Только она спасёт от подростка с топором?

Массовые бойни в школах и в студенческих городках теперь уже стали почти обыденным явлением в мире. Так что известия о январской резне в пермской школе, в бурятской и в школе под Челябинском тоже никого особенно не удивили. Как ни ужасно это звучит.

Что делать? Квалифицированная охрана в школе нужна. Но невозможно подвергать всех досмотру. Готовить учителей к нештатным ситуациям? Несомненно. Но и это не выход: или у вас в школе преподают учителя, или специалисты по антитеррору, два в одном не получится. Устраивать школу строгого режима с клетками и замками? Всё это проблему не решит. Потому что для решения следует устранить её причины, а они лежат совсем в другой плоскости. Разруха – в головах.

Один из двух нападавших в Перми юношей был, как пишут, наркоманом, и оба хотели славы. Решили добиться её, зарезав ножами учительницу и детей, а потом друг друга. Сообщают, что школьник в Улан-Удэ топором, ножом и огнём хотел отомстить за двойку в четверти по русскому и литературе, а под Челябинском один подросток ударил ножом другого за замечание.

Они растут в мире, где царят культ насилия, жажда славы и презрение к тем, кто слабее. Они привыкли к тому, что в школе можно всё, а жизнь ничего не стоит. Такие у них ценности.

Есть причины, общие для всей мировой ситуации. Войны. Преступность. Второе переселение народов, когда со своим уставом одна цивилизация вторгается в дом другой. Культ «раскрепощённого тела» с его гедонизмом. Поклонение «золотому тельцу». Насилие и жестокость на экранах и мониторах. Распространённые в массовом сознании теории социал-дарвинизма. Эффект подражания известным образцам. Наркотики. Гормональные перестройки в организме подростков, наконец. Но есть и особенные, российские причины. Что эти дети каждый день читают, видят и слышат?

День и ночь, начиная с горбачёвской перестройки, разоблачают нашу историю, которая вдруг оказалась «позорной»: сплошная реакционность и тоталитаризм. Разоблачают Октябрьскую революцию как величайшее преступление – и разрушают, не давая ничего взамен, её социальные завоевания. И герои героями не были, а были сумасшедшими. Потому что «нормальные люди» сдавали города, сами сдавались в плен и пили шнапс в своё удовольствие.

Разоблачают российскую власть любого времени. За жестокость. За мягкотелость. То она была русской, но в ней всегда были тираны и подонки, потому что русская. То она оказывалась нерусской, но с теми же тиранами и подонками, потому что нерусская. Самые «продвинутые» дошли до заявлений о тождестве советской власти и фашизма.

Разоблачают народ: сплошь шариковы, стукачи, отрицательная селекция. «В этой стране» выживают, оказывается, только такие. Круг «светлолицых» разоблачителей «с хорошими генами» молчаливо или открыто признаётся счастливым исключением. Разоблачают русский нацио­нальный характер, ибо русский человек «генетически» либо раб, либо узурпатор, ату его. Разоблачают митинговую стихию, взывают к правовому сознанию – и устраивают несанкционированные митинги, тем самым ратуя за неповиновение законам и призывая детей на баррикады. Разоблачают патерналистское государство – и унижают учителей, врачей, учёных и иных бюджетников. Разрушили все ценности до основанья. А затем?..

А затем вместо изничтоженных ценностей – вторжение в школу блатной субкультуры. Подростковые гормональные сбои могут везде принимать острые формы. Но если дети растут в атмосфере, когда страна с её гражданами объявляется никуда не годной и преступной из любого утюга, тогда гормональные проблемы непременно выльются в страшные действия – «бей первым, Фредди!». Бьют и кончают суицидом дети ресентимента, национального унижения народа.

Красить в розовые тона картину мира нельзя. Но и превращать Отечество, его граждан и историю в клоаку преступно. Я бы ввела закон об уголовном наказании за такие деяния. Как в Германии за отрицание холокоста. Не детей надо держать в пенитенциарных учреждениях строгого режима, а разрушивших их головы взрослых. Именно взрослые отвечают за то, чтобы мир был таким, в котором наши дети хотели бы жить и не хотели бы убивать.

Гайдаровский форум „Россия и мир: цели и ценности“

Когда на главной трибуне форума почти два часа шло обсуждение проблем состояния мировой торговли, инвестиций, санкций и антисанкций, ведущий время от времени обращался к залу с просьбой ответить на острые вопросы повестки. Предлагалось по три варианта ответов. Голосовать нужно было тут же, с помощью пульта на подлокотнике кресла. Через минуту всё готово.

Был вопрос о причинах санкций. Более 56 процентов посчитали, что в их основе политические причины. Около трети высказались иначе: так просто хотят сдержать развитие российской экономики. Меньшинство поддержало версию, что санкции приняты в интересах конкретных компаний.

Под ропот зала министр промышленности и торговли РФ Денис Мантуров с большинством не согласился. По его мнению, западные партнёры гораздо более прагматичны, чем кому-то кажется, и больше думают об экономике, а не о политике. Другое дело, они не ожидали, что у нас столь успешно пойдёт программа импортозамещения и коснётся именно отраслей обрабатывающих и производящих новую технику. Вот лишили нас поставок оборудования для северных шельфов – и что? Очень быстро почти всё возместили своими разработками. То есть санкции, резюмировал министр, скорее позитивно влияют на экономику, а не наоборот. Хотя, конечно, не добавляют комфорта.

С ним не согласился бывший премьер-министр Бельгии и экс-председатель Евросовета, ныне глава Европейского центра политики Херман Ван Ромпёй . Он сказал, что удивлён ходом дискуссии и убеждённостью, что Россия санкции легко преодолеет. Заметил, что они имеют политические причины и экономические последствия (подразумевалось, что явно негативные для РФ). Особо подчеркнул, что на обстановку сильно повлиял украинский кризис. Будет он преодолён, будут выполнены Минские соглашения, тогда можно вести речь о снятии санкций. Это было сказано так, будто он снова почувствовал себя главой Евросовета, а не доктором наук и опытным аналитиком. Чуть раньше, кстати, в своём выступлении он весьма смело заявил, что «ЕС чувствует себя лучше, чем несколько лет назад. С 2014 года мы создали 10 миллионов рабочих мест, и уровень социальной ситуации в ЕС выше, чем в большинстве стран». Это по поводу того, что «лучше» – было вообще-то некоторым преувеличением. Как бы там ни было, реплику он завершил так: если вместе мы не сможем найти общих подходов, то все будем нести большие потери. Нужно найти, уточнил он, политические решения вокруг проблемы санкций и, думаю, вместе мы их найдём. Вот так – вместе! Хорошо бы!

При этом Ромпёй не стал возражать большинству зала (более 64 процентов), которое на вопрос о сроках отмены санкций проголосовало, что это случится в 2019–2024 году, а не в удалённой перспективе (так посчитали 42 процента участников).

О том, что лагерь сторонников свободы инвестиций пользуется гораздо большей поддержкой, чем лагерь тех, кто за жёсткую защиту внутренних рынков, хоть и с помощью санкций, говорил глава Российского фонда прямых инвестиций Кирилл Дмитриев . Отметил, что новинкой становятся совместные проекты суверенных инвестиционных фондов, в которых участвуют, несмотря ни на что, как европейцы, так и представители азиатских стран, Саудовской Аравии, Эмиратов.

Видный финский политик (возглавлял в первой половине 90-х правительство Финляндии) Эско Ахо отметил, что если в прошлом году объём торговли РФ и КНР вырос примерно на 27 процентов, то со странами ЕС ненамного меньше – на 20 процентов. Ахо убеждён, что санкции и контрсанкции не должны мешать делу. И если РФ и ЕС хотят выжить, всем нужны реформы. Он привёл историю, когда человек идёт ремонтировать крышу, а тут вдруг дождь. Ему говорят: остановись, дождись солнца! Нет, надо работать, тем более что солнце уже проглядывает. Так и нам не надо ждать.

Выступление Ахо завершилось горячими аплодисментами. Аплодировал и Ван Ромпёй.

Все годы президентства Путин побеждал себя самого

Олег Туляков, журналист, предприниматель, Берлин

Первые выборы в марте 2000 года он выиграл с результатом 52,9% голосов, в 2004-м победил куда весомее – 71,3%. Западная пресса тут же отметила: русский народ желает, чтобы им правила сильная рука. Мне, как человеку, который много лет живёт на Западе, было особенно интересно. Как всё развернётся? Волновало, сможет ли Путин не стать «небожителем»?

Сильная рука… В истории России немало примеров, когда правили именно так. Вот даже Александр Керенский. Яркая фигура, и когда он согласился войти во Временное правительство, его с ликованием внесли в зал заседаний. Обожают на Руси вождей!

Социалистический период, его 30-летняя сталинская фаза, явил трагедию восточной деспотии на базе технических достижений ХХ века. И пошло-поехало чередование персонифицированных культов, один причудливее другого.

Моя юность выпала на правление Хрущёва. Сейчас забывается, но первый в мире космонавт Ю. Гагарин положил начало традиции рапортовать о победе ленинскому ЦК и лично Н.С.Х. Хотя какая логика: если всему ЦК, то ясно, что и первому лицу? В 1964-м методом дворцового переворота закончили «великое десятилетие» Хрущёва с двойными обкомами, кукурузой в Сибири, кубинским и берлинским кризисами, прожектом построения коммунизма.

С Брежневым поначалу – успешные годы без зональных совещаний по травопольным и пропашным оборотам, без глупых речей, но через пять лет в тоне дикторов послышались заискивающие нотки, а вскоре загремело: «выдающийся личный вклад». Вспыхнула «горячая любовь советских людей» к генсеку. Портрет Брежнева повесили даже в кабине космического корабля. Генсека увенчали множеством наград и Орденом Победы – наряду с боевыми маршалами… Как-то за скобками остаётся, что самодовольная и лицемерная брежневщина стала основой лёгкого развала СССР.

При Ельцине, в «новой России», сервильная номенклатура и рептильная пресса с ходу стали приучать публику к штампам типа «Семья», «Царь Борис», но «царя» скоро подвело здоровье. Однако факт: он первым самостоятельно отказался от власти.

31 декабря 1999 года России представили нового лидера. Всем бросилось в глаза: не престарелый, не больной, непьющий-некурящий, владеет немецким языком, может к месту процитировать классиков. А ещё спортзал, дзюдо, хоккей, полёты в боевом самолёте, а то и погружение с аквалангом за амфорой... Главное, все заметили: он стремится по-современному, последовательно, без срубания голов и, что называется, по-людски вести дела.

Россия заговорила своим голосом. Внешнеполитические успехи, среди которых, конечно, возвращение Крыма, несомненны, а старательные недруги то и дело получают по рукам и вынуждены считаться с Россией.

Знаю, в стране много критики в адрес внутренней политики. Однако издалека тоже кое-что видно. Посмотрите, вот долгие годы инфляция была мучительной болезнью России, из-за чего экономика топталась на месте, от рубля бежали к доллару. Тогда встали на путь таргетирования инфляции, она снизилась менее чем до 4%, а в 2017 году опустилась и вовсе до 2,5%. Это дорога к стабильности, инвестициям, экономическому росту.

То же самое с облигационным рынком, когда негромко звучащие меры способны активизировать внутренний рынок и побудить его работать на самого себя, без значительных институциональных реформ и внешних заимствований.

Настоящие воины могут локальные поражения превращать потом в победу: санкции побудили развивать импортозамещение (и уже есть успехи), уходить от сырьевой зависимости, оживлять регионы и Север, цифровые технологии. Налицо стабильность, прогресс в единой фазе с мировым рынком. Укрепляется национальный бизнес, увереннее чувствуют себя люди дела. Россия стала развиваться, извините за выражение, как нормальная страна.

Многое поменялось. Например, не все дороги ведут нынче в Москву, проводятся международные мероприятия в регионах, президентские выступления в полном виде не публикуются (кроме кремлёвского сайта) и не цитируются взахлёб. Победные рапорты редки, а остро-критические, даже хулительные статьи и выступления на ТВ – в изобилии. Очевидно усиление борьбы с коррупцией, повышается её потолок. Имена тех, кто осуждён или арестован, известны, хотя работа предстоит ещё серьёзная.

Все достижения страны, как и неудачи, связаны с именем Владимира Путина. Он в Кремле уже 17 лет, но пока не воссоздалось ничего похожего на былые трагикомические культы. Победит он на выборах или нет, но у него есть основания остаться в памяти благодарных потомков личностью, достойной новой, свободной и демократической России.

Эффективная экономика или чрезмерная религиозность?

Вадим Кирпичёв, публицист

Полвека, особенно с брежневских времён, череда самообманов преследует нас. Всё тот же цикл: застой–кризис–застой. Уменьшается наша доля в мировой экономике.

Что мешает? Да, сложился определённый базис, строй, который в конечном итоге определяет производительность труда, хотя рост пока невелик. Есть политическая надстройка – для России годится только крепкая вертикаль, благодаря чему страна держится. Но нужна и сверхнадстройка в виде национальной или цивилизационной идеи. Сейчас у нас нет чётко сформулированной, охватывающей всё и вся национальной идеи, необходимой для собственного развития и защиты от планов Запада по расчленению нашего государства. Вместо этого народу предлагают некое квазирешение в виде возрождения православия и определённой опоры на ислам. Политические резоны ясны: исламские субъекты Федерации дают власти большой процент голосов.

Но совместима ли чрезмерная христианизация-исламизация с современной эффективной свободной экономикой?

Среди пятнадцати стран с наивысшим ВВП нет ни одной исламской. Это своего рода приговор исламу в частности и чрезмерной религиозности вообще в современном мире. Избыточная религиозность, как показывает опыт, несовместима с эффективной экономикой, ещё и поэтому Запад, по сути, подчинил себе многие исламские страны. Подобный разгром пытается учинить и нам.

После холодной войны остатки СССР оказались на периферии Пакс Американо. Для США РФ по сей день – недобитый Советский Союз. Как про­игравшим, нам первым делом навязали неэффективный строй, бросили в прошлое. А идейный застой обычно сопровождает застой экономический. Если у строя нет будущего, идейную защиту он ищет в прошлом – православие, ислам, избранные места из советского социализма.

России нужен обращённый в будущее новый цивилизационный проект. Невозможно сражаться за достойное будущее, вооружившись щитом из Средневековья или ракетами советской закалки.

Что делать? Ответ просматривается. Эффективная экономика – это социальное рыночное хозяйство с максимально свободной конкуренцией и постоянной, системной борьбой с коррупцией. Существенный пересмотр устройства экономической жизни с учётом и прошлого опыта и современных реалий. Строй чиновно-олигархического капитализма считался обречённым ещё в начале ХХ века, во времена Джека Лондона и его «Железной пяты». Родимые его пятна – низкая производительность труда и системная коррупция. А мы за него всё ещё держимся.

Для выживания и расцвета России необходим эффективный экономический строй плюс прогрессивная, не религиозная национальная идея, с крепкой социальной и этической основой.

Пока же нас ненавязчиво уверяют: нынешний чиновно-олигархический строй способен на модернизацию, реальное развитие, а не только на слова-слова. Твердят, что власть ведёт нас «вперёд», а мы видим бег трусцой. Вместо национальной идеи – пустое место. За четверть века недокапитализма, как его порой называют, Россия потеряла 2000 заводов, фабрик и уникальных производств. Зато построено и отреставрировано около 2000 мечетей и храмов. Для проигрывающей цивилизации это логичная рокировка. Если нет политической воли для модернизации, надо подданных утешать.

Нужно идти путём горькой правды

Его звезда взошла на литературном небосклоне в начале 60-х годов ХХ века. Роман "Горькие травы" стал во многом принципиально новым произведением и по содержанию, и по форме. А в романе "Судьба", увидевшем свет в 1973 году, зазвучала ставшая в последствии основной для творчества писателя тема - отношения власти и народа. О том, насколько эта тема была близка и понятна самому народу, можно судить по тому, что в 70-х годах снятая по мотивам П.Л. Проскурина кинодилогия "Любовь земная" - "Судьба" стала лидером общенационального кинопроката, а "Судьба" и второй роман-трилогия "Имя твое" в течение нескольких лет лидировали в библиотечных рейтингах СССР.

