещё минут пять, выхватил у Сафрония из рук его лопату, перепачканную в трупном гною, колотил и ею, но всё было тщетно. Потом все вместе кричали, бегали вокруг здания, стучались в окна, во все двери… Тщетно. Здание молчало…

— Ошиблись мы в чём-то, Глебушка. — остановил его старец. — По всей видимости, нет там никого…

— А машины?! — неунимался Глеб.

— Неисповедимы пути Господни, сынок. Не нам и мудроствовать… Другое решение надо искать! — продолжил отец Зосима, хотел и ещё что-то добавить, но взволнованный вскрик Сафрония его прервал.

— Батюшко! Глеб! Вон они!!!

Оттуда, со стороны ворот, наплывали они — эти сущности с хоботами. Их было три — непонятным, чудным образом держась в воздухе, они неукротимо приближались. Вперёд вышел старец, воздел, как и ранее, свой посох — крест, погрозил им, и принялся за девяностый псалом. Но это не остановило чудищ. Они всё ближе, и какова их вредоносность???

— Бегите! — тихо прошептал Глеб, а затем крикнул: — Ну! Бегите! А я с ним сейчас вот как поговорю! Поговорю я с ними на своём языке!

Глеб вскинул автомат, прицелился и дал краткую очередь. Не попасть он не мог, он попал бы — расстояние уже метров десять, но… Существа мгновенно переместились в сторону, словно телепортировались!

Глеб повернулся на миг к своим спутникам, испепеляя взглядом:

— Бегите нахрен отсюда, мать вашу! Чего замерли? Я задержу их!!!

— Глебушка!!! — смог пискнуть отец Зосима, а Глеб рыкнул на него:

— Да всё!!! Бегом пошли, я что сказал?!

Они уж было бросились прочь, но…

…Но в этом момент за ними, проскрипев петлями, приоткрылась дверь!!! И хриплый голос изнутри:

— Сюда, быстрее. Быстрее, сюда!

Отец Зосима с Софронием метнулись к двери и в мгновение ока исчезли за ней. Но твари уже настигли их, Глеб отмахивался косой. Не попадал, твари отлетали прямо из-под удара, и снова набрасывались на него. Две твари сосредоточились на брате Глебе, третья же расставив руки, неслась к двери. Ужасен был её лик: истлевшая хламида, суставчатые когтистые пальце, этот жуткий хобот и… глаза. Огромные человеческие глаза!

Во тьме не было видно лица их спасителя, но действуя чётко, он захлопнул дверь.

— А как же Глеб? — удивлённо спросил старик, понимая, однако, что всё кончено.

— Всё. — ответил ему хриплый голос. — Левитаны убьют его. Идите за мной.

Сафроний вдруг оттолкнув его, бросился к двери, но тут же хлёсткий удар в челюсть свалил инока на пол.

— Не дури. Пошли.

— Помоги душе брата нашего Глеба, Господи! — поклонился тёмной двери, за которой слышались звуки борьбы, отец Зосима.

И в этот момент снаружи грохнул выстрел. И всё сразу затихло.

— Скорее. — подтолкнул старика вперёд обладатель хриплого голоса. — Помолитесь позже. Не стоит раздражать левитанов, если ещё не собрались стать ходячими. Пошли.

Как в бреду, сатрец и его келейник спешили тёмными коридорами с редкими красными лампами, тускло светящими с потолка, еле успевая за силуетом своего спасителя. Сначала несколько пролётов лестницей вниз, затем куда-то по этому уровню, вправо, влево, вперёд, снова влево. Потом снова лестница, снова пролёты, пролёты, всё ниже и ниже. Страшно было предположить на какой глубине под землёй они уже находятся! А провожатый спешил, подгоняя их, и кроме его спины, они ничего в нём не рассмотрели. Скорбь по брату Глебу жгла их сердца пожарче адова пламени. Ведь на секунду раньше открой ты дверь, мужик — и Глеб бы был с ними, и радости бы не было конца! Глеб, Глебушка, без которого не дошли бы они сюда! И, казалось обоим, нет и не было человека, роднее чем он. И от этого становилось лишь тяжелее, лишь горше!

Наконец, после получасового бега по уровням и лестницам, они вошли за своим провожатым в круглый проём, за которым горел свет. Заведя их внутрь, он закрыл массивную круглую дверь и повернул на несколько оборотов полуметровый штурвал, прерывая надолго их связь с внешним миром. Затем, он повернулся к ним лицом, и монахи отпрянули — настолько безобразным показалось оно им! Вся правая часть лица представляла собой исковерканную рубцами маску, да и слева на челюсти алел огромный рубец. Правого глаза не было, а левый пронизывал монахов насквозь. Софроний, держащий рукой начавшую набухать челюсть, перекрестился.

— Монахи? — хрипло спросил этот урод в офицерской форме. — Надо же, кого Бог послал… Я — Дуров. Майор Алексей Дуров. Добро пожаловать в мою пещеру. Помыться, поесть, поспать — всё это я вам гарантирую, лишь только вы объясните мне внятно следующие вещи: кто вы и какого рожна делаете вы конкретно тут? А главное — что творится там, наверху???

Когда за старцем и Софронием захлопнулась дверь, Глеб всё понял. До этой секунды в душе ещё жила надежда, что как-то, каким-то чудесным образом он сможет спастись, ведь до этого Господь помогал им во всём. Но теперь, вспыхнув, надежда угасла. И на душе вдруг стало так легко, всё сделалось таким простым и понятным вдруг, что Глеб успокоился. Смерть? Когда-то мы должны умирать. Вечная жизнь, а нужна ли она? Когда вокруг — смерть и страх, быть может смерть — и есть тот Божий дар, о котором молим Его? Лишь бы только не вот так, как эти… не бродить потом. Ну это-то ясно, как сделать…

Тварь, рванувшаяся к двери, не успела и ударилась об неё в последнюю секунду. Издав пронзительный, заставивший сердце Глеба застыть на половине удара, вой, тварь распласталась на снегу, и Глеб, прыгнув, вонзил в ненавистную тушку свою косу, и выдёргивая, провернул. Существо, взвыв, затихло…

— Аха!!! Так вы не бессмертные!!! — вскрикнул Глеб.

И в этот момент в него вонзились сотни красных, мерцающих нитей. Твари испускали их с кончиков своих мерзких суставчатых пальцев, и падая на снег, уже парализованный этими разрядами, Глеб остатком разума воззвал к Господу. И тот, услышав его предсмертный вой, дал ему то, что Глеб просил, на что надеялся… Снег был пропитан дождевой водой. Водой, освящённой отцом Зосимой. И эта сила — сила Святой воды — дала порабощённому чужой волей Глебу несколько лишних секунд. Корчась на этом снегу, оплетённый красными ядовитыми разрядами, инок приставил ствол своего автомата к подбородку и нажал на спусковой крючок…

И душа верного монаха унеслась ввысь с его последним вздохом. Третье испытание Глеб прошёл…

Первые переселенцы прибыли в Кушалино вместе с группой Срамнова уже через четыре дня, после того как вместе с ребятами Звиада он отправился в Торжок, к ним в Центр. Естественно, первой волной отправляли гражданских, чтобы развязать себе руки. И это правильно — пока бойцы собирают свой скарб, технику и оружие, этих уже расселят, учтут и поставят на довольствие в Селе. Ну, и к работам, конечно, приобщат, не без этого. А то устроили демократию: только вынес на обсуждение тему о переезде в Кушалино вернувшийся в расположение Гамишвили, тут же поднялся гвалт. Конечно, люди на своём месте обжились — поди плохо им! Под охраной вояк только мухи надоедают, какие там мертвецы?! Не, не слыхали. Эти рады переезжать, другие — ни в какую. Упёрлись. В пору голосование устраивать. Может, где бы и устроили — только не в Звиадовой вотчине. Слушал — слушал капитан все эти прения, потом просто сказал:

— Мы — переезжаем. Ну, а кто не желает… Вот — Бог, вот — порог.

После этого краткого экскурса в поле открывающихся для каждого оппозиционера возможностей, прения быстро стихли. Противопоставить сермяжному феодальному самодурству Гамишвили и его бойцов было нечего. Бубня себе под нос, расходились, шли собираться.

Нищему собраться — только подпоясаться. К вечеру на доске перед офицерским клубом уже вывесили списки, кому предстоит отправляться с первой волной, а кому предстоит пока погодить. Фёдор с Ваней, пока шли эти все собрания, потонули в море вопросов — что там да как там у них устроено, да какая жизнь. Отвечали, сначала обстоятельно, потом просто плюнули — ну невозможно одно и то же каждую минуту повторять. Рехнёшься. Потому в итоге Срамнов и попросил капитана составить списки да и в целом решить — как и каким образом переезд будет осуществляться. А обсудить стратегию мероприятия время назрело, проявились проблемы. Первая — мост, а точнее — его отсутствие. Каковое обнаружилось тогда, когда все вместе шли из Лихославля на Село. Через овраг тогда фашинный переезд по-скорому сделали и технику переправили без проблем. Но! Техника вся полноприводная была, а теперь? А теперь выяснилось, что пока они там, на Селе, друг другу радовались да обсуждали радужные перспективы, прошёл дождичек и как следует переезд подмыл. И перебирались через него в этот раз уже крестясь. Помогло, а как быть дальше? Надолго этой переправы, сделанной на соплях, не хватит. До первого серьёзного ливня — и всё, дорога в Тверь из Села отрезана. Чёрт бы побрал этих умников, которым хватило ума ров поперёк старого шоссе копать. Ведь существует же доброе правило — не владеет тобою сексуальным образом то или иное, и не трогай. Так нет же: надо было перекопать. Чтобы люди не ездили. Им, которым рыли это всё, теперь всё равно скорее всего, а вы — мудохайтесь, словно поважнее дел нет у вас. Теперь ругаться можно до посинения, но проблему это не решит. Её решит постройка переезда, да такого, чтобы через него многотонная техника спокойно шла. Значит, придётся засыпать грёбаный ров…

Это была первая, насущная проблема, не решив которую, можно даже не вспоминать о другой, но перспективной — снабжении Села топливом. Во-первых, оставлять запасы, над которыми чах, словно Кащей, Звиад, то есть местные, из Центра. Во-вторых, состав за Лихославлем тоже надо сливать. Надо; но и хранить топливо тоже где-то надо. А хранить-то негде! Те скудные запасы, с горем пополам добываемые Селом, ещё помещаются в закопанные парнями Волчка баки, но тут разговор заходит уже о совершенно других объёмах. Волчок, почёсывая шевелюру, предложил в крайнем случае резать бочки автогеном прямо с железнодорожным платформ, но эту задачу в таком свете даже представлять себе страшно. Одного ацителена уйдёт столько, что… Ну, можно и в автоцистернах держать, конечно. Но их ведь пока нет, это тоже задача на разрыв сфинктера. Да и подобное хранение — поперёк элементарной техники безопасности. Жахнет молнией, не приведи Господи, и мало не покажется. А с другой стороны, искать бензовозы всё равно придётся, и придётся уже скоро — из Центра топливо вывозить. Не в бочках же! А Звиад говорит о нескольких десятках тонн…

Пока полоскали эту тему, прихлёбывая местный чай и пуская сизые клубы дыма, всплывали и другие проблемы. Главное — связь, но с этим ничего не поделаешь. Связь пропадает. И объяснения этому нет. Проблема проявилась не вчера, сложности не первый год длятся — это все уже заметили, но в последние месяцы это приобрело просто-таки катастрофический характер. На Селе привыкли СиБишками пользоваться, и в машинах они стоят, да и переносных раций много. Ну не свяжешься с кем по дальности — те, кто в зоне приёма передадут. А с год, или около того, начались косяки. В соседних домах люди сидят, например, а связи — нет. На что только не грешили! А всё хуже и хуже. Вот вояки — у тех и аппаратура посолиднее и зона покрытия — не чета, так ведь и у них то же самое! И как быть? Флажками семафорить?! Очевидно, что если и дальше таким образом всё пойдёт, то да, скоро придётся. Голова от этого пухнет, а сделать — ничего не сделаешь. Потому что корень зла этого неясен. Но понятно одно — неспроста. Дело идёт к развязке…

Чаёк пить — приятно, но не до бесконечности. Кофеина в этом напитке поболе будет, чем в самом кофе. И на сердце этот кофеин действие оказывает отнюдь не благотворное. Поэтому, когда Семчук возник в дверях с очередным дымящимся чайником, Федя накрыл свою чашку ладонью.

— Харэ, Денис. Больше не лезет уже.

— Ну, как знаешь… Кому горяченького подлить, мужики? — пошёл вокруг стола Семчук.

— Да сядь ты наик уже, а! — в сердцах рубанул рукой воздух капитан. — Дело обсуждать надо, а не чаёвничать! Скоро обоссымся все, прямо тут. Сядь, тебе говорю.

Семчук послушно плюхнулся на своё место, разогнав стоящий над столом сигаретный дым.

— Хер с ней, со связью. — продолжил свой монолог Гамишвили. — Мы один хрен с ней ничего не решим. Останемся тут — связи не будет, переедем — не будет тоже. Это данность, мужики. Исследовать этот вопрос нужно, и нужно обязательно, но тогда, когда текущие неотложные решим. Мы ведь как? С кондачка всё решили, наик. Как всегда — главное ввязаться в драку, а «там» видно будет. Так вот, «там» — стало «теперем». Парни, — обратился он к сидящим рядком Срамнову, Калине и Киму, — вы-то точно уверены, что никакой другой дороги в Кушалино из Твери нет? Вы ведь не местные, вроде?

— Да какая разница, Звиад — местные мы или нет? — усмехнулся Иван. — Ты на карту глянь — и сам на вопрос ответишь себе. Дорога одна — Бежецкое шоссе. Ещё можно через Лихославль, если танк есть. И другой вариант — через Ленинградку, бетонку, Кимры. Ну, или по воздуху…

— Да смешного мало, Вань! — отмахнулся капитан. — Завтра я своих людей отправлю, наик. Допустим, на грузовиках они там переберутся. Машины вернутся обратно, плюс — ваш транспорт. Раз проедут, два — и всё. А не ровён час — снова польёт, что тогда? Ну это ладно, а как топливо перевозить будем? Как, Ваня?!

— Да сядь ты, Звиад. — почесав щетину, остановил его Фёдор. — Давай думать о том, что решать все проблемы одним махом просто не получится. Давай действовать, как Карнеги предлагал — одно дело в один промежуток времени. Умный ведь мужик был! Вот ты говоришь: как? Я скажу, как: первая волна пойдёт, мы с нею. Доберёмся до Кушалина, передадим людей. Отправим технику обратно — она пройдёт, я уверен. Пока ты тут собираешь следующую партию, наши мужики переездом займутся. Всего, что нужно — засыпать ров, усилить скосы и плиты положить. Плиты, я уверен, в непосредственной близости найдутся, а нет, так бетонку ближайшую разберём. Нужен кран, экскаватор, бульдозер. Всё это на Селе есть…

— И не только у вас есть. Есть и у нас. И, практически всё в одном флаконе. БАТ называется. Вон, в ангаре на взлётке два стоят. Один чахлый, а второй — рабочий. Мы им зимой дороги расчищаем. — подал голос Семчук.

— А то я не знал! — вылупил глаза на Дениса Гамишвили. — Когда говоришь что — думай, наик, сначала. Ты его что — своим ходом туда отправишь? Ну-ну: аккурат ко Второму Пришествию он доберётся. А заодно вспомни: какой у него запас хода. И сколько он потребляет — тоже не забудь.

— Ну и чё, кэп? — поднялся Семчук. — Давай его тут бросим, раз такой неэкономичный. БАТы, они ж ведь на каждом углу стоят. Переедем — там новый найдём.

— Нет, ну ты прав, конечно… — сник Гамишвили, хотя было видно, что порывался сперва ответить что-то колкое Семчуку. — Вывозить его, наик, всё равно надо. А вывозить не на чем. Ещё одна проблема…

Капитан шумно упал на стул, обхватив руками голову.

— Мужики, а в целом, есть ещё у вас тихоходная техника? — выдержав паузу, задал вопрос Фёдор.

— Ну, БАТ. - загибая пальцы, начал перечислять Семчук. — СЛС наш, пожарник.

— Это что за зверь?

— Да пожарная машина. Водомёт на шасси Т-55. И, собственно… танк.

Срамнов чуть не поперхнулся, уставившись на Семчука с немым вопросом в глазах.

— Танк???

— Ну да. Пятьдесят пятый, но — с отвалом. — пояснил Семчук, довольный реакцией деревенских. — С незапамятных времён тут. На ходу — мы за ним приглядываем. Кэп угнетает по-взрослому, когда дело до состояния техники доходит. Так что, у нас тут полный порядок. Даже боекомплект кое-какой имеется.

— Ну вы!!! — покачал головой Фёдор. — Танк, мать его!

— Только на кой он теперь, наик, танк этот? — скривил морду Звиад. — По мертвецам стрелять собрался?

— Ты, Звиад, погоди. — ответил Срамнов. — Помнишь, о чём Маша говорила? Верно — про войну. Как оно там будет — не знаю, но когда придёт, думаю ты согласишься — с танком всё же лучше, чем без него.

— Ты, я наик гляжу, уже воевать собрался. — недовольно зыркнул капитан.

— Да нет, не хотелось бы. Но как знать: может придётся? Я чего-то припоминаю… А, вот. Маша наставляла глаз с тебя не спускать.

— Слушай, наик, Петросян! — стукнул по столу кулаком Гамишвили. — Хватит уже мне тут вашу деревенскую ерунду плести! Мы так до ночи будем тут совещаться и, один хрен, ни к чему не придём! То танки, то ванги, то ещё что — но только не по делу! Есть что сказать — говори, нет — сиди и слушай!

— Да чё ты кипятишься? — примирительно развёл руками Федя. — Всё как раз по делу, я ведь не интереса ради спрашиваю. Соберёшь свои танки и вместе отправишь своим ходом. С приданным бензовозом. Делов-то!

— «Делов-то!» — передразнил его капитан, скорчив гримасу. — А за рычаги — ты сядешь? Или вон, наик — Сева?

— А что… — хотел было спросить Фёдор, но Звиад перебил.

— А то! Есть один боец, что с БАТом управляется. Один! И он мне нужен здесь, наик.

— Это меняет дело.

— Ещё как. — уже спокойнее согласился с ним капитан. — Мы ведь, Федя, аэродромные безопасники, наик, а не танкисты.

Фёдор задумался. Вот ёшкин кот, надо же! У чуваков танк, а они не знают как с ним управлятся. Смех и грех.

— Тогда придётся по-другому действовать. — покумекав, сказал Срамнов, про себя который раз добрым словом помянув Волчка и его инициативу организовать обучение механизаторов на Селе. — Тогда придётся из Села мехов к вам везти обратным рейсом. Не бросать же здесь такое богатство!

— А вот это уже мне больше нравится. — кивнул Звиад. — Ладно. Давайте прервёмся пока. Тем более, что для вас ребята тоже кое-чего подготовили. Это, Семчук! Давай-ка, покажи там ребятам всё… Ну ты, наик, вкурсе. А я тут… Ещё подумаю пока.

От капитанских щедрот людям Фёдора перепал обещанный БТР. Машина старая и повидавшая на своём веку немало — одни потрескавшиеся от времени покрышки чего стоили — но в целом исправная. Семчук, любовно поглаживая потрескавшуюся краску на корпусе, словно еврей на привозе впаривал лошарам свой товар.

— Этот вот чем хорош? У него вместо спаренных бензиновых — дизель КАМАЗовский стоит. Поэтому и расход почти меньше вдвое. Со спаркой-то хорошо за сотню кушает, это куда годится?

— А запас хода какой? — ввернул вопрос Ваня.

— Километров на четыреста бак. Но это — как поливать. На максималке не больше двухсот — двухсот пятидесяти.

— Ну это нормально. — кивнул Иван.

— Нормально. — согласился Семчук. — К тому же, этот ещё чем интересен? Вместо КПВТ на нём тридцатимиллиметровая автоматическая пушка стоит. Видали, какая дура?! А вот ПКТ, мужики, мы сняли — на вышку. Но вы не парьтесь особо — переедем, обратно установим. Боекомплект к нему, к ПКТ, внутри. А к автомату — пятьсот выстрелов загружено. Думаю, вам хватит.

— Хватит. — согласился Фёдор, разглядывая своё новоприобретение.

— Пушка — со стабилизатором, кстати. Избу из неё разобрать — в два счёта. — продолжал Семчук. — Но что самое крутое, мужики! У него есть кондиционер! Правда — не работает…

— Да ну! Гонишь! — удивлённо замер Срамнов.

— Бля буду. Есть. Точнее, почините — будет. Подвеска у него приличная, всё путём. А вот сцепление — усталое, перегазовывать приходится при троганьи с места. И синхронизаторы в коробке мудят, иной раз четвёртую фиг подоткнёшь. Но в целом — агрегат что надо. А для ваших задач — вообще песня!

Иван уже забрался внутрь и оттуда был слышен приглушённый толщиной брони восторженный мат.

— Звиад ещё про стрелковое говорил… — как бы между прочим заметил Семчуку Фёдор.

— А! Точно. Пошли. — увлёк он Срамнова к боковой дверце десантного отделения.

Открыв их, Денис кивнул на заполненное ящиками характерного защитного цвета отделение.

— Всё как говорили. Запарились ящики эти туда запихивать… Гляди! Пятнадцать «вёсел» и два ящика «семёры». Вон они. — ткнул пальцем Денис. — Ну и РПК, вон он там. К нему три мага на сорок пять… Кстати, можете и обычными «калашёвскими» магами его кормить, тридцатипатронными. Если ты не в курсе… Ну, а СВДэшку в ружейке примешь. Всё?

— Гранаты.

— Да, гранаты. У нас их, знаешь, не особо, поэтому даём скромно — десяток. РГД-5, да вы обращаться-то с ними умеете?

— Ты расскажешь.

— Да блин! Всё так плохо?

— Будет лучше, ты вещай давай.

Семчук порылся в ящике и извлёк оттуда небольшую овальную гранату.

— Гляди, короче. РГД — граната дистанционная. Применять надо так: сперва усики разгибаешь — вот эти, видишь. А рычаг зажимаешь рукой! Потом другой рукой дёргаешь чеку и бросаешь. Через три секунды рванёт. Пока рычаг прижат — держать можешь сколько угодно, но если отпустишь — срок три-четыре секунды. Сто грамм торотила, мало не будет. Понял как?

— Понял.

— Повтори!

Фёдор повторил, покрутил гранату в руках, показал — Семчук кивнул, остался доволен. Аккуратно положив гранату туда, откуда взял, откинулся на сидушке.

— Ну, значит всё тогда. Обкатать бы вам его… — подумав, изрёк Семчук. — Кто мехводом-то будет?

— Да вон Ванька. — ответил Срамнов. — Вань! Ты там как? Разобрался?

— Так-то понятно вроде… Схемы вон везде. — поднял голову и повернулся к ним Калина. А так наворочено — чёрт ногу сломит. Это вот чё, Дэн? — ткнул пальцем Ваня в блок переключателей под левым локтём.

— Это-то? Подкачка. — переползая поближе, ответил Семчук.

— А это чё за херня такая? — показал он на странный прибор правее приборки.

— На это забей. Рентгеномер. Он те на фиг не нужен. — отмахнулся Денис. — Ты заводи давай. Вон тумблер. И про сцепление — помнишь?

— Ага!

— Ну, вперёд.

Провернув пару раз коленвал, двигатель с рёвом завёлся, мигом наполнив ангар чёрным, едким выхлопом. Звукоизоляции в бронетранспортёре явно предусмотрено не было, и дальнейшие разговоры тут же стали бессмысленными. Дёрнувшись, БТР выехал из ангара. Семчук, матерясь, перебрался на правое сидение и, крича Ивану в ухо, что-то объяснял ему по ходу движения. Что конкретно — Фёдор уже не слышал. Набирая скорость, боевая машина выскочила на взлётно-посадочную полосу.

БТР оказался весьма маневренной и подвижной машиной. Спустя минут двадцать, Иван уже приспособился к жёсткому управлению и начал выписывать пируэты на взлётке, отчего Фёдора в десантном отделении мотыляло во все возможные стороны. Пробравшись вперёд, он встал, держась за рамку подвеса стрелка.

— Это… Куда вваливаешь, Вань! — проорал он водителю.

— Класс! Смотри чё он может! — обернувшись к другу, крикнул тот и резко дал вправо.

БТР соскочил с бетона и понёсся по заросшему по пояс травой полю. Иван методично менял курс, отчего боевая машина кренилась, а Фёдор сросся с креслом стрелка. В итоге, приложившись от души лбом об угол, он отвесил водителю хлёсткий подзатыльник.

— Тормози пока не угробил! Слыш, чё говорю! — заорал Федя.

Иван остановил БТР посреди поля, и все трое вылезли на броню. На лбу Срамнова набухала здоровенная шишка и он тёр её, поминая Ивана гадкими, нехорошими словами. Тот извинялся, а Семчук, закуривая бурчал что-то о соблюдении техники безопасности и о том, что негоже так гонять на боевой машине, сев за органы управления ею впервые.

— Ну, как вам? — выпустив дым, спросил он уставившись на Срамнова.

— Думал, будет помягче. — буркнул тот и, в свою очередь, тоже закурил.

— Это ты, Федь, в танке ещё не катался. Там вот — да, а «бэтр», считай, лимузин по сравнению с ним…

— Да хрен с ним, что говорить внутри не возможно, — продолжил раскрытие своего мнения Срамнов, но тут же нарвался на удивлённый взгляд Дениса.

— С хера ли? А переговорка на что? — спросил он.

— Ды вы чё, мужики… — покачал головой, дивясь на необразованность деревенских, Семчук. — Внутренняя связь — на три персоны. Говори — не хочу. И может быть расширена, не вопрос! Ну вы темнота! Не погорячились мы с БТРом, а?

— Вместо того, чтоб стебаться — лучше бы сразу всё показал. — упрекнул его в ответ Ваня. — А то — «залезай!», «давай!». Откуда нам быть просвещёнными? Мы в армии не служили… Да и знать всё вокруг нельзя. А то вон, сейчас Фёдор тебе загнёт про волатильность финансовых рынков в период нарастающей нестабильности, и стартанёшь в гальюн птицей.

— В жопу твои рынки, Ваня. — заржал в ответ Семчук. — Чё это такое, где они? Нет их, да и были ли?! На хер они теперь никому не интересны и не нужны, а вот умение с «бэтром» управляться — востребовано. Скажи ещё, что я не прав! Ладно, темнота! Не ссыте. Подтяну я вас по своей теме. Небось, не чужие теперь люди. Одна команда! Ты мне только скажи, Федь — а стрелком-то кто у вас будет?

— Аслан. Кто ещё?! Его учить не надо. — ответил Срамнов, как само собою разумеющееся.

— Это тот ваш бородач? — переспросил Денис. Успев не поделить что-то с чеченцем за то короткое время, что провели вместе, он явно побаивался его.

— Он. Что у вы с ним не поделили-то?

— Да херня. — отмахнулся Денис. — То ли я чего-то ляпнул корявое, то ли ещё что… Забыли. Чего нам делить?

— И то верно. — кивнул Ваня. — Аслан — свой человек, а на то, что чечен — ты не смотри. Если б каждый русский был как Аслан… Короче, считай, он трёх войнах успел побывать: две чеченских да с грузинами. В охране Катырова служил.

— Да ладно тебе! — удивлённо округлил глаза Семчук.

— Чё «ладно»-то?! Прохладно! Я те говорю. Так и было!

— И откуда он у вас взялся, такой расписной?

— О, Дэн, это весьма забавная история. Совершенно случайно. — и, потратив ещё полчаса, Иван поведал Семчуку историю Аслана.

— А ты говоришь — «темнота». - подвёл итог рассказу Калина. — Да и по вопросу нежити, я думаю, мы всё ж поподкованнее будем.

Семчук задумчиво сидел, оперевшись спиной на башню и вытянув ноги. Солнышко ласково пригревало, но время шло к вечеру, и надо было начинать сворачиваться.

— А можешь Севу на стрелка подготовить? — нарушил тишину Срамнов.

— Я-то? — переспросил Денис. — Не. Я в этом не особо волоку. Завидова надо дёргать — он у нас ас по этим делам…

— Так дёрни, чё. — хлопнул его по плечу Ваня.

Семчук покрутил громкость рации, даже подул в неё — в ответ только потрескивание. Громко сплюнув, засунул её обратно в карман.

— Ну. Сколько тут будет? — приложив руку ко лбу, Семчук встал в рост и посмотрел на видневшиеся сзади здания Центра. — Метров триста? А уже не берёт…

— Ладно… Грузитесь, поехали. Посидели, и хватит. На месте твоего Завидова будем угнетать. — открывая люк, бросил Срамнов.

— «Угнетать»! — передразнил его Денис, спускаясь следом. — Он сам первый вас угнетёт! Или заугнетает? Как правильно?

Иван занял своё место и завёл машину, походя разобрались и с переговорным устройством. Это сильно помогло, стало возможным нормально общаться.

— А вы думали, почему мужики на броне ездят? От того, что заговорённые?! Хер там: сверху просто комфортнее. Сами к этому придёте, я вам говорю. Только заранее поджопники какие-нибудь предусмотрите, навроде сидений от стульев. А то не успеете «а» сказать, как сраки поотморозите. Это сейчас лето, а вот осень придёт…! — делился армейской мудростью и смекалкой Семчук, пока они неспешно ехали к Центру.

Завидов отыскался быстро — он был в ружейке, занимался учётом стрелковых боеприпасов. Отзывался на имя Андрей, был невысоким, но коренастым усатым мужиком немного за тридцать с добрым, улыбчивым лицом. Чем-то он напоминал Фёдору кортышку-волшебника из фильма про Гарри Поттера, который он смотрел с дочерью в кинотеатре, ещё в ТЕ времена. Определённое сходство, безусловно, было, однако на поверку Завидов оказался не настолько добродушным, каким показался с первого взгляда, и когда Семчук вкратце изложил ему суть вопроса, начал с ругани.

— Мне чего, Семчук, делать не хрена?! Нашёл время! Думаешь, тут полчаса надо?! Парень нулевой, а ты херню мне порешь! Гамми чётко сказал — сегодня управиться, а меня конь не валялся! Это вы там развлекаетесь, а я тут как привязанный! Жрали уже, нет?

— Не успели. — виновато ответил Денис.

— Ну дак пошли, пока ещё не закрыли! По дороге и поговорим.

Хотя Завидов и был самого низкого роста среди всей их компании, за ним едва поспевали. А торопился прапорщик не зря — ещё чуть-чуть, и остались бы без ужина. Бабы, стоявшие в столовке на раздаче, недовольно бурчали, попрекая мужиков за опоздание: надо домой, собираться — многие уже первой волной, завтра, уезжают — а они тут разгуливают. Но Завидов быстро пресёк неуставные разговорчики:

— Кончайте базлать! Занятые!!! Накладывайте давайте шустрее, дел ещё прорва. Да чего ты мне жижу подливаешь, ну-ка, со дна черпани… Во! И добавь… Неизвестно ещё, когда следующий раз горячего поем. Хлеба, хлеба давай! Да чего вы как на паперти, бабы?! Ну-ка, отрежь вон, краюху! И компота два… — бубнил недовольно Завидов, сводя брови.

В итоге, уселись за стол в пустой уже столовке. Голод не тётка — молчали, быстро наворачивая еду, был слышен только звон ложек о тарелки. Наконец, влив в себя залпом два стакана компота, Завидов довольно откинулся на спинку стула, поглаживая живот.

— Эх, хорошо! Но — мало. — подвёл он итог ужину. — Так что вы говорите, значит? Хотите стрелка к завтрему подготовить? — и цинично заржал.

