«Чем барная стойка второразрядного заведения на окраине могла привлечь в этот час импозантного красавца за пятьдесят, от которого так и разило деньгами? Деньгами крепкими. Очевидно, сделанными не из воздуха и плутовства, а из знаний и ремесла. Как-то не вписывается», — развлекал себя на другом конце той же барной стойки досужим наблюдением Антон Свитальский. Который как раз вписывался. И стороннему наблюдателю, обрати тот на него внимание, мог показаться обыкновенным провинциалом в поиске места под столичным солнцем. Впрочем, Антон везде вписывался. Где хотел.

Расположившись на сходнях Бережковской Набережной, Иван Ефремов размышлял как ему дальше жить.

Нет, в жизни Ивана всё было и есть хорошо. Если не сказать прекрасно. Но разве это помеха размышлению о том, как жить дальше? Даже если в неполные тридцать ты не просто Иван, а уже вполне Иван Алексеевич. Потому что доктор наук. Да-да, доктор медицинских наук, Иван Алексеевич Ефремов.

Иван Алексеевич вытянул ноги: не разуться ли? Не помочить ли ножки? Темно, тепло, и нет никого. Только машины проносятся. И редкие велосипедисты. Никому нет дела до того, обутый ты сидишь в темноте на сходнях или босой. Даже если сидящий там — доктор медицинских наук. Но! — не в Москва-реке, нет. Ещё кожа облезет. И вообще, несолидно, если ты заведуешь кафедрой… Стоп!

Елена проснулась, но не торопилась открывать глаза. Она могла оказаться, где угодно. Она привыкла оказываться где угодно. Сперва надо начать ощущать мир, ухватившись за что-то. Что-то похожее на то, что легко даётся нормальным людям реальностью их нормально же откалиброванных ощущений.

Она лежит в кровати. На чистом постельном белье. Не таком, как в её коттедже. Попроще. Не таком белоснежном и накрахмаленном. Как можно узнать насколько белоснежно бельё, не видя его? У мозга для этого есть масса путей. А не только «посмотреть открытыми глазами», как частенько любил иронизировать старик Конрад Лоренц.

Елена усмехнулась. Даже когда ты просыпаешься неизвестно где, не раскрыв ещё глаз — неокортекс иронизирует. Такова его особенность. Точнее сказать — предохранительный механизм. Мудрость веков. Та недолгая мудрость не таких уж и многих веков разумной органики. Помирать, так с музыкой! Что же это ещё, как не ирония? Точнее сказать: сарказм. Он же — злое мудрое скоморошество.

Не такое бельё, как в коттедже — это хорошо. Она должна была вчера покинуть коттедж и ни в коем случае не должна была возвращаться. Значит, и не вернулась. Отлично!

Елена ощупала себя — не обнажённая. Тоже неплохо. По ряду причин. Итак, она на чистом, по ощущениям — домашнем постельном белье, в пижаме. Пора открывать глаза. Неизвестно, что принесёт чувственный поток в этот раз, но она привыкла к тому, что в одну реку не заходишь дважды. Ещё одна древняя ирония, в мире буквального мышления зачастую воспринимаемая без особого понимания. В любом случае, в поток надо заходить, выбора нет.

Она открыла глаза.

Белый потолок. Простой белый потолок. Отлично! В этом мире не может быть ничего нормальнее белых потолков! Люди боятся больниц и панически боятся операционных. Это ужасно глупо! Именно в операционных белые потолки — и это наполняет мир покоем. Как белые одеяния богов — богов чаще всего изображают в белых одеяниях, да ещё и с белоснежными бородами. Как белоснежные крылья ангелов. Воображаемая белизна богов и ангелов людей не пугает, а реальная белоснежность оперблоков почему-то да. Где логика?

Елена улыбнулась. Не ей рассуждать о логике. И этой части у неё нейронные пробои. Так что вероятней всего в том, что химзавод организма синтезирует реакции в спектре от радости до эйфории на первый снегопад, заснеженные вершины, шарик пломбира, а на белый халат врача тревогу — есть логика. И в том, что каждая отдельная частная логика не подчиняется, а наоборот противоречит общей логике — тоже есть определённая логика. Система. Огромная система, неподвластная осмыслению. Не ментальная конструкция, но вера. Вера в то, что всё не зря. Всё — это всё. Но всё не даётся никогда и никому. По крайней мере, никому, едва «посмотревшему открытыми глазами» и на этом основании возомнившему, что он всё понял. Обо всём. Нет, приходится действовать дальше.