Эта главная для писателя тема была развита в третьем романе-трилогии "Отречение". Роман этот оказался пророческим: в нем писатель предугадал отчуждение народа от власти, которое так трагически проявилось в событиях 1991 года.

В последнее десятилетие своей жизни Петр Лукич необыкновенно много работал, по большей части в Твери. Здесь были написаны романы "Седьмая стража" и "Число зверя", повести "Аз воздам, Господи" и "Мужчины белых ночей", вторая часть автобиографической повести "Порог любви", многочисленные рассказы, удивительные по своей тонкости и глубине образов поэтические произведения. И при этом - острейшая злободневность и актуальность!

Будучи на вершине писательской славы, Петр Проскурин обращается к самым острым, самым животрепещущим вопросам современности, высвечивая грозные черты нарастающего день ото дня общественного неустройства: разрыв между словом и делом, засилье краснобайства, казнокрадства, социальной коррозии. Писатель-патриот идет путем правды, какой бы горькой она ни была.

Страстное желание понять, что происходит с русским народом, с Россией, а главное, что такое народ, в данном случае - русский народ, денно и нощно преследовало Петра Проскурина, пронизывало его прозу последних лет жизни. В одной из наших бесед он признавался мне: "Это очень сложный вопрос, больной для всякого мыслящего человека. Потому что, на мой взгляд, русский народ, то ли в силу своей исторической судьбы, то ли в силу каких-то непонятных обстоятельств, как народ, по сути дела, перестал существовать. Это очень тяжелый вывод".

Тем не менее, даже в самых трагических своих произведениях, написанных на рубеже тысячелетий, Проскурин попытался отыскать те образы, с которыми он связывал надежды на будущее, на прорыв, на возрождение русского духа. И всегда эти образы были связаны с борьбой против власти, борьбой активной и бескомпромиссной.

Взвихренность, неуспокоенность, мятежность с особой пронзительностью звучат со страниц сборника прозы "Аз воздам, Господи".

Рассказ "Свидание с собой " сразу обращает нас к нынешней действительности с ее "свинцовыми мерзостями". Прошедший "Афган и Чечню", главный герой рассказа Гоша видит их на каждом шагу в родном городе, столице России. С болью в сердце и ожесточением слушает он откровения соседки, сердечной подруги своей умершей матери: "Сейчас даже но-шпу купить - половина моей пенсии... Никак не нажрется наш всенародный, чтоб он подавился нашим горем! А я еще, дура старая, за него голосовала, горло драла! Всех одурманил... гляди-ка, мол, свой в доску! Простить себе не могу..."

Реальность сегодняшнего дня во всей наготе своей встает перед израненным и едва оставшимся в живых Гошей. Видит он первопрестольную в зазывной рекламе чуждых России казино и иных "вертепов". Видит он и "зримые плоды" "дерьмократии", пестуемой "всенародно избранным" и его камарильей, - "однорукого" мальчика-нищего (он имитирует свое убожество), сидящего в конце подземного перехода на грязной подстилке. И вдруг (вдруг ли?) между этим маленьким нищим и бывшим офицером, уволенным в запас после взрыва чеченской мины "по пожизненной инвалидности", установилась какая-то больная и необходимая связь, и она прорастала с каждой новой встречей все глубже, подчас становилась неодолимой, пронзительно сквозящей, мучила Гошу, и он не знал, что это такое.

Еще совсем недавно боевой офицер, защитник России, он принимает бескомпромиссное решение стать покровителем мальчика, эксплуатируемого как побирушка и крепостной, мафиозным жлобом, шикарно одетым, вооруженным и ездящим на иномарке. Тайно оберегаемый посторонним дядей мальчик бросается убивать "хозяина", когда тот схватился в смертельном поединке с Гошей. Закабаленное детство ринулось защищать доброту.

Концовка рассказа - ясный и недвусмысленный прогноз. Увидеть Россию, поруганную ее недругами, снова державной, единой и непобедимой доведется если не Гоше, то Ваньке (так, оказывается зовут мальчика-нищенку) - это уж точно. В том убеждают слова маленького мстителя, завершающие рассказ: " Я не маленький! Вы меня еще не знаете... да!"

Повесть "Аз воздам, Господи" являет логическое продолжение отмеченного нами выше. Будучи талантливым и совестливым писателем, искренне любящим Россию, главный герой Тулубьев не приемлет все то, что творят сокрушители и растлители.

Сосед по подъезду, преуспевающий "новый русский" опасается "тлетворного" влияния Тулубьева на своего сына-подростка, тянущегося к светлому и праведному писателю. И здесь, в этой повести П. Проскурин сводит в диалоге людей, коих можно определить так: "небо" и "земля", "свет" и "мрак":

"- Сознавайтесь, Родион Афанасьевич, - пытается убедить прохвост Тулубьева, - ваш прекраснодушный и романтический мир разрушился, исчез. Россия теперь другая, теперь главное в России - деньги. Это и сила, и власть...

- Ошибаетесь, господин Никитин! - покачал головой Тулубьев. - Россия... сейчас она в глубоком помрачении, но это, поверьте, обязательно пройдет. Вы слишком много на себя берете. Не нами было сказано: "Аз воздам!"... Так было, так будет всегда: "Аз воздам!" Ну а если все повернется по-вашему, то это будет уже не Россия, а нечто иное".

"Цена человеческой жизни" - ничто для "новых бесов", наводнивших Россию, грабящих ее, растаскивающих награбленное по своим многоэтажным и многомерным преисподним. "Господин" Никитин, не отягощая себя даже проблеском мысли о суде Господнем, по-своему разрешает намечающийся союз писателя-патриота и своего смертельно больного сына Сережи. Трагичность ситуации усиливается тем, что убийство Тулубьева происходит в тот самый момент, когда он узнает об исполнении своей самой сокровенной мечты - рождении внука: "Тулубьев расправил плечи, и в тот же миг тяжелая пуля, вылетевшая из мрака, точно ударила ему в середину лба и, выходя, выломила рваный кусок кости из затылка. Время вспыхнуло, рассыпалось и погасло. Вздернув руки, он обвис на решетке балкона, в одно мгновение разделившей два несовместимых, взаимно исключающих и непрерывно переливающихся друг в друге мира".

В рассказе "Тихая пристань" П. Проскурин поначалу настраивает читателя на "глоток кислорода" после удушающего смрада, заполнившего русскую действительность: "Под карниз дома привычно и ловко метнулась ласточка, повисла на уже наметившейся на фронтоне подковке будущего своего гнезда, добавила в постройку еще один комочек грязи, разгладила его клювиком, радостно щебетнула и вновь умчалась за новой порцией материала - время не ждало, и птичьих хлопот впереди было хоть отбавляй - и гнездо построить и выстелить его изнутри пухом да сухими травинками..." Намеренно прерываю фразу, ее продолжение снимает ту умиротворенность и душевное равновесие, что сопровождали Кузьмича, героя рассказа, "пытливым взглядом" окинувшего свое хозяйство, наблюдавшего за действиями пернатых зодчих.

"Пытливым взглядом" Кузьмич, простой труженик, на каких всегда держалась и сейчас еще чудом держится Россия, охватывает не только свой небольшой дом с балкончиком в сад, но и смотрит далеко окрест. Вновь проследив за стремительным полетом ласточки, наш герой и не хотел, но задержался взглядом на сказочном дворце в четыре этажа, "возникшем перед изумленными жителями поселка... как бы во сне, вроде бы за одну ночь".

И не вина, но беда Кузьмича, что его домишко, как то ласточкино гнездо, слепленный "по крошке" за долгие годы, оказался помехой для этого самого сказочного дворца: именно через него должен пройти парадный въезд в усадьбу "в мавританском стиле". А что дальше? Вроде повезло Кузьмичу: уже и дом отгрохали взамен его "гнездышка". Есть в том доме подвал, мастерская, газовая колонка, горячая вода, туалет кафельный. Короче говоря, "тихая пристань", по словам "нового хозяина жизни".

Проскурин вновь обращает внимание читателя на то беззаконие, что творится в больших и малых городах России, на то, как растаскивается, разворовывается, вывозится за границу народной ее достояние. И делается все с ведома и согласия властей предержащих аж до самого верха. Вот он, "новый нерусский", представленный нам бабкой Натальей, женой Кузьмича: "Слышь, Степан, опять этот ирод, Колька Голованов. Слышь, не перечь ты ему, у него, говорят, вся область в кулаке, у него, говорят, сам областной прокурор в кумовьях ходит, вроде у него какая-то алмазная труба в Якутии в кармане. Он, говорят, к самому Бориске Ельцину дверь ногой открывает - бац выступком, и все тебе. А раз народ говорит, так оно и есть. Слышь, может, согласиться? Ну его к лешему, дожить спокойно не дадут..."

И вдруг что-то непонятное произошло с Кузьмичом, он вдруг вспомнил о своих орденах и медалях "а их было ровно одиннадцать", он долго рассматривал их, и неожиданное решение, непонятное пока читателю, принимается безотлагательно: "Кузьмич неожиданно подхватился и, повеселевший, чем окончательно поверг жену в недоумение, к вечеру уехал в Москву... Вернулся он только на третий день, молчаливый, осунувшийся... спустился в мастерскую. Оглядевшись, он достал из внутреннего кармана куртки тяжелый сверток, полюбовался новеньким вороненым пистолетом, загнал в него десятизарядную обойму, с удовлетворением подбросил еще раз на ладони и, вновь завернув в промасленную бумагу и тряпицу, спрятал в потаенное пространство между слесарным шкафчиком и стеной, где у него всегда теперь хранились на всякий случай самые дорогие и нужные инструменты".

Нет, не уступит Кузьмич, не уступят такие, как он, построенного и завоеванного своей жизнью! В этом убеждает нас концовка рассказа: "...Зашелестел крупный косой дождь, и следом рванул шквальный ветер, Кузьмич почувствовал, что его сбивает с ног какая-то бешеная шалая сила, но устоял, с места не сдвинулся, лишь подставил лицо хлынувшему с неба потопу".

Сам Петр Проскурин о книге " Аз воздам, Господи" говорил следующее: "В ней я размышляю о том, что сейчас происходит с нашим обществом, с нашим народом. В общем-то, оптимизма у меня там мало. Я, не желая что-то предрекать, хочу сказать, что предстоит очень и очень трудный период русской жизни, русского пути. Слишком глубоко зашло разрушение. А спасение только в осознании своего национального пути, своего национального характера. Спасение придет только тогда, когда русский народ осознает себя историческим народом, как это было раньше, и чего попытались его лишить".

Пётр Майданюк,

кандидат филологических наук  член союза журналистов России

О несуетности писательских поисков и тревоге за судьбу планеты

Имя прозаика Петра Лукича Проскурина (1928–2001) в особой рекомендации не нуждается – его своеобразной визитной карточкой стала знаменитая трилогия о судьбе России: романы «Судьба», «Имя твоё», «Отречение». Могучую эпопею, включившую в себя историю русского народа за весь ХХ век (брежневско-ельцинские времена ярко охарактеризованы в другом талантливом романе «Число зверя», 1999), полюбил всесоюзный читатель и любит до сих пор всероссийский, о чём нагляднее всего говорят пиратские издания последних десятилетий, мгновенно исчезающие с прилавков книжных магазинов.

Эти романы, а к ним необходимо добавить и такие произведения, как «Чёрные птицы», «Седьмая стража», другие повести и рассказы, были впервые опубликованы в популярном тогда журнале «Москва», где я заведовал отделом поэзии и был одним из членов редколлегии. В нередких беседах со мной он всегда с чувством благодарности к коллективу редакции вспоминал о трудностях прохождения его произведений через цензуру.

Вот некоторые из моих дневниковых записей:

«25. X. 84. Главлит всё-таки снял роман Проскурина, и пришлось ставить вместо него Л. Карелина. Большая потеря!

10. Х. 85. Рассказал ему о Циолковском – для него это было новостью. Обещал ему дать почитать «Монизм вселенной» и беседу с выдающимся учёным Чижевским.

Беседовали вначале о его прозе «Порог любви», который так обкарнали, что и мне видны провалы в повести. На этот раз говорили о творчестве малоизвестного Всеволода Никандровича Иванова.

14. III. 87. Давно не было такой вязкой недели на работе: трудности с публикациями… Дозвонился до Проскурина (договорились беседу перенести на конец моего отпуска). Пётр Лукич тяжко дорабатывает третью часть «Судьбы»...

Петра Лукича можно охарактеризовать одним словом: защитник. Всё творчество народного заступника было обращено к людям, хотя для светского общения он был трудным человеком. А разве можно говорить правду о настоящем положении русского народа и улыбаться? Не для него были правила моветона. И речь его была тяжёлой от ночных раздумий и горечи несправедливости, ощущаемой русским народом – тягловым народом. Как можно гулять и пировать на банкетах, когда многие ложатся спать голодными. Разве сейчас не актуальны слова Пушкина, сказанные по другому, но всё равно юбилейному поводу: «Праздников будет на полмиллиона. Что скажет народ, умирающий с голоду»?

Конечно, Пётр Лукич был человеком тяжёлым для лихих объятий. Не помню случая, чтобы он кидался кому-то навстречу, обнимал, похлопывая по плечу. Чувствовалось, что он в своей жизни столько встретил ядовитых стрел недоверия и зла, что его сердцу надо было убедиться в неподлости улыбки, в честности объятия, в ясности намерений…

Оттаивал он долго. Зато, когда видел родное, дружеское лицо, то глаза его распахивались навстречу, и строгая улыбка, чуть виноватая за строгость, обдавала тёплой волной приязни.

Он был крупным человеком, не скорым на любезность. Если что-то ему не нравилось, он мог быть и резким. Помню, в 1995 году мы Петром Лукичом проводили литературный вечер, посвящённый Лермонтову, в Пятигорске. В застолье Иван Иванович Никишин, глава города и мой добрый друг что-то сказал Проскурину неудачное. Пётр Лукич резко ответил ему и встал из-за стола. Мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы восстановить мир и доверие.

Начало нового тысячелетия Проскурин отметил выходом в свет книги «Мужчины белых ночей» («Роман-газета», 2001), которая включала в себя семь маленьких повестей, чутко отразивших фактологические и духовные изменения в нашей жизни, что позволяет сказать о Петре Лукиче не только как о талантливом, но и остросовременном прозаике. И в новых произведениях писатель оказался верен своей природе: живописать только правду, пусть и горькую, о радостях и страданиях своего народа, из глубины которого он вышел. И поразительна та мощная, неподкупная сила, с которой он встаёт на защиту исторических ценностей родной земли от разграбления…

Мне близко творческое поведение Петра Лукича Проскурина: и несуетность его писательских поисков, и озабоченность судьбой родного народа, и продолжительное, с годами всё более углубляющееся исследование русского характера во всём его многообразии, и редкостное умение сразу отличить видимое, кажущееся от подлинного, и обострённое чувство современности, и тревоги за судьбу планеты... Далеко не всё из того, о чём мы с ним неоднократно говорили, зафиксировано в публиковавшихся мной беседах и мною расшифровано… Ниже приводится ответ Петра Лукича на мой вопрос о влиянии жестокой войны на его раннюю юность. (Я и сам в начальном детстве испытал горечь фашистской оккупации.)

«Безусловно, война потрясла, затронула много и многих. Возможно, война и заставила писать. Ещё мальчишкой я пробовал писать стихи, стремился что-то выразить, убежать от того, что делалось вокруг меня в оккупации, – а было мне тринадцать-четырнадцать лет, – пытался создать свой отдельный мир. Иначе не выдержал бы. И именно в этом искусственно создаваемом мире и уцелела моя душа. Если же брать судьбу своего народа, то его бытие и побуждало к глубоким раздумьям. Почему всё так происходит, почему столько неблагополучия? Такой вопрос возникает, наверное, тогда, когда человек достигает определённого уровня культуры, когда он в состоянии философски осмысливать жизнь. И появляется тогда желание понять, что такое народ, куда он идёт? Как говорят, зачем и откуда?»