— Мы не говорим, чтобы мастера ты из него сделал. Нужно, чтоб человек понял, как заряжать орудие, как целиться, как вести огонь. Хотя бы — чтобы представление имел. Завтра обратно выходим, и… — внёс коррективу Фёдор, но прапорщик его прервал.

— Вот тебя как зовут? — прищурив глаз, спросил его Завидов.

— Фёдор. Срамнов. — ответил тот.

— А ты вкурсе, Фёдор, что в армии этому два года раньше учили? Нет?! А я считаю — мало два года. Потому что и за это время толкового башенного стрелка редко подготовить удавалось. Уходили — так себе… Сам-то служил?

— Врать не буду…

— Ну о чём мы тут говорим, Семчук?! — картинно развёл руками Завидов, повернувшись к сослуживцу.

— Да ты не умничай! — ответил тот. — Тебе лень или что-то мешает? Говорят же: объясни парню, как с пушкой управляться. Покажи. Пусть пару очередей влупит. Да и вообще — Звиад говорил, чтобы ты орудие отстрелял. Кто знает, какой у него бой?

— Звиад говорил? — удивился Завидов. — Ну, раз говорил — тогда давайте сюда вашего человека. А когда тот же Звиад спросит с меня за учёт боеприпаса, я ему скажу: пришёл Семчук с твоим поручением.

— Да скажи, скажи. — недовольно скривившись, отмахнулся Денис. — Только не забывай: через неделю ты, Завидов, к ним вот жить переедешь, и там, у них, возникнет море вопросов и нужд. И я посмотрю тогда, какие ответы ты получишь на них с таким вот отношением.

— Ладно, ладно, пошли. — недовольно отодвинув задом стул, поднялся из-за стола прапорщик. — Где этот ваш человек, которого просвещать нужно?

Как оказалось, в то время, пока Срамнов и Калина под чутким руководством Семчука принимали и обкатывали долгожданную броню, Сева Ким отнюдь не прохлаждался. Оставленный товарищами в помощь капитану, Ким развил бурную деятельность: получив в помощь двух бойцов, не востребованных Гамишвили на текущий момент, он, соорудив подобие президиума в актовом зале офицерского клуба, по громкой связи объявил о начале анкетирования гражданского населения Центра, чем и занимался весьма усердно всё это время. Люди, коим выпало покидать гостеприимный периметр первыми, завтра, шли в первую очередь; остальные — ждали, пока эти первые раскроют корейцу круг интересующих его вопросов, покуривая в фойе и обмениваясь догадками — что это за анкетирование такое, на кой оно и кому нужно, а также — что это за такое Кушалино, куда без анкеты не попадёшь. Парни Звиада, уже побывавшие там, шли нарасхват: их отлавливали, окружали и бомбили по-чёрному, мешая заниматься тем, что поручил капитан, что, несомненно, должно было сказаться на результатах. А день меж тем закончился, и полноправно наступал вечер. Покидать Центр группа Срамнова с первой волной переселенцев должна была ранним утром, а воз был и ныне там: люди не собраны, техника — в процессе подготовки.

Но меж тем, анкетирование выявило интересные факты. Посредством этого примитивного опроса, среди насельников были выявлены: два врача — педиатр и отоларинголог, супруги между прочим; медбрат; зоотехник, дипломированный агроном, инженер — энергетик, сварщица 6 разряда; и, конечно же, самый ожидаемый в данный момент на Селе специалист — патологоанатом, Рашид Гариев, человек извилистой судьбы и потрясающего цинизма.

Странно было бы ожидать чего-то иного от человека подобной профессии — как говорится, она определяет. Сей обладатель пушистых вздёрнутых усов и причёски, которая вполне могла бы составить честь практикующему музыканту из команды, исполняющей трэш-метал, носил замечательные круглые очки, наподобие чеховских, да и по стилю общения напоминал этакого рафинированного земского доктора. Смущало однако обилие фенечек и браслетиков, навязанных на руках и шее, а также — интересной тематики наколки: сценки из повседневной работы морга, яркие, чёткие, детализованные. Добавьте до кучи видавший виды стетсон с поблёкшей пряжкой, сбитые казаки и кожаную безрукавку с вышитым логотипом канувшего в лету мотоклуба — и перед вами раскроется весьма интересный человек. Шокировать Федю с Ваней такой образ, конечно, не мог — ребята всё-же московские и понюхать успели, а вот в деревне — будут вопросы.

К моменту появления в зале Фёдора с Иваном и Семчуком и мастером-наставником прапорщиком Завидовым, троица Кима свою работу уже заканчивала — опрашивались последние переселенцы. Узрев товарищей, кореец воссиял:

— Мужики, а я уж думал, что вы — того… Связь, кстати, здесь хуже, чем у нас. Я вас вызывать устал.

— Ты, Сева, вот познакомься с товарищем Завидовым. — кивнул ему Федя. — Давай, заканчивай тут по-быстрому, и дуй с ним и Вано.

— Куда? — удивлённо спросил Сева, поднимаясь из-за стола. — Пожрать-бы неплохо для начала. Я тут как бы с момента, как вы отгрузились. Без крошки во рту!

— Я тебе пищу иного рода подготовил. — ехидно протянул руку спускающемуся со сцены Киму Завидов. — Давай, пошли. Сейчас гранит познания будешь грызть.

— О чём говорит этот человек? — обращаясь к Срамнову, указал пальцем на лыбящегося прапора Сева.

— Он невнятный, а я поясню. Кратенько. — ответил Федя. — Идёшь с ним и Ваней, прослушаешь краткий курс башенного стрелка. И отработаешь минимум. Такая вот ерунда у тебя сегодня будет, Сева. Вник?

— Э. - протянул впавший в непотнятную Ким. — Э. Ты, Федь, скажи, что пошутил. Я — и башенная стрельба?! Ребят, заканчивайте. Темно уже.

— Вот и хорошо. — поднял вверх указательный палец Завидов. — Тяжело в учении — легко в сортире. Ты, милейший, давай ступай. У меня, знаешь, дела ещё свои не закончены. Потому что, если оно тебе ни к чему, то я откланяюсь, а вы тут сами дальше…

— Давай, давай, Сев. — подтолкнул упирающегося товарища за направившимся к двери Завидовым Иван. — Оно надо, надо, чувак.

Отправив всех четверых в поле, Фёдор поднялся в кабинет Звиада, но на месте капитана он не нашёл. Глянув на часы, Федя прозрел — скоро десять. Не мешало бы в койку — но куда там? Весь день, как мешком прибытый провёл — весело в гостях, ничего не скажешь. А завтра домой. Выловив в коридоре бойца, тащившего в поту какую-то здоровенную коробку, Федя осведомился — где искать капитана? Боец конкретно не знал, но пояснил, что скорее всего — в гаражах, на погрузке, и Фёдор, предложив бойцу свою помощь, помог ему стащить с лестницы ящик.

— А вы куда направляетесь-то? — поблагодарив, спросил направившегося было в темноту Срамнова, боец.

— Ну, в гаражи, как ты сказал.

— Это… не в ту сторону. — вытерев лоб, ответил ему боец и указал верное направление. — Гаражи — вон там, где свет горит. Только я бы на вашем месте сейчас туда один не пошёл бы. Да без оружия…

— А чего? — удивлённо спросил Фёдор, возвращаясь.

— Да мало ли… Не принято у нас ночью по-одному. Духи шалят…

— Ну, против духов — оружие не помошник. Против них — только правило, ты что же, не вкурсе?

— Я-то в курсе. — поднялся со своей коробки боец. — Духи — не в курсе. На наших, понимаешь ты, молитвы не действуют…

— Эк ты загнул! — ухмыльнулся Срамнов. — Чтоб ты знал, наше правило их быстро к стенке ставит. Ну, а что вы от касперов читаете?

— То есть? — не понял боец. — От кого?

— Ну, духов, по-твоему.

— А. Ну, как против всей бесовщины — Трисвятое по Отче Наш, БДР, а там уж девяностый. Но, понимаете, против духов не помогает…

— Э, да у вас, я погляжу, начитка в загоне! — удивившись сперва, рассмеялся Срамнов. — Кто ж против злокозненного присутствия такую подборку вас начитывать надоумил?! На бесов — это ладно, да и то, без тройного призыва — как?

— Какого призыва?! — округлил глаза боец.

— Тройного, боец! Трёх святителей призывать нужно, иначе — никак. Да, вижу я, в этом вопросе у вас тут полное запустение! Кто за мракобор ответственный в Центре?

— За что??? — ещё больше удивился парень.

— Ну, кто благочинный у вас? Церковную службу кто блюдёт и против нечистого читает???

— А, дак Антонина Семёновна! — ответил, вникнув наконец в суть вопроса, боец.

— Ну, и какие мероприятия проводите на территории против посещений?

— Ну, служба у нас неусыпная поставлена… — начал солдат.

— А территорию обходите, окропляете? А обкуриваете?

— Как — обкуривать? — опять впал в недоумение боец.

— Ну не анашой же! Раз в сутки, с кадилом. Да святой водой окропление. Да начитка непреодолимая… Да вы что же, получается, этого всего не знаете?!

— Ну, как-то так… — почесал в голове боец.

— Тьма! — удивлённо присел на коробку Срамнов. — Теперь понятно, почему у вас тут касперы как дома обжились.

— Дак это ж привидения! — сел рядом с ним боец. — Как с ними бороться? Я Василий, кстати.

— Я Фёдор. — пожал руку бойцу Срамнов. — Как бороться? Известно как. Ну, ничего. Как переберётесь к нам — первым делом займёмся ликвидацией неграмотности. На курсы вас всех, к отцу Феофану.

— Кто такой?

— Диакон наш. От него и бесы трепещут. — закурив, выпустил дым Федя. — Но всё ж, Вась… Что — все семь лет вы тут так и сидите, во тьме неграмотности?

— Получается, так. Сигаретку можно?

— Да на. — сунул ему под нос пачку Срамнов, и когда Василий, помяв сигарету в пальцах, прикурил, спросил его: — И что, Вась, сильно призраки достают?

— Да кошмар. — сплюнул тот. — Куда как сильно. Иной раз проснёшься ночью — а они тут. Рыщут. Поэтому у нас мужики по-одному не живут. Стрёмно. Вместе — оно как-то спокойнее… Сразу всех будишь, и читать начинаем. Бывает — уходят, но чаще уходим мы…

— Ну это-то понятно. А вот вселения?

— Были случаи. — выдержав паузу, снова сплюнул Василий. — Но у нас об этом говорить как-то не принято…

— И что с этими людьми дальше было?

— Ну что? Выгоняли…

— Выгоняли?! Дааа… А Звиад про это ничего не говорил.

— И не скажет. Говорю же тебе… Можно на «ты»?

— Да валяй!

— Говорю же — не принято у нас об этом. Это что-то вроде табу.

— И что, многих выгнали? — закурив вторую, спросил Фёдор.

— Восемнадцать человек. — подумав, ответил Вася. Фёдор молча покачал головой. Повисла пауза…

— Что? — глядя на уставившегося на тлеющий огонёк сигареты Срамнова, спросил Вася.

— Да ничего, Вась. Ничего. Ты это… когда к нам?

— А, так завтра! В охрану назначен. А что?

— Да не, ничего. — успокоил парня Срамнов. — Короче, приедем — держись меня, понял, да?

— Понял, спасибо, Федь. — кивнул солдат. — Ты это, только скажи: у вас-то там как со всей этой чертовщиной? Полегче?

— Нууу, — протянул Фёдор, подбирая слова. — Судя по тому, что ты мне сейчас рассказал — намного.

— Это хорошо.

— Это хорошо. Плохо только то, что как я начинаю догадываться, в других местах люди сильно страдают. Подобно тому, как у вас. Это если где они ещё остались.

— А как сам думаешь — есть где ещё люди, Фёдор? — спросил его Вася. — Вы же там навроде разведки, как я понял?

— Навроде. — кивнул Срамнов. — Но только навроде. Знаешь, мы сейчас эту тему с тобой один хрен не разжуём, а мне ещё капитана найти нужно. Тебе эту хрень куда волочь? — кивнул он на коробку.

— Богдан сказал вытащить все и ждать у двери — грузовик подгонят.

— А кто такой Богдан? — спросил Срамнов. Это имя он уже слышал, но так и не понял до сих пор.

— Лейтенант Сергач, зам Гамишвилев.

— А! — понимающе кивнул Федя. — Ну ладно, я всё-таки пойду капитана искать, а ты…

И тут откуда-то из темноты дважды гавкнуло короткими очередями. Фёдор инстинктивно вздрогнул, а Василий — напрягся.

— Чё это?

— Думаю, мои балуются. — ответил Фёдор. — Я так думаю.

— Чего один, наик, в темноте по территории бродишь? — недовольно спросил Фёдора, без каких-либо приключений дошедшего до гаражей, Гамишвили, оторвавшийся от раздачи последних цэу двоим молодцам из своих парней. — Где твои все?

— Стрельбу слышал? — в ответ, спросил его Фёдор.

— Слышал. И наряд — отправил, наик. Твои покой нарушают?

— Ну. Под руководством Семчука и Завидова осваивают матчасть. — кивнул Срамнов.

— А Завидов-то там каким боком? — удивился капитан.

— Ну, Семчук сказал, что кроме него никто стрелка не подготовит. К тому же, никто про бой орудия ничего конкретного сообщить не смог. Нужно бы отстрелять.

— Вот. Где Семчук — там, наик, самоуправство. — обернулся к своим парням Звиад. Те дружно закивали.

— Проблемы, кэп? — удивился Федя.

— Если и проблемы — то пока наши. Вашими они ещё не стали. Но — станут, наик. Раз явился — пошли. — подтолкнул Фёдора к раскрытым дверям гаража, где был устроен импрвизированный стол, заваленный кучей бумаг, капитан. — Вон, бери ящик, садись. Познакомься, кстати. — кивнул он на молодого, лет двадцати с небольшим, лейтенанта весьма хлипкого телосложения с запавшими глазами, отчего казалось, что у парня не всё в порядке со здоровьем. В былые времена не нужно было медицинский заканчивать, чтобы смело делать такие утверждения, да с тех пор многое изменилось — теперь так не скажешь.

— Сергач. Богдан. — протянул Феде руку лейтенант, тот пожал её.

— Фёдор, Срамнов.

— Моя правая рука тут, наик. — пояснил о нём Звиад. — Завтра с тобой пойдёт, старшим от нас, понял?

Фёдор молча кивнул, а капитан продолжал.

— Поведёшь колонну ты. Сергач — замыкающим, на втором «бэтре». Колонна — восемь машин, четыре — под людей, четыре — с добром нашим. Вот списки, наик. — Звиад протянул ему аккуратно отпечатанные листы, Фёдор углубился в чтение. — Потом посмотришь, ты слушай, наик. К тебе посажу Семчука, наик — я смотрю, вы спелись… Не то, чтобы я недоверял, но, наик, сам понимаешь. Вы — гражданская косточка, и если чё… Первым делом — связь оттестируете. Будет связь — слава Богу, а нет — другой разговор. Тогда борт в борт идите, если поломки какие — колонна стоп, наик.

— Да небось невпервые, Звиад. — вставил Срамнов.

— Не мне тебя учить, сам учёный, наик. По моим расчетам, если Бог даст, к часу на месте будете. Разгружайте машины, ставьте в колонну свои — и отправляйте обратно с нашей бронёй. И вот что хотел попросить тебя, наик: пришлите священника к нам на пару дней. Сам наверное видишь, у нас тут проблемы имеются…

— Да уж наслышан.

— Значит, понимаешь. Пришлёте?

— Думаю, проблем не будет. — кивнул Федя, соображая, каким лучше образом приподнести проблему отцу Паисию. В том, что старец в помощи воякам не откажет, Срамнов не сомневался.

— Ещё вот что. Где-то к обеду мы отправляем группу в составе БАТа, СЛСки, танка и придаём им КШМку с бензовозом, и кое-какие стройматериалы с базы. С ними же отправляем одну из «Шилок». К вечеру вся эта команда приползёт к грёбанному переезду, наик, а по утру — возьмётся за него. Соответственно, будут ждать помощи с вашей стороны. И, опять же, наик, неплохо будет, если пришлёте кого-то, понимающего… в этом деле. — покрутил руками, словно в них был невидимый шар, Звиад.

— Я Политыча пришлю. — успокоил его Срамнов. — От сердца, так сказать, отровав. Это мы сделаем, дальше что?

— А что дальше? — удивился Звиад.

— Сами — когда?

— Сами — через пару дней, наик. — ответил Звиад. — Надо собраться как следует. Но здесь я всё равно оставлю человек десять с Дергачём вот. — кивнул он на второго своего спутника, мордастого прапорщика с красным, мясистым носом. — До момента, пока последнюю каплю топлива не вывезем. Поэтому и прошу кого-нибудь из батюшек к нам.

Не успел Фёдор дослушать, как ночную тишину разорвали ещё три коротких очереди, сопровождаемые эхом.

— Занимаются. — ответил Федя на безмолвный вопрос Звиада.

С раннего утра Центр загудел, словно улей. Вопреки опасениям капитана Гамишвили, подгонять никого не пришлось. Люди вовремя погрузились, расцеловавшись с остающимися пока в Центре своими друзьями и соседями, и точно в срок, колонна, возглавляемая бронетранспортёром лесных, покинула расположение. Весь путь до Кушалина также прошёл без происшествий, и хотя связи практически не было, к часу дня, как и планировалось, колонна миновала Рождественский пост. Ничего сверхестественного по дороге не замечали, переезд миновали без проблем, и вот, добрались до дома.

Переселенцев выгружали на площади, а технику аккуратно расставили у бывшего универмага, под внимательный досмотр парней Сергача. Сам Сергач, назначив старшего в своё отсутствие, вместе с Фёдором направился в Совет, где нужно было срочным образом организовать учёт и приём первых переселенцев, а также наладить временное расквартирование оных. Не успев подняться на крыльцо, Срамнов оказался в цепких ручонках Петра Василича. Старик крепко обнял и трижды расцеловал его, а затем и Сергача, вогнав парня в некоторую оторопь. Отвечая на немой вопрос в глазах заграбастанного старостой лейтенанта, Фёдор развёл руками — мол, так у нас встречает начальство, привыкай.

Не прошло и получаса, как площадь уже кишела народом. Отдавая отчёт, что как бы народ не радовался новым соседям, но время сейчас на вес золота, Русков выставил охрану вокруг Совета с чётким наказом — никого, кроме прибывших не впускать ни под каким предлогом. Исключая, конечно, ответственных лиц. Но те уже собрались в Совете: явился благочинный с диаконом, прилетел Паратов, стуча каблуками пришла церемонная Тина. Людей на Селе ждали, готовились: пока переселенцы топтались на площади, разглядывая кушалинские храмы, подъехала «буханка» с обедом, мужики откуда-то быстро подтянули столы, скамейки — прибывших начали кормить. Невзирая на сопротивление Сергача, Паратов поставил к технике пятерых мужиков, а бойцов под белы ручки также вытащили из брони за стол. Пока народ отъедался, в парке установили столы, и отобедавшие направлялись на комиссию. Что она представляла из себя? У кого были, смотрели документы, а у кого таковых не было, записывали на слово. Интересовались семейным статусом, родом занятий и навыками вообще, вручали каждому пару листков с описанием анклава, а также предупреждениями о том, что для них теперь обязательно, а что — не принято, спрашивали, чем хотели бы заниматься. Ну, трудоустройство — вопрос не с кандачка решаемый, наелись уже, тут с каждым отдельный разговор будет. Другое дело, что в Селе уже как-то повелось проживание общинами — так проще и правильнее, и селить, например, повариху в Найдёново, откуда ей каждый день по сорок минут до Села топать — не эффективно. Менять потом всё придётся, а человеку оттого — лишняя головная боль. Поэтому и пытались определиться с работой заблаговременно.

Ну, кое с кем из новоприбывших было ясно и так. Гариев тот же самый тут же был прикомандирован к Баеву, как к брату по цеху, к нему же он попал и на постой: дом у Баева большой, а живёт один, оба медики, будет проще. И Рашид, забрав из грузовика нехитрые пожитки, отправился к фельдшеру. Пару мужиков выделил по каким-то одному известным приметам Волчок, явившийся позже всех, и всё потому, что прежде людей, уделил пристальный интерес бронетранспортёру, зацепился языком с Калиной и Кимом, покурил первую, вторую, третью… пока не был препровожен в присутствие Русковым, заметившим это безобразие из окна.

Пользуясь моментом, пока новые насущные проблемы не погрузили в свою пучину старосту и благочинного, Фёдор доложился о делах. Рассказал о проблеме с переездом, о том, что дело это неотложное и самое первое, а также о том, что Гамишвили отправил вслед за ними ремонтную группу, и поведал, что требуется с их стороны. Вызвали Михалыча, взвалили на него:

— Как хошь, а давай собирай мужиков своих, Михалыч. — отрубил Русков. — Берите транспорт, Волков вон, пусть механизаторов своих с техникой даёт. Ты, Валера — своих ребят назначь на охрану. Ну, человек пять чтоб… У Тины припас возьмёшь, в столовке — горячее, и — дуйте туда. Раз робята военные впряглись ужо, нам негоже их подводить никак. И вы, батюшко, хоть отца Феофана пошлите, раз просят оне так…

— Пётр Василич… — перебил старосту Срамнов. — Не надо отца Феофана. Пусть лучше Степан Политыч поедет. Тут ещё момент: Звиад просил к себе в расположение батюшку. Худо у них там с обстоятельствами. Кого, кроме отца диакона можем послать?

— Надолго, Федя? — почесав бороду, спросил отец Паисий.

— Недели на две, отче. — ответил Срамнов. — Раньше не управятся.

Отец Паисий задумался. А сколько не думай, всё одно — кроме диакона, послать некого. Алтарников не пошлёшь, не справятся. Отец Александр стар и немощен, ну, а про самого отца Паисия речи тут не идёт.

— Собирайся, Феофане. — благословил он диакона. — Собери потребное, и к отходу будь готов.

— Слушаю, отче. — поклонился диакон, и молча покинул собрание.

Илюха с Политычем подкатили на квадрике, когда суета в Селе была в самом разгаре. Илья давно угнетал Волчка, чтобы тот выделил им на команду присмотренного «Гризлика», да и Волчок-то был не против, но против Указа не попрёшь, а тут Рускова попустило, и выделение он всё-таки подписал пока Федя с Иваном и Севой гостили у вояк. После лихославльского рейда с топливом полегчало, да и перспективы с объединением с людьми Гамишвили внушали определённый оптимизм старику, поэтому Илья выбрал правильный момент. Ну и хорошо, квадрик — штука востребованная, непрожорливая и пролезет, где макар телят не гонял. Но по людям ездить не станешь, а на площади — фурор. Пришлось оставлять его у моста, где старая пивнуха раньше стояла, что сгорела ещё при советской власти, а дальше — топать ножками. Хотели удивить своих, да удивились сами: квадрик, конечно, круто. Но БТР-то — он всё-ж покруче выйдет.

Пока, цокая языками, бродили вокруг новоприобретения и слушали восторженные рассказы Ивана с Севой о том, насколько крут «бэтр» и какие горизонты открываются для лесных с его благоприобретением, из дома Сельсовета вышли Срамнов и Сергач. Обнялись, и Федя представил своим Богдана, и, чтобы не откладывать приятное, сражу же огорошил старика тем, что надо бы ему скоренько собираться. Политыч, нацелившийся было на покой в ближайшие дни, скис. А вот Илья — тот наоборот, загорелся.

— Я тоже со Степан Политычем тогда пойду, ладно, дядь Федь? — повис на Срамнове паренёк. — Офонарел уже на деревне без дела! Аслан с Папой свалили, а я — как прикованный!

Срамнов вопросительно глянул на Политыча, мол, что скажешь, отец? Недовольный старик отмахнулся — пускай уж.

— Сам вызвался. — ехидно стукнул по спине парня Фёдор. — Собирайся давай. А кстати, мужики — куда это наша сладкая парочка намылилась, а?

— Гбырячью берлогу выкупать с командой охотников вчера отправились. — буркнул Степан Политыч, постукивая костяшками пальцев по броне. — Нарисовался тут один, с нашего краю. Мы думали — за день управятся, но нет, пока, вишь, не возвернулись.

— Заломал кого, не? — оживился Федя.

— Пытался. — буркнул Политыч. — Дважды, и всё с нашей стороны. Но отлуп получил оба раза. Вот наши и собрали команду на ево. Небось завалют — подранок…

— Муж в Тверь — жена за дверь. — пояснил ситуацию Ваня. — Ты только за порог — у вас тут и начинается…

Лейтенант, по всей видимости, не вполне понимая о чём возник разговор, переминался с ноги на ногу. Федя, заметив это его неловкое состояние, повернулся к нему.

— Вник, Богдан, не? Гбырятина на нашем краю обжилась, пока мы у вас гостили. А так бы познакомил тебя с Асланом… Ну да ладно, успеется. — и, поясняя Политычу с Ильёй, показал им пальцем на лейтенанта. — Богдан, он после Звиада — второй человек. Любите, жалуйте. С ним, кстати, и на переезд отправитесь.

— Это эти, которые…? — не подобрав слов, очертил в воздухе руками что-то значимое Сергач.

— Эти, эти. — кивнул Политыч. — Заебали уже, прости Господи. Кажный месяц по твари, почитай — а то и по две.

— У нас тоже были. — поделился с ним лейтенант. — Но мы их всех израсходовали.

— Не говори «гоп», братуха. — хлопнул его по плечу Иван. — Никто реально не представляет себе как и откуда берутся эти твари. Сегодня нет, а завтра — встречайте. Так что не торопись с суждениями.

— Ну, вам, наверное, виднее. Вы — вон какие по всей этой ерунде подкованные. Ну ничего: наши парни переберутся — всем этим тварям тогда тут мрачный цугундер устроим…

— Ладно, хватит тут в словах упражнятся. Богдану вон за своими чуваками смотреть надо и собираться. Давайте, полезайте на броню, домой уже хочется. С тобой, Богдан, на отправке ещё увидимся — я подскочу. А так, если какие вопросы — вон Волкова дёргай или Валеру Паратова. Понял?

— Понял! До встречи, мужики.

Попрощались с Сергачом, проводив его пока тот не затерялся среди селян, весьма радующихся происходящему на площади. Сева тоже откланялся, закинув на спину рюкзак, поплёлся домой. Надо бы его поближе переселить как-то, на Вельшино… Да домов пустых на деревне не осталось, вот если только к Политычу? Старик последнее время на два дома живёт — на Вельшине да в Перелогах. Нашёл себе бабёнку, говорят, вот и мечется… Хотя, в его-то годах! Да пёс его знает: сам молчит, не вскрывается, а дела такие, что иные старики за старое взялись. Здоровье-то теперь, слава Богу, позволяет. Седина в бороду — бес в ребро. А чёрт, лучше этот род не поминать. Вообще, никогда, никак и ни при каких обстоятельствах. А то — не ровён час…

— Ты, Степан Политыч, как? На Вельшине — или опять в Перелоги намылился? — прищурившись спросил его Фёдор.

— А ты с какой целью интересуешься? — прищурившись в ответ, переспросил старик. — Говорил же, и опять скажу: эта тема — без комментариев!

— Да ладно тебе, что заводишься?! Не хочешь — не комментируй. Я о другом, Политыч: может Севу к себе примешь?

— Вот те на. — замер старик на полушаге. — А к себе что не зовёшь?

— Нууу… — не найдя, что ответить ему с ходу, протянул Срамнов.

— Хер гну. — рубанул Политыч. — Такой вот ты весь, Федя. Хрен с ним, пущай селится. Только ты не забудь поперву его самого спросить. — и, нахохлившись, старик направился к мосту, а за ним и Илья.

— Э, вы куда, мужчины? — не поняв произошедшего, крикнул им Федя.

— Так у нас свой транспорт, дядь Федь, смотри! — обернулся Илья.

Забравшись внутрь и заняв место рядом с Иваном, Фёдор значительно посмотрел на друга.

— Чего-нибудь понял, Вань?

— Не-а. Одно могу сказать — ерунда какая-то с ним последнее время. — заводя машину, ответил ему Калина. — А вообще — вот что думаю. Обижается старик, что не взяли его с собой мы. Да и в целом — разделения команды эти не к добру. Это в американских фильмах только принято — в самый ответственный момент разделяться. А у нас… Прекращать надо эту практику, Федул. У нас вся сила в том, что мы вместе всегда были. Вон, глянь, что по бригадам делается. Один другого не знает. А лесные — сила была! Главное теперь — чтобы не вышла…

— Ммм, считаешь? — глянул на него Федя.

— Уверен. — отрезал Ваня, трогая бронетранспортёр с места.

— Будем тогда менять эту ерунду. — задумавшись, сказал Фёдор. — А ну-ка, брат, рули-ка ты ы сторону школы сперва.

— Куда? — не понял Калина.

— К Маше для начала заедем!

Три дня пролетели как один. Незаметно пролетело. И все эти дни Срамнов порхал, словно крылья отросли, хотя были и веские обстоятельства скорбеть. И надо было скорбеть, но Фёдор словно забыл об этом.

К кричащей и бьющей через край радости и горькой печали одновременно навестили они с Ванькой Машу три дня назад. Ведь всё время, проведённое в Центре, у Звиада, Срамнов провёл словно с паяльником в заднице — на самом важном моменте отрубилась девка, успев растравить душу. Услышал такое — и гадай, что имелось ввиду, а ведь могло быть что угодно — от совсем хорошего и до неприемлемо плохого. Умело маскируя свои переживания, Фёдор не показывал виду, но в душе его творился хаос. И ведь не изменишь ничего, не ускоришь никак долгожданное разрешение, останься он даже на Селе, а не отправься в Центр. Да и тему эту он хорошо изучил: ничего поганее, чем ждать в бездействии, в принципе нет. Иван, и тот не переставал удивляться стальной выдержке своего друга: как это взять и начать что-то делать, когда ключевой вопрос жизни подвешен в воздухе?! Вот, в этом весь Фёдор, сколько он его знал, считай, со школы — тихой сапой, незаметно для окружающих, гнуть своё, а потом р-раз — и в дамки. Сам-то Иван — полная противоположность, слова за душой не утаит, даже там, где, казалось бы, надо промолчать, привык правду-матку рубить, отчего и страдал всегда. Ведь правда-то у каждого своя, а если начать чисто по-философски в этом вопросе разбираться, то выяснится, что абсолютной правды нет и в природе. И что их вместе свело, таких разных, в сущности, людей? Тут-то есть домысел: детская дружба, она глубоко не копает. Но при этом — самая крепкая, хотя бывает и по-другому. Всякое бывает, не медицина — чётких рецептов судьба не выписывает. Сами давайте, как получается. Но это всё теория, а за годы дружбы, человека можно узнать, как облупленного. Если дружба эта — не просто слово такое, а настоящая она, а не такая, какая среди людей бывает — по статусу или выгоде. Про Федю с Ваней гадать бессмысленно, они и в это, худое время не разлей вода, а что там люди подумают, да как гадать будут — несущественно.

Но, слава Богу, Федины мучения разрешились чудесным образом. Явившись с порога к Маше, друзья нашли её очухавшейся, и, хотя вставала девка пока с трудом, говорить могла. Акимовна, уперевшись в грудь Фёдору обеими своими старушачьими ручонками, завыла и запричитала, явив твёрдое намерение посетителей в хату к своей кровиночке не пускать. Так и двигал её Срамнов с порога до самой двери. Кричала бабка так, словно ненаши явились белым днём, а не Федя с Ваней, и друзья уж было сдали. Поднимет сейчас волну — соседи сбегутся, молва пойдёт. А ругалась Акимовна так, как и не догадывались об этом её навыке. А навык безусловно был, хотя на службе старушка — одуванчик, в белом платочке, благолепная вся из себя, в первом ряду перед амвоном место обычно занимала. Глянешь на неё в храме — тепло на сердце проливается: вот они какие, наши бабушки православные! Основа общины! А тут?! Хоть святых выноси… Но не тот случай: Акимовна — бабка упорная, да Срамнов — ещё более упёртый. Надо ему — и черти не остановят, а тут не то, что надо — тут и слова-то такого нет, чтобы описать в красках эту неотложную ниважнейшую срамновскую необходимость. Иван это знал, а Акимовна — не знала, и быть бы скандальному обстоянию, но разрешилось всё опять-таки по-доброму — похожая на призрак, отворила дверь Маша и встала в проёме, опираясь о косяк.