Елена откинула край одеяла. На ней была мужская пижама! Неожиданно. Она осторожно огляделась, приподнявшись на локте. Мужчины рядом нет. Её вещи аккуратно сложены в ногах довольно большой двуспальной кровати. Она подцепила женатого? Это было не в её правилах. Впрочем, до вчерашнего дня многое было не в её правилах. А вчера в очередной раз стало не до одного из правил. Когда она была маленькой, не в её правилах, например, было вскрывать ножовкой черепную коробку. Но позже она этому правилу изменила. Вчера она изменила ещё одному правилу. Причём даже не её. А одному из свода фундаментальных. Ну что ж! Теперь, как и всегда в её правилах — менять правила. Собственно, вся эволюция — это всего лишь правила смены правил. Приспосабливайся — или исчезнешь. Такова природа. И не только человека. Такова природа — как система правил.

Соседняя половина не была смята. Она спала здесь одна. Надо попытаться восстановить события вечера. И вчерашние события — в целом. Кое-что она помнила. И помнила очень хорошо. Предпочла бы забыть. Но сейчас это прочно спрятано в той части её сознания, которую она для себя называла «сейфом». В отсеке, безопасном для остального сознания. Дальше — смутно, как беспорядок в гостиной сильно занятой работой одинокой женщины. Привести в порядок можно, но не сейчас, не сейчас. Дальше — коридор, где всегда немного суетливо. А потом за дверь, в сумрачный подъезд обшарпанной типовой многоэтажки, в ночь, в страх, в морок окраины…

Дверь спальни открылась, и вошёл незнакомый молодой мужчина. С подносом, на котором был сервирован пошлейший «завтрак в постель».

Работа так работа.

Первым делом Иван отправился в клинику Васильева.

С самого подъезда на больницу ничего не намекало. Скорее на парк-отель. Шлагбаум и домик охраны. Слава богу, хоть здесь никакой конспирации. Для одного дня достаточно. Ничего подземного. Всё на виду. Главный корпус опять же не давал ни малейшего повода подозревать его в причастности к лечебному учреждению. Стройная ухоженная администратор за стойкой в холле.

Иван отъехал от лечебницы и остановился у придорожной харчевни. Надо было поразмыслить, что дальше. Звонить Создателю? Тьфу ты, Виддеру! Хотя Илье Николаевичу удивительно шло это прозвище. До сей поры Иван учителя даже мысленно всегда именовал не иначе как по фамилии или по имени-отчеству. Вот Антон — тот не церемонился, и мог запросто спросить: «чё как у Илюхи?» Какой он ему Илюха!

Взяв кофе и заказав наименее подозрительную позицию из меню, — Иван вспомнил, что не позавтракал, — он достал ручку и блокнот. Необходимо было записать первые впечатления от Митрофанова и посещения клиники.

Сиди сейчас Иван в каком-нибудь модном московском заведении, наверняка удостоился бы удивлённых, а то и высокомерно-снисходительных взглядов. Кто сейчас пишет ручкой? На бумаге?! Какой анахронизм! Но Иван точно знал, что мозг — это орган, а разум — это тренинг. В том числе моторных навыков. Разум отличается от мозга примерно так же, как служебная овчарка от дворового пса. Взять гениальных мыслителей прошлого. Да бог с ними, с гениальными мыслителями. Взять обыкновенных выпускников гимназий. Или школ до шестидесятых-семидесятых двадцатого века. Любой мог связно сформулировать свою мысль. Как устно, так и письменно. Почти фанатичное внимание к почерку, тщательное выведение букв — формировало навык письма, повышая скорость и беглость чтения и речи. Заучивание стихов и фрагментов прозы — совершенствовало дикцию. А позже эти традиционные упражнения исключили из учебных программ. Как слишком скучные, строгие и неактуальные. Как будто учёба — это цирк и развлечение. И это неизвестно чьё решение — скорее всего, принятое слётом дворовых, а то и бездомных псов, — очень дорого обошлось и обходится цивилизации. Письмо, рисование и чтение систематически тренировали функции мозга, превращая его в разум. Не в орган, но в Систему. Натаскивали структуру на функцию: на распознавание, понимание и осмысление поступающей информации. Исчезновение этих «занудных» рутинных упражнений стало причиной снижения уровня не только ораторского искусства, требующего прежде всего хорошей памяти, но и общего уровня интеллектуальной мощи. Сейчас человек, помнящий несколько рифмованных строк, уже чуть ли не савантом числится. В то время как ещё не так давно участники научных дебатов могли говорить часами, без единой шпаргалки — и внимание оппонентов и аудитории не ослабевало. А сейчас даже получившие образование в самых престижных вузах без презентации в Power Point чувствуют себя как рыбы, выброшенные на берег. Иван не собирался ослаблять свою премоторную кору вплоть до полного разглаживания. Потому ежедневно писал от руки. Зачастую — каллиграфическим почерком. Но сейчас на изыски у него не было времени, ручка летала над листом, стараясь не упустить ни малейшей детали, увиденной глазом, ухваченной слухом. И эмоциональные впечатления ни в коем случае не стоит сбрасывать со счетов.