Первый свой роман «Глубокие раны», малоизвестный читателю, написал он на Камчатке, куда приехал после прохождения армейской службы. Произведение про оккупацию, о борьбе подпольщиков, с детективным сюжетом. Но язык был, конечно, орловский. Это тот орловский языковой куст, из которого вышла вся наша великая литература.

«Да, Орёл, Брянск, Смоленск, Тула, Калуга – это огромный языковой заповедник. И ныне так, хотя теперь перво­зданную, самобытную речь можно услышать по большей части на редких базарах, в глубинке, в Брянских лесах, которые также, к огромному сожалению, начинают усыхать. Однако язык тот сам по себе удивителен! Когда я замыслил писать свою эпопею? И почему эпопею? Да потому что хотел исследовать в ней, что произошло с русским народным характером, что дала ему революция и к чему привела со временем. И я понял, что на Дальнем Востоке об этом не напишу, поскольку мне не хватает языка. Пришлось вернуться в Орёл и окунуться там в речевой океан. Никто не разговаривает так, как сам народ. Мы здесь дискутируем о том, что гибнет язык... И всё же язык не может, наверное, ни погибнуть, ни возродиться. Он постоянно в развитии. Конечно, язык – это народ, а он расселён на большой территории и имеет свои особенности…»

Возможно потому, что я не был на похоронах Петра Лукича (мы с выдающимся литературоведом Михаилом Лобановым находились в это время в Западной Сибири на совещании региональных писателей), я до сих пор не ощущаю его буквальной смерти. Только закрою глаза, как передо мной появляется его крупное лицо, широкая грудь в кожаной куртке, вновь ощущаю сильные руки, которые обнимают меня, когда мы расстаёмся у станции метро... Помню, что я обернулся и успел увидеть, как он, мягко проходя сквозь толпу, двигался к массивным дверям подземки. Его голова была хорошо заметна, и я физически улавливал тёплые волны, шедшие от его разгорячённого движением тела.

В своих раздумьях я часто разговариваю с Петром Лукичом. И в этом нет ничего странного. У меня сохранилось несколько диктофонных кассет с записями интервью – и не одного! – с писателем начиная с 1987 и по 2001 год. Я включаю их и расшифровываю, и у меня возникают новые вопросы, на которые он отвечает… Только на этот раз наша беседа не записывается мной. Но в памяти моей наш разговор, а иногда и полемика, сохраняется надёжнее, чем на высококачественной магнитофонной плёнке.

На сороковины Петра Про­скурина «Литературная газета» по инициативе Юрия Полякова опубликовала моё «последнее интервью» с писателем.

Это был ноябрь 2001 года. А уже через три месяца прошли первые «Проскуринские чтения». В апреле 2002 года известные писатели Владимир Карпов, Михаил Алексеев, Егор Исаев и ваш покорный слуга примчались в Тверь на открытие памятной доски Петру Лукичу. 22 января 2003 года Брянск гостеприимно принимал (на 75-летии Проскурина) Егора Исаева, Виктора Петелина и меня. Вечера, встречи прошли очень хорошо благодаря доброй помощи губернатора Брянской области Юрия Лодкина.

А вскоре, 25 февраля, в Доме литераторов состоялся большой вечер, посвящённый знаменитому русскому писателю, в котором участвовали Юрий Бондарев, Евгений Матвеев и Зинаида Кириенко… эти имена много значат для общественной жизни русского народа.

И везде многие годы инициатором благородной памяти выдающегося писателя были светлый ум и добрые руки любимой супруги Петра Лукича Лилианы Рустамовны. Вклад её в сокровищницу памяти мужа неоценим и требует отдельного разговора.

Когда я однажды спросил Петра Проскурина, какие образы из созданных им произведений являются самыми близкими авторскому сердцу, то один из последних народных летописцев твёрдо ответил: «Захар Дерюгин и жена его. В них раскрыта суть органического оптимизма русского народа».

Заявление Совета православной патриотической общественности в год юбилея А.И. Солженицына

Совет православной патриотической общественности – общественная организация, учреждённая в мае 2017 года по инициативе философа, историка, политического и общественного деятеля Виктора Аксючица и клирика Русской православной церкви протоиерея Всеволода Чаплина. Среди тех, кто поставил свою подпись под декларацией СППО, – несколько десятков российских политиков, бизнесменов, деятелей культуры и журналистов.

Как известно, нынешний год объявлен в России годом Солженицына. Однако эта объективно совершенно оправданная и естественная позиция властей, отдающих справедливую дань памяти великому русскому писателю, встречает ожесточённое противодействие в немногочисленной, но необычайно активной группе нашего общества. В последнее время развязана беспрецедентная кампания травли, клеветы и поношений Александра Исаевича в среде радикальных защитников коммунистического прошлого, претендующих ныне на роль «мейнстрима» в общественном сознании России. При этом если материалы многочисленных научных семинаров и конференций, посвящённых творчеству писателя, в которых оно подвергается спокойному, скрупулёзному и объективному анализу (что вовсе не исключает здоровой критики тех или иных его воззрений), доступны лишь узкому кругу специалистов, то поверхностные публикации ненавистников, что не удосужились хотя бы внимательно прочитать то, что они берутся критиковать, публикуются массовым тиражом. Всевозможные разоблачители Солженицына просто бравируют тем, что знакомство с творчеством объекта их клеветы и поношений в лучшем случае поверхностно, а по большей части отсутствует вовсе. Некоторые прямо заявляют: «Солженицына не читал (кроме нескольких коротких рассказов и статей) и не собираюсь, однако мнение своё выскажу».

В основе этой кампании – несколько абсолютно лживых пропагандистских клише, кочующих из одной публикации в другую. Главное «обвинение» заключается в том, что писатель якобы сознательно солгал, на несколько порядков преувеличив цифры репрессий советского времени. Между тем всем хорошо известно, что для политического режима СССР была характерна, по сути, полная информационная закрытость, особенно в таких «щекотливых» вопросах. Поэтому, не имея доступа к архивам, все, кто занимался подобными темами, были вынуждены пользоваться косвенными источниками, косвенными методиками подсчёта. Так и Солженицын в книге «Архипелаг ГУЛАГ» ссылался на эмигрантского статистика, профессора И.А. Курганова, сопровождая эти ссылки всеми естественными в таких случаях корректными оговорками: «Мы, конечно, не ручаемся за цифры профессора Курганова, но не имеем официальных. Как только напечатаются официальные, так специалисты смогут их критически сопоставить » . И т.д. («Архипелаг ГУЛАГ», т. 2, ч. 1, гл. 1 «Персты Авроры»). Обвинять того, кто в силу не зависящих от него причин не имел доступа к архивным данным, в том, что он в данном случае не пользовался архивами и допустил фактические неточности, преувеличения, отождествляя последние с сознательной ложью – так демагогически могла работать только советская пропаганда и её нынешние наследники. (Подробно данный вопрос разобран в большой статье Виктора Аксючица http://www.stoletie.ru/territoriya_istorii/zhit_po_lzhi_chast_1_752.htm «Жить по лжи?» .)

Не лучше и другое расхожее обвинение в том, что якобы писатель «призывал американцев сбросить атомную бомбу на Советский Союз», когда из художественного контекста вырываются отдельные высказывания, по сути – реплики, которые абсолютно безграмотно либо сознательно злонамеренно отождествляются с личной позицией автора, создававшего художественные произведения, видимо, слишком сложные для постижения нынешними хулителями одного из столпов русской литературы.

Обличители писателя не ограничиваются этим, но пытаются оболгать и дискредитировать его личность, обвиняя то в дезертирстве, то в том, что он «сам себя посадил» (то есть спровоцировал свой арест в феврале 1945 года), а также в «стукачестве». (Историю своей так называемой вербовки органами он, как известно, сам честно изложил в «Архипелаге»). Эта «версия» в своих ключевых моментах базируется на старой фальшивке Т. Ржезача, выполненной ещё в 1975–1976 гг. по заказу КГБ – в его известной книге «Спираль измены Солженицына». Ничего более талантливого и оригинального нынешние «борцы за правду» придумать не в состоянии. (Подробности изложены во http://www.stoletie.ru/territoriya_istorii/zhit_po_lzhi_chast_2_787.htm второй части упомянутой статьи Виктора Аксючица.)

Люди, объявляющие себя носителями «советской», а точнее – коммунистической исторической правды, договариваются до того, что ленинско-сталинские, большевистские репрессии, многолетнее жесточайшее угнетение народа России либо вообще являются вымыслом, либо не имеют никакого значения в истории нашей страны, неважны для осмысления уроков недавнего прошлого. Любое напоминание о ГУЛАГе, о жертвах бесчеловечной коммунистической системы объявляется достоянием «либералов», врагов исторической России, невозможным для «патриотов», для патриотической мысли, а сам патриотизм мыслится этими людьми лишь как сугубо советский, как «коммунопатриотизм», или национал-большевизм. (Используется весьма характерный лукавый слоган «Каждый антисоветчик – русофоб».) При этом тоталитарный строй ленинско-сталинского времени упорно отождествляется с неким высшим «гуманизмом», который, по мнению таких авторов, и есть подлинное выражение христианства. Таким образом, по нашему убеждению, вполне очевидно, что яростное отрицание всего солженицынского наследия является в данном случае лишь предлогом для весьма агрессивного внедрения в общественное сознание неких причудливых представлений, носящих в лучшем случае типично сектантский характер. Приходится признать, что мы имеем дело не с тщательно продуманным и связным мировоззрением, но с неким набором не проясненных мировоззренческих предпочтений, фобий и комплексов – порождением сознания, травмированного распадом СССР, причины которого приписывают не внутренним изъянам самой советской системы, а в первую очередь «заговору либералов и диссидентов» при поддержке внешних врагов России. Никак не отрицая наличия «заговора», носившего в первую очередь всё же внутренний характер (главным субъектом его были определённые круги самой советской номенклатуры), не можем не заметить, что обрушение СССР было бы невозможно, если бы кричащие противоречия внутри самой системы отсутствовали.

Если публицисты неосоветской направленности, считающие себя интеллектуалами, высказывают подобного рода суждения в периодической печати и на различных ресурсах интернета, то лишённые сколь-либо вменяемого представления об истории молодые ученики этих публицистов переходят уже к практическим действиям, осуществляя разного рода кощунственные акции по осквернению памятников писателю. На очереди – столь ненавистные коммунопатриотам мемориалы жертвам репрессий.

Кому и зачем нужна эта кампания? Является ли она спонтанной или тщательно спланированной и подготовленной? Думаем, что, как чаще всего бывает, имеют место оба фактора. Совершенно понятно, почему главным произведением Солженицына (кстати, вслед за пресловутыми «либералами») объявляют именно «Архипелаг ГУЛАГ» со свойственными ему по упомянутым выше причинам преувеличениями и неточностями. (Такая постановка вопроса аналогична тому, как если бы кто-то, критикуя роман Л.Толстого «Воскресение», среди творческого наследия писателя вовсе не упоминал бы ни «Войну и мир», ни «Анну Каренину».) Организаторы неадекватной и злобной травли Солженицына стремятся дискредитировать его для того, чтобы как можно меньшее число людей обращалось к главному труду писателя – эпопее «Красное колесо», чтобы никто не вздумал, опираясь на историософскую концепцию Александра Исаевича, осмыслять уроки русской революции, без чего выход из кризиса и исторического тупика для современной России невозможен. Поэтому буквально с пеной у рта распространяется грубый и анекдотичный, но, к сожалению, работающий вымысел: «Солженицын никогда не работал в архивах, он ничего не понимает в истории, уберите Солженицына от истории». Если писатель по не зависящим от него причинам не имел доступа к архивам в период работы над «Архипелагом», это не означает, что он вовсе никогда не пользовался архивами; «Красное колесо», «Двести лет вместе» и другие крупные произведения во многом основаны именно на многочисленных архивных данных. В последнее время всё чаще вспоминается прижизненное высказывание писателя: «Обо мне лгут, как о мёртвом».

В итоге формируются новые фантомы в восприятии и трактовке российской и советской истории, новые «идеологические мании». Наслоение друг на друга разных слоёв исторической лжи (в чём по принципу «держи вора» обвиняют как раз того, кто посвятил всю свою жизнь последовательному и упорному разгребанию этих слоёв) окончательно закрывает для нашего народа возможность исторического опамятования, возрождения органичных для нас форм жизнеустройства, открывает путь для новых фантомов сознания, грозящих завести нас в окончательный исторический тупик, делает весьма проблематичной возможность национального возрождения. Вместо спокойной дискуссии о нашей давней и недавней истории продолжается старательное и кем-то явно инспирированное замазывание её белых пятен. И если во времена либерального оплёвывания это замазывание осуществлялось по преимуществу чёрной краской, то теперь её цвет приобретает всё более красный оттенок.

Мы знаем, что мысли Солженицына, его творчество по-своему интерпретируют и либеральные разрушители России. Иногда его имя пытаются использовать для оправдания действий наших исторических недругов, для зашиты тех, кто кощунственно относится ко всему лучшему в нашей истории, к святыням России. Подчас Солженицына вспоминают, чтобы оспорить право и долг законной власти бороться с заговорами и революциями. Однако писатель всегда выступал против них. Он был настоящим патриотом своей страны. Неслучайно он критиковал западный подход к ней. Неслучайно он в неё вернулся. Неслучайно он был горячим сторонником её самобытности, самостоятельного пути нашего народа в истории. Солженицын любил свой народ – но не боялся говорить о его исторических грехах, как и о преступлениях против него. Вот почему нельзя отождествить писателя с какими-либо враждебными кампаниями внешних сил по отношению к России. Он не омрачил свою совесть участием в них.

Объявить же идею национального покаяния происком «врагов» России, а тоталитарный коммунизм – высшим проявлением христианства – что может быть дальше от конструктивной идео­логии национального возрождения! Мы убеждены, что в Год Солженицына, когда исполняется сто лет со дня его рождения, необходимо на государственном уровне поощрять серьёзное научное изучение его творческого наследия, прежде всего эпопеи «Красное колесо», что неотделимо от осмысления уроков революции, столетие которой мы отмечали в минувшем году, и Гражданской вой­ны, в столетие начала которой мы входим. Именно адекватное усвоение этих уроков вместе со знаменитым призывом Александра Исаевича к «раскаянию и самоограничению», а вовсе не искусственное возгревание национальной гордыни есть залог возрождения великой страны, вовсе не сказавшей ещё своего последнего слова в истории.

Совет православной патриотической общественности

Глобализация не помеха национальной идентичности

Путешествовать и учить языки – самый лучший способ диалога между странами, считает полномочный министр, временный поверенный в делах посольства Испании в России г-н Игнасио Гарсия-Вальдекасас.

– Господин полномочный министр, вы выросли в Гранаде, учились в Мадриде и при этом знаете и любите «ЛГ». Как так получилось?

– Впервые я познакомился с «Литературной газетой» 30 лет назад, когда изучал русский язык. Наш преподаватель приносила газету как образец грамотной, красивой, современной русской речи. Через «ЛГ» изучались и понятия русской культуры, и национальная культурная картина мира. Я рад, что газета сумела пережить сложности перестройки и продолжает существовать, поэтому мне особенно приятно дать вам интервью.

– Как человек, владеющий шестью языками, в чём вы видите ценность национального языка?

– Мигель Унамуно говорил: «Пока народ будет говорить по-испански, он также будет думать по-испански и чувствовать по-испански», – так можно сказать о любом языке. Это выражение культуры, мировоззрения, шкалы ценностей, поэтому изучение языка – это изучение народа и его менталитета, образа жизни и логики. Русский, такой прекрасный язык, является выражением прекрасной души русского народа.

– В конце 70-х годов Испания стала участницей практически всех региональных организаций Латинской Америки, что способствовало и распространению испанского языка. Как это отразилось на литературе?

– Язык – это проводник культуры. Сегодня испанская литература переживает креативный и уникальный момент творческой трансформации и смены парадигм. В середине ХХ века произошёл бурный рост развития латиноамериканской литературы, которая стала преемницей испанской классики. А уже затем в самой Испании тоже произошёл бурный рост, катализированный латино­американской литературой. Испанский язык – наше великое богатство. Немногие осознают, какой ценностью они владеют, а ведь для 500 миллионов человек испанский – родной язык. Это, к слову, второй самый распространённый язык в мире и третий язык в интернете и соцсетях. А к 2050 г. испанский будет родным языком примерно для 30% жителей США.