— Пусти их, Акимовна.

— Ииии, девонька! Да что ж ты встала-то опять?! Горе мне с тобой! — вмиг отцепившись от рубашки Фёдора, запричитала и бросилась к ней воздевшая руки, старушенция.

— Поднимайтесь. — успела сказать увлекаемая в дом Мария, и друзья, разувшись, поднялись.

Акимовна — и откуда у них, бабок этих, силы-то берутся — ввергла девицу обратно в кровать, заботливо укутывая ворохом одеял и подушек. Из-за всего этого пухового царство разобрать кто там в кровати имеет находится было совершенно невозможно, мог быть один человек, а могло и трое — сходу не скажешь. Друзья, пробравшись по стенке, скромно присели на скамейку. Старуха же, сдав первый рубеж, не унималась.

— Словно ненаши являетесь! Совесть-то совсем просрали в лесах и выселах своих! Ить больной человек, никого не жалко вам! Ни матерей своих, ни ближних — дело, не дело — припрутся!

— Вот про матерей — не надо, Акимовна. — устав слушать бабку-стража, лупанул Федя. — Язык без костей? Так мы поставим стержень, если ослаб. Мне ведь до батюшки сходить недалеко совсем, а он, наверное, сильно огорчится, узнав, как ты с людьми привыкла общаться.

— Ты меня батюшкой-то не пугай, оголец! Ты ещё у матки в планах не был, как я пуганой сделалась. — уперев руки в боки, пошла на него Акимовна. — Про язык он про мой тут говорить пришёл, засранец! А я вот сейчас наряд-то кликну, и…

— Да успокойтесь вы все! — послышался страдальческий голос Маши с кровати. — Иди, Акимовна, что устроила? Тебе уже в церковь пора. А ты, Федь, садись ближе. Знаю ведь, зачем пришёл…

Фёдор, подхватив стул, поставил его задом наперёд перед кроватью, и сел, сложив руки на спинке.

— Ну, ты как?

— Бывало и лучше. От раз к разу всё тяжелее становится…

— Да…

— Ну что «да»?! Чем ты мне поможешь? Никто ничем мне не поможет, Федя. Можешь и вид не делать. Ладно, ты не за тем явился, чтобы меня разговорами развлекать, а у меня сил нет лишних, чтобы их с тобой разговаривать. Поэтому слушай меня…

— Ты это, Маш… — поправил одеяло на её кровати Федя, и сделав глаза, как у лабрадора, попросил, — ты только вот прямо сразу мне скажи. Совсем всё плохо? Или нет? Потому что, если совсем всё плохо, я лучше сразу пойду что-нибудь плохое с собой сделаю.

— Дурак ты, Срамнов. — закатив глаза, проговорила пророчица. — Со стороны дельным мужиком кажешься, а как до дела дойдёт — дурак дураком. Вон Ванька сидит — у него выдержки нет, но даже он такую ерунду не ляпнет.

— Маш, не томи. — сжал пальцы Фёдор. — Для меня сейчас, что ты скажешь — либо жизнь, либо…

— Твоя жена, Срамнов — жива и здорова. Красивая она у тебя баба. Глаза — чайные, раскосые такие, волосы — коротенькие, чёрные. Носик вздёрнутый. Кольца она у тебя не носит, поэтому мужики, которые сейчас вокруг неё, считают, что она не замужем. И форма на ней чёрная, красивая такая, как у военных. Да она же у тебя военная, Фёдор!

— Как… какая форма, Маша?! Про кольца — это да, и про глаза…. А волосы у неё длинные… — запинаясь, бормотал Срамнов, сердце которого взяло такой бешеный ритм, что, наверное, могло бы и выпрыгнуть.

— Постричься могла. — помог другу Иван, так и оставшийся сидеть на скамейки у печи.

— Друг твой дело говорит. — кивнула Маша.

— Могла, могла… — скороговоркой пробормотал Фёдор. — Но она не военная, она в Гидрометцентре работала. В Гидрометцентре… погода, Маш! Где она????

— А теперь — военная. — безапелляционно заявила она. — Там много света, всё залито светом. Там безопасно. Это далеко, я точно не знаю где, но даже не это важно — она ищет тебя, Срамнов. Всё это время она ищет тебя…

Глаза Фёдора наполнились слезами, но как он не пытался сдерживаться, всё же они предательски потекли по щекам.

— Ты плачешь, Срамнов? — удивилась девушка, приподнявшись на подушке. — Ну ни фига себе!

— Ты говори! — выкрикнул Фёдор, и смахнул слёзы рукой. — Что ещё ты видела???

— Я видела вас, её и тебя, в нашем храме, в Кушалино. Вы были вместе….

— Когда?! Маша, когда???

— Скоро. Ещё не опадут листья…

— Как, как я найду её?

— Она сама найдёт тебя, Срамнов. Просто жди.

Когда Маша произнесла эти слова, Фёдор вскочил, и словно ураган, выскочил из избы. Иван поднялся, намереваясь выбежать за ним, но Мария остановила его.

— Пусть себе бежит. А ты присядь.

— Чего, Маш? — напрягся Ваня, усаживаясь обратно.

— Рад за друга? — спросила она.

— А то. Знала бы ты, как он изводился все эти дни…

— Надо думать. Встретится он со своей… Аллой.

— Алей. Алевтиной её зовут.

— Да? Вполне может быть. Тут вот ещё что, Вань. Ему это сейчас совсем ни к чему, а тебе интересно будет. Я видела большой самолёт в поле, тут, в Кушалино. Федина жена, а с ней — монахи. С этого момента — всё изменится для нас всех. Уже не будет так, как прежде. Потом — это будет позже — я видела старца, святого старца, я даже испугалась — думала, таких людей уже не осталось. Наш отец Паисий, конечно… Но этот — другой. И у него в руках что-то. Страшное. И ещё два священника с ним — молодых. Все радуются, колокола звонят, праздник… Но надо бы не перезвон, надо будет набат бить, Ваня!!! — резко изменившись в лице, от чего оно вдруг стало страшным, нездешним.

Иван отшатнулся, настолько резкой и поразительной была эта перемена. Глаза Маши сверкали, горели огнём, ему показалось, что всё её лицо вдруг увеличилось, стало огромным. Цвет его, и без того бледный, сделался просто белым. Отбросив одеяла, Мария резко соскочила с кровати, и вытянув по направлению к Ивану руки, как это делают ходуны, словно робот, в сорочке, пошла на него, бормоча скороговоркой:

— Бейте набат. Набат. Останови их. Это конец. Это будет конец. Бейте набат.

— Маша! Маша… — Иван пятился от наступавшей на него девушки, шаря руками по печи. — Ты что? Да почему набат-то???

И тут Маша резко остановилась, словно вернувшись в нашу реальность откуда-то издалека. Её ноги подкосились, и она кулем рухнула на пол, застонав. Иван прыгнул к ней, и нагнувшись, положил свою ладонь ей под голову. Видимо, собрав остатки покидающего её сознания, девушка дёрнулась, её веки дёрнулись.

— Потому что… — прошептала она. — Потому что они принесут войну. — и обмякла в руках Калины.

Машу хоронили на третий день. Хоронили всем анклавом, собрались, наверное, все; и потом уж не припомнишь, когда после собиралось столько людей. Хоронили её под стеной Духова храма — там, где раньше было иерейское кладбище. К Маше в Селе относились по-разному, может от того, что она пришлая была, чужая; может, от того, что второго такого нелюдимого и загадочного человека в анклаве не было. Кто-то, просто постояв, уходил. Кто-то искренне переживал её уход, и был рядом с ней до конца. Но выслушав прощальную речь отца Паисия, прозрели многие, не знавшие её близко, не сталкивавшиеся с ней. Боящиеся её. И правда, ведь вклад Маши в жизнь анклава оказался огромным. Но за своей суетой, как это обычно и бывает, мало кто задумывался об этом. Мало кто знал, а её, Машу, как свою соседку, подругу или знакомую, как выяснилось, не знал никто. И лишь спустя несколько месяцев стало понятно, что смерть Маши разделила историю анклава пополам — «до» и «после».

После неё не нашли ни документов, ни вещей — ничего не нашли. Оказалось, что у неё ничего своего не было…

Рыдала, скорчившись на коленках, Акимовна. Плакал старый отец Паисий. Скрипели зубами Фёдор и Иван, которых не скрывая, винили в произошедшем. И только когда первый шок прошёл — люди наконец-то ахнули.

За последние семь лет Машина смерть была первой и единственной, пришедшая обычной тихой поступью как раньше, как назначил являться к людям, достигшим своей черты, Бог. Как было всегда…

Их было сорок семь человек — офицеров и контрактников, заступивших на дежурство в свою смену в первых числах июля 2010 года. Их было сорок восемь, подготовленных к любому развитию событий. Но то, что ждало их всех уже через неделю после того, как они заступили на ту злосчастную смену, никто и в страшном сне никогда не пытался прогнозировать. Приказ на вскрытие «красного» пакета был получен полковником Снедалиным, командующим базой, уже на третий день, на рассвете. Взвыл ревун, будя отдыхающих офицеров, затворялись замки на всех уровнях… Война!

Их было сорок восемь, и каждый чётко знал, что и как он должен делать в текущей обстановке. Словно роботы, загнав в дальние уголки своих душ щемящую тоску о своих семьях, занимали офицеры места перед своими терминалами. А где-то там, в космосе, спутники начинали свой танец, меняя орбиты и скорости. Их учили этому, и они были готовы. Получая визуальную информацию в режиме реального времени, они видели, как покидали Севастопольскую бухту наши корабли. Они видели шевелящуюся армаду американского флота, оттягивающуюся от города мористее. Это они выводили в самоубийственную атаку звенья ракетоносцев, нанёсших первый серьёзный удар по американским кораблям в пока ещё необъявленной войне. Они наблюдали, как стартовали ракеты «Клубов», замаскированных под самые обычные контейнеры, с бортов коммерческих контейнеровозов, уязвивших Америку, бахвалившуюся своим «непробиваемым» противоракетным зонтиком. Как уходили со стартовых площадок списанные западными СМИ в рухлядь гигантские «Воеводы», и как распухали грибы ядерных взрывов там, куда они были нацелены, где мирно текла обычная сытая жизнь людей, живших так, словно им и не умирать. Боже мой, неужели?! Неужели — при нас?!

Надо сказать, что в годы, предшествовашие этим страшным событиям, в российском обществе укоренилась уверенность, что его армия, правительство, президент — они ни на что не способны. Даже более того — на корню продались дешёвому миру настоящей демократии — Америке, Западу. Всё подтверждало это, на каждом углу, в каждой газете, на каждом сайте в сети — обсасывалось, смаковалось, кочевало с одного ресурса на другой. Вскрывались чудовищные факты безалаберности в армии, считалось, что армия и флот — тень былого, смешные клоуны, призраки былой мощи канувшей не без чужой помощи империи. Об этом не твердил только немой, всё же остальное общество жило в твёрдой уверенности — защитить его некому. И получалось на поверку так, что думающему гражданину первый шаг был в Москву, а следующий — за границу. Бежать, сломя голову, побросав всё, лишь бы быстрее убраться подальше из этой проклятой страны! В мир истинных благ, настоящей демократии, непреходящих ценностей, где нет коррупции, где все — братья, а по ночам не нужно бояться ходить по улицам. Куда угодно: на Кипр, в Болгарию, Эстонию, куда угодно! А для избранных и их капиталов — недоступные Британия и Америка… Каким страшным должно было стать их разочарование в ту июльскую ночь! Ведь тогда никто и представить себе не мог Россию, наносящую ядерный удар первой!

Когда стало понятно, что происходит, Снедалин сказал приготовится к худшему. Их бункер — цель номер один для американских ракет, и хотя он был спроектирован и построен так, чтобы уцелеть при ядерном ударе, надежд было мало. Строился объект в начале восьмидесятых, а тогда и заряды были другими, и средства доставки отличались. «Московский щит» вряд ли остановит страшный удар возмездия, а то, что таковой отнюдь не замедлит быть нанесённым, знал каждый из них. Тянулись тягостные минуты ожидания… Лишь спустя восемь часов были зафиксированы ответные спуски, да и то какие-то странные — крылатые ракеты. Маловато как-то, а ведь чудес не бывает. Но массированного удара не было, и снова потянулись часы. Ожидание смерти хуже самой смерти — страшная, но объективная истина.

Связь с другими станциями пропала практически сразу — они были выбиты крылатыми ракетами. А от них удар словно Бог отвёл — большинство целей, идущих на столицу, были сбиты «Московским щитом». К вечеру замолчало командование…

Что творилось в это время наверху? Об этом поступали лишь отрывочные сведения. Вся территория была плотно оплетена сетью камер наружного наблюдения, отсюда-то и черпалась информация о делах, творящихся наверху. А посмотреть было на что: уже к вечеру на территории и вокруг неё появились первые мертвецы. То есть, по началу, были сомнения — что это за люди с таким странным поведением?! Сошлись во мнении — жертвы химического или бактериологического оружия. Это многое объясняло, а главное — отсутствие ядерного удара. И это казалось логичным — химическое и бактериологическое оружие куда эффективнее ядерного, в плане уничтожения населения. Фактически, примени одна из сторон конфликта таковое, и население потенциального противника свяжет руки уцелевшим частям и подразделениям вражеской армии. Кто бросит без защиты и помощи заживо гниющих жён, матерей и детишек?! А занятая помощью населению армия — не занята своей деятельностью, ведением боевых действий. Верно учили в академии — иной раз выгоднее ранить противника, выведя тем самым из строя не одного, а нескольких его бойцов. К тому же, логика просматривалась ещё и вот с какой стороны: а зачем потенциальному агрессору территория после ядерного удара? Другое дело, когда население вымрет само от воздействия химии или бактериологии, приходи и бери весь банк. Всё твоё! Логика железная…

Но это — только сначала, пока не увидели, как перерожденцы пожирают трупы. Вот тогда-то лейтенант Горемазов, поглядывая в пол, и выдал: а ну как мертвецы?! Как в фильмах?! Сперва смеялись, но смех скоро прекратился. А прекратился он после того, как несчастного автора этой фантастической гипотезы лейтенанта Горемазова отправили наверх с группой бойцов — в нарушении приказа, кстати — осмотреться: что там и как на территории, да заодно и выгнать в зашей с неё этих нарушителей. Понятно, что обратно из группы уже никто не вернулся — нельзя с мертвецами этак вот, наскоком. Поэтому перекошенное лицо лейтенанта, пожираемого невесть откуда понабежавшими тварями, бывшими ещё недавно вольнонаёмными работниками базы и членами их семей, жившими в посёлке неподалёку, быстро объяснило оставшимся под землёй кто это такие. И тогда массивные двери бункера закрылись уже надолго…

Первое время люди пребывали в шоке — шутка ли, зомби. Про них писались книги, снимались фильмы, было весело. Но всё это весело до того, пока не станет реальностью, а когда станет — вот тогда уже будет реально жутко. Жутко от того, что враг неведом, находится за гранью бытового понимания. Тут всё понятно: вот НАТО, это враг, у него полно ядерных боеголовок, да и вообще — опасные товарищи. Пьяный чувак с ножом в тёмном переулке, серийный маньяк, маскирующийся под недалёкого интеллектуала, парни и девки из кавказских республик с поясами шахидов в метро — всё это плохо, страшно, опасно, но — понятно. И ясно, как и что надо делать, чтобы эти пассажиры тебя не достали. А тут — экскурс в область непознаваемого. Да что же, чёрт возьми, случилось такого, что эти вот зомби хреновы шагнули вот так вот с экрана телика прямо сюда, в их условно-комфортный мир?!

Когда страсти немного поулеглись и смена пришла к пониманию текущих обстоятельств, имеющих место там, наверху, и, следовательно, согласилась с ними, Снедалин собрал офицерский совет. Нетривиальная ситуация требовала нетривиальных же решений. Что на столе? Имеется война, но вот, они сидят под землёй уже неделю, вторая пошла. Никто не нападает, ракеты не летят. На улице — вон что, а связи с командованием — да и вообще связи — нет. Они одни, как в крепости, но есть Присяга, а кроме неё — семьи, которые непонятно где и неясно, что с ними. Дилемма! Офицерский долг требует — ждать и продолжать наблюдения и коррекции, мужской долг — бросить всё и нестись сломя голову к своим. Снедалин — старый опытный тигр, он к тому же неплохой психолог. Он видит, что творится на вверенном ему объекте с людьми. Приказывать? Он может, его уважают. Но как долго продержится бункер на его приказах? Сколько ещё? И кто первый попробует полковника на крепость?! А ведь попробуют! И что тогда? Ведь выход один — стрелять…

Бункер был построен так, чтобы смена могла находиться в нём сколь угодно долго. Сколь угодно — это конечно, утрировано. Но год — однозначно, а при известной экономии — все три. Для этого при строительстве объекта было предусмотрено, кажется, всё: несколько артезианских скважин и система водоподготовки, гигантские продовольственные склады, небольшой спортзал, сауна, комната отдыха. Офицеры на боевом дежурстве жили в отдельных небольших комнатах, в общем зале стоял бильярд. Мощная дублированная климатическая система поддерживала заданные параметры температуры и влажности, а в тысячелитровые подземные ёмкости было закачено топливо для генераторов. Снедалин понимал, что для функционирования станции оставшихся сорока двух человек не требуется. Вышло так, как вышло. Более того, этот социум, запертый под землёй, скоро начнёт представлять опасность. Опасность для самих себя. И эту опасность требовалось минимизировать. Самое важное в их ситуации вот что: они заперты тут до самого конца, каким бы он не был, и на какую-либо помощь сверху рассчитывать уже бессмысленно. Если бы государство сохранило контроль над ситуацией — помощь уже бы пришла, у них тут не вино-водочный киоск на перекрёстке, объект наивысшей категории важности. Значит, там, наверху, уже всё… А следовательно, они остались один на один со своей задачей, и никто другой её уже не выполнит. Для того, чтобы осуществлять порученные функции — слежение и коррекции — сорок человек уже не нужны. Людей надо отпустить раньше, нежели они попытаются уйти сами. Конфликт между присягой и ответственностью за родных — не абы что. Проблема, наверное, одна из самых сложных, которые вынужден решать офицер. Пусть идут. Ещё есть надежда на то, что возможно хоть кто-то из них может помочь своим. А заодно, если будет такая возможность, донести до людей наверху информацию об их обстановке. И кто знает?… Но он, Снедалин, останется на объекте до конца, и уже не важно, чем всё закончится.

Когда все отпущенные Снедалиным люди собрались и ушли, их осталось всего восемь. Сам Снедалин, майор Алексей Дуров, майор Николай Стругов, капитаны Кравцов и Лабазов, лейтенант Зорин, фельдшер Наум Шапиро и Михал Михалыч Ларин, инженер — техник. То, что фельдшер среди них специалист лишний, полковник понял немного позже. На пятьдесят втором году его, Снедалина, жизни здоровье уже начало показывать гримасы — тут тебе и давление, и аритмия, и очки уже с носа не снимаются, а то и остеохандроз разгуляется на погоду. Дело шло к тому, что скоро комиссия, закрывавшая до последнего времени по представлению командования глаза на его ситуацию, всё же отправит его «наверх». Конечно, таких специалистов, знающих свой «предмет», как Снедалин — единицы; потому и держат. Но годы идут, и день такой был уже не за горами. А тут просто чудесные превращения какие-то! Тонометр, который Снедалин приучился держать в своём тревожном чемодане, показывал ему последнюю неделю достаточно странные и неожиданные цифры: 125 на 75. Может, кто-то и хмыкнет; но надо принимать во внимание, что до последнего спуска на объект они были несколько иными — 140, а то и повыше, на 90. И это при том, что каждое утро Снедалин начинал с того, что принимал прописанную доктором пилюльку. Но вот что странно: пилюли успели закончится, а давление пришло в норму. И это не всё — уже пару дней назад полковник с удивлением обнаружил, что очки мешают ему читать и наблюдать за экранами. Очки он, не афишируя, убрал, но непонимание осталось… А затем и остальные ребята заговорили об этом. Здоровье, оно такое — люди о нём всё больше помалкивают, и поднимается вопрос лишь в двух случаях — кто-то серьёзно заболел, либо же, наоборот — чудесно излечился. Так вот этот, второй момент, и имел место в их замкнутом коллективе, а что уж совсем было удивительным — массово. То есть, каждый вдруг заметил улучшения; а ведь тайные болячки были у всех! Шапиро, с пристрастием осмотрев каждого, недовольно посмотрел на полковника:

— Что могу сказать? Здоровы, как дети. Не знаю уж, каков истинный генез этих изменений, но… Закончится всё — можете подавать заявления в отряд космонавтов. По здоровью пройдёте. Непонятным для меня остаётся одно: зачем вам тут я?!

Но если соматическая картина у людей, запертых уже не первый месяц под землёй, прогрессировала, то этого отнюдь нельзя было сказать о картине психической. Изоляция вообще не повод для пребывания человеческой психике на уровне, принятом нормальным, а уж изоляция под землёй под спудом долга, отсутствия информации, когда там, наверху, имеет быть война — раз, и зомбификация населения — два, будьте уверены, скажется на человеческой психике самым что ни на есть негативным образом. И вопрос не в том, скажется или нет. Вопрос в том — когда скажется. Рутинная деятельность также располагает к процессу, называемому специалистами деменцией. Иными словами — необратимыми изменениями личности под влиянием текущих факторов.

К чести наших восьмерых героев надо признать: их готовили, и они продержались долго. Очень долго. Среднестатистический гражданин «поплыл» бы уже через месяц-второй, тут всё зависит от крепости психики каждого. У наших героев началось всё значительно позже, они продержались девять месяцев. Как это не странно, первым «поплыл» фельдшер, в течении недели он стремительно регрессировал на фоне переживаний и страха смерти, и Наума пришлось изолировать. Хорошо было, что «поплыл» он без агрессивной составляющей, и на исходе месяца с момента своего манифеста он представлял из себя раскачивающийся и бормочущий что-то непонятное куст. В итоге Наум, которого кормили с ложки, водили в уборную попарно и руки которого держали связанными, смог развязаться, разбить стеклянную полочку в медицинском настенном ящике и перерезать себе оба запястья, залив весь медпункт густой, липкой кровью…

Тело мёртвого фельдшера завернули в брезент, служивший каким-то противопожарным целям, нашедшийся на складе, и Дуров с Зориным вытащили его на улицу, вовсе не догадываясь о том, что уже через полчаса, когда, торопясь, они ушли обратно, свёрток зашевелился…

Смерть Наума Шапиро отразилась на остальных самым поганым образом. Глаза у ребят и так уже бегали, туда-сюда, туда-сюда, словно следили за чем-то очень быстро меняющимся, заметным лично каждому — первый нехороший признак того, что разум работает со сбоями. Следующей жертвой бункера стал Михал Михалыч — он повесился, и нашли его не сразу. Его отсутствие перед глазами просто проигнорировали, тоже красная лампочка на приборной панели.

Господь и тут оказался милостив к затворникам поневоле: провисев несколько часов в петле, инженер не восстал. Не восстал он и позже, когда тот же Дуров и Зорин — местные мортусы, как повелось — волокли его тело наружу. Это произошло несколько позже, но — слава Богу — этого опять же никто не видел. А можно ведь было догадаться и как-то обезопаситься — ходячие мертвецы ведь не их воздуха беруться — но разум уже поскользнулся…

С того времени договорились быть вместе и следить друг за другом. Но стоит смерти протоптать дорогу в общество людей, изолированных от нормальной среды их обитания, к тому же надолго, обратно её уже не выживешь. Она соберёт свой урожай полностью, дотошно, до каждого колоска, до зёрнышка. Капитан Лабазов стал её следующим клиентом. Ночью ему незаметно удалось уйти на поверхность через «кротовый» лаз — коридор, выводящий на поверхность из бункера, в сторону реки. Сконцентрировав остатки разума, Лабазов взял продовольственный запас, а оружие Снедалин отобрал у всех и закрыл в оружейке. Именно по этой причине капитан смог продержаться только до утра и уйти по берегу в сторону Ленинградки километров на семь — там его и сожрали мертвецы. Но о том, как и что произошло с ним, оставшиеся, конечно же, не знали. Ведомый страхом и помутнённым разумом, Лабазов оставил дверь в «кротовый» лаз открытой, и туда проникли мертвецы. Это произошло утром, когда Снедалин и Дуров спали в комнате, делить которую начали с момента, как договорились не оставлять никого наедине с собой. Дверь в оружейку была закрыта, ключ — у полковника, полковник — спит, дверь в его комнату также заперта, а в зале мертвецы подрали остальных офицеров, сидевших за мониторами. Такая вот гримаса судьбы, ибо одно следует за другим, и если уж однажды кто свернул не на той стрелке, то его поезд никогда не придёт туда, куда должен был. Мертвецы, проникшие на такого уровня объект — это беда; куда хуже, что задранные ими Стругов, Кравцов и Зорин ещё и пополнили их ряды. Пробуждение Снедалина и Дурова было кошмарным!

— Лёша, просыпайся! — теребил Дурова трясущимися руками Снедалин, и глаза его нехорошо бегали. — Лёша, вставай! Ну, кому говорю?!

— Евгенич, ты чего?! — подскочил, вырванный из липких пут морфея Дуров. — Чего ты?!

— Лёша, у нас беда! Беда у нас. Там… — указал полковник трясущимся, как у разбитого паркинсоном старика пальцем на запертую дверь, из-за которой доносилось вполне внятное чавканье и шарканье. — Слышишь?

Дуров, приходя в себя после такого мгновенного перемещения из мира сна в мир реальный, сидел на раскладушке и тёр глаза. Ему понадобилось около минуты, чтобы понять, что звуки оттуда — тревожные. Не должно быть их.

— Я звал их, но они не отвечают. — бегая глазами, бормотал Снедалин. — Я их звал. Эти там — мертвецы. Мертвецы, Лёша! Всё, майор, пиздец нам, ты понимаешь?! Что будем делать?!

Дуров, окончательно вернувшись в действительность, мигом оделся. Глаза метались по утлой обстановке их комнаты, ища то, что можно было бы противопоставить гостям с того света, но не находили. Грёбаная безопасность после смерти Наума, быть ей проклятой! На Снедалине не было лица, казалось, что со вчерашнего дня крепкий, подтянутый мужчина вдруг постарел лет на десять. Снедалин, прислонившись к стене, трясся, и было понятно — всё, полковник спёкся. Всему есть предел и черта. Свою Снедалин сегодня переступил. Надеяться можно только на себя, свою голову, свои руки. Было бы ещё, что в эти руки вложить…

— Евгенич! Приди в себя! — обернувшись к командиру, гаркнул на него Дуров. — Возьми себя в руки!!! Ну! Где ключ от ружейки? Ключ!!! Ну?!

Полковник достал трясущимися пальцами связку ключей и протянул майору. Тот вырвал её из рук поплывшего Снедалина. Так, ключи тут, от оружейки — этот вот, длинный. Теперь дело за малым — попасть к ней. В дверь, направо, в коридор, слева вторая по ходу. Метров пятнадцать… Как их преодолеть, открыть дверь и остаться живым? На что способны эти твари — Дуров уже видел. Вопрос в том, сколько их там, за дверью. С пустыми руками выходить — равносильно смерти, и смерти лютой, такой, какую ни себе, ни Снедалину Дуров не пожелал бы. Гоняя в голове все эти мысли, Алексей бросил взгляд на полковника, и то, что он увидел, ему не понравилось. Подойдя к нему, майор резко встряхнул его за плечи:

— Евгенич! Батя! Ну! Возьми себя в руки, пожалуйста! Соберись!

— Лёша, Лёш… это всё… конец нам, Лёш! — пытаясь отрицать происходящее, крутил головой Снедалин.

— Евгенич, да ни фига. Мы с тобой сколько? Пять, семь лет? Я лейтёхой желторотым к тебе попал, вспомни! Мы вместе с тобой сто лет уже. Соберись, давай! — тряс его Алексей. — Мы сможем, где наша не пропадала! Только соберись. Я без тебя не смогу. А вместе — сможем. Мне нужна твоя помощь, Евгенич.

— Ну всё, всё, да, Лёш, да. — сжал кулаки Снедалин. — Да. Я с тобой. Скажи — что нам делать?

Крики привлекли внимание упырей снаружи, по двери заскребли, прямо за ней шаркали мертвецы. Снедалин в ужасе застыл, уставившись на дверь во все глаза. Понимая, что с трудом добытое просветление командира ускользает, Алексей посадил его на раскладушку, обняв за плечо.

— Ну что делать, Евгенич, что нам делать… — затараторил майор, отвлекая внимание Снедалина от происходившего за дверью. — Что у нас тут есть, Евгенич, давай подумаем. Давай подумаем, что мы сможем использовать как оружие. Думай, думай, Евгенич. У тебя нож есть?

— Нет, Лёш, ножа у меня нет… Мы же договорились! — круглыми глазами уставился на Алексея Снедалин.

— Это плохо, плохо, Евгенич. У меня тоже нет ножа. А что у нас есть? Вот стул у нас есть с тобой. Можем мы из стула что-то сделать? Можем. Ну-ка, Евгенич, давай-ка мы стул с тобой сломаем.

Из ножек стула получилась пара хлипких палок. За неимением лучшего подойдут и они, но надежды мало. При благоприятном стечении обстоятельств можно отмахнуться от зомбарей, а вот остановить — уже никак. В оружейке есть то, что поможет, но туда ещё добраться надо. Время против Дурова — кто знает, не прибывают ли дополнительные гости в данный момент?

— Как всё это получилось, Лёш? Как они попали сюда?! — бормотал Снедалин.

— Какая разница сейчас, Евгенич? — бегая глазами по комнате, буркнул Дуров. — Разберёмся потом, если до оружейки доберёмся. Правильно, нет, Евгенич?

— Правильно. Да, правильно. — кивнул полковник.

— Ну вот. А пока смотри, что нам ещё может пригодиться? Стекло! У нас есть стекло?

— У меня в тумбочке есть.

— Доставай его, Евгенич.

Полковник, смахнув на пол нехитрое наполнение, вынул квадратное стекло, служившее полкой.

— Давай его сюда. — протянул руку Дуров. Снедалин отдал, и Алексей, примерившись, ударил им плашмя об угол стены. Стекло разбилось, предоставив в его пользование несколько вполне годных, острых осколков. Выбрав пару покрупнее, Дуров оттолкнул остатки битого стекла ботинком под раскладушку, обдумывая, что делать дальше.

— Есть что нибудь типа скотча? Верёвка, шнурки, пластырь??? — зыркнул он на Снедалина, держа в руках набор для изготовления холодного оружия.

— Скотч есть. — ожил Снедалин. — Вот, в тумбочке, рулон.

Порывшись в ней, полковник протянул Алексею целый моток серого армированного скотча в упаковке.

— Живём, Евгенич! — улыбнулся Дуров. В течении следующих пяти минут он примотал осколки стекла к ножкам от стула; так, что теперь изделия напоминали что-то вроде доисторических топоров, только вместо камня — стекло.

— Держи! — протянул он Снедалину одно из изделий. — Ничего получилось?

— Ничего, Лёш. Что дальше?

— Дальше, Евгенич, вот что. Рви давай свой матрас, простыни на полосы, шнурки вынимай, обматывай руки, ноги, шею, голову. Чтобы… эти не прокусили, понял? Поверх одевай всё, что у тебя есть. Ладони обмотай особенно внимательно, руки — самое уязвимое. Понял? Приступай, Евгенич.