Митрофанов понравился Ивану. Немного напугал и очень понравился. Как нравится большое хищное животное. В котором, собственно, нет ни добра, ни зла. Только мощь, сила — они же и воспринимаются как красота. И функциональность. Митрофанов — эффективный практический врач. И, вероятно, отменный учёный. Митрофанов не стал бы убивать человека. Во всяком случае, если бы ему это было невыгодно. А Митрофанову невыгодно было убивать Васильева. Скорее наоборот. Смерть Васильева принесла Митрофанову массу ситуаций, которые надо было разрешать. Сам Митрофанов не хотел становиться главой клиники. Одним из немаловажных плюсов для иных из пациентов была как раз немедийность Митрофанова. Его незаметность для мира экранов и газет. Последние, впрочем, нынче читаемы, в основном, с экранов. Кроме того, клиника принадлежала Васильеву. Иван особо не разбирался в хитросплетениях мира бизнеса. Но ему было достаточно понимать, что некогда дело начиналось с денег инвесторов и акционеров, которых искал и вовлекал как раз Васильев. А затем, после успешного избавления от тех или иных недугов довольно известных персон, дела пошли на лад. Васильев со временем стал единоличным хозяином бизнеса. Митрофанов был всего лишь «на зарплате». Вероятно, на очень и очень неплохой. Но совладельцем не был. И вот Васильева убили и…

И у него есть жена! Наследница первого ряда. Вот кому могла быть выгодна смерть Васильева, потому что она бы получила хорошо налаженное наукоёмкое дело, приносящее солидный доход.

Митрофанов упоминал жену Васильева? Нет. А Иван его спрашивал? Тоже нет. При том, при всём, что беседа с Митрофановым казалась диалогом, вёл партию всё-таки Михаил Александрович. Кстати, одним из его высочайшего уровня навыков числился гипноз. Но вряд ли он пользовал его на Иване. Зачем? К тому же Ивана ещё ни один специалист не мог загипнотизировать. Да Иван и сам неплохо владеет массой методик гипноза. Он бы распознал любую попытку. Нет, Митрофанову нечего скрывать, кроме историй болезни пациентов. А тут к нему уже никак не придерёшься. Он безупречно следует профессиональной этике, блюдёт тайну, связывающую врача и пациента.

Итак, Васильев женат. Значит, следующий визит Иван нанесёт его жене. Пардон, вдове. Что он ей скажет? Кем представится? Какие вопросы задаст?

В машине Иван полистал тонкую папочку. Адрес вдовы и её фотография — прилагались. С виду — довольно умная женщина, ровесница супруга. Неплохо для её возраста сохранившаяся. Женщины пятидесяти лет представлялись Ивану такими немного уже… пятидесятилетними!

На территорию проникли довольно легко. Хотя Иван опасался, что здесь могут быть собаки.

Иван проснулся и сразу понял, что он в пустой квартире. Антона не было. Он всегда ощущал присутствие Антона, как бы тихо тот себя ни вёл. Или даже спал. В сущности, у Ивана было два состояния: Антон есть, и Антона нет. Сейчас Антона не было.