– Получение знаний – такой же труд, как и раньше: нужно так же много читать и анализировать. Информация же теперь доступна в один клик. По данным Испанского государственного института исследований (Spanish government research institute, the CIS), испанцы сегодня почти не читают… Так ли это?

– Хорхе Луис Борхес мечтал о всемирной библиотеке, и его мечта сбылась – информация открыта и доступна. Но знания приобретаются путём систематизации, отбора и накопления информации – это работа. Вопрос о популярности чтения в Испании не так однозначен… Печатное дело в стране процветает. Тиражи растут и, конечно, издательские дома не будут работать себе в убыток. Есть много литературных премий, такие как премия Надаля и премия «Планета»… Они хорошо финансируются. Так, материальная часть премии «Планета» составляет около 1 миллиона евро. А ведь это тоже показатели.

– А российский автор может издать книгу в Испании? Есть ли интерес к русской культуре и литературе?

– Да, может. Издать книгу можно или получив литературную премию, или самостоятельно – перевести на испанский и отправить в издательство, а в издательстве решат: печатать или нет. Отношения между нашими странами в целом всегда развивались в позитивном ключе. Глубокое знание литературы – другое дело. В Испании изучают русских классиков, но знания эти поверхностные, недостаточные для понимания русской литературы. В России лучше знают испанский, чем в Испании русский. Думаю, это связано с той ролью, которую играла Куба, и, конечно, с туризмом: русские приезжают в нашу страну и учат испанский.

– Актуальна ли классика сегодня, на ваш взгляд, или постмодерн задаёт новые тенденции развития культуры в целом и литературы в частности?

– В современных литературных произведениях большое место уделяется переходному этапу от одних парадигм к другим. Однозначно то, что проза развивается, появляются новые тенденции. В литературе существует некое противопоставление двух миров: вымышленного и реального. Постмодерн проявляется уже не только в литературных образах (как уставший стучаться в иллюзорные двери фантазий Дон Кихот), это уже тенденция отказа от самой классики, в том числе от произведений Сервантеса, настоящий побег от действительности. Этот период очень остро критикуется. Мы видим, как уходят европейские художественные традиции. Культура кино оказывает сильное влияние на литературу, и в то же время поднимаются актуальные вопросы, требующие ответов, – в этом и состоит миссия искусства как такового, что видно в произведениях, например, Умберто Эко – яркого представителя постмодернизма в литературе.

– Как вы считаете, удаётся ли Испании сохранить национальную аутентичность в условиях глобализации? Стоит ли такая задача, и как эти процессы могут отразиться на культурном обмене между нашими странами?

– Глобализация не уничтожит аутентичность народов, я не вижу здесь опасности. Наоборот, есть опасность локализации, партикуляризма: мы видим, как появляются мелкие очаги национализма в Европе. Это так называемый эффект бумеранга, и сейчас он более опасен, чем сама глобализация. Глобализм даёт начало поиску самобытности. Россия и Испания – страны с глубокими историческими корнями. Я не думаю, что глобализация как-то скажется на нас в этом смысле… Наоборот, она приводит к большей мобильности, установлению контактов между странами, развитию туризма, который, безусловно, способствует расширению диалога между людьми. А это и есть самый эффективный способ транслирования культуры.

Я не специалист в области культуры, я дипломат, но очень люблю культурную жизнь, которая уже в советские времена была в России весьма интенсивной, бурной, насыщенной. И теперь каждую неделю я обязательно посещаю музеи, выставки, театры. Отдел совета по культуре при посольстве Испании и Институт Сервантеса делают колоссальную работу. Так, я обязательно хожу на спектакли испанских театров, которые проходят в Москве – их немного, но достаточно.

– Душа испанца XXI века, какая она?

– В XIX веке русский художник К. Коровин сказал: «Всё у испанцев, как у нас, – вечный праздник, точно никто ничего и не делает». Иными словами, социальный гедонизм и экстраверсия сохранились и в XXI веке. «Жизнь – это праздник, а каждый день – приглашение к нему», – говорит наша пословица. Испанец – это гражданин очень многогранной страны, география которой разно­образна и климат различен, а климат, конечно, влияет на образ жизни, и всё это формирует образ мышления. Это многоуровневая личность с богатым внутренним миром, с насыщенным эмоциональным сознанием – ярко проявляются любовь и ненависть, дружба и страдания, легковерие и максимализм. Испанский характер полон противоречий: это люди страсти, они концентрируют силу воли перед лицом особых обстоятельств и способны на сверхчеловеческие поступки, они спонтанны и полны достоинства. И про нас, и про русских говорят: они либо отдыхают, либо празднуют.

– Вам удаётся успешно справляться с задачами публичной дипломатии и продвижением имиджа страны: россияне очень любят приезжать в Испанию. Что бы вы посоветовали сделать в России для привлечения туристов в нашу страну?

– Для привлечения туристов нужно развивать туристскую инфраструктуру и налаживать сервис. В целом нужно продвигать позитивный имидж страны во всех каналах коммуникации, поддерживать личное общение людей через туризм, культурные центры и изучение языков. Культура способна стать ключевым фактором налаживания взаимоотношений, потенциал культуры в разы превышает потенциал экономических факторов. Россия должна приложить больше усилий для того, чтобы испанцы изучали русский язык, нужно популяризировать русскую культуру за рубежом, и уже есть шаги в этом направлении. Например, в Малаге (город на юге Испании) открылся Русский музей. Открыт Российский центр науки и культуры в Мадриде. Нужно продолжать организовывать выставки и проводить концерты: конечно, есть бюджетный лимит, но нужно помогать частному сектору и осуществлять постоянный культурный взаимообмен. Публичная дипломатия предполагает долговременные отношения.

– На ваших глазах произошло становление новой России и Европейского союза. Как интеграция Испании в общеевропейское культурное пространство отразилась на отношениях наших стран?

– Россия и Испания, как сказал Хосе Ортега-и-Гассет, это страны, расположенные на «большой европейской диагонали», очень разные по природе, климату и по традициям. В то же время русская и испанская культуры – «пограничные». Они вобрали в себя не только европейское наследие, но и дух, образ мыслей «сопредельных» народов, которые оказали влияние на менталитет и восприятие действительности. После ухода Франко произошла окончательная смена внешнеполитических ориентиров Испании в сторону европеизации. Россия для нас, безусловно, интересная, красивая, интеллектуально насыщенная страна, часть общеевропейской культуры. Российско-испанские отношения достигли нового этапа развития: сегодня сотрудничество расширяется как в двустороннем формате, так и в рамках международных организаций.

Беседу вела

Марго Субботина

„…как мы пишем карандашом, так время нами пишет“

24 января исполняется 125 лет со дня рождения Виктора Шкловского. Юбилей не круглый, но и сам юбиляр всегда предпочитал округ­лости угловатость. Знаменитая афористичность его стиля парадоксальным образом оставляла мысль открытой для продолжения, позволяя ему вновь и вновь возвращаться к уже написанному, но при этом не повторяться. Работа, продолжавшаяся 70 лет, так и не приобрела оттенка системной законченности и академической полноты, превращающей наследие учёного в часть отошедшей в прошлое истории.

Последняя прижизненная книга Шкловского «О теории прозы» в 1982 году подхватила и продолжила книгу 1929 года с тем же названием, причём выбрав из неё наиболее ранние статьи. На её последних страницах Шкловский предлагает свой сценарий финала «Дон Кихота». На похоронах Рыцаря печального образа «Дульцинея Тобосская подходит, подсовывает руку под голову Дон Кихота, приподнимает её и кладёт книгу. Книгу «Дон Кихот». «Вот мой счастливый конец, – замечает Шкловский и добавляет: – И это можно изменить, как всё на свете можно изменить». Именно это и делает автор, подкладывая под голову своей новой и последней книге собственные ранние тексты. Завершённость теории заменяется открытостью прозы, безусловность конца уравновешивается бесконечностью творческой работы.

Конечно, имя Виктора Шкловского прочно связано с деятельностью ОПОЯЗа (Общества изучения поэтического языка). Он был его организатором; его манифесты («Воскрешение слова», 1913 и «Искусство как приём», 1917) обеспечили теоретический горизонт, ставший основой формального метода; скандально узнаваемый стиль его письма будет наиболее тесно ассоциироваться с формализмом, обеспечивая последнему известность за пределами филологической науки и почти неизбежно деля читателей на сторонников и оппонентов.

Однако его фигура и тот интеллектуальный опыт, который мы можем извлечь из его текстов, не совпадает с филологическим наследием формальной школы. И дело не в том, что после опубликованной в «Литературной газете» статьи «Памятник научной ошибке» (1930), в которой Шкловский провёл – оказавшуюся пунктирной – черту под формализмом, он продолжал писать ещё более полувека. Равно как и не в том, что его богатая на события биография разорвала привычную связь между наукой и библиотекой, между критической мыслью и письменным столом. Не связано это и с широтой приложения его творческих сил. Возможно, разгадка в том, что в случае со Шкловским мы имеем дело не только с теорией или историей литературы, но с литературой как таковой.

Казалось бы, то же самое мы можем сказать и о двух главных соратниках Шкловского по ОПОЯЗу – Юрии Тынянове и Борисе Эйхенбауме. Историческая проза Тынянова и его переводы Генриха Гейне говорят сами за себя. Эйхенбаум был автором романа «Маршрут в бессмертие» (1933), повести «М.Ю. Лермонтов» (1936) и сборника «Мой Временник» (1929), изощрённо экспериментировавшего с формой литературного журнала XVIII века. Однако литература была для них ещё одной возможностью реализации интереса к истории, порой позволяющей продвинуться в понимании её глубже, чем это могла сделать наука, но никогда с ней не смешивающейся. Для Шкловского же литература была постоянным модусом его мышления и существования, позволяющим ему «брать время под руку», «отвечая давлением на давление» (как Эйхенбаум в одном из писем к нему охарактеризовал эту способность друга).

Виктор Шкловский и Сергей Михалков, 1968 г.

Фото: ИТАР-ТАСС

Литература была для Шкловского не предметом исследования и не родом искусства. Она была способом коммуникации с историей, пространством развёртывания биографии, местом, где человек встречается со временем. Обновляющая роль искусства, провозглашённая Шкловским в футуристских 1910-х годах, распространялась им и на его собственную работу, превращая пересмотр, ревизию, отказ от прежних утверждений в приём интеллектуального постоянства. «Ломайте себя о колено», «скрещивайтесь с материалом», «изменяйте биографию» – будет призывать Шкловский в своей автобиографической книге «Третья фабрика» (1926). Многие, в том числе и ученики-младоформалисты, будут воспринимать это как патетическую маскировку сдачи теоретических позиций и этического предательства. Для самого же Шкловского композиционный или ритмический слом, сюжетный сдвиг, искрив­лённый «ход коня», ошибка, неправота, личное поражение, «неустроенность» совести, «энергия заблуждения» будут признаками открытости речи, мысли и биографии навстречу историческому движению и в конечном счёте – знаком победы человека над смертью. Так что несущий на себе следы давления времени и, казалось бы, вынужденный «Памятник научной ошибке» есть не только признание в формалистских ошибках, но и признание ошибки в качестве единственно верного интеллектуального хода. Видимо, именно эту способность, принимая чужие правила, вести свою игру Эйхенбаум и называл умением «брать время под руку».

Тот же Эйхенбаум отмечал и ещё одну характерную черту Шкловского: «Он существует не только как автор, а скорее как литературный персонаж, как герой какого-то ненаписанного романа». Таких романов было создано немало. Булгаков, Каверин, Форш и многие другие сделали Шкловского прототипом своих героев. Но всё же главным автором этого романа был сам Шкловский. Причём речь идёт не столько о его автобиографической и мемуарной прозе, сколько о поэтике его бытового поведения, о биографической стратегии взаимодействия со временем. Здесь можно вспомнить один красноречивый эпизод 1918 года, когда находящийся в эсеровском подполье Шкловский, скрывавшийся от ЧК, прятался на московской квартире Романа Якобсона. На вопрос о том, что ему делать, если в квартире будет обыск, он получил короткий ответ: «А ты шурши и притворяйся, что ты бумага».

Судя по всему, Шкловский не забывал об этом совете всю оставшуюся жизнь. Думаю, во многом именно в этом и состоял секрет его творческого долголетия. Вначале переплетение истории (Первой мировой войны и революции) и литературы (футуризма) наделило текстуру его теории не выветриваемым обаянием обновления.

Затем – наложение литературы (автобиографических книг) на биографию позволило ему ускользнуть от советского репрессивного аппарата, не готового к ироничным саморазоблачениям повествователя «Сентиментального путешествия» (1919–1923), «Zoo» (1923) и «Третьей фабрики» (1926). Иначе говоря, Шкловский ускользал именно потому, что всегда был на виду. Откровенно заявляя о неблагонадёжности своего автобиографического героя, Шкловский словно заранее снимал необходимость в дальнейшем дознании. Он как будто на личном примере демонстрировал известную рекомендацию Эдгара Алана По, согласно которой, чтобы лучше всего спрятать предмет, нужно положить его на самое видное место.

Ещё позже – подённое скрещивание с разнообразным материалом (сценарии и критика, историческая и биографическая проза, мемуары, эссеистика, теория прозы и кино) позволило ему избежать исчерпанности темы и интонации новизны, несмотря на регулярные возвратные движения и повторное использование старых текстов в новых сочетаниях.

Его самохарактеристика «Я умею течь, изменяясь, даже становиться льдом и паром, умею внашиваться во всякую обувь» («Сентиментальное путешествие») может быть рассмотрена и как определение «литературности литературы», её способности изменяться и изменять, прирастать краями, переписывать финалы и начинать всё заново. М.Л. Гаспаров в своих «Записях и выписках» приводит поучительный диалог: «Сарнов сказал дряхлому Шкловскому: «Вам хорошо, вы хоть и продавались, но всё-таки имели возможность раскрыться». Шкловский ответил: «Вы говорите, как девушка матери: тебе хорошо, ты за папу выходила, а я – за неизвестного человека». За этим «неизвестным человеком» не обязательно должна стоять советская эпоха, им является время как таковое, время, которое пишет нами и с которым можно идти рука об руку, отвечая давлением на давление.

И в заключение ещё немного юбилейного. Настало время вновь перечитать автора, родившегося 125 лет назад и практически полностью совпавшего с «коротким XX веком», расположившимся между началом Первой мировой и распадом Восточного блока. На эту потребность должно ответить новое (а фактически – первое) собрание сочинений Виктора Шкловского, первый том которого только что вышел в издательстве «Новое литературное обозрение». Задачей этого принципиально нового по своей композиции собрания является попытка перечтения как мало, так и хорошо известных работ Шкловского. Помимо этого, в оборот вводятся архивные тексты и тексты, никогда не переиздававшиеся и рассеянные по разным труднодоступным изданиям. На первый том приходится более 70 таких работ. Его концептуальным стержнем является историческая фигура Революции, пронизывающая автобиографические и теоретические тексты Шкловского, его письма и рецензии, его борьбу за новую художественную форму и новые формы повседневности, его статьи о литературе и кино. Надеюсь, для завершения этого собрания не придётся ждать нового, более круглого юбилея.

Илья Калинин,

кандидат филологических наук,

доцент кафедры междисциплинарных исследований

в области языков и литературы СПБГУ

* * *

Я родился в донской степи.

На душе – голубая небыль…

И клянусь, что писать стихи

Обучался у рек и неба!

У любимой моей глаза,

Как вершины курганов, синие…

Цвет я брал у тебя, гроза!

Твёрдость брал у тебя, Россия!

Широту у пшеничных полей,

Что лежат от Цимлы до Маныча…

Черпал мудрость я у людей,

Чистоту – у тебя,

Дон Иванович!

«Астраханец» поднимет вой,

Зазвенят у затона подковы…

Я, наверно, учился у волн –

Угловатости

непокорной!