Через полчаса наших офицеров было не узнать. Похожие на этаких «бибендумов» последнего времени, надутых весёлых человечков из рекламы компании «Мишлен», напялившие на себя всё, вплоть до зимних форменных парок, висевших в шкафу, они замерли перед дверью, сжимая своё утлое оружие.

— Я первый иду, Евгенич. Ты за мной. — сказал, покручивая своей палкой, Дуров. — Если там совсем плохо — бежим по коридору в насосную, там у Михалыча наверняка что-то посерьёзнее найдётся. Ключи, может — топор. Если мертвецов не шибко много — пробуем валить их, бей по голове или шее. Запас у нас не велик, но на пару-тройку ударов, может, и хватит стекла… Ну, пошли?

— С Богом, Лёш. — выдохнул Снедалин и перекрестился. — Если что…

— Не надо, Евгенич. — перебил его Алексей. — Мы сможем с тобой. Мы — люди, мы — умнее. Там — просто мертвецы. Представь, что это компьютерная игра… Или кино. Ну?

— Пошли!

Дуров, стараясь не шуметь, повернул замок, и отступя назад на пару шагов, разбежался и ударил ногой в дверь. Та распахнулась, снеся двух упырей, царапавших её снаружи, их отбросило ударом к стене. Для ликований повод натянутый, тут же, словно ничего и не произошло с ними, чёртовы покойнички начали подниматься, а слева, со стороны зала, на помощь временно поверженным упырям уже спешили их товарищи, шаркая и вытягивая вперёд руки — именно так, как и показывали их нам в фильмах в прошлое, благословенное время. Дуров, понимая, что на счету даже не каждая секунда, а их доли, бросился к этим двум, нанося удары по голове, а за ним — и Снедалин, который вроде бы пришёл в себя. По крайней мере, в следующие несколько минут, он действовал чётко, правильно, как абсолютно вменяемый человек. Видимо, шок, испытанный старым полковником и ужас, который творился на его глазах, запустил адреналиновый механизм, позволив Снедалину сдать этот краткий, но ответственный экзамен. Ну а затем…

Но пока, в эти минуты, офицерам удалось забить этих двух мертвецов. Стекло на палке Дурова обломилось на первом ударе, пришедшемуся выбранному им упырю по кости черепа, оставив однако зазубренный обломок, и этим обломком Алексей ожесточённо крушил голову второго, которого Снедалин упокоить сразу не смог. Он наносил удары пока тело мертвеца не обмякло, залив кровью и мозгами пол корридора, и лишь тогда сообразил, что подходящие мертвецы уже в шаге от него. Понимая, что старый Снедалин вряд ли остановит тварей, он бросил ему ключи.

— Лети в оружейку, Евгенич. Я задержу этих! — и нанёс первый удар по обтрёпанной мертвице в грязном и запятнанном кровью пальто, подбиравшейся к нему первой. Удар пришёлся чётко по шее, рассёк её, и голова дамы резко упала на бок. Это не остановило тварь, вытянув руки с окровавленными пальцами и сорванными ногтями, она продолжала напирать. А за ней — ещё шестеро, а из-за угла тянутся всё новые и новые лица! Твою же мать! Оглянулся — ага, Евгенича нет, значит, рванул к оружейке. Хорошо, что мертвецы вон какие медлительные — еле пыхтят, это на руку, это шанс — лихорадочно соображал Дуров, пятясь назад и отмахиваясь от мертвицы-подранка, которая порывалась броситься на Алексея, по крайней мере — так ему казалось. Вот и поворот, ещё десяток метров, и…

Снедалин, спеша в оружейку, наткнулся на этого мертвеца сразу за углом. Этим мертвецом был Кравцов, но Снедалин узнал его не сразу и то — только по форме и росту, лица у Кравцова не было, а было какое-то жуткое месиво из остатков кожи и мышечной ткани. Глаз на трупе офицера также не оказалось, а именно это и облегчило задачу полковника. Замерев на секунду, шокированный увиденным кошмаром Снедалин снёс голову своему бывшему подчинённому, откуда только сила взялась. Труп Кравцова рухнул, заливая пол, а Снедалин устремился к вожделенной двери оружейки, которую и открыл, спустя секунды. Пока Снедалин пытался присоединить рог к автомату, превозмогая тремор, Дуров пятился назад под напором мертвецов из зала. И вот тут-то труп Кравцова и сослужил ему худую службу, а ведь при его жизни Дуров с ним дружил. Он об него просто споткнулся. Споткнулся и повалился назад, прямо в кровавую лужу из трупа товарища, выронив палку и шмякнувшись об пол так, что сердце зашлось, не столько от падения — Алексей был упакован как на полюс, одежда изрядно смягчила удар при падении — сколько от неожиданности. И тут его настигли.

У мертвецов была ровно минута, чтобы обиходить Дурова, и, поверьте, твари использовали её с чувством, толком и расстановкой. По её истечении открылась дверь оружейки, и Снедалин прекратил вакханалию, всадив весь рожок в мерзкую копошащуюся массу над телом майора Дурова. Тварей отбрасывало назад, летели ошмётки плоти и костей, и когда автомат выплюнул последнюю гильзу, Снедалин поменял рожок. И снова грохот автоматной очереди, рвущий перепонки…

Когда Снедалин добил последнюю тварь из тех, что рвали Дурова, наступила передышка. Снедалин, бросившийся к майору, отшатнулся — у Алексея не было лица. Он изредка дёргался в луже крови и Снедалин осознал — теперь он остался один. Схватив товарища за шиворот — не до сантиментов, из коридора за углом уже слышно шарканье — полковник втащил Алексея в оружейную и нагнулся над ним. Размотав кусок простыни с шеи, Снедалин приложил его к лицу Алексея. Ткань мгновенно пропиталась кровью, и отняв её, Снедалин с ужасом обнаружил, что вместо правого глаза на лице Дурова — дыра, откуда толчками бьёт кровь. Щёки майора были разорваны, сломан нос, левый — целый — глаз набухал синевой. Дуров мелко дрожал, и было видно — мужику осталось недолго, а там… Снедалин потряс его за плечо:

— Лёша! Лёша!

Словно Дурову всего и нужно было только, чтобы услышать его голос, левый глаз майора приоткрылся.

— Лёша! Милый мой!

— Е… Евгенич… — прошептал Дуров разорванными губами.

— Лёша! Да что ж такое?! Слышишь меня? — нагнулся над ним полковник.

— Да… — кивнул майор. — Евгенич… умираю…

— Стой, стой. Говори со мной. Лёша, смотри на меня! Всё будет хорошо. Ты только смотри на меня… Я сейчас, Лёш! Я вот в медицинский, сейчас принесу всё, и всё хорошо будет. Понял меня? Я сейчас…

— Евгенич… — вдруг резко схватил за руку Снедалина Дуров. — Евгенич… они покусали меня, Евгенич… ты же видел… мне конец. Ты не жди, когда я… вот как они. Ты сразу меня, Евгенич.

— Да что ты говоришь такое? — отпрянул Снедалин. — Сейчас я, пожди. Думай, о чём-нибудь думай, а я сейчас принесу!

И, сгребая со стола собранные магазины, Снедалин попятился к двери, глядя на лежавшего на полу и истекающего кровью истерзанного Дурова. Снедалин исчез за дверью и сразу же загрохотал его автомат. Затем наступила тишина. Она влекла Дурова, затаскивала в себя, в свой покой, и Алексей медленно поплыл в её многообещающий туман…

Снедалин вернулся через двадцать минут, вывалив на стол бинты, салфетки, пузырьки. По дороге в медицинский кабинет и обратно он свалил шесть трупов, но понял при этом, что на объекте мертвецов куда больше. Главное теперь — Дуров, надо успеть сделать для него хоть что-то. И Снедалин спешил. Он боялся найти своего офицера другим, на своих ногах, но, к счастью, тот лежал там, где и прежде. Только крови натекло…. Мама дорогая!

Пользовал он бесчувственного Дурова больше часа, не зная даже, жив тот, или уже нет — Алексей не подавал никаких признаков и надежд. Лицо Алексея превратилось в маску мумии, из-под бинтов алели кровавые пятна, и смотреть на его неподвижное тело было для Снедалина ужасным. Подложив под голову Алексея какую-то сумку, полковник собрал ещё несколько рожков, посекундно оглядываясь на товарища. Он боялся его перевоплощения, что и говорить. Но обезопасить себя можно было лишь пустив пулю в лоб Алексея, а на это полковник готов не был. Перекрестившись, Снедалин снова вышел на зачистку вверенного объекта…

Бункер был немал, но и не настолько велик, чтобы за два часа Снедалин не успел справится с задачей. Он прошёл каждую комнату, каждый угол, методично отстреливая тварей, и дважды возвращался — проверить Дурова и пополнить свои боеприпасы. Снедалин уже ничего не слышал, из его ушей тоними струками сбегала кровь. Такова цена за стрельбу в замкнутом помещении. В ушах звенело, но дело было сделано: повсеместно лежали упокоенные им тела загробных гостей. В итоге нашлась и причина того, как они попали на объект — злосчастная дверь в «кротовом лазе». Закончив всё, Снедалин уселся на пол рядом с Дуровым.

— Лёш. Лёш, ты как?

Единственный глаз Дурова с трудом приоткрылся. Алексей, видимо, хотел что-то сказать, да как? Всё его лицо было перебинтовано Снедалиным. В итоге он просто сжал кулак. Снедалин заметил это, нагнулся к нему, расстегнул зимнюю парку, исполосованную так, словно Дурова драли тигры, а не мертвецы.

— …энич! Пыть… — послышалось из под бинтов.

— Да что ж я?! — хлопнул себя по лбу Снедалин. — Сейчас я, ты потерпи чуток.

Снедалин вернулся через несколько минут с ножницами и бутылкой воды. Стараясь быть аккуратным, он сделал прорезь в бинтах, там, где был рот, и ему было видно, как было больно Алексею, тот подвывал и скрёб пальцами пол. Дуров потерял огромное количество крови, он лежал в огромной бурой луже, и Снедалин не понимал, на чём держится его жизнь. Но был факт: невзирая ни на что, Дуров жил. Полковник легонько приставил горло бутылки к прорези и Алексей сделал глоток, скорчившись от боли.

Когда Дуров очнулся в следующий раз, он осознал, что находится всё там же, в оружейной, но лежит на раскладушке. Снедалин как-то смог затащить его на неё, раздел, поставил рядом бутылку с водой. Самого полковника рядом не было. У Алексея был страшный жар, казалось, что кто-то вылил на него бадью кипятка, так горело всё тело. Лицо, голова раскалывались от пульсирующей боли, ломили ноги. Очень хотелось пить, но найти в себе силы протянуть руку за водой Дуров не смог. Он снова провалился в небытие.

Какие картины он видел в этом горячечном бреду — тема отдельная. А вот Снедалина — Снедалина в разуме — он уже больше не видел. Он пролежал неделю, прежде чем смог сползти с раскладушки. Бинты на лице превратились в чёрствую мерзкую корку, лицо под ними нестерпимо чесалось. Добравшись до двери и приоткрыв её, он позвал:

— Евгенич! — но никто не пришёл. Бункер хранил тишину.

На следующий день он смог встать, и опираясь на стены, пошёл искать Снедалина. Кругом валялись трупы, зловонные чахнущие тела, по ним ползали мерзкие белёсые черви. Пятна крови. Крови, и ещё чего — то — белёсого, серого. Жуткий смрад, словно он в отстойнике. Сладковатый, дурманящий… Снедалина он всё же нашёл. Но это был уже не любимый всеми Евгенич — рослый, крепкий мужик. Это был заросший щетиной, грязный сумасшедший, писавший что-то маркером на стене в их комнате. Дурова он не узнал…

Выздоравливал Алексей ещё неделю. Почему он не умер? Почему не превратился в мерзкого ходячего мертвеца? Кто знает… Может, у него был иммунитет к этой заразе, может ещё почему. Главное — он жив, а лицо заживало не по дням, а по часам. Глянув на себя в зеркало после того, как снял бинты, он обомлел. Урод записной! К бабам теперь не сунешься. Да какие, к чёрту, бабы? Он остался один, и тот, что был раньше Снедалиным — не в счёт. Почему так случилось с Евгеничем? И, главное, что теперь делать с ним? Технически-то он ведь человек, он только разумом скорбен. И что было бы с ним без него?! Придётся позаботиться о нём, вот только самому бы в норму прийти.

Веки правого глаза Дуров зашил себе сам. Вколол анастетик, и зашил перед зеркалом. Стало ещё непригляднее. Ну и рожа у тебя, Шарапов! К детям лучше не выходить. Отмылся, отожрался, так что аж до колик в желудке. А ведь тут он не просто так, подумалось Дурову в какой-то момент. Он тут работать, Родине служить оставлен.

Мертвецы нанесли оборудованию определённый ущерб, но Дуров был одним из самых опытных офицеров объекта. Что-то он смог починить, что-то нет… Вопрос встал ребром, лишь только Алексей добрался до мониторов: что же творится??? Ряд спутников просто исчез! Словно их не и было! Сбили, была первая мысль, и он нервно начал отсматривать видеосъёмку. Он провёл целые сутки, всматриваясь в экраны, и всё, куда бы он не смотрел своим единственным теперь глазом, было мёртвым, пустым. Связи не было никакой. Только шуршание — на всех диапазонах частот, спутниковая давала отбой. На миг он подумал — всё, в этом мире он один, и от ужаса зашевелились волосы, тело покрылось мурашками. Он начал всматриваться ещё внимательнее, но везде была пустота. И тишина… А на мониторах наружных камер резвились мертвецы. Их было немеряно. Что забыли эти твари тут, в глуши, в общем-то? Ответ на этот вопрос пришёл к майору Дурову не скоро…

Потекли долгие месяцы одиночества. Вариант покинуть бункер сначала рассматривался, но затем Дуров от него отказался. Времени было много, и проводя время за мониторами, Дуров узнавал о своём мире много нового и интересного. Эти знания и похоронили вариант бегства из бункера. Бежать было некуда. Он видел мёртвые города, наводнённые нежитью. Пустые, брошенные деревни. Сонмища тварей бродили по его земле, да и не только — они были везде, а среди них — левитаны. Повадки этих тварей Алексей изучал долго, и природу их понял. Электронные глаза спутников показывали ему то, чего лучше не видеть. Земля умирала, чего нельзя сказать о ближайшем космосе. Там что-то происходило…. И то, что происходило там, совершенно не радовало майора Дурова в бункере под землёй тут. Они ждали гостей, они делали всё, чтобы приблизить этот день. Идиоты. Они дождались, но радости почему-то нет. Потому что радоваться теперь некому… И эти, левитаны, со всем этим неразрывно связаны. Только вот поделиться этим сокровенным знанием Дурову тоже не с кем. Снедалин… у Снедалина теперь своя реальность.

Он ухаживал за сошедшим с ума полковником, как мог. Кормил, и тот ел, поил, и тот пил. Тот, что раньше был Евгеничем, зарос бородой, но мыть и брить себя не давал, впадая в неконролируемую агрессию. С течением времени Дуров заметил странную деталь — от Снедалина не пахло, хотя должно было смердеть так, что… Но факт был таков — не пахло, и слава Богу, или кому ещё там, позволившему этому всему случиться. В Бога Дуров не верил, а в последнее время — просто стал богоненавистником.

Снедалин больших проблем не доставлял — майор держал его в их бывшей комнате. Линий поведения умалишённого офицера было три: качаться, словно маятник, сидя на стуле чаще всего, писать какую-то галиматью на стенах с помощью понятных только ему, Снедалину, символов и букв, сильно напоминавших Дурову старорусские, гораздо реже, ну, и агрессия — это если Дуров пытался достать его с чем-то своим. В суть этого всего Алексей не лез — человек скорбный разумом, поди, разберись что это. Да и ни к чему ему это.

Единственное, чего Алексей добился от него за эти годы — вернул ему навык посещения туалета, поскольку до этого был просто кошмар. Дурову и так выпало сомнительное удовольствие отчищать бункер от гниющих останков мертвецов и отмывать пол и стены от пятен, так что убирать за гадящим там, где его застала нужда, Снедалиным — через чур. И без того в бункере поселился такой запах, что беда. Правда, к нему Дуров со временем привык. Человек ко многому привыкает…

Текли месяцы, годы. Дуров сидел за пультами и мониторами. Он делал свою работу и не знал, что на самом деле он, Дуров — теперь один из немногих, кто представляет себе то, что творится под солнцем. Словно Агасфер, он был обречён на такую вечность, хотя и не знал об этом. Быть может — догадывался, но не знал. Как может человек не сойти с ума от такой жизни? У Дурова такая зацепка была, в отличии от Снедалина — он ждал. Он верил, что однажды помощь придёт. Когда, как — неясно, но придёт…

И он дождался! Хотя, честно надо сказать, Дуров рассчитывал немного на другое…

— И где же ваш соратник, Алексей? — подняв на Дурова глаза, положил ложку отец Зосима.

— Снедалин? — уточнил майор.

— Да. — кивнул батюшка.

Майор машинально вздёрнул руку, глянул на часы. Часы у Дурова были что надо — настоящая механика, турбийоны. По нынешних временам — просто богатство. Брат Софроний, от глаз которого сей факт не ускользнул, даже привстал за столом:

— А можно глянуть? — спросил келейник старца.

— На что? — удивился Дуров, собравшийся было что-то ответить старому монаху, но прерванный вопросом Софрония.

— На часы.

— Ну… пожалуйста. — с удивлением на лице ответил майор.

— Ух ты! «Ориент»! — загорелись глаза Сафрония. — Такие теперь…

— Софроний! — остепенил своего соратника отец Зосима. — Что-то не о том ты всё. Оставь человека в покое. Я вот про полковника спросил, а ты и ответить не даёшь. Сядь-ка.

Софроний, перекрестившись, покорно сел за стол.

— Простите, Алексей. Я ведь дурного-то не хотел. Просто такие часы теперь… — попытался оправдаться Сафроний, но батюшка снова осадил:

— Много чего теперь дивного, редкого и дорого. А люди дороже всего. Вот, рядом с нами тут офицер, до конца исполнивший свой долг и спасший от лютой смерти человека, который в свою очередь, и нас от таковой спас. От всех этих ужасов и кошмаров сущих душенька его и не выдержала. Моё сердце о нём болит, а твоё, Софрониюшка — о часах. Где же ваш полковник, Алексей? Проводите уж к нему!

— Так я что хотел сказать-то? — повернулся к старцу майор. — Плохое время сейчас — «пишет» сейчас Евгенич. А вот через часок, а то и два — милости прошу. Познакомлю. Вот только… особых чудес не ждите. Евгенич, он… странный человек. Так что…

— Пишет?! — переспросил отец Зосима.

— Ну я же говорил. — придвинулся к старцу Дуров, положив свои изуродованные руки на стол. — Пишет, рисует. На стенах, на потолке. Кстати, вы может быть, и разберётесь в его каракулях. Я — не в силах. И, возможно, увидев новых людей, да ещё священников, что-нибудь может у него тут и щёлкнет. — ткнул себе пальцем в лоб майор. — Так что, обождите чуток, отцы. А пока… расскажите хотя бы, как у вас получилось. Про наши дела я вкратце обрисовал, теперь, получается — ваша очередь.

Историю их злоключений с первого дня взялся рассказывать Софроний, и так уж выходило, что началась она с визита той странной женщины, принесшей отцу Зосиме книгу. Софроний и сам удивился, как логично всё складывалось в их жизни, а ведь рассказывал он в первый раз — слушателей не было. В обители кто должен был знать — знали, а иным такое знание и неполезно. А иных людей и не встречали — не с кем и поделиться. Софроний начал издалека, ещё до прихода паломницы, но скоро добрался и до того дня. Дуров слушал внимательно, изредко задавая вопросы, а по ним молодому монаху было ясно, что слушатель его от Веры и Церкви далёк. Но тем не менее, старался как можно понятнее объяснять мирянину то, о чём он спрашивал, и Дуров кивал, кивал головой. И когда Софроний раскрыл тему Книги, глаза майора сделались круглыми.

— Постой, постой… — сделал останавливающий жест рукой Дуров. — Как такое вообще возможно?! То есть, ты говоришь, что эта вот книга, что у вас — там всё написано прямым текстом, что будет, как и когда?! Так, что ли?!

— Иными словами — да, так и есть. — выдохнув, ответил Дурову монах. — Но, к сожалению, книга плохо сохранилось, и многие страницы попросту истлели. Но даже то, что удалось истолковать нашем батюшкам Зосиме и Тихону — уже это…

— Постой, постой! — снова прервал его Дуров. — Значит, была некая книга судеб, о которой никто ничего не знал, и вот, как только какая-то баба притащила её на свет в монастырь — так сразу всё и началось?! Так получается?!

Софроний вытер рукой лоб, ища подходящее объяснение. Назревал неприятный для любого священника спор — спор о божественном промысле с атеистом, требующий максимальной сдержанности, терпения и убедительности. Помоги Господи! Софроний глянул на своего старца, ища поддержки, но отец Зосима замер за столом, сцепив руки и закрыв глаза. Складывалось впечатление, что старец вообще не здесь, с ними, а где-то ещё. Понятно, что старик устал, но и разговор получается не шуточный!

— Тут вы не вполне правы. Видите ли, это вечный вопрос о том, что было ранее — яйцо или курица. — начал своё объяснение Софроний. — Но в вопросах веры стоит руководствоваться в первую очередь…

— Да нет, он прав, Софрониюшка. — вдруг перебил его старец. — Он прав… С этого всё и началось. Я долго обмысливал, и да, склоняюсь к тому, что явление Книги вполне могло запустить процесс Божьей кары.

— Божьей кары?! — ехидно переспросил Дуров. — Ну… Вот, значит, какая у церкви терминология. «Божья кара»! Это всё объясняет.

— Вы зря ехидничаете, Алексей. — спокойно посмотрел на майора отец Зосима. — Да, именно кара Божия. По делам нашим. Господь, исшедший от нас после того, как был оболган, осмеян и предан крестным страданиям, вполне внятно предупредил нас о том, какова она будет, чрез Откровения Иоанна Богослова, известные также как Апокалипсис. Другое дело, что современные люди относились к этому слову Божьему посмеиваясь. А иные и вовсе проявляли нерадение отрицанием. Изволите ли видеть, терпение Господне было весьма долгим. Но финал был предсказан, а мы с вами теперь видим Волю Его совершающейся. И вот в такие времена, во времена всеобщих бед и несчастий, когда возлетает горе глас страждущих от земли, тогда и являют себя различные чудеса и знаки. Явялют они себя и в иные времена, скажем, мирные. Но и тогда, и теперь стоит быть весьма рассудительными, чтобы верно руководствоваться ими. Ибо, кроме ниспосылаемого Господом, есть ещё и попускаемое им. И отличить одного от другого весьма и весьма непросто. Точно также, необходим великий дар рассуждения, чтобы понять сущность данной книги и факт её явления. Запустило ли её появление механизм конца света? Или же, в преддверии его, Господь явил нам Своё чудо? Это очень, очень непростой вопрос, Алексей. Не стоит быть скоропалительным в попытке объяснить то или иное… Вот эта книга. — и отец Зосима бережно развернул тряпицу.

Дуров протянул руку, чтобы предвинуть книгу к себе, но старец остановил её на полпути.

— Осторожнее! Лучше из моих рук.

Дуров придвинулся к старцу ещё ближе, и тот развернул страницы.

— Вот.

Алексей смотрел на полуистлевшие страницы, силясь понять и разобрать хоть что-то, и вдруг, резко вскочив, бросился к стене. Прижавшись к ней, с остекленевшими глазами, майор вытянул палец в направлении коридора. Оба монаха также вскочили из-за стола, сухонький старец бросился к майору.

— Там… — прошептал тот. — Те же символы, что пишет на стенах Евгенич!!!

Отец Зосима прищурился, вглядываясь в глаза майора Дурова, полные ужаса.

— Да?! — тоненько переспросил его он, сглатывая подступивший к горлу комок.

— Да… — выдохнул Дуров.

И тогда старый архимандрит упал на колени, вознося похвалу Господу и неистово крестясь и кланяясь. И Дуров, и Софроний замерли в стороне, тревожно переглядываясь между собою. А старец продолжал неистово молиться, из его глаз текли слёзы, их было видно обоим мужчинам, замершим у стены. Взгляд майора метался от молящегося старца к лицу застывшего Софрония и обратно, а Софроний, тот понемногу начинал догадываться. Господи, сколь же немсповедимы пути твои! Возможно ли измыслить нашим скудным разумом, где и как явишь ты Волю Свою?! А старец продолжал молтву, и казалось, лицо его понемногу начало светиться. Дуров глянул на Софрония, тяжело, испытующе — разъясни, что это происходит? Но Софроний, упав на колени, также вознёс свои молитвы, и Дурову, и так огорошенному своим открытием, стало совсем не по себе. Но и прервать монахов он не осмелился — так и стоял, прижавшись к стене, под мигающей красной лампой аварийного освещения. Ведь полное освещение было отключено им самим, и уже давно — энергию необходимо экономить. Потом свет вдруг погас.

И в полной темноте эхо разносило по пустым залам и комнатам бункера слова молитвы старца. Голова Дурова закружилась и всё его существо объял вдруг беспросветный ужас, трепетный страх. Со стоном майор сполз по стене, сев на холодный бетонный пол. А в полной темноте грохотало:

ИИСУСЕ, СЫНЕ БОЖИЙ! ПОМИЛУЙ МЯ!

Дуров очнулся от того, что кто-то похлопывал его по щекам. Как так получилось, что он вырубился? Сначала погас свет, и этот голос, и эти слова… И он поплыл, поплыл, и так легко и сладостно было на душе, его уносило отсюда прочь, куда-то туда… туда. А потом тьма стала исчезать, какой-то мягкий свет начал пробиваться отовсюду, освещая весь бункер, и там, в этом свете были они… его друзья, офицеры, погибшие и ушедшие наверх. Они все были здесь, рядом с ним, живые. Они улыбались! Он звал их, кричал, но отчего-то они не слышали его. А вокруг, наполяя полуосвещённые коридоры и залы, звучала молитва, и маленький седой старец в утлой рясе кланялся, и свет прибывал. И от этого было так тепло, так хорошо, всё сразу стало понятно… И он спросил второго монаха, стоящего рядом с ним: «Он — святой?!». Но тот вдруг воспарил над полом, раскинув руки, и на глазах его ряса, рваная и потрёпанная после боя с нежитью вдруг превратилась в кристально-белое одеяние и прозвучал ответ: «ДА!!!!». И вот теперь кто-то хотел забрать его оттуда, обратно, в этот мир, а покидать тот — ну так не хочется! Дуров, стараясь отринуть эти потуги, застонал. Щурясь, он приоткрыл глаза.

— Ну вот, вот и хорошо. — добрые глаза отца Зосимы были прямо перед ним. — Очнулся.

Вернувшись, Дуров поднял глаза к потолку — как и раньше, под ним, изредко помигивая, горела красная лампа.

— Я… — проскрипел он. — Что это было?

— А что было? — нагнулся над ним брат Софроний.

— Ну это. Сначала свет погас, а потом… потом другой появился. И все вернулись…

— Кто — все? — снова переспросил Софроний.

— Все ребята наши. Кто ушёл, и кто… умер уже. А ты — летал…

— Я? — удивлённо ткнул себя в грудь келейник.

— Ты. В белом весь. — при этих словах брат Софроний перекрестился.

— Давай-ка вставать, Алексей. — подхватил его под плечи старичок. — Мало-ли что померещится. Вот так.

Отец Зосима поднял Дурова на ноги, и поддерживая, довёл до стула. Тот грузно упал на него. Старик было направился к столу, но Дуров вдруг ухватил его за рукав.

— Постойте, батюшка. — хрипло попросил он, и отпустив рукав рясы, извинился, глядя на свою руку, — Вы простите. Скажите — это ведь всё есть, да?

— Что? — удивился такому малопонятному вопросу старец.

— Этот… другой мир. Где все живы.

Отец Зосима задумался на пару секунд, а затем присел рядом, глядя прямо в глаза Дурову.

— Ну конечно, он есть, Алексей. Конечно есть.

— А вы знаете, как всё будет?

— Я?! — ещё больше удивился старец. — Откуда ж мне? Только Бог знает.

— С нами. Что будет с нами? Ведь вы же прочли эту книгу…

— Ах вот ты о чём. — сообразил наконец отец Зосима. — С нами… Ведь книга — не компьютер. Может быть так, а может — и эдак. Господь человеку дал великий дар — собственную волю и право поступать по ней. Поступишь так — и будет одно, эдак поступишь — другое. Ничего не предопределено. А многое в книге и вообще сокрыто… Пока. И чтобы стереть эти белые пятна, знаешь ли ты, что нам потребно совершить?

— Что, батюшка?

— А подняться прямо сейчас, и пойти к твоему полковнику. Там, я уверен, многое из сокрытого откроется нам. Так что, отведёшь нас?

Поворот ключа, и дверь распахнулась. Он сидел на сетке кровати, мерно раскачиваясь вперёд и назад, и что-то бормотал себе под нос. Его руки обтирали одна другую, резко, нервно, однообразно, а голые ступни отбивали от бетонного пола странный ритм. Казалось, приход Дурова с новыми, незнакомыми ему людьми в рясах никак не заинтересовал его.

Отец Зосима, сконцентрировав своё внимание на самом Снедалине, не сразу и понял, что же он видит перед собой. Понимание пришло чуть позже, спустя минуту, или две…

Все стены, окрашенные снизу светло-голубой масляной краской, и выше, просто побеленные, были мелко-мелко исписаны. Исписаны странными, но такими знакомыми старому монаху символами, цифрами, местами были рисунки, но в полутьме комнаты, скудно освещённой единственной лампой, льющей мутный свет, он рассмотрел их не сразу. Даже потолок в некоторых местах — тех, видимо, до которых Снедалин мог добраться, используя тумбочку — был покрыт этими письменами. И когда отец Зосима наконец понял, что видит перед собой, он истово перекрестился.

— Святый Боже… — прошептал старик, инстинктивно сделав шаг назад и наткнувшись на стоящего за ним Дурова. Снедалин, не обращая никакого внимания на своих посетителей, продолжал раскачиваться, бормоча что-то еле слышно и однообразно. Софроний же, до того смотревший на стену немигающим взором, перекрестился, и выбежал из комнаты.

— Вот об этом я и говорил, батюшка. — подхватил пошатнувшегося старика майор. — Я, знаете ли, стараюсь не смотреть на это его творчество. Мне оно совершенно не понятно, а непонятное — пугает. Теперь и вы увидели. Как думаете — что это всё может значить?

Отец Зосима замер, смотря сквозь проём двери то на Снедалина, то на стены, плотно покрытые символами и цифрами. На вопрос Дурова он не ответил, и тот положил руку на плечо старика.

— Батюшка?!

— А… Простите, Алексей. — дёрнулся тот.

— Что это всё значит, отец Зосима?

— Это то, Алексей, ради чего мы проделали весь наш путь из обители в этот бункер. — глядя в глаза Дурова, ответил ему старец. — Иначе зачем мы здесь?! Это то, что мы считали утерянным, работая над текстами книги. Неужели не узнаёшь эти символы? Так вот зачем Господь вёл нас сюда… Вот за что брат Глеб положил свою душу. Воистину, велика воля Твоя и сколь неисповедимы пути Твои! И вот для чего ты сам, Алексей, выжил и спасся тогда — видишь ли теперь?! Хранить пророка — вот какова твоя миссия. И слава Богу — ты её выполнил…

— Снедалин — пророк?! — ошарашено переспросил Дуров.

— Истинно. — кивнул старец. — Сила Божия в немощи совершается!