И Иван понятия не имел, что делать. Поэтому он решил для начала делать то, что и всегда. Он отправился на утреннюю пробежку. Затем сходил в душ. Оделся. Позавтракал. Простые привычные действия позволяли не думать. То есть иногда позволяли всё толком обдумать, а иногда — вот как сейчас, — позволяли не думать. Ни о чём. Но после завтрака неизбежно наступила пора думать о том, что же делать. Тащиться в лес? На свою странную новую работу, о которой он ничего не знал. Совсем ничего. Кроме того, что предполагалось заниматься нейрофизиологией, а он ищет убийцу главного врача психоневрологической клиники.

Иван достал мобильный, открыл контакт Создателя. Так здоровски шло это прозвище Виддеру, что Ивану казалось, что именно так он и звал Илью Николаевича всю жизнь. Тоже ещё интересный механизм. Что-то к кому-то никогда не лепится, сколько ни старайся. А иногда — раз! — и будто только этого и не хватало. И за это тоже отвечают твои собственные нейроны и связи между ними. Что хотят, то и творят. Или не только свои собственные? И связи не только между ними? Науке давно известно, почему и зачем происходит многое и многое. Но всё ещё неизвестно: как?

Иван смотрел на контакт — имя он перебил ещё вчера, — не решаясь набрать номер. Он давно уже не школьник, не студент и даже не аспирант. Чтобы о каждом шаге справляться у старшего.

Он спрятал телефон и вышел из квартиры. Первым делом стоит обойти девиц, которых пользовал доктор Васильев. Кто там первая в списке? Марина Апексимова, дизайнер. Вот по адресу, указанному в её истории, он и отправится. Тем более тут недалеко. Новый блатной дом в центре.

На подходах решительность Ивана слегка угасла. Кем он представится? Зачем пришёл?

Он топтался у подъезда, когда ему на плечо легла крепкая рука.

Утром следующего дня Иван рулил уже известным маршрутом к сверхсекретному коровнику. Надеясь, что его никто не видит, — что вряд ли, — он пометал в воздух камешки, — а ну как нет никакого подвала, а используются какие-нибудь ещё более сверхсекретные разработки по превращению здания в невидимку? Камешки улетали, не встречая препятствия. Иван покрутил пальцем у виска. Оглянувшись, нет ли кого. Стыдно быть мальчишкой, когда ты доктор наук! Загнал машину в ангар и проследовал к лифту, где воспользовался своим ключом. Наверное возможных диверсантов отстреливают ещё на подходах, в лесу.

На охране в подвале сидел всё тот же голливудский Егор, бесстрастно его поприветствовавший. Иван на секунду замялся.

Не было толпы, не было торжественного прощания. И гроб не уезжал красиво в пламень печи, как в кино. В жизни довольно часто многое не как в кино. В том числе — процедура превращения тела в прах.

Убит довольно значительный человек. Видная фигура не только в медицинском, но и в информационном поле. Отчего в зале крематория всего трое: Виддер, Митрофанов и вдова Васильева? Такова была воля последней. Кроме того, желающие пособолезновать и выразить всяческую сопричастность попросту не знали, что Васильев кремирован. Уже кремирован. Публика полагала, что тело Васильева находится в судебном морге и будет находиться там, по всей вероятности, до окончания следствия. Хотя, возможно, следствие никогда не закончится. Или закончится довольно скоро, но ничем. Совершенна Система. Подсистемы, как правило, нет. Зачем это всё доброму обывателю? Пусть смотрит детективные сериалы и полицейские процедуралы, где процент раскрываемости, как КПД у вечного двигателя. Пусть это привносит успокоение в вечно нестабильную жизнь доброго обывателя, давно старающегося избегать всеми средствами блага Изменчивости — этого филигранного естественного механизма Отбора. Естественного отбора. Хочешь быть отобранным — меняйся. Но публика не любит перемен. Хочет, но не любит. Потому что хочет она их — не в себе, а для себя. И, разумеется, только к лучшему. А не любит, потому что не в себе, но для себя — получает то, что получает. Но такой отбор работает только для домашних кур, для их лучшего употребления. Вот и публика не заметила, как сама стала употребляемой.