И сроднился в донской степи

С хуторами,

тропинками, хлебом… И клянусь, что писать стихи

Научился у рек и неба!

Литпремия

В Москве состоялось вручение Премии правительства России в области культуры за 2017 год. Награды удостоен писатель, ректор Литературного института имени А.М. Горького Алексей Варламов и – посмертно – ушедший в прошлом году Евгений Евтушенко.

Начался приём работ на III международный литературный конкурс «Русский Гофман»

Работы принимаются в 5 номинациях:

 поэзия (стихотворения (цикл) свободной тематики любых поэтических форм до 100 строк);

 проза (рассказы и повести свободной тематики – до 15 000 знаков);

 проза сказочная, фантазийная;

 публицистика и эссеистика (до 15 000 знаков);

 стихотворения и проза молодых авторов в возрасте от 17 до 25 лет (стихотворения свободной тематики любых поэтических форм до 100 строк, рассказы и повести – до 15 000 знаков).

Работы принимаются до 24 марта 2018 г. в электронном виде на адрес почты писателя Игоря Ерофеева eroff_iv58@mail.ru.

Дополнительную информацию можно получить на странице в Facebook «Конкурс Русский Гофман 2018», а также на сайте Министерства культуры Калининградской области: https://culture-tourism.gov39.ru

Подведение итогов конкурса и награждение победителей состоится в Калининграде, Светлогорске и Черняховске с 21 по 25 мая 2018 года.

Вспоминая Сергея Есина

Среди фигур прошлого Сергея Есина особенно занимал небезызвестный критик России маркиз де Кюстин, занимал настолько, что однажды Есин вызвал его дух из бездны, зазвал в свой кабинет и, облачившись в критический раж, прошёлся язвой иронии по современной истории державы в своём романе «Маркиз». Кого только не тронул серебряным клювом наш московский ястреб! Досталось всем – от писателей до Кремля. Ему были близки критический настрой и сатирическая злость. И его роман – сегодня об этом уже можно сказать – встал в один ряд с эпопеей Щедрина «История одного города»… Больше того, на обложке книги Есин предстал перед читателем в парике и в камзоле французского аристократа, с кружевами из узкого рукава. Облик дегустатора нравов ему был удивительно к лицу. Его роман – чертог Света и Тьмы. В нём, замечу, есть стереометрия плана, а ещё со времён Данте умение создать чертёж незримого – высший знак качества писателя.

Между тем в своём исполинском дневнике, самой длинной книге русской литературы, Есин старался держать тон летописца и гасил раздражительный соус критической кухни. Удивительно! Но в хронике нашей жизни он старался быть предельно объективным хронистом и, затронув сотни живых персон, не задевать личности. И это ему удалось. Ни одной дуэли… Читать его снайперские реплики (даже о себе), ей-ей одно удовольствие. Я как-то заметил Сергею, что всех нас будут судить по его «Дневнику», Есин довольно смеялся.

Он умел необыкновенно любить, увлекался людьми, а то, как он убаюкивал на руках, как младенца, смертельно больную жену Валю, которая умирала от тяжёлой болезни долгие годы – подвиг. И сумел её уход превратить в книгу «Валентина»… Это умение превращать любую судьбу и предмет в историю сродни дарованию Андерсена, у которого оживают под пером штопальная игла, стручок гороха, старое кресло или роза на могиле Гомера. Его две последние книги посвящены близким вещам, вот жизнь любимых вещиц на рабочем столе писателя, вот маленький шедевр «Не пишется…», где он с горькой тоской описывает хотя бы свои руки в синих жилах, следит за тем, как стекленеет на ветру бытия судьба старого человека, который теряет – каплю за каплей – дар желаний и тягу огня.

Никто из нас не написал такой книги.

Эту капель он превратил в античную клепсидру литературы.

Есин принадлежал к редчайшему типу литератора, который пьёт вместо кофе буквы и превращает строчки в марево слов… какое-то волшебство писательской мании, сад, затканный золотой кисеёй шелкопряда.

Именно марево – так он однажды сам определил существо собственной творческой манеры, вот продолжу цитатой: «Ключевое здесь для меня слово «марево», возможно, это мой метод – что-то создать, освещая предмет с разных сторон, а явление сложить из деталей».

Но самый редкий дар Есина – чувство меры.

Все мы знаем, как раздражительна творческая среда, как ревнивы и нетерпимы мы друг к другу. Увы, Россия живёт только духом раскола и взаимной вражды, только онтологией вражды мы можем охватить столь ёмкое земное пространство, так вот Сергей Есин всегда занимал центр равновесия, он равно держал в чаше правой руки, например, патриота и почвенника, а в левой – либерала и атеиста. Он ценил лишь дарование. Свой Литературный институт в пору ректорства он превратил в небосвод ярких имён, а кафедру – в коллекцию первых из равных. Таким даром – сродни гению Дягилева – он сумел расправить все шесть крыльев священного серафима литературы.

«Пиши и исполнится. Уверен», надписал он мне свою книгу.

При этом был как никто ревнив к чужому успеху, но – внимание – и раним к чужой неудаче, которой был всегда искренне огорчён. Качество современной прозы было главной заботой его бессонной души! Вот оно нужное слово: бессонницей сердца он опекал нашу судьбу.

А сколько он читал! Уму непостижимо! Есин читал в такси, читал в самолёте, читал в электричке. В его рюкзачке за спиной было три обязательные вещи: лекарства, книги и ноутбук.

…В ноябре мы вдвоём ездили в Марбург, каждое утро он стучал в номер и увлекал на прогулку. Причём всегда вверх, в гору, по узким средневековым улицам к замку! Только там он вдруг успокаивался, дышал панорамой. А ведь его сердце уже висело на алой кровавой нитке, которая оборвалась в декабре.

Там между нами мелькнула молния… «Послушай, он жив?» – вдруг спросил Сергей и назвал имя легендарного плейбоя времён моей провинциальной юности. Я споткнулся. История любви поэта к оперной диве, которую наш город носил на руках, была трагическим лакомством далёкого года. Она умирала совсем молодой. В самый разгар своей европейской славы. Особую пикантность роману поэта и певицы придавал некий московский соперник, пижон, который прилетал из столицы на вечерний спектакль в Оперу и, вручив меццо-сопрано букет роскошных роз, улетал ночью обратно… Так это был ты? Тот московский пижон? Есин отвёл глаза… ладно, проехали.

Больше мы этой темы в Марбурге не коснулись ни разу.

Он умер в дороге.

В номере минской гостиницы. Ночью. А перед сном Есин, как обычно, читал… Что именно?

Статью о Пушкинской речи Достоевского.

И последнее.

Душа бессонного Есина была сродни надзору ястреба, который парит высоко-высоко в мареве летнего неба, облетая своё подлунное царство… с земли, тот ястреб похож на маленький крестик, именно так – зорким распятием – он парил в поднебесье русской литературы… что ж, будем привыкать жить без него… первые сорок дней уже прошли.

Не пишется... Отчётливо понимаю, что прошлый роман отошёл, уже стал собственностью моих читателей, мною почти забыт, надо бы писать новый... Не пишется. Да и о чём писать? Где любовные истории, которые так легко и свободно случались и в жизни, и в романах, когда был моложе? Где новая идея, которой неизбежно должен дышать новый роман? В сознании и в душе только вопросы. Старость, она, видимо, гонит творческую тревогу, но разве обмельчала душа? Сознание, как чётки, перебирает, о чём можно было бы написать и что по-настоящему волнует. Герой настоящего классического романа должен быть, конечно, молод. А где опыт собственной молодой жизни? Она вся прошла в высокохудожественной подёнке, в библиотеках, в написании обещанных кому-то предисловий или статей и в страхе не сдержать данное слово. Ты король, что ли, или президент, чтобы слово держать? А как часто нарушали своё «честное слово» они. Но, Боже мой, как хочется новый роман! Как хочется снова поблистать и доказать всем, что возраст не помеха.

Роман «Не пишется», 2016 год

Талант, доброта и редкая, отсутствующая сегодня у всех душевная деликатность – это Сергей Есин.

Он ушёл так же «деликатно», как жил, словно стыдясь потревожить других, «отнять» у них время.

Когда в литературно-драматической редакции на Всесоюзном радио работал и руководил Сергей Есин, передачи выделялись широтой диапазона; привлекались лучшие авторы, оте­чественные и зарубежные. Подбор отличался прекрасным вкусом, Есин чувствовал сердцем заразительность и глубину автора и нужность той или иной темы.

Учившиеся в Литературном институте времён руководства Сергея Есина помнят поныне его заботу: надо студентов накормить и завтраком, и обедом, а потом уж требовать восприятия Божьих Даров и душой, и телом.

Есин в Литературном институте – это «особая» высота требований.

Для кинофестиваля «Литература и кино» в Гатчине он отбирал такие фильмы, которые нужны умам и сердцам зрителей, которые доходчивы и мудры, познавательны и одухо­творённы.

И, наконец, – «Дневники» разных и непохожих «эпох» знакомили читателя с «другой» страной, непохожей на ту, что обозначена предыдущим годом.

Он умел видеть, слышать, но совсем не умел лгать.

Обязательно читайте «Дневники» Сергея Есина и тогда вы заново откроете себя самого.

Утрата, потеря, необратимость ухода большого твоего современника отзывается болью и печалью.

Царствия тебе Небесного, Серёженька!

Лучшего проводника в пространства мысли Сергея Васильевича Рахманинова, чем Михаил Плетнёв, не сыскать. Автор интересной трилогии о Рахманинове, посвящённой пианисту, писатель Владимир Крутов проницательно заметил черты, сближающие музыкантов: «… у них много общего: сдержанный характер, несуетность, молчаливость, независимость поступков и оценок, многотрудная внутренняя творческая жизнь и, как результат этой невидимой, но тяжкой работы – совершенство творений». В чём можно было убедиться на только что состоявшихся сольных концертах Плетнёва. Он удачно, на мой взгляд, выстроил программу в разнообразии стилистических приёмов композитора. Трагическое мироощущение Рахманинова близко Плетнёву. Его рояль был в эти вечера таким открытым, ранящим, таким философичным, а знаменитые плетнёвские «piano» и «pianissimo» прерывали дыхание. Экзистенциальные состояния Сергея Васильевича были не просто удачно восприняты пианистом, они принадлежали и ему тоже, итог его непрерывающихся раздумий, собственных размышлений и опыта. И, собственно, прошедшие концерты, по сути, были размышлениями за клавиатурой – очень искренними, глубокими, даже интимными. Завершение программы первого вечера Вальсом до-диез минор Ф. Шопена было удачным и не нарушило гармонии замысла. Чтобы понять и оценить личностное присутствие исполнителя в триумвирате «композитор–исполнитель–рояль» надо хотя бы раз в жизни послушать Михаила Плетнёва и Григория Соколова.

Успешным стал сезон для российского пианиста Дмитрия Аблогина, стажирующегося сейчас в Германии. Музыкант обширной эрудиции, энтузиаст, он постоянно в поиске, и сам находит себе непростые увлечения. Сейчас – это старинные инструменты. Немецкие меломаны высоко оценили его сольный концерт на романтическом рояле 1835 года и вечер песен Фанни и Феликса Мендельсонов, подготовленный совместно с замечательной певицей, сопрано Катериной Каспер. Только что с барочным оркестром под управлением скрипачки Петры Мюллейанс Аблогин исполнил 14-й концерт Моцарта на копии моцартовского фортепиано. Немецкие критики отмечают в его игре «чуткость и проникновенность, обилие нюансов, соединяющихся в гармоничное целое и естественность его исполнительской манеры». Критик Герд Дольге пишет: «… на сцене не пытается привлечь внимание к себе, глубина прочтения пьесы сочетается у него с ясностью и точностью её воплощения». Дело за малым – услышать пианиста в Москве!

В Камерном зале Новосибирской филармонии состоялся концерт памяти французской пианистки Веры Лотар-Шевченко, которая долгие годы была солисткой филармонии. Играли лауреаты международных конкурсов Дмитрий Карпов и Лев Терсков. Приятно, что программа включала произведения, часто исполняемые самой Лотар-Шевченко. Соната № 17 Бетховена, соната си минор Шопена, Лирические тетради (ор. 47 соч. 4) Грига, Этюды-картины Рахманинова. Критик Александр Савин высоко оценил выступление пианистов, отметив, что концерт не носил формального характера, был эмоциональным, тёплым, вполне достойным воспоминания о замечательной пианистке, которую теперь уже навсегда приютил Новосибирск.

Вечная история преданности и предательства

В постановке Малого театра «Король Лир» в центре внимания оказывается вопрос умения чтить старость. Уважение к возрасту – чувство, которое не смог воспитать в дочерях слабый старик, тешившийся властью, как занятной игрушкой.

Шекспировский «Король Лир» – вечная история преданности и предательства, долга детей и родителей друг перед другом, верности идеалам и беззащитности человека в годах перед натиском молодости. Режиссёр Антон Яковлев в своей постановке говорит о слабости, одолевающей нас в старости: счастье, если опорой нам служит юное поколение, и горе – если мы становимся в тягость. Но что ещё страшнее – возмездие, навлекаемое нами на свою же голову: нелюбовь и эгоизм бумерангом возвращаются к нам, растящим детей в бесчувствии или легкомыслии.

В трактовке Бориса Невзорова Лир – большой капризный ребёнок, старик, утративший чувство реальности. Он не самодур, не властолюбец, не тиран – просто человек, не привыкший получать отказ от кого бы то ни было. Играючи делит он страну меж детьми, не задумываясь о последствиях. Так же, без глубоких раздумий, воспитывал он и дочерей. Стоит ли удивляться, что милые девочки приобрели волчью хватку? Самолюбива Гонерилья (Инна Иванова), развращена Регана (Ирина Леонова), взбалмошна Корделия (Ольга Плешкова). Старшие сёстры так приторны и фальшивы в своих речах во славу отца, что не верится, будто можно не заметить лживости каждого слова и жеста. Но самовлюблённый монарх глотает грубую лесть без тени сомнения. И только резкая тирада младшей любимицы оскорбляет его. Реплики юной наследницы кажутся подростковым бунтом против правил, установленных взрослыми, но королю не до педагогического анализа: впервые он сталкивается с несогласием. Слеп он и к ненависти дочек друг к другу, причём Корделия, традиционно интерпретируемая как ангел во плоти, в спектакле Малого театра предстаёт дерзкой и опасно смелой.

В своих бедах виноват сам Лир. Наивно думать, что голос крови пересилит равнодушие: главный герой хотел от детей повиновения и безусловной любви, но не внушил им уважения к сединам и неминуемой старческой слабости. Он ведь действительно впал в детство: играет в солдатиков, в роли которых – дружина головорезов, забавляется с шутом (Глеб Подгородинский), мнит себя всесильным. А молодость жадна до свершений и побед, ей хочется самой испытать всё то, что уже позади для родителей. Трудно снять вину с Гонерильи и Реганы, но их отец сам спровоцировал агрессию со стороны детей.

Та же беда – у графа Глостера (Сергей Вещев). Побочный сын Эдмунд (Михаил Мартьянов) вырос с чувством ущербности, никак не отрицаемой отцом. Законный наследник Эдгар (Дмитрий Марин) – добрый увалень, любящий родителя, потому что не имеет причин ненавидеть. Дуэт молодых артистов выдвигается в постановке на первый план: теряет человеческий облик гордый, бесстрашный сын-предатель, возвышается до героизма и самоотречения поначалу легкомысленный сын-страдалец. Герой Дмитрия Марина кажется самым положительным персонажем, нравственным ориентиром для других. Он проходит путь от бездумного праздного времяпрепровождения к жизни, проживаемой во имя чего-то: любви к отцу, уважения к старшим, великодушия. Корделия добра изначально, а Эдгар приобретает душевную полноту с течением времени, претерпевая муки и не прячась от них. А потому он – выше и лучше дочери короля.

Ещё один идеал верности – граф Кент (Виктор Низовой). Прямой и грубый солдат презирает ложь и изворотливость, не унижается ради мелкой выгоды. Он смотрит на жизнь ясными глазами: для него свершившаяся трагедия – не откровение, ибо он умеет просчитывать действия наперёд. Дальновидность – вот чего не хватило Лиру для счастливой старости.