— И… И что теперь? — спросил Дуров, всё тело которого в миг покрылось мурашками. — Что будет со мной, если… всё?!

— Конец одного всегда начало другого. — положив руку на плечо офицера, ответил ему отец Зосима. — Зри сам: всё только начинается. А нам с тобой предстоит огромный объём работы, и надо успеть к моменту, когда они придут…

— Кто — они?! — в ужасе прошептал Дуров.

— Кто знает? — развёл руками старец. — Но этот день близится.»… но он один, пока не явятся с востока те, что ходят по ветрам.» — процитировал по памяти старик. — Да… вот только — почему же всё-таки один? Почему?

— По ветрам… — повторил Дуров. — Кто же это, батюшка???

— Я мыслю — люди. Не все сгинули в мёртвых, и не всех мёртвые взяли. Выстояла же наша обитель, выстояли и другие места. Ты и сам говорил, что видел такие места далеко в Сибири. Армия ведь не исчезла же? Я мыслю, что люди ушли — туда, за Урал. Там теперь Россия, Алексей. Ты военный — вот и скажи мне: раз страна наша нанесла семь лет назад тот страшный ядерный удар по Америке, что считаешь, был ли план действий у руководства страны?

— Я думаю, был, батюшка… — ответил майор, наблюдая за Снедалиным. — Не могло не быть.

— Значит — они и придут. А что до того, как написано в Книге… По ветрам, по воздуху. Они прилетят, вот что я думаю. А когда… я не знаю. Но чувствую — скоро. А нам надо успеть, а сам видишь, — кивнул старец на дверь, — дел-то немало. А вот скажи: он всегда такой? Ничего не говорит? Ну, слово хоть?!

— Бормочет только. А как я прихожу — замолкает. А то я делаю что-то, а он шепчет… но ничего не разобрать. — сказал Дуров. — Я пробовал послушать из-за двери, но он словно чувствует…

Отец Зосима покачал головой.

— Страшная и великая судьба у твоего полковника. Но давай теперь не будем томить его своим присутствием, пойдём. Сегодня всё одно и начинать не стоит, умаялись мы… А где же Софрониюшка наш? — удивился отец Зосима, и уж было повернулся к двери спиной, но в этот самый миг уловил движение в комнате.

Снедалин, до того сидевший на кровати, упал на колени, и не обращая внимания на Дурова, замершего, словно истукан в проёме двери, воздел руки к старцу.

— Свят, свят, свят, пусти, пусти, свят… — монотонно забормотал тот, кого раньше называли Снедалиным. — Пусти, свят.

Дуров в страхе отпрянул в сторону, когда отец Зосима, протянув свои руки к пророку, вошёл в комнату.

— С нами ли ты, Божий человек? Ты ли говоришь со мной? — спросил старец, возлагая руки на голову Снедалина.

— Я, я… пусти, свят… — шептал тот, обхватив обеими руками щуплую фигурку монаха. — Не могу… пусти. Скорее, свят. Я сделал, пусти!

— Софрония сюда, быстро! — сурово прохрипел старик, повернувшись к замершему в ужасе Дурову. — Тащи его! И пусть захватит всё!

— Что? — выдавил из себя майор.

— Он знает, ну же!!! — гаркнул отец Зосима, и Дуров бросился прочь.

Отец Зосима медленно поднял Снедалина с колен и бережно усадил на кровать. Глядя в тускнеющие глаза офицера, спросил его:

— Назови себя!

— Сне… Снедали-и-ин… — прошептал тот.

— Целуй. — и старец прислонил к его губам свой наперсный крест, тот поцеловал. Силы быстро покидали этого человека и было видно, как тот старается собрать их. Волны дрожи пробегали по его телу, жизнь покидала того, кто был сейчас дороже всех для старого монаха.

Топая, в комнату ворвались Софроний с мешком старца и Дуров. Келейник, пав на колени перед отцом зосимой, который приобняв, держал голову Снедалина, судорожно развязывал мешок.

— Воды, Софрониюшка! Скорее! — протянул руку старец, и Софроний, скрутив пробку, протянул ему бутыль со Святой водой. Отец Зосима приложил её к губам Снедалина.

— Пей! Пей же!

Тот постарался глотнуть, и струйка воды сбежала по его бороде. Велика целительная сила Святой воды! Глаза пророка ожили.

— Крепись! — не отрываясь, отец Зосима наклонился над угасающим Снедалиным. — Говори, что написано тут?

— Его воля… моими руками. — прошептал тот. — Пусти меня, свят… не могу!

— Ведаешь ли ты суть написанного, чадо?! Чью волю несёшь ты?

— Он… он дал срок… я умираю. Гляди! — и Снедалин резко схватил отца Зосиму руками за виски.

Старец было дёрнулся, но затем, обхватив руки Снедалина своими, замер, прикрыв глаза. Спустя несколько секунд он отрыл их, грозно глянув на своего келейника.

— Читай на разлучение души с телом. Что бы не происходило — читай, не дерзни прерваться!!! — прошептал он, и снова закрыл глаза, а спустя минуту старец вскрикнул, как кричат люди, котрых внезапно постиг инфаркт, и обмякнув, упал головой на кровать. Голова Снедалина ударилась о стену, и тот, привалившись к телу старца, замер. Его била пелкая дрожь, но скоро прошла и она. Софроний, в душе которого бушевали страх и ужас перед происходящим, не смея ослушаться старца, читал, но голос его дрожал и срывался. Лишь прозвучало последнее «Аминь!» из его уст, он бросился к старцу, забыв обо всём. Не помнил он и про Дурова, который лежал в проёме двери, постигнутый обмороком. Бросившись к отцу Зосиме, он поднял его бессильную голову и отдёрнулся: из ушей и носа старого монаха сбегали струйки крови. Отец Зосима не дышал…

В гулких полутёмных казематах бункера, спрятанного глубоко под землей, на десятки километров вокруг которого во тьме ночи не было не единой живой души, Софроний остался один…

Когда Снедалин вдруг схватил голову отца Зосимы своими ладонями, старца словно пронзило и наполнило огромным потоком информации. Он увидел всё, что происходило в бункере после того, как Снедалин оставил истекающего кровью изуродованного мертвецами Дурова в оружейной комнате. Вся эта информация, это знание мгновенно навалилось на него, но где-то поверх неё кричал голос, полный неописуемого страдания:

— Батюшка, жажду покаяния и святых молитв твоих! Скорее!!! Умираю!!! Отпусти меня!!!

Сквозь наслоение картин, мелькающих в его сознании, он видел фигуру подтянутого моложавого офицера немного за пятьдесят, в военной форме. Его волосы тронула седина, но она не портила его, лишь придавала тому некую степенность, благородство. Он звал его, и отец Зосима пытался прорваться к нему сквозь волну этой информации, сыпавшейся на него в виде эпизодов, картин из жизни того, который звал его, просил о помощи. О той последней помощи, оказать которую способен лишь только священник. Сконцентрировав всю свою волю, старик смог выплыть, прорваться сквозь этот информационный массив, и вернувшись, наказать Софронию сделать то, что сам уже не мог — читать Отходное правило. Затем воронка поглотила отца Зосиму, и падая в глубины невообразимой пропасти, он узнал всё. Навалилась тьма, и видения погасли. Полковник Снедалин поведал старцу всё, что видел и знал сам, тогда когда ещё не стал пророком Божиим, и после, когда он им являлся. Где-то там, на границе подступающей и заполняющей весь рузум старца тьмы, в угасающий свет, уходила фигура в военном кителе, и пока тьма ещё не заполонила всё, фигура обернулась. Полковник Снедалин, уходя, кланялся старому монаху… Но мгновение спустя всё померкло. Уходили цвета, звуки, память — всё, чем был архимандрит отче Зосима, заканчивалось. И в этой кромешной, адовой тьме вдруг отчётливо прозвучал нечеловеческий голос, он был страшен и величественен:

— Воин стал свободен. Теперь — ты!

Первое, что увидел отец Зосима лишь только сознание вернулось в его бренное тело, были ошалевшие, полные слёз глаза верного Софрония. Сквозь ещё не остывшую грань мира, старающегося удержать душу старого монаха, не пустить её обратно из своей вязкой, нездешней субстанции в мир, принятый считаться реальным, лицо келейника показалось старцу невероятно огромным, заполнившим собою всё, что мог увидеть старик — а так бывает с людьми, даже и вполне здоровыми. Отца же Зосиму таковым назвать теперь можно было с большой натяжкой. Уж больно цепко ухватила старца «та» реальность, слишком долго держала она его в себе. Зрачки отца Зосимы разбежались почти до границ радужки, затем мгновенно сузились почти до точек. В изнеможении, со стоном старик снова закрыл их. Софроний же, нависший над своим любимым наставником как скала, лишь промычал что-то бессвязанное, и, перекрестившись, продолжал сверлить лик старца немигающим взглядом. Оба молчали, но для каждого причина молчать была разной. Старец — тот был просто без сил, языком пошевелить — великая тягота. Софроний же не мог осознать происходящего и, увидев, как старец открыл глаза, впал в ступор. За часы, проведённые у его ложа, он уже успел оплакать его не раз, возмутился такой несправедливости и смирился уже раз десять. И вот, для него свершилось чудо! А как назвать иначе? Отец Зосима пробыл в беспамятстве — не дыша! — более шести часов. Чудо, иначе и не скажешь. А когда чудеса происходят, не каждый найдёт слов, чтобы выплестнуть свои эмоции.

За время своего служения отцу Зосиме, брат Софроний настолько проникся любовью к старику и важностью его миссии, что не представлял себе исхода её таким, что старца не станет. Он и не думал о такой возможности: отец Зосима, сама скромность, мудрость, уверенность, как может его не стать?! К тому же известно — теперь не умирают, а тяготы и лишения их пути вроде бы остались позади. С Божьей помощью и чудотворным старцем они достигли искомого, исход — вот он, рядом, и тут… Кто ж выдержит такое?! С последним вздохом старца мир брата Софрония рухнул. Словно крохотного младенца, кровиночку свою, нёс на руках бездушное, невероятно лёгкое тельце старика брат Софроний из той злосчастной комнаты вон. Лишь пустота в глазах молодого монаха, а более и ничего. Ему бы рыдать, да в душе такая пустота, словно вымели её начисто добросовестные монастырские трудники перед великим праздником. И всё бессмысленно, глупо, несущественно теперь; сама жизнь его, Софрония, не имеет смысла, нет фундамента, лишь трещины, лишь пустота. Так значит вот как посетил Ты его, Господи! По грехам; дал цель — и подрубил крылья, когда она уж вот; дал жизнь во славу Свою — и прибрал в самый ответственный момент! Бог дал, Бог взял! К чему её подобие Софронию?! Упокоить любимое тело — и прочь, наверх! Софроний не Глеб, его достоинств в нём нет, одно лишь — любовь к старцу, и что теперь?! Избрать долю брата, встретить лицом к лицу страшное, неминуемое, и отдать её, так отдать, как отдал брат Глеб… Брат Софроний уже укрепился в таком решении, но словно привязанный или приклеенный чем-то прочным, никак не мог оторваться от тела любимого старца. И рыдая над ним, вдруг подумал: а что бы сам отец Зосима сказал ему, явись он вот сейчас в чудесном сиянии? Ведь призраки — они реальны… Но нет, это не может быть с отцом Зосимой, как?! С любым, наверное, может; но только не с ним! А решения такого старец вряд ли бы одобрил. Глянул бы прищурившись, как бывало — не осуждающе, нет — и сказал бы: «Что ж это удумал ты, отрок?! Видано ли сие: на смерть обрекаться?! Тяжкий, тяжкий грех! Грех грехов! И кто говорит?! Монась!!! Ступай-ка, подумай зрело: для того ли Господь — Батюшка дар жизни тебе преподнёс, чтоб ты с ним так, с даром Божиим?! Нет бы о деле радел; дак нет же — на худое врагу поспешествуешь! Ниии, и слова не скажи мне! Ступай!!!». И топнул бы ногой своей, этак вот… Эх, тяжко как без доброго напутствия твоего, отче! И словно сам отец Зосима незримо подталкивал его, Софроний вдруг прозрел: да что ж это он! Отдал жизнь за други своя брат Глеб, внезапно оставил сей мир старец — Софроний остался один. Один из тех, кто нёс чудесную книгу, исполняя древнее пророчество неведомого монаха. «…он один, пока не явятся с востока те, что ходят по ветрам.» Так вот чьё одиночество предрекает книга, вот кому выпало встречать неведомых «ходящих по ветрам»! Сколь прозорлив был старец, растолковав своим спутникам истинный смысл замысловатых строк! И как же можно предать его, выбрав простой и бесславный путь — путь самоубийства?! Для того ли страдал сарик, терпел лишения; для того ли попрал толпы нечисти святою молитвой своей?! Нет, нет же!!! Он, Софроний, недостойный, принял эстафету старца своего, таков промысел Господа. А у Господа не бывает пустого, бессмысленного.

Такова судьба твоя, монах. Как и другие до тебя, понесёшь ты крест свой до самой до Голгофы своей. Христос терпел, и тебе велел!!! И уж было совсем пал Софроний в душе своей, как вдунув добрые мысли в его страждущую главу, Господь свершил чудо! Отец Зосима, тяжело и шумно вдохнув, открыл свои очи…

— Батюшко!!! Батюшко! — вскинул руки Софроний и пал на колени перед лежащим старцем. — Жив! Господи Святый мой! Слава Тебе!

Услышав завывания своего келейника, отец Зосима вернулся уже окончательно. Рой образов в голове испарился куда-то, словно и не было их, осталась только боль в глазах и боль в душе. Тихо шурша своими лапами, к старцу возвращалась память. Медленно, неслышно отворила двери разума, пятясь вошла, взорвав больную голову старца. Отец Зосима застонал, зашевелился…

— Батюшко! Родной! Да что же я? — бросился к старику Софроний. — Не молчи!

— Сорониюшка… — прошептал старец сухими губами. — Пить дай…

Я сейчас! Сейчас я…, - попятился монах, и, повернувшись, бросился в кладовую, где в чанах была отфильтрованная для питья вода. Вернулся он через минуту, вбежал, расплёскивая из кружки воду.

— Вот, батюшко. Пей, родной! — поднёс он кружку к потрескавшимся губам старца. Тот глотнул, потом ещё. Вода замочила его седую бороду, испачканную в засохей уже крови.

Испив, старец повернул голову к стоящему на коленях перед ним Софронию.

— Ведаешь, что видел, сынок? — тихо прошептал отец Зосима.

Тот затряс головой в отрицании.

— Не ведаешь… — укоризненно пробормотал старый монах. — Помоги подняться, сынок.

— Отче, ты же чудом одним выжил…, -попробовал возразить келейник, но старик уже, кряхтя, повернулся на бок. И Софроний, согласен он был или нет, уже был вынужден помогать. Подхватив под мышки наставника, помог ему сесть, уселся рядом, обняв за плечо.

— Ступай, принеси ещё попить. — толкнул он Софрония. — Всё нутро горит пламенем адовым.

Софроний принёс, напоил старца.

— Худо, отче? — заглянув в глаза старца, участливо спросил Софроний.

— Худо. — помолчав недолго, промолвил тот. — Много хуже станет, ежели сейчас мы не встанем и не пойдём…

— Куда, отче?!

— Обратно. Мощи пророка Божия обиходить нужно нам, и отслужить, что положено. Мы здесь не в санатории…

— Но батюшка! — подскочил Софроний. — Гляньте на себя: куда вам?!

— Туда, сынок. — махнул рукой в направлении комнаты, где всё случилось. — Худо — не худо, а идти надо: время на исходе. Пошли.

— Да что ж ты, отче! — всплеснул руками монах. — На тебе ж лица нет!

— Мал ещё прыщ со мною спорить! — вдруг взвизгнул отец Зосима и потряс кулаком. — Я что сказал?!

— Ваша воля, отче. — насупившись, покорился гневу старца Софроний. — Но если что…

— Если что — Бог управит. Ну-ка, помоги встать.

Подняв на ноги старика и поддерживая его под локоть, келейник повёл отца Зосиму в ту страшную комнату. Уже на подходе к ней молодой монах услышал чудный запах, спутать который с любым иным он не смог бы никогда. Не один час и день провёл он, новоиспечённый послушник, в молитвах и бдениях у мощей Святых старцев в Богомзданных пещерах. Такое радение для новопостриженных было обязательным, так считал отче Тихон, настоятель. Весьма и весьма полезное, особо для примирения с собой, с чего и начинается монашеский путь. И этот запах, смешавший в себе аромат ладанов, горящих пасхальных свечей, свежего морского ветра, тишины горной обители, солнца, детства — всего, что дорого сердцу любого человека, живущего под Луной, хорошего и худого — разве есть ещё подобный?! Разве можно спутать?! Да, так благоухают Святые мощи — останки тех, кто истинно благоугождал Господу и людям при жизни.

— Чуешь, сынок? — прищурившись, вопросил старец.

— Д-да. — поперхнувшись от наполнившего его счастья, ответил Софроний.

Дверь в комнату, в которой лежало тело Снедалина, была распахнута, Софроний не затворил её в тяготах. И, кружа голову, оттуда плыл дивный, божественный запах.

Тело Снедалина лежало там где и было оставлено. Казалось, полковник спит, таким безмятежным и мирным было выражение его лица; и лищь бурые ниточки засохшей крови из его носа и уха говрили о том, что не всё так просто. Старец перекрестился, и, войдя, встал на колени, поцеловал руку Снедалина.

— Приступи. — обернулся он к своему келейнику, и тот, приклонив колени, благоговейно прижал руку к губам.

— Тёплая! — прошептал молодой монах.

— Нужно нам омыть и обрядить угодника. — промолвил старец. — Велик его подвиг, и негоже нам, монахам, оставлять его в виде, в коем постигло его успение. Посему, Софрониюшка, ты ступай. Отыщи Алексея и веди его сюда…

— Дуров! — словно прострелило в сознании брата Софрония.

И верно — как же он забыл про майора?! Пока он страдал над телом старца, почитая того почившим, про Дурова и не вспомнил. А надо полагать, тому досталось не меньше, чем самому Софронию! Он-то монах: смертные дела и чудесные обстояния для них — работа; монах, ежеминутно не пребывающий в размышлениях о смерти, посмертии и страхе Божиим — монах худой, ненастоящий. А для мирян все эти обстояния куда как чужды и обычно пугающи. И первое дело монаха помогать брату-мирянину в этих, страшных для него обстояниях; а он?!

Заметив краску на лице келейника, старец спросил:

— Что ж ты? Забыл о товарище?

— Грешен, отче…

— Бог простит. — перекрестил парня отец Зосима. — Ступай, ищи теперь. Там ищи, где оружие хранят. Там он, мается…

Майор Алексей Дуров и действительно прятался в оружейной. В неё он приполз, стуча зубами от страха, в поту, трепеща и бормоча нескладные слова молитв Тому, Кто, как оказалось, всё же существует. Всю жизнь майор Дуров саму возможность Его существования отрицал, более того, и глумился временами, а также очень любил отпустить в компании таких же, как сам, атеистов шуточки, что люди воцерковлённые неспроста именуют богохульством. То, что как говорил Христос, вся простится, а хула на Духа Святаго не простится, он, конечно, не знал. Зато слышал, что незнание закона не освобождает от ответственности. А то, что закон Жизни есть, он узнал только что. Ведь на его глазах, считай, его командир и друг, полковник Снедалин воспарил из офицеров в Пророки. Себя не обманешь: одно дело — говорят, а тут сам увидел! Блаженны не видевшие, но уверовавшие — это не про него сказано. Но, как оказывается, информация-то была доступна: никто не скрывал ничего. А он, Дуров, проходя мимо храма, только что не плевал за ограду. И выходит, по кругу он грешник, и грешник лютый; вокруг, считай, конец света шагает, того и гляди и его черёд — небось, не под пальмами с мохито загорает Дуров тут, в бункере. Каждый день может стать последним. В душе оказалась помойка, полная заблуждений, страха перед неизвестностью, но этого мало: отрицая Господа, Дуров не миновал и худых страстей — пил, курил, прелюбодеял, сквернословил, гневался, злился сам и злил других. И вот, вся эта изнанка его жизни, подобная смердящему, грязному белью оптвного бомжа, стала перед глазами, явилась очевидной, во всей своей мерзостной красе. Жизнь прожита; менять что-то поздно — перед смертью не надышишься. А как теперь жить с этим?! И майор Алексей Дуров дёргался на полу оружейной, на буром пятне собственной крови, в рыданиях и иступлении. Шаг за шагом, склоняясь к единственно доступному решению, которое поставит крест на его страданиях — приставить ствол автомата к подбородку. Ведь если за чертой, отделяющей жизнь от посмертия — геена огненная, в любом случае, зачем усугублять и без того сугубое?! Выхода нет!

Вероятно, промедли Софроний ещё минуту или две, в тишине бетонных коридоров прогремел бы очередной выстрел. Но Софроний рванул по указу старца, словно скакун. Предолев пару десятков метров вмиг, монах забарабанил кулаками в запертую дверь.

— Алексей, вы тут? Это Софроний; откройте немедленно!

В ответ — тишина, но за запертой дверью брат Софроний услышал сдавленные рыдания — крик страждущей души Алексея Дурова, и тогда он застучал в дверь с удвоенной силой.

— Откройте же! Я знаю, что вы там! Старец зовёт вас; нам нужна ваша помощь!

Дуров открыл не сразу, а когда открыл, Софроний отшатнулся. Лицо майора и так было не медийным — загробные косметологи постарались над ним на славу, душевные же копания и явивший себя страх Божий добавили ему ещё больше «шарма».

— Он жив?! — сбрасывая со щеки слезу, удивился Дуров. — Я был уверен….

— Жив! Жив! — перебил его монах. — Господь явил чудо. Он зовёт вас. Без вас нам — никак.

— Без меня всем лучше. — пробормотал Дуров под нос, но, заперев дверь, сунул ключи в карман. — Пошли. Мне тоже без вас никак теперь…

Войдя в комнату, Дуров принялся втягивать носом воздух. Это первое, что он сделал, а затем, увидев отца Зосиму, коленопреклонённого перед телом своего бывшего командира, бросился к нему, схватив за руку и имея намерение целовать: то, что священникам целуют руки, он видел когда-то по телевизору. Однако отец Зосима отстранил его, указав на тело Снедалина.

— Его руку целуй. Я-то что… Он угодник Божий.

Дуров удивлённо замер перед ним.

— Отче, что мне делать?! Как быть? Нет человека хуже меня… — запричитал Дуров.

— Позже поговорим, Алексей, и не тут, пред телом угодника. — перекрестил голову майора старец. — Ведаю, ведаю мытарства твои, но пока — не время. Более насущное перед нами, вот. Ему благоугодить — самое важное теперь. Я-то немощен, а вот вы двое — берите тело угодника, бережно, и несите в банную комнату.

— Зачем? — удивился Дуров.

— Омоем его. Или ты согласен с тем, что тело его, человека, спасшего душу твою, должно пребывать и впредь в подобном неблагопристойном виде?

— Нет. — закрутил головой майор.

— Вот и бери тогда. — указал пальцем на тело отец Зосима.

Бережно взяв тело Снедалина, источавшее удивительное благоухание, Софроний и Дуров аккуратно понесли его в душевую. Там, раздев его, положили на лавку и приступили. Тело Снедалина омыли, а затем Дуров, стараясь сдерживать слёзы, сбрил его свялявшиеся патлы с лица и как мог, подстриг волосы. Всё это время отец Зосима читал посмертное правило, и когда Алексей вернулся с комплектом чистой формы, помог одеть его. Снедалин лежал перед ними чистый и аккуратный, и Дуров, издав какой-то писк, махнул рукой и выбежал из душевой.

— Просыпается человек… — изрёк старец, проводив его взглядом.

Тело Снедалина положили на кушетку в одной из комнат, которую раньше занимал кто-то из офицеров. Молча собрались за столом, поели консервы, даже не разогревая банок. Откушав, майор было встал, но старец осадил его:

— Ты не торопись, Алексей. Присядь-ка. Давай поговорим.

Дуров послушно опустился обратно на стул, поставив пустую банку.

— Молчишь? — прищурился отец Зосима.

— Стыдно. — потупившись, ответил тот.

— Знаю. Что понял ты из увиденного? — спросил старец, и Дуров задумался — вопрос простой, но сразу не ответишь.

— Бог — есть. А я — говно.

— Ну-ну. — отмахнулся старик. — Бога знать обязательно, но и себя уничижать так вот — нехорошо. Послушай старика, повидавшего немало — ты не самый худой человек под этим небом.

— Я-то? — привстал Дуров. — Да я… Да мне…

— Ты сядь, сынок, сядь. Послушай. Бог даёт каждому крест нести исключительно по силам его. И мы каждый несём свой. Вся жизнь человека — крестный путь на голгофу, и у каждого она своя. И испытывает нас Господь по-разному: одного так, другого — иначе. Иной, и казалось бы, вовсе худо свою жизнь проживает, в грехах, в страстях: а, глянь-ко, наступает момент, и человек совершает такое, что искупает всю эту непорядочность в один миг. А иной в обители годами истирает пол в храме в молитвах, а приходит час, и не являет того, что ждёт от него Бог. Пример апостола Павла тому утверждение первейшее. И вот, ты коришь себя теперь, ты что-то увидел и что-то понял. Иные так и уходят, не поняв, и я скажу тебе — не завидна их доля! Ох, не завидна! Ты глянь только! Сколько людей жизни лишилось непричастно! Что же с их душами, спрошу я тебя, коли тела их, души исторгнув, бродят в посмертии наверху, далее сея смерть и тлен? А что же ты?! Господь дал тебе твой крест, и дал шанс на искупление. Ибо не только по грехам взвесит дела наши Бог в последний час, а и потому, как мы противостояли им, грехам и детели врага жизни нашей тут, на земле. Ведомо ли это тебе? Благодари лучше Господа — хоть и поздно, а открыл он тебе глаза. А ведь иные так и ушли с закрытыми. Тебе ли горевать? Слезами делу не поможешь, Господь дел ждёт наших. Но то, что по неправедной жизни своей ты льёшь их — это хорошо. Теперь подумай как следует, обмысли всё и прими решение. Для того Бог и даёт нам волю свободную, чтоб ведая всё, сами управляли душу свою к доброму. А кто и к худому. Зло всегда есть осознанный выбор, ибо нет того, кто не ведает разницы между добром и злом. А по выбору — и награда. Кому-то в вышняя, а кому — в тартарары. Понял, что сказано?

Минуту притихший Дуров молчал, затем, глядя на отца Зосиму, вдруг произнёс:

— Всё, что надо — сделаю. Но если буду жив — потом — уйду в монастырь…

— А ты сейчас не в нём ли? Подумай! — обвёл рукой вокруг старец. — Суди сам: семь лет в затворе, почитай, в пещерах; за угодником Божиим ходил; оставшись в одиночестве, воинский долг исполнял, хотя иной и бросил бы; Святые мощи — в наличии; и братия кое-какая присутствует. Чем тебе не затвор?!

Словно прозревший, Дуров крутил по сторонам головой.

— А ведь и воистину. — проговорил Софроний. — Батюшко, как в воду глядишь!

— В воду? — задумчиво переспросил старец. — В воду… Ох, Софрониюшка, велеречивый ты мой! А я-то и запамятовал было уж, старый пень… Алексей, а скажи-ка мне, сынок: где тут у вас скважина?!

Освящение вод отец Зосима запланировал на заутрене, а пока, весьма утомлённый и не полностью отошедший от тяжёлого состояния, в кое был ввергнут отпустом души Снедалина, старец прикорнул. Привыкший к постоянной деятельности, умственной вкупе с физической, старый монах имел весьма скромные потребности в сне, да и возраст стариковский тому одна из первых причин. Так уж организм человеческий устроен — чем ближе к последней черте, тем больше бодрствует, как бы ловя, сохраняя драгоценное время. И не важно, что в последние времена многое изменилось, но нет, организм не обманешь. А может, дело в привычке? Кто знает… А пока старец почивал, брат Софроний с майором Дуровым вели приготовления к этой самой службе.

А служил отец Зосима по монастырскому канону, не упуская не единой кафизмы, ни одного возгласа. На приходах так не служат, только в обителях; да и не каждый приходской батюшка знает полный круг. Такая служба требует особой выдержки и физических сил, и главное — цепкой памяти. Одно дело, когда служат несколько батюшек краткую, а с ними диаконы, алтарники да и клирос к тому же. Другое, когда священник служит один… И молодые, здоровые отцы не выдюживают порой. Но отче Зосима иной службы не признавал.

— Кому служим? Себе? Прихожанам? Господу служим мы! — говорил старец, поясняя свою непримиримую позицию. — И что же: умыкнём, скрадём славу Его, себе послабив работу?! А в этом наша работа и есть; а коли немощен, расслаблен, тяжко тебе — то не в монахах надобно быть. И миряне весьма утруждаются, вон, придёт хирург на операцию и скажет: «О, эта операция долгая, как бы мне не устать, давайте, может, покороче как-то делать. Тут вот резать не станем, а то больно долго, не вытерпеть мне». О таком слыхали где, а может, видели?! Не приведи Господь к такому врачу попасть в немощах! А мы те же врачи, но врачуем мы души, а не телеса. Оттого и ответственность пред Богом и людьми у монаха втрое.

И заутреня у отца Зосимы, дай Бог, к утру только и завершалась. На то она и заутреня, как говорил старец. Пока были в пути, больших служб не стояли — там бы дойти да добраться, и вот, считай эта первой и станет. С момента ухода троих монахов из обители… А подготовить надо всё: бункер не церковь, а для отправления службы и внутренний храм создать нужно. Как без алтаря служить? Богохульство; есть время, силы и возможности — нужно поставить алтарь, чем Софроний с майором и занимались. Старец повелел приготовить комнату Снедалина, после того, как тело полковника переместили, и работы хватало.

— Тут ставь… Не, не так — ближе подвинь. — руководил брат Софроний размещением столика, должного стать престолом, иначе — трапезой, как говорят священники. — Вот так.

— Пойдёт? — подвинув стол так, как указывал монах, спросил того Дуров.

— Да. Вот так правильно. — кивнул Софроний, доставая из батюшкиного рюкзака свёрток, аккуратно обвязанный бичёвкой. — Надо чтобы в центре алтаря стоял. По канонам так.

Развязав бичёвку, Софроний перекрестился, и обвязал ножки стола таким образом, что откуда не смотри, получался крест. Затем, помолившись кратко, накрыл стол платом. Дуров в сторонке смотрел на то, что делает монах, не задавая вопросов. Этих таинств вчерашний атеист, конечно, не понимал — их и верующие-то мало кто знает. Он просто стоял и смотрел, что и как делает Софроний. А Софроний снова полез в чудесный рюкзак старца и извлёк оттуда очередной свёрток — поменьше. Аккуратно расправив ткань, брат Софроний сложил её вчетверо, и, поцеловав, благоговейно разместил на трапезе. При этом Дуров рассмотрел, что плат шёлковый этот стар и потёрт, чуть ли не до дыр, и тот рисунок, что был на нём когда-то, уже и не разобрать. Заметив удивлённый взгляд Дурова, Софроний пояснил:

— Антиминс батюшкин. Он един у него, всю жизнь с ним. Это знак того, что священник имеет право совершать Литургию…

— А ты имеешь такое право, Софроний? — вдруг спросил его майор.

— Я?! Что ты; я — нет! — отмахнулся от него, словно услышал непристойность, монах. — Куда мне?! Я простой монах, вот одна радость — батюшке сослужить…

— Простой — да не простой. Ты вон при каком человеке…

— Так то ни моя заслуга. Батюшка всё, дай ему Бог здоровья…

— Ты мне вот что скажи, брат Софроний. Это вот всё, — обведя взглядом стены, спросил Дуров. — это вот всё… ты вообще разбираешься, что это? Что тут написано? Знаки, цифры?!