Васильев, тем временем, уже был предан огненному погребению. Близких друзей у него не было. А точнее сказать — друзей не было вовсе. Были приятели и тусовка. К первым он относился довольно насмешливо. Вторую — презирал. Господин Васильев был слишком умён и как теперь модно говорить: самодостаточен. У него были коллеги, доноры-благотворители, благодарные его клинике пациенты. И прочая толпа, среди которой были, конечно же, яркие индивидуальности. И даже яркие и благодарные индивидуальности. Но до смерти Васильева всем им, сказать по правде, не было ни малейшего дела. Так. Пустячок сладкого ужаса. Как жаль! Такой молодой, представительный, небедный и ещё какой угодно. Как жаль! Хорошо, что пока не со мной. От этого сладкого, как запах протухающей человечины, ужаса, мы все дружно вздрогнем. Дружно и моментально. Rest In Peace, господин Васильев! А мы хлебанём огненных, что твой последний костёр, щец! Да под ледяную водочку! Или нет. Лето же! Ну, тёплой душистой клубники с холодным шампанским. Пока мы может чувствовать запахи и ощущать приятное щекотание в носу.

Троица молчала. Служитель крематория вынес урну с прахом. На его лице держалось то устойчивое постное выражение, которое намертво прилипает к профессиональным поставщикам ритуальных услуг. Так и кажется, что даже дома со своими детишками они собирают паззлы или строят домики из конструктора с этим же печально-возвышенным и в то же время равнодушно-отстранённым выражением лица.

Старший оперуполномоченный Андрей Беляев и его товарищ и помощник, младший оперуполномоченный Степан Гладких подъехали к воротам старого дома, в ста километрах от Москвы, в весьма исторически значимой местности.

— Всё! Менты в деле! Отлично! — Воскликнул Антон и, захлопнув ноутбук, вскочил и гоголем прошёлся по кухне.

— Ой, не нравится мне это всё. Ой, как не нравится! — Проканючил Иван.

— Ты девушку-то не пугай, — тихо сказал товарищ, скосив глаза.

Андрей Беляев умел соображать, и соображать быстро. Когда было от чего оттолкнуться.

Обнаруженные трупы были идентифицированы как Марина Апексимова, Анастасия Чиргадзе, Дарья Мамонова и Юлия Сирота. По их адресам были направлены оперативники. Поскольку убийство девушек оказалось крепко связано с резонансным убийством Васильева — людей выделили без лишних проволочек. Людей и технико-криминалистические ресурсы.

В течение суток участок Васильева был перекопан от и до. В заросшем одичавшем саду обнаружилось ещё одно подземелье. Отлично замаскированное под заброшенный колодец. Прекрасно оборудованная лаборатория в сорок квадратных метров. Со всем необходимым для всех существующих методик бальзамирования. И литература соответствующая — от древних фолиантов до распечаток последних исследований, вплоть до находящихся ещё на стадиях гипотез, математического и экспериментального моделирования. Причём Васильева интересовала не только плоть, но и, как бы странно это ни выглядело, душа, дух, возможные связующие звенья, а равно «мосты» и «переправы».

Больше никаких тел. Ни мумифицированных, выставленных напоказ. Ни захороненных, как минимум здесь, останков. Но на полках в его страшной лаборатории были банки с органами. В формалине. Сердце. Мозг. Печень. Почки. Все крупные паренхиматозные органы. И множество мелких. Вроде паращитовидных желез, гипофизов. В общем, та ещё встряска даже для видавших виды оперуполномоченных. Органы были отправлены на изучение и, в первую очередь, на ДНК-типирование. Но и ежу было понятно, что у четырёх девушек не могло быть двенадцати сердец.

Напрашивался очевидный вывод: глубокоуважаемый господин Васильев, доктор медицинских наук и глава психоневрологической клиники с прекрасной репутацией — серийный убийца. Маньяк.

Повторно допросили жену. Точнее сказать — опросили. Несколько часов мариновали. Отпустили.

Сейчас курили на палящем солнце. Но у Беляева были ледяные руки.

Иван сидел за кухонным столом, запустив ладони в волосы. Антон разглядывал схему на стене. Они её так и не убрали.

— Мой дорогой друг и ученик, в соответствии с законом жанра необходим неожиданный поворот! — Произнёс Создатель, открывая перед Иваном дверь в свой кабинет.

Ивана несколько насторожила такая любезность. С него моментом стряхнуло вялость и леность.

— Как дела в клинике? — спросил Создатель у Митрофанова.

— Я могу пригласить тебя на чашечку кофе?

Трупное окоченение (лат.)

Трупные пятна (лат.)

Да, будет свет! (лат.)

С подвижностью (итал.)