В игровом рисунке Бориса Невзорова много бытовизма, снижающего замысел великого драматурга. Тому же способствует и приближённый к прозе перевод Осии Сороки. Беспомощного вздорного старика и жаль не всегда. Но монолог в бурю, произнесённый с искренней страстью и отчаяньем, запоздалым раскаяньем и вполне понятной горечью, подчёркивает, что зрители становятся свидетелями трагедии, могущей свершиться с каждым, как над всеми может разразиться свирепая гроза. Сгущаются фиолетовые тучи (художник по свету Андрей Изотов), ветер раздувает сценический задник, и хитроумная театральная машинерия Марии Рыбасовой, одухотворённая актёрским мастерством, преображается в реальность. И кажется, что и вправду треснут щеки у безжалостной стихии.

Всё, что случается дальше, – превращение рыжеволосой Реганы в сластолюбивую дьяволицу, а статной Гонерильи – в фурию, мечтающую о власти, зверства Корнуолла (Василий Зотов), страшное предательство Эдмунда и поражение Корделии в битве за родную землю – лишь следствия непростительного легкомыслия главного героя, не умеющего быть ни настоящим королем, ни хорошим отцом. Из-за него Британия осиротела: недаром визуальным рефреном спектакля становится трон, пустующий на старте постановки и в её мрачном финале. Власть в слабых, пусть и королевских руках – опасная игрушка. И не с её помощью нужно было воспитывать детей трагическому страдальцу Лиру, в постановке Антона Яковлева предстающему далеко не образцовым человеком.

К фронтовикам у барда было особое отношение

О творчестве Владимира Высоцкого – богатом и разнообразном – уже написано во много раз больше, чем он успел сочинить за свою в общем-то очень короткую творческую жизнь. Но есть в нём тема особая, если даже не главная – военно-патриотическая. В самом деле, всё, что связано с армией, со служивыми, «государевыми людьми», с защитой Отечества, было для Высоцкого в высшей степени священным понятием. Военные песни и стихи поэта – явление, не имеющее аналога в нашей, да и в мировой литературе. Ибо когда слушаешь и читаешь их, то трудно представить, что всё это создано человеком, не шагавшим трудными фронтовыми дорогами, не встречавшимся ежедневно со смертью, не ходившим в разведку за линию фронта, не горевшем в танке, не высаживавшимся с морским десантом, не хоронившим боевых друзей, более того – ни дня не прослужившим в армии. Между тем в этих песнях и стихах настолько предельно точно переданы мысли и чувства воинов, победивших в самой страшной войне, которую только знало человечество, что кажется поэт, не испытавший подобного, никогда бы не смог рассказать о минувшей войне столь убедительно. Но Высоцкий это сделал.

Когда отец Володи уходил на фронт, мальчику не исполнилось и четырёх лет. Мог ли он помнить проводы отца? Нигде и никогда этой темы поэт не касался, но вопрос я поставил не из чистой умозрительности. Расставание с родным человеком, уходящим на войну, наверняка оставило какой-то энергетически-кодовый, подсознательный след в душе малыша. И, развивая эту мысль, берусь утверждать, что именно здесь лежит начало того вечного чувства вины, которое поэт потом всю жизнь испытывал перед старшим поколением за то, что опоздал родиться, не смог вовремя подставить плечо под великую тяжесть, выпавшую на долю Родины.

«Кто старше нас на четверть века, тот уже увидел близости и дали. Им повезло – и кровь, и дым и пот они понюхали, хлебнули, повидали».

Есть и ещё один, до чрезвычайности важный момент. Своё детство Володя провёл в военном городке Группы советских войск в Германии, где служил отец. И если прав был великий Толстой, утверждавший, что мировоззрение человека в главных его компонентах формируется исключительно в раннем детстве, то будем всегда помнить, что в детские годы рядом с Володей находились солдаты-фронтовики. И их глазами, в основном, мальчишка воспринимал весь окружающий мир, все императивные понятия о добре и зле. Потом они запечатлеются в стихах и в песнях.

Война задела Высоцкого своим смертным дыханием лишь слегка, опалив только самый краешек его биографии. И тем не менее он написал бесподобное по своему философскому осмыслению минувшей войны стихотворение «Мы вращаем землю». Такой поэтической высоты достиг разве что лишь С. Орлов со своим: «Его зарыли в шар земной, как будто в мавзолей». Но ведь Владимиром Семёновичем написаны еще: «Тот, который не стрелял», «Всю войну под завязку», «Из дорожного дневника», «Песня о моём старшине», «Чёрные бушлаты», «Высота», «Альпийские стрелки», «Расстрел горного эха», «Разведка боем», «Он не вернулся из боя», «Звёзды», «Песня о госпитале», «Аисты», «Песня о новом времени», «Их восемь, нас двое. Расклад перед боем...», «Смерть истребителя», «Я полмира почти через злые бои...», «Песня о земле», «Сыновья уходят в бой», «Белый вальс», «Так случилось – мужчины ушли...», «Песня о конце войны», «Братские могилы», «Давно смолкли залпы орудий», «Штрафные батальоны», «Я вырос в Ленинградскую блокаду», «Капитан», «Солдаты группы «Центр». И ещё, примерно, с полсотни песен, где напрямую или опосредованно решается всё та же военно-патриотическая тематика, к сожалению, напрочь вышедшая нынче из поэтической моды.

«Почему у меня так много военных песен? Почему я так часто возвращаюсь к военной теме, как будто все писать перестали, а я всё, значит, долблю в одно место?» Во многих аудитория Высоцкий задавался подобным вопросом и всякий раз, отвечал, примерно, так. «Во-первых, нельзя об этом забывать. Война всегда будет нас волновать – это такая великая беда, которая на четыре года покрыла нашу землю, и это никогда не забудется, и всегда к этому будут возвращаться все, кто в какой-то мере владеет пером. Во-вторых, у меня – военная семья. Я не воевал, это, конечно, невозможно по возрасту. И я не мог под Оршей выходить из окружения: я был маленький тогда, меня могли только выносить. Но у меня в семье есть погибшие, и большие потери есть, и те, кого догнали старые раны, кто умер от них, тоже есть. Отец у меня – военный связист. Прошёл всю войну. Он воевал в танковой армии генерала Лелюшенко. Мой дядя (в 1978 году его не стало) всю войну был в непосредственном соприкосновении с врагом. У него к 1943 году было три Боевых Красных Знамени. То есть он очень достойно вёл себя во время войны. У нашей семьи было много друзей военных. Я в детстве часами слушал их рассказы и разговоры. Многое из этого я в своих песнях использовал. В-третьих, мы – дети военных лет. Для нас это вообще никогда не забудется. Один человек метко заметил, что мы «довоёвываем» в своих песнях. У всех нас совесть болит из-за того, что мы не приняли участия в этом беспримерном подвиге. Я вот отдаю дань этому времени своими песнями. Это очень почётная задача: писать о людях, которые воевали.

И самое главное, я считаю, что во время войны просто есть больше возможности, больше пространства для раскрытия человека – ярче он там раскрывается. Тут не соврёшь, люди на войне всегда на грани, за секунду или за полчаса до смерти. Люди чисты, и поэтому про них всегда интересно писать. Я вообще стараюсь выбирать для своих песен людей, которые находятся в самой крайней ситуации, в момент риска, которые каждую следующую минуту могут заглянуть в лицо смерти, у которых что-то сломалось, произошло, в общем, короче говоря, людей, которые «вдоль обрыва, по над пропастью» или кричат: «Спасите наши души!» Но выкрикивают это как бы на последнем вздохе. И я их часто нахожу в тех временах. Мне кажется, просто их тогда было больше, ситуации были крайние. Тогда была возможность чаще проявлять эти качества: надёжность, дружбу в прямом смысле слова, когда тебе друг прикрывает спину. Меня совсем не интересует, когда люди сидят, едят или отдыхают – я про них не пишу, только разве комедийные песни.

У меня не песни-ретроспекции: они написаны человеком, который войну не прошёл. Это песни-ассоциации. Если вы вдумаетесь и вслушаетесь, вы увидите, что их можно петь и теперь: просто взяты персонажи из тех времён, но всё это могло случиться и здесь, сегодня. И написаны эти песни для людей, большинство из которых тоже не участвовали в этих событиях. Так я к ним и отношусь – это современные песни, которые писал человек, живущий сейчас. Они написаны на военном материале с прикидкой на прошлое, но вовсе не обязательно, что разговор в них идёт только чисто о войне».

Подобных высказываний Высоцкого у меня собрано больше сотни. Он очень часто выступал в сугубо военных аудиториях, любил военную публику, вообще людей в форме, какой-то нежной, трогательной любовью. Читатель наверняка почувствовал, что все предыдущие рассуждения поэта касаются в первую очередь служивых: неважно, военнослужащие ли они, солдаты МВД или милиционеры. В равной степени его рассуждения могут относиться и к работникам транспорта, прокуратуры, лесничества. Все они – люди государственные и потому с точки зрения Высоцкого как бы особенные. Его влечение к людям в форме не исчерпывалось чисто профессиональным интересом артиста, поэта, исполнителя. Нет, тут было нечто гораздо большее – воспоминания юности, осмысление пережитого им и страной, попытка с высоты прожитых лет и приобретённого опыта по-иному взглянуть на ту же воинскую службу, которую он всегда, повторяю, очень высоко ставил. И ещё, наверняка, было в его добром отношении к служивому человеку нечто такое, о чём сейчас не дано нам домыслить, представить, описать. Как всякий интеллигентный, воспитанный человек, Высоцкий, конечно же, ценил и уважал всякую профессию. Снобом он никогда не был. И всё-таки к военным у него было отношение особое. Отчасти я это чувствовал и на себе. Владимир Семёнович в последние годы жизни очень придирчиво и строго относился к тем, кто искал его расположения. Знавшие его близко не дадут мне соврать. Тем, наверное, примечательным было его доброе расположение ко мне: сначала старшему лейтенанту, потом капитану. Ну, в самом же деле, не стану я ни себя, ни тем более его унижать предположением, что он терпел меня из-за того, что я починил однажды его дачное отопление. Хотя, если уж говорить до конца откровенно, то я рад был тогда вообще в денщиках у него ходить. Ей-богу. Он это видел, прекрасно понимал, тем не менее субординационной дистанции между нами не держал. Что опять же могут подтвердить многие ныне здравствующие таганковцы.

Однажды, «за рюмкой чая» я путанно и сбивчиво начал «объясняться в любви» Высоцкому даже не от себя лично, а как бы от всего офицерского корпуса Советского Союза. В том смысле, что вот, дескать, десятки, сотни тысяч офицеров даже живьём вас, в отличие от меня никогда не увидят, но, я уверен, что восхищаются вами не меньше моего. А мне вот повезло и могу вам сказать об этом. Он очень с доброй, замечательной своей улыбкой сказал, примерно, так: да ладно тебе, Мишаня, голенища мне надраивать. Естественно, я стушевался, а он через некоторое время уже на полном серьёзе заметил, что вот-де служить ему хоть и не пришлось, о чём он всегда сожалеет, потому что всякий мужик должен армейскую лямку потянуть. Однако, если бы время его концертов, с которыми он выступал в армейских, флотских, пограничных, милицейских подразделениях сложить, то с учётом выходных, праздников и возможных самоволок на «полсрока государевой службы» (эти слова я точно помню!) наберётся. А на большее он и не рассчитывает.

Безусловно, война и служба были для Высоцкого очень и очень многомерными, дорогими и глубокими понятиями. Его детская, не вполне осознанная тяга к рыцарству и героизму всегда одевалась для него в солдатскую шинель. И по-иному, как мы видим, быть не могло. Но в силу сложившихся причин и обстоятельств ему не пришлось фигурально носить эту шинель. (Во время съёмок фильма «Штрафной удар» Володя, выполняя сальто, упал с лошади, сильно повредил ногу и заработал на долгие годы перемежающуюся хромоту. Много времени боролся со своим недугом, можно сказать – поборол его. Никто даже вообразить себе не смог бы, что артист как бы обречён на хромоту. Но факт остаётся фактом: по состоянию здоровья Владимир Семёнович не попал на срочную службу, хотя должен был по окончании съёмок призваться на четыре года в Военно-морской флот.)

Так вот, шинелька эта, образно говоря, всегда висела на гвозде в его творческой лаборатории. Виртуозно владея сарказмом и иронией, с успехом пользуясь ими при разработке самых различных тем, художник тем не менее ни разу не прибег к подобным приёмам при сочинении песен на военно-патриотическую тематику. Боль за несправедливо обиженных, досада на всякого рода недостатки, безобразия – были. Он часто и весьма критически отзывался о деятельности партийно-государственной верхушки. Конкретных примеров, увы, не помню, но что совершенно точно: Володя уже в те годы достаточно красочно пародировал генсека. И тем не менее столь модного сегодня нигилизма, скептического ёрничания над армейскими порядками, не говоря уже о святых понятиях фронтового бытия, Владимир Семёнович никогда себе не позволял. (Кстати, очень сдержанно отнёсся к нашим военным действиям в Афганистане.) Хотя изнанку армейской, флотской жизни он знавал предостаточно. (Отец окончил службу в должности заместителя начальника связи войск ПВО, у него было много друзей из высшего эшелона военного ведомства.) Но нет же, ни тени издёвки никогда не скользнуло на его поэтическом облике, обращённом в сторону войны и службы.

С позиций обыденной житейской логики это тем более удивительно, что тогдашнее руководство Вооружёнными силами, МВД категорически и напрочь не принимало и не признавало ничего сочинённого Высоцким, равно как и его самого. Многочисленные встречи, к примеру, с солдатской или матросской аудиторией проходили всегда или почти всегда, как говорится, не санкционированно, без ведома и разрешения вышестоящего командования, на страх и риск «офицеров из окопов» – так любил называть Владимир Семёнович строевых командиров взводов, рот, батальонов. Можно только представить, какой же огромной любовью пользовался бард у фронтовиков и служивых людей, если, несмотря на все запреты и табу, они с таким завидным постоянством, охотой и радостью с ним встречались.

Интерес к войне в широком смысле вообще к экстремальным, пограничным ситуациям, которые возможны в сфере человеческой деятельности (прежде всего в боевых условиях) у Высоцкого никогда не остывал. Его естественное любопытство ко всему новому, неизведанному в этом смысле освящено истинным, а не показным, книжным патриотизмом, и потому всегда было искренним. С любым человеком в униформе, с фронтовиком особенно, – что меня больше всего поражало, – он никогда не общался из корыстных, пусть и творческих, побуждений. Вот, мол, вы мне расскажите о том-то и том-то, а я это когда-нибудь использую для своего дела. Ему просто был интересен военный, а тем более воевавший, его судьба, его воспоминания, впечатления. А пригодится ли это для творчества, Владимир Семёнович о том никогда не загадывал. Видимо, поэтому никогда ничего не записывал. Во всяком случае, я никогда не видел, чтобы он помечал в книжечке или на бумаге чью-то фамилию, какой-либо эпизод, историю. Даже номера телефонов никогда не фиксировал, помня их великое множество. Но в нужный момент из глубин его действительно фантастической памяти, из недр его широкой, русской души появлялись нужные, единственно верные слова и мысли.

Не по собственной вине Высоцкий не успел на минувшую жестокую и страшную войну. Но свою жизнь, своё творчество он постоянно вольно или невольно соотносил с той легендарной, пороховой порой и страдал как бы от разности потенциалов. Мы, обычные люди, лишены подобного «недостатка». Что же касается Высоцкого, то именно такая «заряженность» давала ему возможность предельно правдиво, до мельчайших подробностей, с потрясающей искренностью воплощать образ защитника Отечества в кино, в театре, но особенно – в стихах и песнях.