Софроний огладил рукой свою жидкую бородёнку и усы.

— Если честно — мало что. Одно скажу: это симбиоз древнего церковно-славянского и византийского языков. Похож он на греческий, но всё же много и отличий. — подумав, начал Софроний. — Отче вместе с отцом Тихоном — настоятелем нашим — не одну ночь потратили, разбираясь. А отче Тихон — в старых языках дока; было время — читал в Академии даже. И то — не враз… А мне куда? Я пришлый; ни семинарии, ни Академии боле того, не оканчивал. Я и по церковно-слаявнски-то — с трудом, а тут…

— Вон видишь цифры? — указал пальцем на стену Дуров.

— Которые? Их тут как звёзд…

— Вон те. Обведены которые.

— А. Вижу. Но ничего не скажу… Вот отец Зосима возьмётся, и тогда…

— Я тебе скажу. — положил руку на плечо монаха майор. — Не даром обвёл их Евгенич! Гляди, сколько всего понаписал он тут! Но ничего нигде не обвёл — а эти обвёл. Как считаешь, отчего?!

— Наверное, важные какие-то! — пожал плечами Софроний. — Откуда нам знать. Вот придёт батюшка, и…

— Я тебе и без него скажу. День, когда всё — ВСЁ ЭТО — закончится, вот что они означают!

— Откуда тебе знать?! — округлил глаза, а затем истово закрестился молодой монах.

— Это надо Евгенича знать. Было надо знать… — тихо сказал Дуров. — Постой-ка, я сейчас. Всё и сам поймёшь! — сказал он, и скрылся за дверью. Брат же Софроний в страхе застыл, как вкопанный.

Дуров вернулся спустя пять минут, неся в руках старый ежедневник. Подойдя к Софронию, он открыл его наугад.

— Вот, гляди!

И перед молодым монахом предстал один день из жизни полковника Снедалина — старой ещё жизни, той, когда не было войны, не бродили мертвецы, а все те, кем они стали, были ещё живы и даже в самых лютых своих кошмарах не могли бы представить себе, в кого… во что они превратяться, не минёт и года. Жизнь человека, оставшаяся в записях, в словах, в буквах, в цифрах; человека, который уже не живёт… Он писал своей рукой тогда, а теперь это уже история. Софроний читал, и планы того далёкого дня, записанные Снедалиным, вставали перед ним. Снедалин писал почти каллиграфически — чёткий, резкий, уверенный почерк уверенного человека. Офицера. Что нужно успеть на тот день: рабочие задачи, подготовка отчётов командованию, забежать в химчистку, купить хлеб…. Поздравить майора Дурова с Днём Рождения! И запись эта обведена ручкой! Резко, размашисто — так же, как и дата на стене!!!

По коже Софрония пробежали мурашки. Медленно он оторвал свой взгляд и обратил его в глаза Дурова.

— Алексей….!!! — прошептал он.

— Дальше гляди. — перелистнул несколько страниц майор.

И там, и дальше, много где всё самое важное в жизни Снедалина, было обведено. Так же обведено. Это были дни рождений, праздники друзей, сослуживцев, семьи — всё, что было связано с людьми, которыми полковник Снедалин дорожил. Рабочие задачи он не обводил и не подчёркивал. Их важность была для него чем-то само собою разумеющимся…

Брат Софроний повернулся спиной к двери и снова уставился на цифры, обведённые полковником.

— Так это…. Конец Света, Судный День… Господи, воля Твоя!!! — почти прокричал он в тишине. — Но что это за дата? Когда?!

— Какая разница, отче…. - резко ответил Дуров. — Главное — это всё закончится.

— Этот день — дата празднования Пасхи, самого главного нашего праздника, друзья мои. — вдруг прозвучал тихий добрый голос и на плечи Софрония и Дурова легли руки отца Зосимы. — Девятнадцатое апреля две тысячи двадцатого года — именно тогда мы и будем праздновать Пасху. Это будет великий Праздник, дети мои. День, когда сгинет нонешний мир, а на смену ему придёт мир новый. Ты говоришь — Судный День, Софроний? Ты не прав — именно здесь и сейчас каждый наш день — судный. Страшный Суд — он не там, впереди. Он уже свершается, и всем нам предстоит пройти через этот великий суд. А тогда…. Будет Пасха. Какой ещё мир не видывал! Но праздновать её предстоит не всем… Не всем. — вздохнул старец. — Не трепещите! Вы только подумайте, какой звон будет стоять! Какие переливы предстоит услышать! Слава тебе, Господи!

Последние дни пекло так, что впору самому задымиться. Июльская жара согнала с полей бригады, а мужики из охранных команд, заступая в смену, приходили на базу в майках и шортах, вопреки правилам, установленными Советом. Под палящими лучами солнца пожухла даже трава, а лишь наступали вечерние часы, к колодцам выстраивались очереди селян с вёдрами и бидонами на тележках — наступала пора поливать огороды. Хорошо тем, у кого во дворе собственный колодец или скважина! Но таких дворов — единицы, поэтому к общим выстраивались очереди. Ну ладно бы ещё отстоял, набрал воды, принёс — и всё; так нет же! Приходится возвращаться вновь, и опять, и снова. Мучение и трата времени! А другого пути нет — подсохли даже пруды, не черпнешь. Питьевую воду уж несколько лет как развозят, на то и человек приставлен к делу, и лошадка с телегой. Но на полив-то воды сколько нужно! А дерзни не поливать: вспомнишь зимой, как есть вспомнишь. И самыми последними словами по себе, ленивому, словно кнут пройдёшься. Эх, да чего говорить: сельская жизнь российская сама по себе не для ленивых. А уж в нынешнее-то время…

Как пала жара, текущие работы на Селе встали. Шутка ли: тридцать семь в тени! Понимая, что в такую лютую жарищу затевать что — только себя гробить, Срамнов, переговорив с Русковым и батюшкой, выбил для своей команды нечто вроде отпуска. Да и то сказать, если б даже и не жара, всё одно — Село замерло в ожидании переезда людей с Центра. Совет, не взирая ни на какие погодные аномалии, кипел — и тех, что приехали первой волной, разместить и по работам расставить, поставить на довольствие, помочь вжиться в уклад. А лесные — что лесные? Они свою работу сделали, да так, что теперь всему анклаву дай Бог управиться! Можно и передохнуть несколько дней…

«Отпуск» пришёлся к месту и ко времени. Внутренних вопросов понакипело, плюс к тому новый человек в команде — Сева. Так-то, конечно, какой он новый… Но вышло так, что в команду лесных Сева влился нетрадиционно немножко, в процессе. И надо бы, наконец, расставить все точки. И людей послушать надо — каждому есть что сказать-то. Больно много всего произошло в последнее время, существенного, важного. С появлением вояк на Селе многое изменится и задачи встанут уже более масштабные. Готовиться к этому надо уже сейчас, продумать всё, посоветоваться. И тот день, запавший в память каждому из лесных, вся команда провела на реке, соорудив подобие навеса и новых мостков, чтоб удобнее в воду слезать. Кушалка — река только по названию, а реально — ручей. Два, ну, три метра шириной, и то, в самых широких местах. А берега — обрывистые, да и илом изрядно заплыла речушка с тех пор, как колхоз, дыша уже на ладан, замыслил зачем-то вложиться в затратную ирригацию прилегающих к полям лесных болот. Вложился. И сдох; по этой причине, или иной какой — уже и несущественно, а если кому досконально и известно, так это только Рускову. Теперь-то что? Уже не исправишь, а река затягивается и мелеет. А старики говорят, что раньше, в царские времена, Кушалка была судоходной даже. Это наврядли, больно извилиста — какое тут судоходство. Думать надо, прежде чем лепить в белый свет, как в копейку. Тут искупаться бы — большего-то и не надо теперь!

Ну вот, натянули брезентовый тент, собрались под ним всем составом. Окунулись раз, второй, пообсохли. Каждому понятно — не детство вспоминать и былые времена собрались, другая всему причина, и причина вполне понятная. Ожидаемая.

— Ладно, мужики. — ковыряя в зубах травинкой, начал разговор Федя, усевшийся на один из раскладных стульчиков, принесённых из дому, голый, бронзовый от загара, только лысая голова банданой перетянута да тёмные очки на носу. Команда вся, под стать старшему, расселась под тентом, слушая. — Чего вокруг да около шариться. Пора нам свериться уже, мужики. Считай, с Лихославля мы кто где, порознь. Как в старых фильмах ужасов — как ни ответственный момент, они там разделяются. Ну, это может, для того, чтоб интереснее кино было; но у нас кино другое тут, нам оно и ни к чему вроде как. А когда такое, то множатся непонятки. Надо нам разрулить теперь всё это. Чтобы ни у кого в голове непоняток никаких не осталось. Но дело-то даже и не в этом: мы, считай, как семья — сели, разобрались, всё разрулили. Это не вопрос…

— А в чём тада вопрос, Федя? — сделав заинтересованную мину, спросил Политыч.

— А то сам не знаешь, Степан Политыч?! — удивлённо переспросил старика Срамнов. — Все в курсе, по-моему. Но озвучить всё равно стоит. Мы с вами, мужики, вроде как кинули хоро-о-оший такой пакет с дрожжами в выгребную яму на дворе. Образно. А сейчас жара! Того и гляди, оттуда полезет. И кого первыми то, что полезет оттуда, изваляет? Мы кидали, нам и разгребать. Звиад завтра — крайне послезавтра — со своими парнями окончательно нагрянет. Не то, чтоб я вдруг начал считать, что это плохо как-то. Нет. Всё это хорошо, и нашими же руками сделано. Но для нас — я так думаю, и произойдёт это очень быстро, не успеешь «а!» сказать — всё изменится. Понимаете, о чём я тут распинаюсь?

Все молча закивали. Конечно, Фёдор тут никого своими откровениями не удивил — небось, не детишки, сами всё понимают. Политыч, комкая в пальцах папиросину, продолжил начатый обстрел старшего:

— Это-то понятно, Федь. Ты вот лучше скажи конкретнее, что сам обо всём этом думаешь. А там и мы свои пятикопеешные вбросим…

— Так — так так. Я-то хотел начать чуток с другого… — почесав шею рукой, ответил Срамнов.

— Зачем с другого? — переспросил его Аслан. — Сам сейчас сказал: это самое главное. Раз это главное, давай и говорить. Зачем скакать — туда-сюда, туда-сюда?

— Точняк, Аслик. — вклинился Папа. — Поле реально не паханное, с остальным и в процессе разберёмся.

Фёдор снова почесал шею, бросив взгляд на Ивана, но тот только пожал плечами — рули, мол, сам, не подписывай.

— Ладно. Но позвольте донести мысль. — подумав, кивнул Фёдор. — Моя философия простая: движение от меньшего к большему. Разрешив все мелкие дела, в итоге останется одно — главное. В противном случае выйдет херня: взявшись за главное и положив все силы, будешь отвлекаться на всякое дерьмо. В итоге, сам обгадишься. И коли уж речь пошла о дерьме, то наглядный пример вам. Вот ты, Аслан, и ты, Сань. Когда идёте в сортир, что первым делом делаете?

— Портки спускаю и на стульчак сажусь. — захохотав, ответил Папа, а Аслан просто развёл руками — тема поганая, не достойная.

— А удивительно было бы, если бы ты сначала гадить начал, а уж потом за портки хватался, не? — спросил его Срамнов с совершенно серьёзным выражением лица. — Нет, так у нас не принято: сначала портки, а затем дефекация.

— Что-то ты, Федь, больно стрёмный какой-то пример выбрал. — посмеявшись, вставил Ким.

— Нихрена не стрёмный. Жизненный. — ответил ему Федя. — Садиться сейчас обсуждать нашу стратегию дальнейшей работы и взаимодействия с вояками Звиада, всё равно, что гадить не снимая порток. Вывозимся в дерьме, мужики. Поэтому давайте всё же начнём с малого, с того, что у нас внутри накопилось.

Все задумались. Может, и прав Фёдор? Какая, в сущности, разница с чего начинать. Если всё придёт к одному: как делать дело, когда со дня на день в Село придёт, пусть и небольшая, но вполне кадровая войсковая часть? Вопрос встанет сразу — когда приходят профессионалы, любители удаляются. В лучшем случае, остаются на должности с функционалом «подай-принеси», шнырями становятся, как Папа скажет. Сделав большое и полезное дело, быть слитыми как-то не улыбается. А к тому придёт, дайте время. Вояки — они есть вояки, всё, что делали до того лесные, могут делать и они. И, наверное, лучше делать. Селу от того только польза; Селу польза от всего, что эффективно. Это тоже надо учитывать. Но всё же! А природу людскую никто не отменял — какой была, такой и останется. Рыба ищет где глубже, а человек — где комфортнее. Теперь зависимость выходит прямая — по делам и статус. А статус у лесных есть — но это только пока его никто не оспаривает. Но дайте срок, опять же! Месяц — второй, вояки на Селе обживутся, и вполне отчётливо можно предполагать, когда должность Гриши Алпатова, Царство ему небесное, пустующая со дня его гибели, перестанет пустовать. Кто её займёт — в Ведное ходить не нужно спрашивать: займёт её Звиад, это очевидно. Ясно и то, что все рейды и разведка попадут в его епархию. А что делает новый командир, занимая высокую вакантную должность? Первым делом, на все ответственные посты ставит своих людей. Проверенных. Предсказуемых, тех, кому доверяет. И это будет не Фёдор. Итак, вырисовывается вековечный конфликт личного с общественным, а когда так, у людей личное всегда поперёд идёт. Да, задачка! И задали её себе сами. Всё это Фёдор битый час втолковылал и разжёвывал своим мужикам, и те серьёзно задумались. Даже Политыч, поначалу ехидный, закручинившись, курил одну за одной. Чего и говорить, мужикам слова Фёдора таки доставили головной боли.

— Но это всё лишь для того, чтобы обозначить проблему. — подытожил Срамнов. — А вот как её нам решать — вот тут уже надо думать. И думать хорошо, напрягая все извилины. С одной стороны, может, и правильно, если Звиада поставят. С другой — нам, хлопцы, придётся к новой жизни приспосабливаться, а мы ведь не хотим, так? Мы не хотим?!

Один за другим, молча, мужики закивали. Вроде как и стыдно немного, но люди-то все свои, чего тут рылом крутить?

— Да, Федь…, - протянул недовольно Папа. — Нелицеприятная херня на горизонте чернеет.

— Не то слово. — поддакнул ему Ваня. — И ведь сами наживку закидывали…

— Нет. Тут всё правильно, Вань, чё ты…, - махнул рукой Фёдор. — Мы-то всё правильно сделали. Но когда деревья рубят, то и щепки, соответственно…

— Хрена се щепки, Федь! — округлил глаза Папа. — Это какие-то стволы, бля. Смотри, только уворачивайся теперь.

— Будем крутиться. — хлопнул его по плечу Срамнов. — Чтоб не зашибло. И самое первое, что нам предстоит, это лишить Звиада главного козыря, соберись он нас понерфить…

— Чё? — прищурившись, переспросил Папа.

— Распустить, перераспределить, употребить по собственному желанию в личных целях. Так понятнее?

— Уй, бля….

— Ничего, вкуришь. Так вот, други мои: и у нас на руках, и у него будут определённые козыри. Сверим их. Звиадовы: он командир боеспособного подразделения армии, опытный, обученный, подкованный. И люди его тоже, в целом выше нас по уровню своих знаний и умений. По сравнению с ними, мы так, любители. Вот разве что только Аслан… Мы — отряд партизан, сельские сталкеры по случаю, вот кто мы такие. По вопросам стратегии и тактики боеывх действий и Звиад, и его парни, заткнут нас всех вместе за пояс, достанут, прожуют и выплюнут. Вот разве что только Аслан…

— Ну что Аслан? — развёл тот руками.

— Да всё просто, друг — повернулся конкретно к нему Фёдор. — Я верно понимаю, что пока капитан Гамишвили аэродромы охранял и гонял своих парней на строевую, ты успел на трёх войнах побывать? — тот, не до конца ещё понимая нити рассуждений Фёдора, кивнул, а Срамнов продолжил: — Раз так, то боевого опыта у тебя, наверное, поболее выйдет, не? Помню, мимоходом говорил он что-то такое, Звиад. Был в Чечне, вроде бы. Но это он сам, а парни его что? Срочники, в основном. Вероятно, самый опытный человек в военных этих вопросах не Звиад всё же, а ты, Аслан. И если встанет вопрос, точнее, если Звиад его поставит, или Русков, скажем, то мы делаем удивлённое рыло и тупо выдвигаем встречное — раз так, почему не Алкоев? Тем более, что история твоя на Селе кому надо — известна, и человек ты тут прижившийся… Ты — и есть наш первый козырь, Асланчик.

Все дружно закивали — а что, верная подача. Главное самим не лезть с предложением, а если что, нате вам. Есть и у нас достойный человек. А там уж пусть бороды чешут в Совете.

— Нохчо я. Не русский. — парировал выдвижение Аслан. — Не примут.

— И что? Кругом все русские? — удивился Ваня. — Ты, между прочим, за них воевал. К тому же — ты крещёный, верующий. Отче подтвердит, а это веско. А Звиад — тот человек как раз новый, неизвестный. Поэтому — тут как раз минус ему.

— Верно. — согласился с Ваниным доводом Сева. — А слово отца Паисия на Совете — самое веское.

— Это точно. — кивнул Политыч. — В итоге последнее слово за батюшкой всегда.

— Сам видишь. — сказал Аслану Федя. — Не так уж всё и однозначно, как ты решил. Но если, скажем, ты против, и не готов, то…

— Мне это не надо. — скривился Алкоев. — Но я тут что? Если от этого людям польза, пойду.

Радуясь, все хлопали Аслана по плечам, а тот виновато отговаривался:

— Ладно вам, э! Ещё никто не предлагал, а вы… Это мы тут вместе все думаем, а там…!

— Вот и главное, чтобы вместе мы думали, а даже — нет. Чтобы общее мнение имели на каждый вопрос. А вопросы будут. — добавил Федя. — Но это так, для затравки я червячка вам закинул. Пошли дальше, про козыри говорить.

— Не, Федь. Всё ж ты башка! — хлопнул по коленке Политыч. — Я вот до такого с роду бы не дотумкал. Видать, не зря всё ж старшим ты у нас, лесных.

Фёдор в ответ хмыкнул.

— То-то ты с недовольным варажением лица всё чаще ходишь, Степан Политыч!

— Это не потому. — отмахнулся старик.

— А почему тогда?

— А потому.

— Вот я и говорю — сложно иной раз понять тебя, Политыч. А сам не говоришь. Прикольно, наверное, тебе чтобы люди в непонятках пребывали. Но мы тут все свои — самое время выложить всё как на духу. В чём не правы — исправимся, проблемы какие — поможем. Я так говорю, мужики?

Присутствие закивало, соглашаясь со старшим, Политыч же насупился, словно обиженный.

— Так чё, Степан Политыч? Поделишься?

— Федь, вот ты всегда — как банный лист к заднице. Можа, личное у меня — пытать станете?

— Можа и станем. Ты старый, а мы плохие. Очень надо нам в чужой душе покопаться, от того имеем великое удовлетворение. Мы ж ведь кто? Так, соседи всякие и шапошные знакомцы. Увидел, поздоровался, слава Богу, что не остановили языком почесать. А так-то у тебя и друзей пол-Села и дом полная чаша…

— Зря ты так, Федя. — подняв на Срамнова обиженные глаза, тихо проговорил Степан Политыч. — ненавижу тебя в такие времена. Как скажешь ядовитым языком своим, кажется, словно чужой ты кто…

— Ну так да, Политыч. — кивнул Федя. — Так-то оно удобнее: когда надо, то свой, а как до другого дела — чужой. Понятно.

— Опять ты…

— А что опять-то? Вроде как сговорились ещё когда, чтобы проблемы свои по головам не прятать, не? Было? Было! Кто со всеми по рукам хлопал, сговариваясь? Правильно — ты, Политыч. Так что я лишнего от тебя и не требую, а так, для пользы нашего общего дела, поделиться лишь прошу. К тому же — самое время, в свете сказанного ранее. Вот и давай, излагай. В Перелогах, что ли не так что пошло?

— Да там-то — слава Богу. — отмахнулся старик. — Там-то путём. Да больно много худого всякого лезет в последнее время… Вот ты, Федь, помнишь разговор наш с тобой у торговальни в Лихославле?

— Который? Напомни: столько всего рухнуло в последние дни, может и забыл чего…

— Про Машу.

— Ну да. Помню, конечно.

Мужики, слушая старшего и Политыча, мигом навострили уши, чуя интересное.

— Так-так. Отсюда давайте поподробнее. — бросил Папа.

— Ты слушай, что не поймёшь — спросишь. — зыркнул на него Политыч. — А старших не перебивай, не имей такой манеры!

— Да я что… — развёл руками Саня, состроив обиженную мину.

— Вот и сиди.

— Сидел уж.

— Не перебивай, кому говорю! — рявкнул Политыч, а Федя добавил к его рыку:

— Ты это, в натуре, Сань…. Погодь-ка. Так чё, Степан Политыч, разговор-то тот?

— А помнишь тогда, что намерялись мы с тобой хлопца того отыскать. С колдуевского хутора.

— Ага. Только ведь сам знаешь, как всё вышло…

— Знаю. — кивнул Политыч. — И пока вы там, в Торжке, у вояк были, я его отыскал.

— Опа!

— Жопа. — передразнил Срамнова старик. — Хороший такой паренёк оказался. Видать, вспоминать то время тяжко ему, но мы всё ж поговорили. И рассказал он мне всё, как на духу. И я чем дальше паренька-то слушал, всё больше Машу-то нашу вспоминал. Больно многое сходилось. Пошёл до хаты, много думал об этом обо всём. Неужто и впрямь Маша — Смертная Вдова?

— Да вы чё, мужики? — вскочил на этих словах с места Ваня. — Наша Маша — Вдова?! Ды вы Бога побойтесь!

— Сядь, Ванька, не мельтеши! — махнул на него Степан Политыч. — Слушай не перебиваючи!

— Да Федь! — попробовал аппелировать к другу Калина, но Срамнов тихо ответил:

— Давай послушаем, а? Продолжай, бать…

— Ладно. Дак я и задумался. Ерунда какая-то выходит. И решил за самой Марией тогда понаблюдать, а ужо кое-какие мысли в голове завелись. Ну, я походил, поспрашивал. С Акимовной вот поболтал. И выяснилась вот какая штука, мужики. Вот вы знали, например, что никто не видел, чтоб Маша когда ела или пила?!

— А в натуре! — хлопнул в ладоши Папа. — Продолжай, отец!

— Вот и подумал — никто ведь и не припомнит такого, даже и Акимовна. А у той она жила ить! Поставлю, говорит, ей стакан с водой — а прихожу, а он всё полный. Сразу-то и не подумаешь о таком, правда? Вот. Тогда подозрения мое и укоренилися…

— Чё за подозрения, деда Степан? — удивлённо спросил Илья.

— А ты слушай больше, оголец — а спросишь потом. Ну, дак вот. И пошёл я тогда к Зине Красовой, помните такую женщину?

— Как же. Из которой отче Феофан каспера изгнал, после того как тот в Волково в неё вселился, что-ли? — уточнил Сева.

— Её самую, Сев…

— А на кой?!

— А ты слушай дальше. Поплёлся к ней, да и говорю: давай, мол, Зина, рассказывай — помнишь что, как оно было с тобой, когда дух одолел. Та, понятно, ни в какую: мол, батюшке нажалуюсь. А он говорил, чтоб к бабе не приставали. Ну, я с ней и так, и эдак. Говорю, мол, мне-то что за интерес? А для дела нужно. Мол, есть подозрение, что участились случаи… А она стала больно набожной, да и я в Храме-то, небось, бываю… И, короче, разговорил. И сообщила она мне, мужики, вот что. Словно, говорит, кто мною — ею — управлял. Я думаю, говорит, одно — а делаю совершенно другое, и не понимаю, что я делаю. А потом, говорит, делаю что-то, и тут понимаю, что вижу себя со стороны! Чистит картошку, например, и знает, что, да, вот чистит. Вот картоха, вот нож — а глянь-кось, а она сама себя видит при этом, словно в зеркале. Это что значит? Это значит тот дух, что паразитирует её, уж выталкивать саму её из тела начал! Вон оно как. И говорю — она мне говорит — не пойми что, а люди глаза вылупляют. Добро, говорит, что отче Феофан с отцом Паисием вовремя призрели, да исторгнуть смогли. А иным ведь и не повезло…

— Ну это ясно, а каким боком тут Маша, Царство ей Небесное? — удивился Иван.

— Небесное либо нет — тут ещё разобраться предстоит. После всего озадачил я всем этим отца Александра. Спрашиваю его: как думаете, отче, вот мы знаем, что ходуны — тела без души, а призраки — души бестелесные. Так, говорю? Он порассуждал немного, говорит — так. И, говорю, бывает, что призрак может в живого человека вселение сделать, как мы знаем. А, допустим, в ходуна отчего не может вселиться призрак? А он мне: а отчего не может? Может. Тут я присел! И долго рассуждали мы с ним о такой возможности. Отец Александр — больно мудрый батюшка. И историю мне рассказал одну, что вроде как давно, в советские ещё времена, был у него насельник один, а до того был он на приходе где-то в Сибири. И вроде как тот столкнулся с таким делом. Помер, мол, мужик, а на следующий день прямо из морга явился к чужим людям. А там дед был, да помер давно уже. И вроде ведёт себя — чисто тот дед, а личина — мертвеца… Насельник тот, что батюшкой там был, значит, куда надо обо всём доложил, через что и пострадал. С прихода его сняли, ну и в конце, в монастырь попал… Ну, теперь дотумкали, бездари?!

— Не, чего-то непонятно всё это, бать. — покрутил башкой Папа. — Ты конкретно скажи, а Маша тут где?

— Экий ты болван всё же, Сашка. — удивился вопросу Политыч. — Не было и нет никаких Смертных Вдов, мужики. Случай колдуйский в другом: дух вселился в мертвицу, и дух сильно злой. Оттого и порезала она весь хутор. А теперь про Машу. Та, кого мы так звали, в первые дни ещё померла, если не до них. А вот дух, что вселился в неё, был уже другим. Оттого и дела её такие были, что навсегда запомнятся. А вот как вышло так, что при этом память жизненная у неё сохранилась — это вот вопрос…

Все в изумлении примолкли, нервно закуривали, качали головами.

— Ну ты, бать, силён! — похлопал по голому плечу старика Фёдор. — Пока мы там, ты тут словно Шерлок Холмс, всё выправил.

— Дак ведь интересно мне было: отчего так? И вот, Бог помог.

— Теперь понятно, откуда дар этот был у неё. — вставил Сева Ким. — Это многое объясняет.

— Это — да. — кивнул Политыч. — Но крайний, кто убедил меня, был татарин, который новый врач, с Баевым….

— Рашид? — напомнил Федя.

— Да, вот он. Он же ведь этот…. Которые трупы в моргах потрошат…

— Патологоанатом. — помог ему Сева.

— Точно. Вот он и осматривал Машино тело перед похоронами. Мы ведь ещё боялись тогда, что встанет… А я к нему подошёл потом, покурили. Я, говорит, ничего такого сказать не хочу, мол, новый человек, а только померло не вчерась еёное тело. Давно, говорит, уже померло…

— Век живи — век учись. — сокрушённо проговорил Аслан.

— И дураком помрёшь. — добавил Папа.

— Вот вам и раскрытие ещё одной тайны. — кивнул Федя. — Только думается мне, что не стоит её в Село выносить. У народа должны быть свои, настоящие герои. Ну, Маша много чего доброго и важного сделала…. При жизни, хотел сказать, а теперь язык и не поворачивается.

— А у меня в голове не укладывается. Как так? — бормотал Ваня.

— Давайте, мужики. Об этом молчок. Мы знаем — и ладно, а другим — неполезно. Может быть, это тоже может стать неким козырем…

— А кстати, дядя Федя! — вдруг подал голос обычно молчащий Илья. — Тебе-то она напоследок предсказала, дядь Ваня-то ведь рассказывал. Про жену вашу, и про войну… Когда появится она, что будешь делать? Останешься? Уйдёшь?

Фёдор примолк, разминая в пальцах сигарету. Размял, чиркнул спичкой, глубоко затянулся… Он ждал этого вопроса. Рано или поздно, но он должен был прозвучать; и что сказать в ответ? Подробности того, последнего визита Срамнова и Калины к Маше ни для кого не секрет, не секрет и то, что предрекла она анклаву и лично Фёдору в тот день. Скрывать глупо, да и бесполезно: сам не расскажешь, досужие языки разнесут, да и приправят к тому же так, что суть станет другой, выдуманной. К тому же, практически всё, сказанное ею в тот день напрямую связано именно с ним, Фёдором. Понятно, что вопрос должен быть поднят… И сколько не молчи, выдыхая дымные колечки, ничего не изменится — время что-то сказать. Лесные молча сверлили Фёдора глазами…

— Это… мужики. — крякнув, начал Федя. — Ну, вы все, наверное, вкурсе как там что было… у Маши.

На этих словах, сделав испуганные глаза, Ваня зашевелил перед собою руками — мол, я чего, я молчал честно. Федя, глянув на него, отмахнулся:

— Да ладно, Вань… Чё ты. Знаю я. Пора разобрать вопрос…

…После того злосчастного дня был разговор у них ночью. Иван первым спросил — слышали, мол, Машу. А дальше что? Ты — что? И Фёдор тогда поделился с другом, рассказал, что думает. С кем, как не с Ванькой? Но поговорив, решили пыль пока не поднимать. Мало ли как всё ещё обернётся… Маша, конечно, никогда не ошибалась, но мало ли! И Калина, скрипя зубами, дал зарок тогда молчать. Молчать, пока Фёдор сам не решится поговорить со всей командой.

— Ты это, Федь… Не тяни. — подбодрил друга Аслан, положив руку на плечо. — Что решил — говори, не томи, а?

— Если всё выйдет так, как Маша сказала, я… я уйду с женой. Сами понимаете, мужики. — обвёл взглядом каждого Фёдор. — Выбора никакого, ребят…

Лесные примолкли, притупив глаза в землю. Курили. Вот и прозвучал ответ, вот и отмеряна черта. Всё, что было раньше — было, теперь все сказанное и сделанное будет за нею. Ещё впереди есть время, ещё есть дела, которые они будут делать вместе, но… Всё уже будет по-другому. Фёдор, сказав главное, тоже замолчал.

— Спасибо, что сказал, брат. — встал с места Аслан. — Не говори ничего, да? Всё понятно.

— А как же мы, дядь Федь?! — поднял на него мокрые глаза Илья. — Как лесные?!

— Я ничего не знаю, мужики. — развёл руками Срамнов. — Как оно будет, когда? Там, — махнул он рукой за горизонт, — там, видимо, они смогли сохранить что-то. Семь лет прошло… Если есть армия — а Маша это чётко дала понять — значит, не всё потеряно. Там моя семья, жена, дочь, мама… Сами всё понимаете. Алька, если в армии она, значит, не останется. Да и явится, скорее всего, не для того, чтоб меня повидать. Скорее всего, Село перестанет быть само по себе, осаждённой крепостью. Всё изменится, только вот в лучшую ли сторону? Маша говорила про войну… Что за война, с нежитью, с натовцами? Отсидеться на своих харчах уже вряд ли получится в любом случае. Привлекут: с людьми сейчас напряжёнка, товар на вес золота. Поэтому… вот так. Ну а вы, если это возможно в принципе, можете со мной. Тут пусть каждый сам решит.

— Чего решать, я с тобой. — не раздумывая, встал Ваня.

— Я тоже. Я присягу говорил. — кивнул, вставая, Аслан.

— И я! — вскочил с места Илья, его глаза сияли. — Дядь Федя и Ваня — моя семья, куда ж я?!

— Я подумаю, но — возможно. — степенно сказал Сева Ким. — Всё к тому, что команда наша самораспускается. А я на Селе чужой…

— А мне никак, мужики. — схватился за голову Папа. — Я своё отсидел, с меня довольно. Остаюсь.

— Ну а со мной понятно. — вздохнув, сказал Политыч. — Тут мой дом, родился я тут и жизнь всю прожил. Мои все — вон, на горке лежат… Придёт время, и сам лягу. Да и Витька мой… может, жив всё же? Куда придёт?

Сказав про себя, все снова умолкли, обдумывая, как быстро всё вышло. Начинали за здравие, а заканчивают за упокой. Именно за упокой — реквием по лесным, реквием по семи годам трудов и опасностей, плечом к плечу. Сколько всего пройдено, сколько сделано ими за все эти годы! И что, вот так?!

— Только вот с этого и начинать надо было, Федя. — укоризненно посмотрев на него, вымолвил Политыч. — А то мы планы строим, да как быть думаем. А только нет нас уже больше, мужики. А я и не думал, что всё так выйдет…

— С чего не начни, разговора всё равно не избежать было, Степан Политыч. — подсел к нему Срамнов. — И кроить от вас я тоже не хочу. Тянул, да — нелегко мне об этом, отец. Сам всё понимаешь же…

— Да понимаю. — тяжело вздохнул старик.

— Вот только унывать давайте не будем. Мы — лесные, и будем ими до последнего дня, какой уж он там будет. Не надо гадать, Бог всё управит. Наше дело — известное, вот и давайте его делать. А как выйдет, так и выйдет. И на Селе обо всём — могила!

Возвращались в Вельшино молчаливые, понурые. Дойдя до деревни, разбрелись по домам, скупо попрощавшись — тяжело на душе у каждого. Вот так вот жили-жили, дело вместе делали, и, казалось, так будет всегда. Но нет ничего вечного, всему конец и придел под солнцем положен. Только как теперь жить?! Провожать и ждать — нет хуже креста. Так и засели все, каждый за своим забором, а кое-кто и бутылку почал… Тяжёлый день, жаркий, томительный. Словно похоронили кого…

А на следующее утро Село зашевелилось, как муравейник — на площадь выезжала техника. Люди Звиада прибыли!

Для людей капитана Гамишвили Совет отвёл самую настоящую закрытую территорию, или «усадьбу», как её называли местные. «Усадьба» представляла из себя почти два гектара территории, обнесённой полноценным бетонным забором по всему периметру и «егозой» поверху, несколькими зданиями и подсобными строениями внутри. В прошлой жизни всё это хозяйство принадлежало какому-то местному нуворишу, владевшему несколькими АЗС на трассе и чем-то ещё, уже никто и не помнит конкретно. Как ему удалось урвать этакий кусок земли — вопрос идиотский. Воровство, коррупция, всё на продажу. На вопрос, куда подевался нувориш с присными — а на него трудилось немного-немало около двадцати человек только в «усадьбе» — тоже уже никто не ответит. Свалил куда-то, и о его судьбе теперь можно только гадать, да надо ли? Кому она интересна и кого волнует? Короче, когда вся канитель вдруг неожиданно началась, бывших хозяев и след простыл, и вотчина вполне естественным образом перешла в пользование Села. Место-то больно удачное: на перекрёстке двух дорог — из Русино на Ляхово, и дальше, на Корнево, известному уже по памятному рейду за фермерской техникой; и второй, которая на Пески, как раз той, по которой команда Срамнова и уходила в рейд на Лихославль. Фактически, «усадьба» была крайним форпостом анклава с этой стороны, а дальше — деревни уже не жилые. К тому же, на территории были вкопаны три топливных цистерны, в которых и хранилась большая часть топливного запаса анклава, а потому территория круглосуточно охранялась нарядами ребят Паратова. В главный дом — бывшие хоромы нувориша — связисты даже протащили провод прямой телефонной связи с Советом, когда стало ясно, что на беспроводную связь уже рассчитывать не стоит. Если постараться, то можно было разместить в «усадьбе» народу и побольше, нежели неполная рота Гамишвили, а потому поселили его людей удобно, с комфортом и прицелом: освободили парней Парата от несения службы на объекте и тем самым усилили остальные посты, наконец-то вздохнули свободно оттого, что одно из самых опасных направлений наконец-то было закрыто — ведь вояки взяли на себя заодно и контроль ближайших выселов, а именно оттуда порой и забредала, заползала всякая нехорошая пожить. До Села с «усадьбы» — пятнадцать минут пешком, но, невзирая на то, Село щедро снабдило новопереселенцев не только примитивными средствами передвижения — велосипедами, но даже и выделило два квадроцикла и пять мотоциклов. В общем, всё разрешилось до нельзя кстати, а ведь поначалу весь Совет крепко ломал головы по вопросу размещения людей. Тут отдельное спасибо находчивому Парату — стараясь решить свои вопросы, Валера как снег на голову вывалил предложение отдать «усадьбу» воякам, и качественно аргументировал своё предложение. Видимо, параллельно росту паратовской бороды, росла хитрость, находчивость и смекалка — хитёр жук! Но контраргументов ни у кого не нашлось, хотя искать и пытались. Но, рассуждая здраво, какие ещё варианты? Звиад чётко сказал: казарменное положение, из этого и исходите. А где расселить ещё роту компактно? Предлагалось выделить какую-ни-то деревню из выселенных, да незадача — за годы запустения жильё тамошнее, и без того ветхое, стало уже не жильём, а руинами. К тому же, всё что ещё как-то могло использоваться и имело хоть какую-то ценность и применимость в хозяйстве, ушлые кушалы уже подрастащили. Восстанавливать эти руины — сизифов труд, проще новую деревню отстроить. Да ещё там, где надо, поближе: ведь все ближайшие выселы далековато от Села, оттого местные их и покинули, перебираясь поближе к людям, к храмам. Если люди откуда-то ушли, это не значит, что жильё запустело — явились другие «жители», быть им неладными. Днём вся эта погань шкерится в темноте — чердаках, подвалах, сараях — ну, а ночью — здравствуйте! Кому понравится такое общежитие?! А между тем, люди Гамишвили, как оказалось, к противостоянию со всей этой нежитью не особо-то и готовы…

Другой вариант был, собственно, банальным — отстроить ребятам «конец», как говорили местные. Не надо грязи: это значит совсем не то, что напрашивается само собой. К мужскому естеству отношения тут никакого — просто так уж повелось, что кушалы именуют «концом» тупиковую улочку. Звучит, конечно, с вопросами, но извините — традиция. Но как бы всё не понималось и не звучало, решения у данного предложения не было. На дворе — конец лета; не лучшее время для начала масштабных строек. Если даже допустить возможность чуда, что Михалычевы мужики, плюнув на всё, и нарубят лес на срубы, то по самым скромным подсчётам им времени нужно ну никак не меньше пары месяцев, а это уже октябрь. Да и какой идиот ставит сруб из летнего леса?! Только самый замшелый олух. В общем, дальше этот поток сознания можно было и не продолжать…

Поэтому Паратов всадил своё предложение ровнёхонько в «десяточку». И что бы кто не думал, и как бы не пытался упираться, возразить тут было нечего. Русков, зависнув над столом тучей, махнул рукой: «Пущай вселяются…». И на этих его словах отец Паисий, зыркнув на старика и пробормотав что-то под нос, несколько раз перекрестился. Слово — не воробей; следить бы надо…

Но дело было сделано, и на следующий день Паратов повёз парней Звиада, заехавших первой волной, на новое место жительства. Вместе с манатками.

К моменту прибытия основной группы из Центра, парни Семчука уже освоились на новом месте и с помощью выделенных Русковым местных мужиков — древоделов кое-как к их прибытию подготовились. Не абы что, но сколотили добротные двухярусные кровати, привезли какую-никакую мебелюшку, привели в чувство скважину и баню, а что ещё солдату нужно? Особым распоряжением Совета в «усадьбу» на постоянное проживание и трудовое участие были командированы трое сельских поваров, обустраивать кухню. Приезжайте, ребята, все вам рады…

Гамишвили явился с людьми как и сказал — день в день, только вот сам он явился нехороший. Двое суток без сна, подготовка, сборы и переезд сделали своё дело — по дороге из Центра в Село Звиада несколько раз вырвало, голова раскалывалась от боли. Посмотришь — и отшатнёшься; личина серая, как у ходуна; глаза — красные. Пока народ на площади орал и радовался, Срамнов выудил капитана из толпы.

— Здорово, брат!

— Не так уж и здорóво, наик. Привет, Федь. — вымучено выдавил Звиад, пожимая руку Фёдора.

— Э, да на тебе лица нет. Никто не покусал?

— Херово шутишь. Башка раскалывается. Таблетку, наик, пил — без толку. В глазах всё крýгом идёт…

И без его слов было видно, что Звиаду нехорошо. А тут ещё Семчук набежал, счастьем весь прямо светится:

— Зурабыч! Ну, слава Богу, добрались!

Гамишвили, скорчив мину страдальца, поздоровался с Семчуком, и тут радость с его лица как смыло.

— Уй, мля!!! — выдавил из себя Семчук, подхватывая пошатнувшегося командира. А народ напирал, орал и толкался, им всем не было дела до соматического состояния капитана. Поэтому Федя кивнул своим, и лесные, вместе с Семчуком, обступив Гамишвили, вывели его из толпы и посадили на лавочку у магазина. Откуда-то вынырнул Сергач, и, протирая очки, в непонимании уставился на Звиада:

— Тащ капитан! Не полегчало?

Звиад отмахнулся.

— Ты, наик, давай сам рули, Богдан. Считай, я выпал. И это… вещи мои сам подхвати, ладно? А я потом…

— Так точно… — растерянно ответил Богдан, но переспросил всё же: — А ты то что?

— К себе отвезём, пусть отлежится. — ответил за него Федя, и поманив Илью, шепнул ему:

— Дуй-ка ты за Баевым, Илья. Пусть к нам на Вельшино подтягивается…

Илья, кивнув, испарился, а Фёдор подсел к капитану и протянул ему флягу с водой:

— На-ка вот, холодненькой.

Звиад глотнул и передал сосуд обратно.

— До Вельшина доедешь со мной, спать положу. — безапелляционно заявил Срамнов. — Лепилу нашего Илюха отыщет, посмотрет он тебя. Выспишься, отмоешься, поешь — тогда будут дела. Пойдёт?

— Да как скажешь, наик. — безразлично кивнул Звиад.

— Ну и хорошо. Вань, найди Парата, будь другом. Он стопроцентно тут где-то ошивается, пусть «буханку» даст. А потом квад домой пригони. А я пока со Звиадом посижу.

«Буханку» Паратов выделил без слов, кроме того, сам, участливый, сел за руль. По дороге к Вельшину капитана снова стошнило, и когда, скрипнув тормозами и подняв облако пыли, машина остановилась у калитки срамновского дома, Гамишвили пришлось доставать из неё под белы руки — мужика совсем укатало. Фёдор, скинув с кровати своё бельишко, прям так и положил на неё капитана — в чём явился — и полог задёрнул.

— Если чё — зови. — подытожил Срамнов Звиаду. — Мы тут, на крыльце посидим. Стало быть, Баев, медик наш, ещё подъедет тебя осмотреть. Вода — на тумбочке, блевать потянет — вон таз.

Оставив страдальца Гамишвили отдыхать — или мучаться, это уж как сказать — Фёдор с Валерой присели на крыльце, Паратов протянул другу открытую пачку сигарет.

— Будешь?

— Не, спасибо. В такую жарищу сил нет курить…

— Тогда и я за компанию. — убирая обратно в пачку выуженную уже оттуда сигарету, пробормотал Паратов.

— Бросать надо… — начал было Срамнов, но Валера сделал удивлённое лицо:

— А как?!

— Не знаю, брат. Но надо.

— Надо… Вон, глянь, как этого укатало. А с виду крепкий мужик…

— Попустит. Отоспится, и попустит его. Но надо, чтоб Баев всё же посмотрел…

— Посмотрит, только толку-то?! Теперь-то… Это, Федь… Пока двое нас, давай поговорим?

— Эк ты. — отстранился от Парата Фёдор и деланно округлил глаза. — Пугаешь. Но, в целом можно; а ты о чём?

— А ты не догадываешься типа?

— Есть несколько вопросов — выбирай.

— Ну мы с тобой оба на Совете были, так что… Сам что решил?

— Валер, да что… Ждать, а какие варианты?!

— Это понятно. Ну, а когда «дождёшься»?

— А ну-ка, пачку вон свою доставай. Придётся курить.

— Придётся. Тут по-другому никак. — улыбнувшись другу, кивнул Валера и ловким движением выщелкнул из пачки ровно две сигареты. Закурили. — Так что?

— Уйду. — покрутив несколько секунд дымящуюся сигарету в пальцах, ровно отрезал Срамнов. Паратов, глядя в глаза другу, молчал.

— Уйдёшь… — перевёл свой взгляд в сторону Валера. — Жаль. Правда жаль, брат. Нет, даже не так — плакать хочется…

— Ты это, не надо…. - хлопнул его по плечу Федя. — О себе подумай лучше.

— А я что? — удивлённо пожал плечами Паратов. — У меня-то что изменится?

— Всё. И не только у тебя — у всех. К слову сказать, у тебя уже всё изменилось, только как я погляжу, ты ещё в это не вник.

— Что имеешь ввиду?! — удивился Валера.

— А вон на мосту у меня кто катается на кровати?

— Ну, Звиад. А я-то тут причём? — продолжал недоумевать Парат.

— Ну как — причём?! — хмыкнул Срамнов. — При всём. Чё, реально не догоняешь, Валер?

— Ты давай без ребусов и кроссвордов этих своих, Федя!

— Ну ё-моё, братан! Солдапёры в Селе поселились. Ну…?!

— И чё?!

— Ну ты… Блин. На семь лет назад вернись, братан. В дни, когда Гриши не стало… Кто на его место метил?

— Ну, я. И чё?

— А вышло как? А главное — почему?!

— Да потому, бля! А то не помнишь…

— А теперь с начала: кто у меня на мосту появился?!

— Да Федь! — вскочил и неперносимо выругался Паратов. — Ведь в натуре! А я-то, дебил….!

— Догнал? Понял теперь, кто Гришино кресло займёт? Не завтра, конечно, но в обозримой перспективе? Ещё говорить нужно?! А ты спрашиваешь: что я буду делать…

Паратов нервно тёр виски.

— Ну а чего ты переживаешь? — участливо спросил убивающегося друга Фёдор. — Мужик с возу — кобыле легче. Всё не та ответственность. К тому же, тебя может и не затронет, а вот мы…

— А тебе чего париться? Ты-то свалишь!

— И не я один, видимо. С ребятами нашими говорил. Вроде как, почти все со мной. Ну, и ты, если надумаешь…

— Куда мне?! — отшатнулся Валера.

— А я так и думал.

— И чё? Я местный. Да и семья…

— Да я понимаю, Валер. Есть, правда, альтернатива…

— Какая?!

— Ну, ты вот про Аслана Алкоева что думаешь?

В непонимании Паратов покрутил головой.

— Подожди. Аслана — вместо… — указал он пальцем на мост.

— Ну да.

— А это…. А это — мысль!

— И парировать тут нечем, Валер. Ну, и человек наш, свой. Хотя, Аслан со мной собирается, но ты ж его знаешь — долг, всё такое. Попросите — встанет. Главное — убедить.

— Это дело, это — мысль. — нервно тряся указательным пальцем заходил кругами перед крыльцом Паратов. — Но ты-то уйдёшь, а это…

— Что тут у вас за консилиум? Может, поучаствую? — прервал рассуждения и беготню Паратова ехидный голос из-за калитки. Баев явился пешком, а забор — высокий, его и не видно. Сколько он там стоял, навострив локаторы свои?

— А мы непротив. Ты это, давай заходи. — отпер Баеву калитку и, пропуская во двор, пожал ему руку Срамнов. — Чё пешком-то, да один? У нас тут не клиническая больница — врач один на всю округу. Незрело!

— Теперь двое. — поздоровавшись с Паратовым, к слову покрасневшим, парировал Баев. — Чё красный такой, Валер?

— Жара. — отмахнулся Парат.

— Ага, жара и заговор до кучи. — ухмыльнулся врач.

— Ты это, поменьше трещи там, на Селе, понял?

— Да мне насрать на ваши тайны, мужики. Они меня не касаются. Я не участвую. Я лечу. Хотя, собственно, кому это теперь нужно?! Где пациент-то?

— Вон, в дом проходи. — указал на дверь Срамнов. — Там, на мосту в пологе.

— Ну, пошли, посмотрим.

Гамишвили спал, но пришлось разбудить. Недовольный, Звиад бурчал что-то пока Баев мерял давление и осматривал его, длилось это недолго, вынув из ушей стетоскоп, Баев поднялся с кровати.

— Голимое переутомление. — изрёк он. — Давление — сто десять на пятьдесят. Пусть спит, и не кормить.

— Вообще? — ухмыльнулся Фёдор.

— Ага, ведь теперь какбэ не умирают. Чё прикалываешься? Пока не очухается. Сам говоришь — рвало, и не раз. Сразу не скажешь, но возможно и отравление, а при нём лучшее лекарство — голод. Слушай, дай чего-нить пожрать, Срамнов. За еду заговорили, так желудок аж подвело, с утра на ногах скачу, как тот конь. И это, поставь, не каждый день у старшего лесных в гостях.

— О как. — покачал головой Фёдор.

— Да, вот так.

— Ну, проходи, Баев, садись. Сейчас спроворю харч какой-нибудь. Ты, Валер, тоже проходи давай.

— Да я…

— Да проходи, говорю. — подтолкнул его в спину вслед за Баевым Фёдор.

На столе появилась вчерашняя сковорода жареной картошки — готовили по-очереди и сразу по многу, на несколько дней — а к ней Фёдор открыл две банки тушёнки из своих запасов, не найденные, найденное всё лесные честно сдавали на Село. Вздохнув, выставил на стол трёлитровую банку маринованых огурцов с томатами, ну, и царицу застолья — пыльную бутылку рома.

— Ого как. — покрутил головой Баев. — Значит, не зря говорят, что вы тут как сыр в масле.

— Говорят — что кур доят. — ответил Федя. — Накладывай вон больше, а говори — меньше. А ты, Валер, чё замер? Стаканы вот — разливай давай.

Но не успел Паратов разлить, как дверь, скрипнув, отворилась, а предварил это топот на мосту. Пригнувшись, в комнату вошёл Иван, и тут же замер, озирая собрание.

— Жрёте, значит? Что за повод? О, да с алкоголем!!!

— Садись давай. — отодвинул другу стул Федя. — А чё как исчезник подкрался?

— Илюха на дороге высадил. — усаживаясь, пояснил Ваня. — А сам обратно на кваде укатил. Там такое на Центре… Ну-ка, кинь картофана, врач, вот сюда, в тарелку. Да побольше, голодный как чёрт, наливайте давайте!

В итоге, поговорили по душам. О том, об этом, обо всём. Позже явились и Аслан с Саней, и Политыч подтянулся. Дёрганый и грязный, явился на велосипеде Волчок. Во главе группы из пятерых военных пришёл Сергач, чисто поинтересоваться — а как там капитан? Остались… Приехал и Илья с Семчуком, и тогда переместились в огород, за большой стол. На смех и крики из срамновского огорода потянулись и деревенские, несли с собой что было у кого, и в целом, организовалось очень даже широкое, шумное застолье. Было что вспомнить. Больше так уж и не сидели…

Разошлись за полночь, и то, неверно сказать. Кто и расходился, а некоторые, можно сказать, и расползались. Срамновские «винные погреба», о которых ходило среди местных столько досужих слухов и домыслов, конечно, сильно проредились. Но ещё не вечер, найдётся это пойло, быть ему не ладным. Не жалко, и главное — повод есть. Конечно, отец Паисий за это всё по голове не погладит: спаивание православных однако — большой грех, но это уж мы как-нибудь переживём.

Иных, ввиду текущего соматического состояния под влиянием принятого алкоголя, пришлось размещать по месту, на Вельшине. Но ведь мир не без добрых людей, так?! Кто не остался у Фёдора, всех разобрали по домам добрые жители Вельшина. Часы тик-тик, тик-так… Завтра будет суровое похмелье, однозначно.

Разложив своих, Фёдор, кровать которого была порабощена спящим и бормочущим что-то во сне Звиадом, закрыл дом, проверил все двери. Лечь негде, куда не глянь, все предметы мебели бухими товарищами заняты. Храпят. Дух стоит такой, что… Завтра надо дом проветривать будет. Значит, в огород? Ночи тёплые стоят… Федя подхватил свою «Сайгу», достал из подсумка рожок, проверил — ага, полный. Патроны Политыч снаряжал, дробь мочёная в святой воде. Невесть что, но явись по ночи какой ревенант, всё надёжнее. Не любят они это. Вот и думай потом про то, что батюшки талдычат… Пристегнул рожок, дослал патрон. Порылся в шкафу, извлёк подушку с пледом, да и пошёл ночевать в огород.

Остатки пиршества, не задумываяясь, смахнул в траву, завтра разберётся. Устроился прямо на столе. Жестковато, конечно, на досках, но ничего, сколько её осталось, этой ночи? Улёгся, аккуратно подложив карабин под руку, скинул ботинки. В ботинках спать — ну это… Закурил и уставился в небеса…

Раньше такого великолепия и не увидеть было, в ТЕ времена. Если только в планетарии. В планетарий Федя любил ходить с детства, каждые выходные, считай, бегал. Это пока в школе учился, а дошло до того, что бабка, сидевшая в те времена на кассе — кассирша — как-то раз его прямо-таки отчитала. Мол, что шляешься, лучше бы учился. Ну и что, мало ли что какая-то бабка вякает? Ничего ей не сказал, а ходить продолжал. Почему? Так вот и не скажешь теперь. Пристрастил его дед, Царство ему Небесное, взял как-то мальца зимним вечером развлечь, а вышло оно вон как. И дед давно уж убрался, и годы пролетели, но интерес к звёздам, небу, небесным сферам у Срамнова не угас. Хорошо было тогда. Какая-то особая, умиротворяющая атмосфера витала в старом здании планетария. Придёшь — народу мало, не кино про милицию, однако. Тихое, полутёмное фойе, и — экспонаты… А потом — лекция, предваряемая демонстрацией звёздного неба. Успокаивающий, бормочущий голос лектора, и так спокойно на душе, так хорошо!

Конечно, в жизни такого неба Фёдор не видел нигде, кроме планетария. До того, КАК. А теперь — пожалуйста, любуйся. А может и вправду должна была закончиться эта цивилизация, чтобы остатки её могли любоваться величественной картиной, и где-то там — Бог? Э нет, шалишь, чувак! Если бы он был там, какое могло у Него быть отношение к тому, что здесь?! ТАМ — и здесь!!! Несравнимо! Бескрайний звёздный океан, полный чудес и тайн, и — толпа беснующихся бесхребетных клопов, не осознающих где верх и низ, право и лево. Зачем мы Ему?! Ерунда какая-то. Если Бог есть — а в то, что Он есть, Срамнов вполне, гипотетически верил — Он наш, местный, земной. Тот, звёздный Бог, такой ерундой наподобие людей, заниматься бы не стал. А, с другой стороны, представить, что вот, Бог, Всесильный и Всемогущий. Значит, может решать, всё в Его власти! И предпочесть этому чуду, бескрайней бездне ковыряние в исторгающих гной и смрад людских душах… Да ну. А если всё же?! Да нет…! И получается тогда, прости Господи… невсесилен? Замкнут, как и мы тут, на дне гравитационного колодца?! Да что такое только в голову по пьяни не лезет…

А вот звёзды, скажем. Вот он лежит и смотрит, а может где-то там, сейчас и Алька смотрит на них? И видит тоже, что и он, те же созвездия, ту же Луну — вон она, зараза, крадётся по горизонту. Мешает, тварь, светом своим ворованым, тоже мне, солнце мёртвых… Что, если смотрит? А вообще, Алька вот. Вон сколько лет прошло, да и есть ли ей дело до Фёдора? Может, уже отплакала своё, списала, забыла? Ну нет, забыла — это вряд ли, конечно. Да и Маша говорила… Но мужика могла завести, природа, что тут скажешь. Алька — она такая, да и он хорош. Ходил ведь, гнида… Да что ж теперь? Даже если и так, что — оттолкнуть? Да нет! А мама как?! Она ж ведь старенькая! И что, что старенькая: Бармалевна вон вообще древняя по сравнению с ней, а как бегает!

В общем, в угнетённой алкоголем голове Фёдора Срамнова был полный сумбур. С ним он и заснул.

А пробуждение выдалось тяжёлым, что и неудивительно. Лучше уж вовсе не пить, чем пить редко, но помногу. Может, болезни теперь людей и перестали угнетать, только вот к похмелью это уж никак не относится. Оно каким было, таким и осталось: вязкое, тошное, обидное. Это известно, почитай, каждому, кто меру пития свою превышал: пока алкоголь на столе и дым столбом — и море по колено, вон мы какие, сам чёрт нам не брат. А с утра уже другое в голове — ну как так-то?! Зачем?! Зачем вчера так обожрался-то?! Вот и Фёдор с подобными мыслями глаза открыл. Утро. Но утро недоброе. Встал кое-как, доплёлся до колодца, умылся и долго глотал ледяную воду мелкими глотками. Напившись, тут же и присел, на скамью для вёдер. Тошно; а не хватало ещё чтобы кто из деревенских в таком вот виде застал. Мало того, что вчера устроили из хаты сквот, орали на всю деревню, так ещё и соседей напоили в хлам, а те домой в негожем виде явились, а там бабы. Скандалы в семьях, помилуй Господи, железобетонно вчера по деревне прошли, грех один. На том дело не закончится, ждите гостей — с криком, матом и упрёками. А там и до Бати дойдёт, и тогда держись! Не, надо в дом, да закрыться пока в конец не попустит. Выспаться лечь, всё одно: с таким здоровьем дел не наделаешь. Этих вон всех по домам разогнать, пусть плетутся себе, у него тут не ночлежка. Проспались с опою, ночь прочь, и то добро: ни гбырь не пожрал, ни иное что худое не случилось. Пора и восвояси. А ещё разгребать срач после застолья — и в хате, и на огороде, о, Господи… Прошёл в дом, затворив за собою, постоял у полога, где храпел Звиад. Счастливый человек — он не участвовал. Это надо же, как мужика разморило. Но и неплохо, с другой стороны: проспится — человеком встанет. Пусть себе спит…

А в доме словно Мамай прошёл. Обозрев всю картину, Срамнова аж передёрнуло. Срач, лютый срач в доме. И дух такой, что наизнанку выворачивает. Разбудил своих незадачливых гостей-собутыльников: Баева, Парата, Семчука. Мол, всё, мужчины — новогодняя ночь хоть и удалась, но — закончилась, давайте-ка валите себе с миром. В лица товарищей смотреть и вовсе противно, не лица — личины какие-то. Мятые, серые, глаза мутные. У Паратова вон крошки в бороде застряли, противные такие. Охая и извиняясь за причинённые неудобства, товарищи убрались восвояси, а у Фёдора на душе мерзко — нехорошо вышло как-то, вроде как проститутку с утра из квартиры выставляешь; и стыдно, и вроде как от проблемы избавляешься. Куда такое сравнение годится? И действительно впору сильно задуматься — ведь не зря батюшка так обличает этот грех, винопитие. Затворив калитку, дёрнулся было закурить, да не стал — мало головной боли похмельной, так с дыма ещё больше развезёт. Умылся под умывальником ещё раз, постелил себе на диване, с которого согнал недовольного похмельного Баева, разделся и отрубился в миг.

Разбудил его Илья, и, судя по яркости света из окон, день перевалил уже на вторую половину.

— Дядь Федь, просыпайся! Слышь, дядь Федь! Степан Макарыч кличет тебя!

— Который час, Илюх? — натирая кулаками глаза, спросил парня Срамнов.

— Да уж четвёртый!

— Ваня где? Звиад проснулся? — собравшись, спросил Фёдор.

— Ваня баню топить уплёлся с Севкой, а дядя Звиад в огороде.

— Что он там делает? — удивился Срамнов. — Ну-ка, Илюх, воды набери мне поди. Не, постой. Скажи мне: убрался в доме кто?

И вправду, в доме ничто не напоминало уже о последствиях вчерашней ночи. Всё чистенько, аккуратненько и на своих местах. Окошко над диваном приоткрыто и ветерок покачивает занавеску. Дух попойки безвозвратно покинул дом Фёдора.

— Так дядя Звиад и убирался, а я помогал. Ваня, тот еле встал после вчерашнего.

— Ну вы молодцы тогда, чё. Воды дай, да иди старосте скажи, что явлюсь сейчас. Только соберусь вот…

Макар Степаныч явился с претензией, как и следовало ожидать, ещё с утра деревенские бабы прожужжали старосте все уши. А общественное устроение на деревне — как раз его обязанность, за нею следить он и поставлен. Следовательно, угнетать нарушителей деревенского спокойствия ему и идти, как бы хорошо к Срамнову он не относился. Вот и стоит от того туча тучей, дилемма у него: не хочется, а надо. Бабы — ещё те стервы, с живого не слезут.

— Здорово, Макар Степаныч! — протянул руку старосте Срамнов. — С чем пожаловал?

— А то сам не знаешь… Чего вчера ночью-то учудили, что спозаранку вся деревня стонет?

— Это кто стонет-то, Степаныч?! Чё-то вчера стонущих не встречал, все здоровы были. Правда, если с бодуна — то оно понятно… — попытался перевести тему в шутку Федя.

— А смешного я тут не вижу. — колко зыркнул старик. — Нечему радоваться. Бабы как с цепи сорвались, лютуют. Если не пресечёшь, говорят, к самому батюшке пойдём. Мол, мужики влёжку лежат…

— Это они отвыкли, деда Макар. Забыли напрочь прошлые времена, когда мужей своих трезвыми и не видели. Что, неправ я? К хорошему быстро привыкаешь, и кажется, что так всегда было и так будет.

— Мне-то не объясняй. — отмахнулся старик. — Мне-то чего? Мне ничего. Худо, конечно, что не позвали, а так-то я…

— Это ты меня прости, деда Макар. — хлопнул себя по ногам Фёдор. — Чё ж это я? Да и это… Спонтанно как-то всё получилось. Мы с Паратом говорили сидели, потом Баев явился, ну, сели за стол, потом ещё люди подошли. И, как-то само собой…

— Да ладно, Федь. Ну что ты оправдываешься? Я-то — ничего… Бабы всё…

— Да и хрен тогда с ними, скандальными. А, Макар Степаныч? — подмигнул старику Срамнов.

— Да и хрен с ними, Федя! — махнул старик. — Мне наказали тебя распечь и упредить, я распёк, упредил. Так ведь?

— Так.

— Тады, больше тебя не задерживаю. — протянул Срамнову руку старик. — А ещё вопрос: кто это у тебя в огороде бродит? С усами такой.

— А. Пошли, познакомлю тебя с капитаном Гамишвили…

— Вот оно чё! — округлил глаза Колычев. — И что: он тоже с вами? Вчера, это?

— Вот как раз Звиад не участвовал. Худо было ему, оттого и Баев явился, понимаешь? — объяснил Срамнов.

— Ты подумай! — продолжал удивляться старик. — И что же с ним такое?

— Устал. Да ты ступай, проходи. — подтолкнул старосту Федя.

Колычев протиснулся мимо державшего для него калитку Фёдора, и сняв свой картуз, замер как вкопанный.

— Чего встал-то, деда Макар? Иди в огород, а я вот пока дверь запру. — подтолкнул старика Федя.

— Давай уж сам веди, а то неловко как-то…

Но, заметив толкающихся у калитки Срамнова и старосту, капитан подошёл сам. Протерев руки тряпкой, протянул руку старику.