По-разному решая в своём творчестве тему войны и мира, Высоцкий во многом перекликался с поэтами-фронтовиками и никогда не стыдился в том признаваться. О некоторых из них прямо говорил, как о своих духовных наставниках. О том же Окуджаве, к примеру. Тем не менее в главном, что и определяет его вклад сугубо в военно-патриотическую тематику, он шёл, как истинный художник, своей собственной единственной дорогой. Уникальное достоинство его творчества в том, что ни в одной роли, ни в одной песне, ни даже в поэтической строке он не стенал, не всхлипывал, не скулил с обречённой интеллигентностью, не ронял приличествующую моменту «скупую слезу» над минувшими подвигами, над солдатской самоотверженностью и поразительной жертвенностью. Все его поэтические чувства были самыми что ни на есть всамделишными, подлинными, как земля, вода и воздух над ними. Ни сочинений своих, ни ролей он не делал так, как у многих лицемерных творцов было принято.

Во всех своих поступках и проявлениях чувств он всегда оставался естественным, земным человеком. У него гибель воина – это предельное или даже запредельное усилие отстоять свою правду, гонимое добро, истовую, но совершенно понятную, если не сермяжную справедливость. В его поэтических творениях герои уходят не на вечный покой слащавых праведников, а смертью своей, как бы поправ смерть, продолжают жизнь, действуют, других зовут на подвиг. В таком ключе сочиняли многие. Но вот именно сочиняли. Высоцкий исторгал всё, о чём выше сказано из своей истерзанной, босой души. Ах, как нам не хватает сегодня именно таких поэтов!

Многие военные песни Высоцкого написаны им от имени личного местоимения «я». И всё-таки в большинстве из них «я» Высоцкого сменялось на «мы». В этом обобщённом «мы» – ещё более глубокое осмысление всенародного подвига во время той невиданной войны. Он никогда не был окрашен для поэта романтизмом подвигов героев-одиночек. Он понимал, поразительно ощущал, что война – прежде всего неимоверный, нечеловеческий труд, с которым вряд ли может сравниться любая сфера человеческой деятельности. Труд как бы освящённый великой, праведной и благой целью – Победой. Это, кстати, центральная тема всего его военного цикла и в особенности такого шедевра, как «Мы вращаем землю».

В авторском исполнении этой песни (да нет, не песни – гимна, оды вооружённым защитникам Отечества!) зримость неимоверных коллективных усилий народа ради победы над врагом достигла потрясающей высоты и силы. Когда Высоцкий пел, а в рефрене «от себя, от себя», «на себя, на себя» переходил на самые высокие ноты, то в моём представлении (а я несколько раз слушал эту вещь в живом исполнении!) это всегда ассоциировалось со знаменитым припевом «Эх, ухнем!» из великой народной песни «Дубинушка».

Здесь нельзя не вспомнить и о том, что почти все свои патриотические вещи Высоцкий творил во времена, когда истинная картина минувшего искажалась и препарировалась всячески, когда пропагандой в ранг наивысшего, наиглавнейшего полководца всех времён и народов методично и планомерно выдвигался лишь в узком кругу военных известный в войну полковник. Лживая, фарисейская пропаганда сочинила ему такую биографию, на фоне которой меркли фронтовые заслуги маршалов, командовавших фронтами. Под него, увешанного всеми боевыми наградами государства, цинично и нагло подвёрстывалась вся история Великой Отечественной войны. Высоцкий знал её блестяще. Иной раз такие вещи рассказывал, о которых слыхом не слыхивали преподаватели военного искусства в моей академии. Он очень болезненно воспринимал все искривления, касающиеся истории в целом, войны в частности. У меня даже создавалось такое впечатление, что ненормальности собственной творческой жизни он воспринимал с гораздо большим спокойствием. А может, это только мне так казалось.

О войне и армии Высоцкий писал предельно правдивые стихи, по жизненному достоверно воссоздавая своих героев на сцене и в кино. Это было так конкретно, материально, пластично, как будто бы сам он бывал на многих фронтах, почувствовал войну кожей, сердцем и душой. Уже не говорю о его потрясающих знаниях военных реалий, категорий, ситуаций, чем он постоянно ставил меня в тупик. «Сколько «кубарей» (не кубиков!) было у командира взвода? Из скольких частей состоит взрыватель? Расшифруй ДШКМ». Такие и подобные вопросы он задавал не только мне, человеку военному, – многим своим друзьям, знакомым. Как бы любил щегольнуть знанием военного дела и действительно знал его.

В его стихах живут настоящей, полнокровной жизнью морские десантники, лётчики, пехотинцы, сапёры, моряки, шофёры, милиционеры, пограничники, воины внутренних войск. Через их мироощущение он давал точные срезы совершенно специфических ситуаций даже... в космосе. У него почти не встречаются ошибки во всех сюжетах фронтовой солдатской жизни, будь то марш, подготовка к бою, сражение, отступление, погребение павших, ожидание друзей, фронтовой почты, несения караульной службы – фронтового бытия. Он прошёл своим уникальным голосом войну так, как никто до него и после него этого не делал и уже вряд ли сделает. Даже если бы Высоцкий ничего другого в своей жизни не написал, кроме своего военного цикла, то и в таком случае он бы своё имя обессмертил. По счастью, он сочинил и сыграл гораздо больше. Да и сочинил ли?

«Мне не довелось встретиться с живым Высоцким. Но когда с магнитофонной ленты звучит с детства знакомый хрипловатый голос, я ловлю себя на обжигающей мысли: неужели эти песни не обо мне, не о моих боевых товарищах, многие из которых погибли в Афгане? Неужели их автор сам не поднимался на заснеженный Саланг, не петлял по чёрным тропам с боевой вкладкой? Неужели не на тревожном ночном перевале в горах Гиндукуша возникли эти строки: «Сверкал закат, как сталь клинка...»? Наби Акрамов, Герой Советского Союза».

«Поначалу, как и подавляющее большинство людей, я думал, что автор этих песен – повидавший виды человек. А что фронтовик, так это уж само собой разумеется. Но потом случайно узнал: Высоцкий совсем молодой парень – в сыновья мне годится. В театре мы и познакомились. Договорились, что он споёт для моих сослуживцев. Володя сдержал слово. И я впервые услышал его живого, не в записи. И был просто потрясён. Такая сила, такая мощь и в то же время столько души было в его песнях, что равнодушным к ним мог оставаться только очень уж безразличный человек. Я тогда сказал ему: «Ну, ты прям по-истребительски поёшь!» А он ответил, что так его песни ещё никто не оценивал. Да что я – жизнь оценила его песни по самому высокому счёту. Других таких я не знаю». Иван Кожедуб, маршал авиации, трижды Герой Советского Союза.

Михаил Захарчук,

полковник в отставке,

 автор книги «Босая душа, или Каким я знал Высоцкого»

Подняли Валаам, поднимем и страну!

В январе на канале «Россия 1» состоялась премьера документального фильма Андрея Кондрашова «Валаам». «ЛГ» писала о предыдущих работах известного тележурналиста: «Крым. Путь на Родину», «Афган», «Березовский», «Война за воду», что нового в этом проекте?

«Классный фильм. Так легко и понятно его смотреть, как будто все герои – твои собеседники. Простые, доступные, с откровенными улыбками и рассказами». Привожу этот короткий, простодушный зрительский отклик, так как мнение обыкновенного человека точно отражает авторский почерк создателя фильма. Простота, демократизм, отсутствие парадности, хотя в фильме участвует и президент, и высшие церковные иерархи, но они здесь не высокие интервьюируемые особы, а такие же заинтересованные рассказчики, как и все другие участники фильма: строители, монахи и жители Валаамского архипелага. Главные герои фильма – потрясающе снятая величественная природа Вала­ама, прекрасные православные храмы и подвиг людей, поднявших их из руин.

Вместе с Андреем Кондрашовым участники ведут повествование о драматической истории Валаамского монастыря, о его зарождении и возрождении. Начиная с апостола Андрея Первозванного, который, по преданию, бывал здесь, на Ладоге, и установил на «горах Валаамских» каменный крест, а монахи Сергий и Герман ещё до Крещения Руси основали монастырь. Перед нами проходит его славная дореволюционная история и драматическая послереволюционная, когда Валаам отошёл к Финляндии, трагичная военная – через остров проходила линия Маннергейма, остров бомбили. Когда война закончилась, советские солдаты, как посчитал нужным отметить президент, дали монахам уйти в Финляндию и забрать с собой монастырские святыни. После войны здесь устроили приют для инвалидов, храмы разрушались, монастырское хозяйство пришло в запустение, и только в 1989 году началось возрождение монастыря. А сейчас здесь благодаря усилиям монахов и помощи государства восстановлены все храмы, все монастырские сооружения, возрождены даже яблоневые сады и пруды, где разводят ценных рыб.

«Судьба Валаама – это всегда судьба страны. Валаам умирал, когда происходило крушение российской державы. Он хорошел и расцветал, и то же происходило на просторах всей России». В фильме приводятся слова старцев: «Подняли Валаам, поднимем и Россию». Дай-то Бог!

„Россия 24“ продемонстрировала „Страсти по государству“ – пятисерийный монолог Александра Проханова

Всю рождественскую неделю главные телеканалы наперегонки развлекали нас – всюду одно и то же, никуда не спрятаться. Но сбегая с их «Песен года», «Хрустальных граммофонов» и «Огоньков», где чудили и чадили погасшие звёзды, вдруг неожиданно натолкнулся на передачу, в которой человек во время рождественского поста не праздновал, не веселился, а очень серьёзно размышлял о самом главном, о том, без чего вообще никаких празднований (тем более таких бесконечных и бессмысленных) быть не может – о нашем государстве.

Документальный фильм выдающегося писателя, отважного журналиста и непревзойдённого полемиста Проханова показывали с 1 по 5 января (а 14 января повторили все пять серий). «Страсти…» делали режиссёр Владимир Баранов и сценарист, шеф-редактор Валерий Рокотов, который работал над предыдущим многосерийным фильмом Александра Андреевича – «Солдат империи». И напрашивается сравнение двух, очень похожих по жанру – это и беседа, и исповедь, и проповедь – проектов, между которыми пролегло всего (или целых?) шесть лет. Что нового поведал Александр Андреевич накануне своего славного восьмидесятилетия?

На первый взгляд в «Страстях…» как раз меньше страсти, в них нет обличений, воззваний, которые звучали в «Солдате…», есть покой и мудрость, укротившая и охладившая кипящий, бьющий через край темперамент борца. Многих своих непримиримых политических оппонентов он как будто простил. Или стал смотреть на них иначе.

Многих удивила его фраза о генерале Грачёве, который в октябре 1993-го расстрелял российский парламент: «Танки Грачёва не допустили гражданской войны». Думаю, пять-десять лет назад такое от автора услышать было невозможно – столько невинных, искренних, чистых людей погибло тогда в Москве. А сколько бы погибло и что стало бы с Россией, если бы государственная власть тогда не проявила демонстративную, жестокую твёрдость? Никто не знает – у истории нет сослагательного наклонения.

Русская государственность за тысячелетнюю свою историю рождалась, развивалась, умирала и опять рождалась – жила по каким-то своим, таинственным, ещё непознанным законам. Да, «аршином общим не измерить». Может ли человек, попавший в этот исторический поток, изменить его направление? А уж поток-то человека изменить может, может и смести, как щепку, того, кто возомнил себя его владыкой или встал ему наперекор. У Проханова это не смирение с покаянием, и, конечно, не отказ от своих взглядов, а продолжение исследования законов русской государственности, как ключевого фактора существования нации.

Им, «солдатом империи», оплакан Советский Союз, который не удалось отстоять и спасти от развала, но потерпевший поражение воин вдруг обнаружил, что на разграбленных развалинах «Красной империи» почти сразу же стали появляться ростки новой государственности – «Пятой империи», о которой Александр Андреевич стал говорить позднее. Как и о примирении красных и белых. Важную роль тогда сыграла встреча с владыкой Иоанном, митрополитом Петербургским и Ладожским, который призвал к примирению всех противоборствующих во имя сохранения народа и страны. Языка, культуры, земли и государства.

Первым ростком новой государственности оказался марш-бросок наших десантников в Приштину. Вроде бы нет того предательства, которое бы не совершили разнообразные козыревы в 80–90-х, но этот бросок, несмотря ни на что, был осуществлён. Был! И он сыграл огромную роль. Россия оглянулась, приободрилась и начала сосредотачиваться.

Проханов цитирует строки Осипа Мандельштама: «Век мой, зверь мой, кто сумеет заглянуть в твои зрачки и своею кровью склеит двух столетий позвонки?» В первый год президентства Владимира Путина случилась катастрофа с «Курском», побывав в Северодвинске, встретившись с вдовами моряков, молодой президент, как будто бы причастился этой боли, этой страшной трагедии и стал другим, как считает Проханов, не тем наёмным менеджером, каким он видел своё предназначение поначалу, а лидером России. Он получил боевое крещение. Александр Андре­евич вспомнил о Валдайском форуме, прошедшем через 12 лет, на котором он задал президенту вопрос о том, какое будущее у проекта Россия. И президент мгновенно ответил: «Россия – не проект, Россия – судьба». Из своих наблюдений и встреч с президентом писатель делает вывод: «Не только Путин строит государство Российское, но оно, государство, строит Путина». Строило оно Александра Андреевича и многих других.

Рассказывая о русском святом Евгении Родионове, не предавшем свою веру, рассказывая о чеченской войне, на которую с хищной надеждой взирали многие сепаратисты, Александр Проханов вспомнил о другом мученике, «превратившемся из Савла в Павла», который жизнью своей пожертвовал, чтобы остановить эту войну. Ахмет Хаджи Кадыров говорил, что «правитель должен любить свой народ и бояться Бога».

В службе Отечеству, государству Александр Андреевич видит религиозное служение: «Если американская мечта выражается символом «град на холме», то есть град, который возвышается над всеми долинами, над остальными городами и селениями, град возвышающийся, град, покоряющий всё, что лежит ниже, у подножия холма. То русская мечта – это храм на холме. Это храм, высотой холма поднятый к небу, поднятый к вечной красоте и добру».

Весь пятисерийный фильм не пересказать, но нельзя не отметить верность Проханова Русскому миру, на который в последнее время многие яростно нападают. Конечно, Александр Андреевич говорит и о Донбассе, и о важности возвращения Крыма с древним православным храмом в Херсонесе и Черноморским флотом в Севастополе, и о Евразийском союзе, как явлении Русского мира.

«Русский мир – это та тайна, которая сопровождает всю русскую историю. И делает эту историю непостижимой разуму, а только сердцу, которое открывается навстречу этим восхитительным дуновениям русской истории».

Кинодокументалисты предложили своё видение выхода из кризиса

В Госфильмофонде, который располагается в живописном подмосковном посёлке Белые Столбы, состоялось Всероссийское совещание кинематографистов. Самые авторитетные режиссёры, директора, худруки киностудий от Хабаровска, Якутска и Улан-Удэ до Санкт-Петербурга, Краснодара и Владикавказа, а также работники Госфильмофонда, руководители государственных архивов, представители Министерства культуры России, известные киноведы, журналисты и работники телевидения обсуждали «принципы организации, размещения и развития производства неигровых фильмов и возрождения кинолетописи в Российской Федерации».

Это совещание можно назвать чрезвычайным, во всяком случае – чрезвычайно важным, так как речь шла о существовании отрасли неигрового кино. О формировании и формулировании позиции документалистов в отношении той помощи, которую должно и может оказать государство студиям и режиссёрам-постановщикам. Об исключительной важности решения по поводу возобновления после большого перерыва съёмок Кинолетописи в России. О том, какой ей быть и на каких принципах должны строиться производство и финансирование кинолетописи.

Организовал это судьбоносное совещание Союз кинематографистов России (СК), а конкретно: старейшина российской кинодокументалистики, заместитель председателя СК, народный артист России Клим Лаврентьев, он и открыл совещание. Первым из более чем полусотни участников выступил самый известный ныне российский режиссёр-документалист, председатель комиссии неигрового кино СК, заслуженный деятель искусств РФ Сергей Мирошниченко. Он, как и большинство его коллег, говорил о плачевном, всё более ухудшающемся состоянии, в котором пребывает документальное кино, и о путях выхода из затянувшегося кризиса.