— Добрый день.

— Добрый. — поклонился капитану Колычев.

— Знакомься, Звиад — Макар Степаныч Колычев, велешинский староста наш. Администрация. — пояснил Гамишвили Федя.

— Очень приятно. — снова пожал руку старику Звиад. — Звиад Гамишвили. Чайку попьёте, только вскипел?

— Куда мне?! — замахал руками Колычев. — Я ж ведь на минутку зашёл только. А теперь пора, нужно на Совет собираться. Вам-то тоже туда, я путаю?

Капитан с вопросом посмотрел на Фёдора.

— Надо?

— Тебе точно надо. А меня не звал никто. Вот и иди с дедом Макаром. Как самочувствие, кстати?

— Лучше твоего, наик, если судить по тому, чем я с утра у тебя в доме и на огороде занимался. — поддел Фёдора капитан и захохотал.

Колычев переминался с ноги на ногу, силясь уйти, и Федя попросил старика:

— Ты тогда, деда Макар, как на село отправишься, Звиада с собой захвати, ладно?

— Ладно. — кивнул старик, надевая свой картуз. — Только ведь я пешком, транспорту-то старосте село не выделяет…

— Это ничего. Пешком — так пешком. — отмахнулся Звиад, а Колычев, пятясь, исчез за калиткой.

Когда калитка хлопнула за ушедшим старостой, Звиад кивнул Срамнову:

— Проспался?

— А… Спасибо тебе, Звиад, что дом в порядок привёл.

— Э, да что ты, наик. Это тебе спасибо, Федь. Без тебя вчера бы я… А у тебя отоспался, считай, первый раз за долгое время, наик. Так что это тебе спасибо. Хорошо тут у вас, не, правда. Лёг вчера — как в омут провалился… Но надо идти: как там мои бойцы, пока я тут у тебя на курорте? И это, Федь. С Окулистом надо решать, не хочу тянуть, наик. Ты давай это, к ванге этой вашей меня отведи, я ей объясню всё, что мне надо, и…

— Постой, Звиад. — наморщив физиономию, стал тереть лоб рукой Федя. — Ты понимаешь, какое тут дело… Ты это, сядь. Сядь вон на крыльцо.

— Что такое, наик? — удивлённо округлил глаза капитан.

— Короче, умерла она. — выпалил Срамнов. — Вот так вот.

— Как — умерла??? — не понимая смысла, сказанного Фёдором, развёл руки Звиад.

— Своей смертью.

— Как — своей?! — ещё более удивлённо пробормотал капитан. — Ведь теперь же уже давно… Нет, ты мне, наик, скажи: ты ничего, Федя, не путаешь?!

— Не путаю. — покрутил головой Федя. — На руках у Ваньки умерла…

— Но это ведь… — ошарашенный, плюхнулся на ступеньку крыльца Звиад. — Как это вообще, наик?! А нам что теперь делать?! Как с Окулистом быть?!

— Как планировал — так и делай. К двум берёзам за ноги, и… Вышло так, Звиад. Кто виноват?

Капитан сидел обхватив голову руками, а Фёдор, которому нечего было сказать, присел рядом. Пару минут спустя Гамишвили поднял на него глаза:

— И как теперь нам информацию из него доставать?!

— А как ты собирался до этого?

Звиад снова ушёл в ступор, но не прошло и трёх минут, как вскочил.

— Собирайся давай. Вместе пойдём на Совет.

— Я тебе там зачем?

— Затем. Собирайся, наик.

Когда Фёдор, Звиад и старик Колычев явились на Совет, заседание уже началось. Докладывал Русков: о том, как идёт процесс размещения гражданских, прибывших из Центра, и какие всвязи с этим обрисовываются проблемы. Когда, постучавшись, в дверь вошёл Звиад, а за ним Фёдор с Колычевым, Пётр Василич споткнулся на полуслове.

— Извините, мы задержались. — виновато развёл руками Срамнов.

— Хорошо, что вообще пришли. — уничижающе посмотрел на него Отец Паисий. — Наслышаны о вашей вакханалии вчерашней. Не стыдно?

— Стыдно. — кротко ответил Фёдор, и тихо добавил: — Да уж. Мир не без добрых людей…

— Не без добрых. — согласился батюшка. — А ты, Федя, пожалуйста, собери своих людей завтра к службе. Поговорить с вами хочу.

— Вот там и продолжите этот свой разговор. — махнул на них рукой Русков, недовольный тем, что его прервали. — Дисциплина — вопрос важный; но тута у нас совет, а не этот, как его — трибунал. И время не резиновое — его не растянешь, а дел по последнему времени множество, вот и давайте о них говорить. Это хорошо, что вы пришли, командир. Так как вы человек, получается, теперь далеко не последний, надобно чтоб вы на советах этих наших теперь обязательно присутствовали. Окромя того, к вам у нас отцом Паисием ещё отдельный разговор имеется, после совета.

— Понял. — кивнул Звиад.

— Вот и ладно. — снова водрузил на нос уже не нужные ему очки Русков. — А пока вот на чём я остановился: надобно без промедления ставить прибывших людей к делу. Вроде бы, анкеты эти со всех собрали. Вон оне лежат на бюро, эти анкеты. Худо — бедно, людей мы расселили всех. Пора работать. Нет времени в потолок плевать — осень на носу. Потому, всех бригадиров усиленно прошу: собраться завтра в совете до работ, анкеты эти разобрать, и выделить людей, которые, по вашему мнению и своим, значит, умениям, к каждому из вас пойдут. Понятно это?

Бригадиры, сидящие за столом, закивали, пошёл шёпот, обмен мнениями.

— Тихо! — поднял вверх руку Русков. — Поспорите об этом завтра. Отберёте людей, и мне списки каждый подаст, чтобы я, значит, дал поручение всех людей известить когда и куда являться и как быть готовыми. А там уж сами… Теперь, значит, с тобой что, командир.

— Звиад. — уточнил Гамишвили.

— Да. — кивнул, соглашаясь, Русков. — Жильё, значит, мы тебе отдельное на селе выделим..

— Извините, Пётр Василич. — поднялся с места Звиад. — Извините, что перебиваю. Но лучше сразу: жить я буду со своими людьми. Там, где они, точка, наик. Так правильнее, и так мы привыкли. Поэтому за жильё спасибо большое, но оно мне ни к чему. Ребята и вещи мои перевезли. А то, что я у Феди вот вчера остался, то это от того что еле живым приехал. Спасибо ему большое. А вовсе не потому, что мне жильё какое-то особое нужно. Вы не обижайтесь, пожалуйста, но этот вопрос — решённый.

Русков развёл руками:

— Это уж как сам пожелаешь. Навязываться не будем. Так — так так. Обустраивайтесь пока, а как обустроетесь, давайте думать, как будем действовать. Нужд на селе огромное количество, а теперь и людей прибавилось. Вот со Срамновым, как раз, собирайтесь, думайте, предлагайте. И на Совет, значит, выносите. Ты пока тут человек новый — присматривайся, понимай, чем село наше дышет, как у нас всё тут устроено. А там… Я, наверное, не буду вокруг да около ходить, Звиад, а только получается, что придётся тебе с какого-то момента возглавить всё это хозяйство. Ты офицер, человек военный, такого нам и не достаёт все эти годы. Как Алпатов погиб, всей канителью этой заправляет Совет, да вот Паратов со Срамновым. И вроде как получается, что нет единого руководства, а это неправильно. Тебе, получается, всё это и предстоит.

Звиад, внимательно выслушав Рускова, поднялся с места.

— За доверие спасибо, Пётр Василич, только я командовать не рвусь. Мы тут люди новые — и хорошо будет, если мы в ваш строй вживёмся и от того будет польза и нам, военным, и селу. У себя накомандывался я. Погодить теперь надо, наик. И если сравнить достижения — руководства людьми тут, советом, и у нас в Центре, то мне, как старшему там, похвастаться нечем. Не от хорошей жизни мы к вам перебрались, и проблем у нас было выше крыши. Быть офицером в армии — не значит ещё иметь житейскую хватку. У нас и ресурс был, а много ли мы добились? Не очень. Так что я сразу об этом скажу, чтобы эйфории никто не испытывал. Про себя скажу. Ни мест ваших не знаю, и со всей этой бесовщиной и чертовщиной у нас проблемы. Стрелять — да, это мы. Но так, как вот Федины ребята с ней управляются — нет, так мы не можем…

— Вы извините, что перебиваю. — обратился к Звиаду отец Паисий. — Это хорошо, что вы понимаете, что оружие не всесильно. Я бы предложил организовать ваших людей в группы и пройти обучение у нас в храме. Да, жаль, что отче Феофан командирован к вам, он в этом деле лучший. Но вот когда вернётся…

— Степан Политыч может вести занятия с бойцами, батюшка. — вдруг вставил реплику Федор. — Я считаю, что Политыч один из самых опытных людей у нас по части нечисть отчитать. Второго такого лично я не знаю.

Срамнову слова никто не давал, а тут все взгляды устремились на него, что ещё скажет старший лесной? Надо продолжать, раз так, а в мыслях сумбур, про Политыча ввернул сходу, ловя момент, сейчас начнётся, а Федя не подготовился. Конечно, всё это тысячу раз уже в голове обмусолено и так и этак, со всех сторон, но что главное, когда к тебе приковано внимание людей, которые должны будут решать дальнейшую судьбу? Подача. Мысли должны быть облечены в слова, веские слова, ораторское искусство — оно творит чудеса. А тут — пустота, со вчерашних посиделок. Но надо продолжать, и раз уж так неожиданно коснулся Совет такой больной для Фёдора темы, то что уж?! В омут, с головой…

— Вы уж простите, что я перебил, Пётр Василич. — глянув на нависшего над столом недовольного Рускова, приложил руку к сердцу Фёдор. — И ты, Звиад, и Вы, батюшка. Да, считаю, что Степан Политыч наш нехуже, а то и лучше, справиться с озвученной задачей. И как человек, чуток понимающий о чём идёт тут речь, громко заявляю о том, что лучше Политыча на селе мракобора нет. Он нас ходить учить — и ребят Звиада обучит нехуже. Кроме того, в последнее время я, как старший у лесных, вижу, что требуется Политычу дело побольше, поответственнее. Не ошибусь, если предположу, что в ближайший месяц больших рейдов община не планирует. И это время, когда военные обживаются на новом месте, а село переустраивает свой быт, не должны оказаться пустыми для ребят. А вернётся отче Феофан — что же, окажет свою посильную помощь, она лишней не будет.

Сказав, Фёдор перевёл взгляд на отца Паисия, тот кивнул.

— Не лишним станет и самого Степана Политыча спросить, Федя. — сказал батюшка. — Но в целом — ты всё правильно сказал, Фёдор.

— А кроме того, есть ещё одна причина, по которой Политыча к этой деятельности привлечь следует. — добавил Срамнов.

— Какая такая причина? — удивлённо спросил его Русков.

— Через некоторое время селу потребуется новый командир лесных, или того, чем лесные станут. — огорошил его Фёдор. — А ещё точнее, того чем они должны стать: полноценной командой разведчиков и добытчиков. Более крупной, нежели сейчас, более подготовленной к встрече с любой опасностью, способной решать любые задачи на горизонтах нашей общины. Я не говорю о том, чтобы вручать командование новыми лесными Степану Политычу, чтобы вы меня правильно поняли. Лучше капитана на эту должность вам никого не найти, его сам Бог послал, еслу уж хотите. Но правой руки ему в этом деле лучше нашего Политыча не найти — с его знанием окрестностей, лесного дела, борьбы с нечистью.

Фёдор ещё не договорил, а в Совете уже поднялся гвалт. Как всегда, послышались выкрики с мест, и Паратов, понимающий, какую тему неожиданно поднял его друг, закрыл глаза руками.

— Тихо, тихо, православные! — воздев руки, поднялся с места отец Паисий. — Тихо вы! Замолчите! Федя! Ты сказал сейчас всё вроде и правильно, но так, что остаётся ощущение, что тебя самого это всё не касается. Что относительно тебя мы должны знать, Фёдор?

Повисла минутная пауза, во время которой Срамнов пытался подобрать слова так, чтобы не навредить.

— Да, отче, ситуация такова, что я принял решение покинуть село. — медленно проговорил он. — Вы знаете, батюшка, что сказала Маша. Повода не доверять ей нет. И теперь, когда ребята наконец перебрались к нам, имеет смысл поднять этот вопрос. — сказал Срамнов и осмотрелся вокруг.

В полной тишине, повисшей за столом, глаза всех присутствующих смотрели на него, Фёдора Срамнова. Для многих — да практически для каждого — Федя олицетворял не только себя самого, а всех лесных, весь тот привычный уклад, который повёлся с первых дней. Все новости, пусть и скудные, пусть и страшные, все заставляющие стынуть в жилах кровь открытия, приносил на село он, Срамнов. Все чаяния, все надежды, все планы на будущее — всё это Федя, так уж выходило, так получалось. И вдруг, как гром среди ясного неба — Срамнов покидает село… Но так не бывает, может чего не расслышали? Не так поняли? Так не бывает, нет: в село приходят, да. Но не уходят ведь! В своём ли разуме старший лесных, ради всего Святого?!

— Вот тебе и раз…, - сильно выдохнув воздух, протянул застывший в недоумении Русков. — И что, давно надумал?

— Мне ты ничего не говорил. — погрозил Феде пальцем Звиад с ошарашенным лицом.

— А я никому ещё ничего не говорил. Разве что своим только. — ответил Федя, и махнув рукой, добавил: — Ну а что тянуть? На мне свет клином не сошёлся. И чем раньше Совет узнает, тем лучше, как я понимаю. Теперь, когда вы, Звиад, перебрались — самое время, а тут сейчас — самое место. А раз так, то правильно будет поставить вопрос о сложении с себя полномочий. И если Совет решит — передачи их тебе, Звиад. Принимай, чё…

— Ну… ты…!!! — развёл руками Гамишвили, совершенно не готовый к такому повороту событий.

Фёдор сел на место, а Совет снова взорвался шумным обсуждением.

— Ну, так! — поднял руку Пётр Василич. — Давайте без криков! Федя повестку нам всю вверх дном перевернул. Надеюсь, ты подумал поперёд того, что сказал. — погрозил он Срамнову пальцем.

— Да подумал, дядь Петь, подумал. Не думал только, что такой ажиотаж поднимется в Совете. И за то, что ни к месту и не ко времени — прости, пожалуйста.

— А раз так, — повысил голос Русков, — тогда давайте решать. Все тут, а дело важное. Скажи нам, капитан. А вы, — обвёл он пальцем остальных присутствующих, — молчите все! Понимаю. Федька тут нам только что сугроб на голову скинул. И ты, я гляжу, недоумеваешь сидишь. Только приехал — а тут такое… Но раз уж ты с нами теперь, давай, говори. Я тебе общее командование предлагал — и не отступлюсь от своих слов. Ты самоотвод сделал. Как смотришь на Федькину должность? Хоть он и не вправе тут предлагать что-то, однако выходит так, что и выбор-то небольшой…

Звиад, продолжая находиться в полном недоумении о сути происходящего, поднялся.

— Ну я это… в шоке немного, наик. — с укоризной зыркнул он на Фёдора. — Интриги у вас тут, наик, венецианские какие-то. Ну, я понимаю, что пришли мы сюда не у печки отсиживаться. Просто поначалу хотелось бы осмотреться, наик, диспозицию прояснить. А тут… Но раз так пошло… Я верно понимаю, что Срамнов вот и люди его как бы разведкой у вас занимались, так?

— Так. — кивнул Русков. — Ею и занимались. Места разведывали, где что осталось, что прибрать требуется, припасы, топливо, технику… Людей искали. Новое о всей этой бесовщине выясняли. Да много всего… — отмахнулся Русков, и потупив взгляд, вдруг подумал — а ведь немало, немало важного делал Срамнов со своими мужиками.

— Ясно. — протянул Звиад. — И как я понимаю, задачи пока остаются, наик, прежними, так?

— Так. — снова кивнул Пётр Василич. — Только объём увеличится. Поскольку возможности у села теперь появились. И задачи потому расширяются наши.

— Возьмусь. — после минутной паузы ответил Звиад. — Возьмусь, наик. Но будут условия. Условия такие: моими людьми командую я сам. Команду разведчиков формировать буду из них, а он, — ткнул он снова пальцем в улыбающегося чему-то непонятному Срамнова, — пока тут, пусть помогает. Мы тут люди пришлые, наик, местности не знаем.

— Слышал? — спросил Федора, указывая пальцем на капитана, спросил Русков.

— Конечно, Пётр Василич. — кивнул Срамнов. — Всё, что могу, пока я на селе, сделаю. И люди, кто ходил со мной, все будут участвовать и помогать. А те, что решили остаться в селе, думаю, должны оставаться лесными. Оставь моих мужиков, Звиад. Баш на баш.

— Ты ну-ка постой! — взвился из-за стола Русков, словно смерч. — Кого это ты намерялся ещё с собой утащить?! Я правильно тебя понял?!

— Со мной пойдёт Ваня Калина, за других не скажу, люди взрослые — сами решат. — отрезал Федя. — За Ваню — скажу. У нас с ним одна дорога, с детства ещё.

— Да что у вас тут за богодельня, наик?! — в раздражении повернулся к Фёдору Звиад. — Откуда ты наперёд всё знаешь, что завтра будет?! Где у вас тут дельфийский оракул, или я не знаю чего-то?!

— Ты не заводись, капитан. — поднялся со стула Паратов. — Оракул у нас, как ты говоришь, был. Маша. Только умерла она, но Срамнов наверняка тебе уже это сказал и ты вкурсе. Я только одно скажу, капитан: всё, что предсказала при жизни Маша, всё сбылось. Я думаю, ты наслышан об этом.

— Сядь, Валерка! — раздражённо указал Парату на стул Русков, и, глянув на капитана, спросил: — Ты, Звиад, что вообще о Маше знаешь?

Тот почесал голову:

— Да что знаю? Видеть — видел, да внимания много не обратил. Подумал ещё, наик — чё-то непорядок у мужиков какой-то, бабу с собой таскают. А вот потом, тут уже, когда она мне принялась по руке гадать, оторопь взяла, наик. Тут мне вообще непонятно: как всё это знахарство у вас с православными устоями уживается?! Может вы мне, батюшка, хоть ответите?!

Отец Паисий, задумавшись на пару секунд, глубоко вздохнул:

— Непростой вопрос, Звиад…. Очень непростой. Но вот послушай, чем я руководствуюсь. Истинно то, что всё в этом мире, каков бы он ни был, токмо от Господа. Согласен ли ты с этим утверждением?

— Согласен, батюшка.

— А по сему, всё, исходящее от него, нужно рассматривать в двух формах: посещения и попущения. Однако, если смотреть с этой стороны, то непонимания ещё больше возникает. Кто достаточно мудр среди нас, чтобы отделить одно от второго? Ты вот, Звиад, как считаешь?

— Я? Нет, не возьмусь.

— И я не возьмусь. — кивнув, согласился отец Паисий. — Но написано: «По плодам их узнаете их». Так и давай смотреть, отделяя агнцев от козлищ. И тогда увидим, что не требуется тут особой мудрости и благого рассуждения: плоды дара Машиного — сплошь плоды добрые, а иных мы не знаем. Вот и ответ тебе, Звиад…

Звиад задумался. Легко и просто получилось у батюшки объяснить то, что не давало ему покоя вот уже несколько дней. Непонятное пугает, но с другой стороны, вокруг этого непонятного столько, что впору либо утонуть в пучине угнетённого разума, либо, взяв себя в руки, принять, что невозможно объять необъятное, и с этим как-то уживаться, сосредоточившись на том, что ты в силах изменить. Что сделано — то сделано: теперь здесь дом для него и его ребят. И он, Звиад, не допустит, чтобы этот дом запускался.

— Я возьму на себя все дела, которые Совет сочтёт нужным поручить мне. Поручить нам. — прервал паузу капитан. — Любые дела. Мой дом там, где служу — этому меня ещё отец мой учил. И если нас ждут потрясения и изменения, наик — то мы будем к ним готовиться. Если мы предупреждены — мы вооружены, а это уже немало. Мы создадим эффективную разведгруппу, с помощью ваших лесных подготовим её, и поставим чёткие и ясные задачи. Мы поставим заслон всей этой нежити, вытравим её, как крыс, с нашей земли. Мы найдём транспорт и перевезём всё топливо до капли из нашего Центра, а далее, сольём тот состав, который застрял под Лихославлем. Мы организуем рейды и насытим село всем, что ещё можно найти. И будем ждать. А уж что нас ждёт — на то воля Божья. Вот что я скажу… Но начнём мы не с этого, немного с другого мы начнём.

Молча слушавший расчувствовашегося капитана Совет вскипел и загремели апплодисменты, когда он договорил. Когда эйфория от сказанного Звиадом поутихла, подал голос Русков:

— Добре. Иного и не ждал, сынок. Так с чего начать хочешь, позволь узнать?

— Начнём с Окулиста, вот с чего. Надеялся я, что Маша ваша поможет нам в этом — но вышло так, как вышло, наик. И теперь его путь один — в ад. — сказав это, Звиад порылся в своей планшетке, и бросил на стол толстую тетрадь, повидавшую виды, перетянутую резинкой. — Вот то, что я обещал, наик. Изучайте, наследство майора это… Для того отдаю, чтобы не думал никто и грех на душу не брал. Как, Валера, изверг этот у тебя поживает?

— Не шибко комфортно. — ответил Паратов. — Как и условились, посажен в яму, ждёт тебя, все глаза проглядел.

— Ну ничего, ничего. Вот чего попрошу, Валер: отправь-ка ты несколько парней своих пару добрых берёз найти. И верёвку пусть с собой прихватят. Знаешь, как надо сделать это?

— Можешь не объяснять. — ухмыльнулся Паратов, а отец Паисий, не сразу вникнув в то, о чём говорили эти двое, истово перекрестился. Звиад, заметив это, развёл руками:

— А как по-другому? Собаке — собачья смерть. — а батюшка потупил взор, решив не вступать в спор с капитаном.

— Но сперва, наик, всё же я с ним побеседую. — продолжил капитан. — Ты, Федь, вроде участвовать хотел, нет?

— Не то, чтобы с радостью, но раз надо — то надо. — ответил Срамнов.

— Другого и не ждал. — улыбнулся Звиад. — Тогда, значит, завтра, прямо с утра, ко мне подъезжай да и приступим, благословясь.

Отец Паисий окликнул Фёдора, когда тот уже дошёл до дороги. Увидев настоятеля, спешащего к нему, стуча своим посохом, в мешающем быстрой ходьбе подряснике, Срамнов развернулся.

— Постой-ка, Феденька! Уж и не думал, что догоню тебя! — выдохнув, улыбнулся старик. — Не сильно торопишься?

— Я теперь вроде безработного, куда мне торопиться?! — с улыбкой ответил Федя.

— Ну, «безработный»! Не торопись ещё. Пошли, пройдёмся тогда? — взял под руку Федю отец Паисий. — Поговорим?

— Поговорим, батюшка…

Соврешенно неожиданно старец повёл Фёдора не к храмам, куда он полагал, направится настоятель, а по дороге, на край села. Смеркалось, скоро наступит час, когда вся эта потусторонняя мерзость становится наиболее активной, и Федя забеспокоился.

— Не дёргайся, далеко не пойдём. — ткнул его в спину отец Паисий. — Ну что, сынок, решился ты наконец?

— На что, батюшка?

— Ну как на что? Крест свой взять понести.

— Да какой тут крест… Многие думают, что это бегство.

— Пусть себе думают. Глупые: куда бежать-то? От себя не убежишь.

— Не одобряете, батюшка?

— Почему так решил?! Разве у тебя выбор был?

— Да какой выбор! Все эти годы вставал и ложился с одной мыслью… Понимал, что надо что-то предпринимать — а что?! А тут Маша…

— Понимаю. Сам бы также решил.

— Правда что ли?!

— А как иначе?! Я-то знаю, как ты себя за то, что вышло с семьёй твоей, коришь.

Фёдор закурил, задумавшись. Они стояли посередине дороги, уводящей из села в сторону Бежецкого шоссе и небо темнело на глазах.

— Хотел поделиться, отче, информацией с вами, да не знал как. — выдохнув дым в сторону от старика, наконец сказал Фёдор.

— Ну, говори.

— Маши это касается. Не знаю уж, что вы скажете, но у нас со Степан Политычем понимание следующее: Маша — она не совсем как бы Маша была…

— Думаешь, америку мне открыл? — вдруг перебил его отец Паисий. — Давно знаю об этом, да молчу. Ждал, когда кто-нибудь ещё додумается. Сам дошёл, помог кто?

— Разобрался во всём Политыч, често скажу. Это всё он. Я-то тут что… Вопрос в другом: как понимать это всё следует?

— Как понимать? — переспросил, оглаживая бороду старец. — Да так и понимать, как отец Александр Политычу твоему объяснил. Думаешь, не знает Церковь об этом обо всём. Знает. И ещё до того знала, как Беда пришла. Да кто будет слушать только? Пока всё хорошо, скажут: мракобесы. Пальцем у виска покрутят. Материальный мир — он же понятный, а тут что? И я знал, скажу тебе. Мы с отцом Александром скоро во всём разобрались, присматриваясь к ней. А отчего молчали, спросишь? А зачем это людям?! И без того забот хватает. Кроме того, людям нужны герои в тяжёлое время.

— Прямо как я сказал повторяете!

— Значит, и ты это понимаешь…

Но ведь не по душам поговорить повёл его старый настоятель, и не абы куда, а сюда, прочь из села, на эту дорогу? Фёдор чувствовал некоторую неопределённость. Ему казалось, что он сказал уже или может сказать что-то не то, не так, и разговор с батюшкой так и не состоится. Что нужно старику от него, после сегодняшнего Совета? Отрезанный ломоть, что, напутствовать его повёл? Да рано вроде бы. Что хотел сказать ему отче, о чём поговорить? Возможно, предостеречь от чего?

— Не мучайся. — прервал его размышления старик. — Не поучать, не бранить тебя не стану, хоть и надо бы — за вчерашнее.

— Тогда что?

— Не первый раз снится мне сон один, Федя. И повторяется снова…

Хотя ничего такого жуткого батюшка и не сказал, на голове Фёдора отчего-то начали подниматься дыбом волосы.

— Сон? — сглотнув, переспросил он.

— Сон. Снится мне старый друг мой один. Ты же знаешь, не один год провёл я в Печёрах, как пришёл туда в войну… Был там друг у меня, тоже монах, крепко мы с ним дружили. Потом я на службу пошёл, а он остался. Писали, конечно, другу другу. А потом…. Да не суть. Вот теперь снится он мне, Федя. Почитай, каждую ночь снится…

Странный какой-то отец Паисий, подумал Срамнов. Что, правда решил с ним сны обсуждать? Почему тогда с ним? Кто он такой, Фёдор-то? Местный толкователь?! Да и вообще как-то странно обсуждать священнику такое скользкое понятие, как сны.

— Спросишь, почему это я вдруг с тобой поделиться решил?

— Спрошу.

— Ну тогда дослушай, может и поймёшь.

— Тогда рассказывайте, батюшка. Не знаю только, чем я могу быть полезен в этом деле?

— Я помню его ещё вполне молодым мужчиной, а в моём сне он сед, как лунь, и стар, как я. Я вижу его где-то в еле освещённой комнате, и понимаю — во сне понимаю — что это где-то глубоко под землёй. Почему так — я не знаю. Знаю только, что это он, Зосимушка. И он тянет ко мне руки, а в руках — старая книга, и когда я вижу её, меня охватывает трепет, и я просыпаюсь в поту и больше не засыпаю. Такой ужас меня охватывает, что на амвон с утра выходить страшно…

— Вам — страшно? Никогда не подумал бы.

— Страшно, Федя, жутко страшно. Я же, хоть и рясу ношу, а всё ж — тоже человек живой. Или не знал?

— Для меня вы, батюшка, человек особый.

— Да ладно тебе, кому льстишь?! Но дело-то не в этом, думаешь страхами своими делиться тебя позвал? Слушай меня, сынок, да ноги крепко поставь: не всё Ивану твоему Маша тогда сказала, кое-что утаила.

Фёдора как пробрало на этих словах. Сердце забилось так, словно собиралось из груди выскочить, разрывая грудь, и рухнуть вниз, на расстрескавшийся асфальт. К горлу подступил комок, и Федя непроизвольно сглотнул. Отец Паисий понимал, что паузы тут неуместны, поэтому вывалил всё на Фёдора быстро и скопом:

— Когда вы у военных в Центре были, ко мне она пришла. Ночью, босая, трясётся вся. Один я в храме был. Словно время она такое выбирала. И рассказала мне тогда, что видела она, а уж потом я понял, что рассказанное тогда мне и Ивану — не совсем одно и тоже. Ты не дрожи, касаемо семьи твоей ты знаешь всё верно. И про войну ты слышал, и про вашу связь со Звиадом. Но было ещё то, чего ты знаешь.

— Да не тяните вы, батюшка!!!

— Прости, привык я так — пространно излагать. — взял под руку Фёдора старик. — Теперь и ты поймёшь природу моего страха… Где-то глубоко под землёй есть бункер. Такой, из которых в былые времена следили военные за своими спутниками. — поднял глаза в тёмное небо отец Паисий. — Раньше их было много, а теперь один этот остался, единственный. В этом бункере их трое: искалеченный офицер с ужасным лицом, старец — монах и его келейник. Пришли они зимой, как и было предречено неким Евлогием.

— Кто это?

— Я не знаю. Тот старый монах — и есть мой Зосимушка…

Фёдор истово перекрестился. Вот дела!

— Страшно? — прищурился отец Зосима.

— До дрожи. Дальше рассказывайте!

— Военным крайне нужно в него попасть, и придут они к нему осенью. Но сделать это непросто: по какой-то причине вокруг столько мертвых, что страх. И с ними — много таких, как у нас в леднике лежит, с хоботом. Военные прибудут издалека, и будут стараться проникнуть внутрь. Командовать будет женщина…

— Алька… — как-то сразу догадался Фёдор и внутри него снова всё перевернулось.

— Да. Твоя жена. Вот с какой целью появится она тут, так пояснила мне Маша.

— Чем закончится всё, отче?!

— Добром. Но многие падут…

— Аля?! — резко перебил его Срамнов.

— Нет, не она.

— А кто?

— Крепись, Феденька. Не могу тебе сказать этого. Ты меня понимаешь. Об одном лишь прошу тебя: привези мне Зосимушку. Неспроста он снится мне, и эта книга страшная…. У военных — свои дела, а у Церкви — свои, сынок. Никогда не пересекались они, и не пересекутся никогда. Сохрани его, защити, привези. Я знаю — ты можешь! — резко схватил Фёдора обеими руками за воротник куртки старец. — Обещай мне это!

— Обещаю, отец.

— Спасибо. — выдохнул старик и отпустил руки. — Да, и вот ещё что: помнишь, что сказала про тебя и капитана Мария?

— Помню. — кивнул Срамнов.

— Недолго он у нас задержится…

— Значит, и я…?

— И ты, сынок. Будет война. Но где бы ты не был, как бы худо тебе не стало, помни слова старика: каждый день, каждую минуту буду молиться за тебя! Всё село будет молиться! Теперь пошли.

Неспешно и молча возвращались они в село. Уже перед храмом, прощаяясь со старым батюшкой, Фёдор спросил его:

— Звиаду стоит рассказать?

— А надо ли? Полезно ли ему будет это услышать? — ответил вопросами на вопрос отец Зосима, и, перекрестившись, начал подниматься на церковное крыльцо.

Уважаемые ценители творчества Pferd Im Mantel.

К сожалению продолжения больше не будет. Автор в конце лета 2014 ушел, туда откуда не возвращаются. 

Сожалею вместе с Вами.