«Почти все из нас пенсионного возраста, что будет с документалистикой через десять, двадцать лет?» Кинематографисты из провинции жаловались, что талантливая молодёжь, которую они воспитали у себя в регионе, уезжает учиться во ВГИК и остаётся в столице. «Снимают там свадьбы, в лучшем случае устраиваются на ТВ», но домой и к документальному кино не возвращаются. Много говорили о трудностях получения и явно недостаточных размерах грантов на создание фильмов, о том, что часто достойные режиссёры их не получают, а получают пронырливые халтурщики (на совещании были продемонстрированы кадры из подобных «фильмов»). Об утрате института редактуры, который был в Госкино и о необходимости его возрождения. О приватизации провинциальных киностудий, которую надо не только приостановить, как обозначено в Поручении президента, но и вообще прекратить, иначе мы лишимся производственной базы и кадров. О недостатке денег не только для производства документального кино, но и для продвижения его к зрителю.

Действительно, теперь в кинотеатрах «документалку» не показывают (лишь в некоторых клубах): ни полнометражных фильмов, ни в виде киножурналов перед художественными фильмами, как это было раньше. Телевидение тоже всё меньше уделяет внимания документальному кино. Очень часто выдающиеся документальные фильмы, награждённые на многих фестивалях, так и не выходят на экран. Работники телевидения, присутствующие на совещании, говорили, что отечественные фильмы не могут конкурировать с иностранными. Почему? Очень просто, за рубежом вкладывают в кино на порядок больше денег, и это, разумеется, отражается на качестве, а потом и на рейтинге. На совещании выяснилось, что недавно закрыли (перепрофилировали) единственный российский телеканал документального кино «24.Док», работавший с 2005 года, – крайне неприятная для отрасли новость. Необходимо по примеру коллег из игрового кино, создавших Фонд кино, который очень помог кинематографистам, создать Фонд документального кино.

Большие надежды кинематографисты возлагают, конечно, на возрождение Кинолетописи как некий общенациональный, стабилизирующий, объединяющий работу киностудий фактор. Подобные проекты есть во всех странах, даже, как выяснилось на совещании, были и в некоторых регионах России, но в государственном, всероссийском масштабе ничего подобного нет давно. Потомки будут иметь крайне фрагментарное представления о более чем двадцати годах России. Поразительно, ведь остались, как отметил Мирошниченко, без должного внимания кинематографистов грандиозные проекты России, то есть в необходимом объёме не было отснято и осмыслено строительство космодрома в Сибири и Крымского моста. Да, их снимали и показывали по ТВ, но это не совсем то, что надо, – телевизионные репортажи слишком утилитарны и подчас поверхностны, ориентированы на рейтинг и не дают полного представления о великих стройках. Что уж говорить о менее значимых событиях! Как будто Россия не интересна её гражданам. Ещё как интересна! Нужно только вкладывать в кинопроизводство не только душу и талант, но и деньги. И отдача будет.

Что внушает надежду? То, что есть положительные примеры: людям интересна своя жизнь, свой город, свой район, и в некоторых регионах киностудии успешно сотрудничают с местными телекомпаниями, снимая «документалку» для них. И рейтинги у неё хорошие.

Веру в хороший исход внушают и неожиданные успехи игрового кино. Ведь совсем недавно там тоже всё было очень плохо, отрасль прозябала в чернухе, фильмы не окупались, и казалось: всё, никакого возрождения не будет. Но благодаря тем мерам, которые совместно разработали Союз кинематографистов и руководство страны, ситуация начала выправляться. Хочется верить, что и неигровое кино тоже сделает долгожданное движение вверх.

Более того, на совещании сложилось впечатление, что руководство страны этого тоже хочет и сделает всё возможное для возрождения отрасли, что оно ждёт того, чтобы сами документалисты консолидированно наметили те конкретные меры, которые нужно принять. И это было сделано. Они изложены в итоговом документе совещания: «Основные принципы организации, размещения и развития объектов производства документальных фильмов и кинолетописи на территории Российской Федерации». Документ направлен в администрацию президента. Хочется верить, что кинематографисты будут услышаны.

В материале использованы фотоизображения ИНФОРМАЦИОННОГО АГЕНТСТВА REALISTFILM.INFO. Источник: сетевое издание  REALISTFILM.INFO

Канал „Спас“ показал фильм о митрополите Антонии Сурожском

Фильм известного режиссёра-документалиста Валентины Матвеевой «Апостол любви» делался много лет, его герой – русский эмигрант, племянник композитора Скрябина, сын царского дипломата, врач-хирург, антифашист, герой французского Сопротивления, монах, священник Московского патриархата в Лондоне – великий человек, проживший почти 90 лет, всю жизнь влюблявший свою паству в Россию.

Когда смотришь такие фильмы, благодаришь Бога за то, что жанр документального кино ещё не умер. И мы смогли увидеть и услышать этого необыкновенного человека. Он выхватывает вас из повседневности с первых слов, сказанных им, – автор фильма в очередной раз его навестила и извинилась за то, что надоедает старцу-священнику, он сказал: «Благословляю вас надоедать мне всегда».

В фильме, кроме бесценных кадров с самим митрополитом Антонием, – монологи многих замечательных людей, среди них англичане, которые благодаря митрополиту перешли в православие, потомки русских эмигрантов первой волны, которых он духовно поддерживал в самые трудные годы, а также те, кто уехал в 80-е и позже. Говорили о нём его многочисленные ученики и последователи в СССР, участники религиозно-философских «квартирников», коллеги-священники, восхищавшиеся им как великим проповедником, семинаристы, которых он вдохновлял на монашеский подвиг.

И все были едины в том, что митрополит Сурожский один из немногих, кто вслед за Христом на самом деле любил свою паству и всех людей. Аскет, бессребреник, живший в коморке при храме, все подарки, которые ему приносили прихожане, дабы хоть чуть комфортнее устроить его быт, он с благодарностью принимал и… вскоре раздавал нуждающимся. Его жизнь была примером христианского служения, примером патрио­тического служения России. Его при жизни называли святым, и сейчас многие поклоняются, как святому.

Спасибо «Спасу» за показ «Апостола любви», но почему на главных федеральных каналах нет места таким героям? Ах да, для рейтинга важнее Диана Шурыгина и некая Виталина.

Дарья Голованова

Виктор Калинин – о живописи, литературе, истории и современности

Виктор Григорьевич Калинин родился 18 сентября 1946 г. в селе Залесово на Алтае, учился в Красноярске, Нижнем Новгороде и Москве.

В России и за рубежом прошли более 20 персональных выставок художника. Участник групповых выставок более чем в 30 странах мира, в том числе в Великобритании, Германии, Дании, Испании, США, Франции, Швейцарии, Японии. Академик, первый вице-президент Российской академии художеств, заслуженный художник России.

18 января исполнилось 75 лет со дня прорыва блокады Ленинграда

Мы с ребятами играли во дворе, когда одно из окон на третьем этаже резко распахнулось и весь двор услышал истошный вопль нашей соседки: «Война!» По телу прошла противная дрожь, как будто я нутром ощутил весь ужас предстоящего.

Одесская Хатынь глазами украинского криминалиста

Без малого четыре года прошло с момента поджога украинскими нацистами одесского Дома профсоюзов, когда в огне пожара погибло, по официальным данным, 48 человек. Хотя очевидцы той трагедии рассказывали, что жертв было около двухсот.

Следственная группа МВД Украины так ничего и не выяснила по сути злодейского преступления. Более того, по злой иронии украинской Фемиды на скамье подсудимых оказались сами потерпевшие – уцелевшие в огне пожара одесситы, протестовавшие против незаконного захвата власти в Киеве.

Трагические события 2 мая 2014 года уже назвали одесской Хатынью. Аналогия более чем уместна. Как известно, белорусская деревня Хатынь со всеми своими жителями, включая 75 детей, во время Великой Отечественной войны была сожжена полицаями-карателями из 118-го украинского батальона.

Власти Украины сделали всё от них зависящее, чтобы скрыть следы одесского злодеяния и свою причастность к нему, сославшись, как обычно, на вездесущую «руку Кремля». Но среди украинских правоохранителей нашлись специалисты, не запятнавшие свою честь лжесвидетельством и поведавшие правду о бандеровском преступлении.

Волею обстоятельств мне удалось встретиться и пообщаться с бывшим сотрудником МВД Украины, экспертом-криминалистом и членом следственной группы, занимавшейся расследованием одесской трагедии. Сергей Искрук был вынужден оставить службу в органах правопорядка, а с ней и родину, чтобы спасти собственную жизнь. Потому что представленные им данные экспертно-криминалистического заключения, которые он не захотел подделать в угоду внутриполитической конъюнктуре, никоим образом не укладывались в прокрустово ложе официальной версии Киева. Вот что он мне рассказал:

«В тот период мною курировались в системе МВД все резонансные пожары на территории Украины. И когда в Одессе произошёл такой случай, ожидался выезд на место этого ЧП. Но команда создать следственную группу поступила лишь через полгода.

Получив приказ, мы – оперативники, следователи, участковые, сотрудники ГАИ, три эксперта и силовая группа поддержки – выехали в Одессу, но… целую неделю отдыхали (?!), так как на месте никто даже не был посвящён в наши дела. И только спустя семь дней мы приступили к исполнению своих обязанностей.

В присутствии следователя я произвёл осмотр места происшествия. Сами понимаете, что можно было там собрать спустя полгода. Тем не менее кое-какие материалы добыть удалось. Я произвёл фото- и видеофиксацию места происшествия, а также ознакомился с документами уголовного дела, коих на тот момент набралось порядка 30 томов. Но когда мы уже готовились писать экспертное заключение, поступила команда: «Всем спасибо, и до свидания». Спустя ещё полгода вышло новое постановление Генеральной прокуратуры Украины: возобновить проведение экспертизы.

Я вновь ознакомился со следственными материалами, которые передавались мне сотрудниками ГПУ или СБУ под роспись. А также изучил те материалы, с которыми не был ранее знаком. Наружу вылезла правда о применении украинскими националистами во время пожара в одесском Доме профсоюзов боевого отравляющего вещества под названием фосген.

Во-первых, в крови и на коже некоторых погибших местные судмедэксперты установили присутствие хлороформа, который под воздействием открытого источника огня превращается в фосген. Во-вторых, некоторые свидетели, находившиеся в тот момент возле Дома профсоюзов, указали на клубы жёлтого дыма, вырывавшиеся из окон. В-третьих, среди пострадавших были те, кто погиб, находясь в помещениях, не затронутых какими бы то ни было продуктами горения. На лестничном проёме у центрального входа, на 3-м, 4-м и 5-м этажах трупы располагались в расслабленных позах, не характерных для погибших на пожаре. Например, парень сидит в обнимку с девушкой, у них обгорели верхние части туловища. Дедушка, как ни в чём ни бывало читающий газету. Или женщина, лежащая на столе в совершенно чистой, без копоти и задымления, комнате, не затронутой продуктами горения…

Наше экспертное заключение поначалу никакого ажиотажа у вышестоящего руководства не вызвало. Всё началось позднее, когда произошла утечка информации. Может быть, кто-то из украинских политиков похвастался перед своими зарубежными хозяевами?..

Оргвыводы последовали незамедлительно. Как раз тогда началась переаттестация сотрудников правоохранительных органов. В работе аттестационных комиссий, помимо начальствующих лиц МВД Украины, принимали участие представители «Правого сектора» и прочих «майданутых» структур... И единственный вопрос, который они задавали: «Что ты делал на Майдане?» Всё прочее (профессиональные качества, оперативные навыки и даже знание законодательства) их нисколько не интересовало.

Кстати, в период Майдана мы были прикреплены к силовому блоку «Беркут» и наша задача заключалась в снятии взрывных устройств, которые часть «протестующих» во время штурма оцепления засовывала беркутовцам под «броню». И на вопрос: «Что ты делал на Майдане?» я честно ответил: «Снимал взрывчатку с «Беркута». Такой ответ комиссию не устроил, да и мне служить майданутым уже не хотелось. Посмотрев на этот аттестационный цирк, бросил своё удостоверение на стол, но всё же остался в экспертной службе на правах гражданского персонала.

Многих экспертов, которых я знал лично, так и не переаттестовали. Особенно пострадали специалисты баллистической экспертизы, которые могли бы по направлениям полёта пуль установить место, откуда расстреливали людей. Часть из них обратили в гражданское состояние, остальных уволили. Затем наступил черёд «химиков», с которыми поступили так же. Сотрудники МВД Украины, так или иначе причастные к расследованию одесской трагедии, начали загадочно пропадать при непонятных обстоятельствах, тонуть и гибнуть в ДТП».

Записал

Александр Нетёсов,

Ростовская область

Кем же они были – злодеями, романтиками, доносчиками, героями?

В конце прошлого года на Первом канале показали документально-игровой фильм о декабристах. Реакция была эмоциональной: кто-то назвал его «долгожданной реабилитацией Николая I», кто-то – «поклёпом на героев». Сценаристом и научным консультантом проекта выступила историк, писатель, лауреат премии «Литературной газеты» «Золотой Дельвиг» Ольга Елисеева. Учитывая, что исторические трактовки, предложенные в картине, вызвали у публики противоречивую реакцию, «ЛГ» решила побеседовать с автором сценария.

– Что было наиболее сложным при разработке темы, применительно к особенностям кинодокументалистики?

– В фильме трудно цитировать большой фрагмент документа. Вместо этого должна возникнуть картинка. А я привыкла в книгах давать читателю несколько источников, чтобы он сам подумал и сделал вывод. А тут надо дать опору на образ. Если не устраивает устоявшееся представление, образ будет провокативен, чтобы зритель закричал: «Караул! Хулиганы зрения лишают!»

– Как строилась ваша работа с «заказчиком»?

– Принято рассказывать, как все кричали друг на друга, падали в обмороки, швырялись стульями, а потом получился отличный фильм. У нас каждый делал свою часть работы. Что получилось – судить зрителям. Можно не соглашаться с трактовкой, но отказать картине в художественных достоинствах трудно. «Бабич дизайн» – небольшой, но очень талантливый коллектив. Правильно, когда фильм целиком связывают с именем режиссёра. Наша картина – не исключение. Максим Беспалый обладает огромным даром и тонким чутьём на материал. Он же делал и сериал «Романовы», чем, думаю, всё сказано.

– Можно ли говорить о сиюминутной политической конъюнктуре в связи с этим фильмом?

– Когда мы снимали фильм, тем более, когда писался сценарий, конъюнктуры не было – картина ведь более двух лет лежала на полке. А вот когда её всё-таки показали, о чём пришлось просить очень разных и весьма высокопоставленных людей, «сегодняшний момент» появился. Чему я не слишком рада, потому что это затрудняет важный разговор: Кого мы выбираем своими героями? Чьими именами называем улицы? Кого ставим детям в пример? Чего хотели эти люди? Полагаю, того же, через что мы прошли в начале XX века. Умылись кровью. Потеряли миллионы соотечественников. Сильно затормозили развитие страны. Хотите поспорить? Поспорьте. Только с фактами в руках. А вдруг то, что вам приказали забыть, больше, чем то, что разрешили оставить?

Пример? Прочитав учебник – и школьный, и вузовский, – наш соотечественник убеждён, что после победоносной войны 1812 года последовала «позорная» Крымская. А если между двумя войнами поместить ещё четыре выигранные? Картина усложнится, не правда ли? Можно одними умолчаниями показать историю такой, какой она не была.

– Что вам кажется наиболее интересным, актуальным сегодня в этом историческом событии?

– Есть особый пункт в любой научной работе: «актуальность исследования». Чего только там не пишут! С умным видом рассуждают о том, как важно для сегодняшних властей предержащих учитывать опыт прошлого в … (нужное подставить). Как будто текст действительно будет прочитан кем-то, кроме оппонентов.

Но с декабристами всё наоборот. Актуальны. По сегодняшний день, хоть и прошло почти 200 лет. В чём проблема? В нравственном водоразделе, через который проходит общество. Как проходили столетие назад – в страшные дни революции и последовавшей за ней Гражданской войны.

При декабристах Россия впервые открыто столкнулась с революционным сознанием и революционной пропагандой, готовой вывести на улицы во­оружённых людей. Пусть обманом, без понимания, что именно творится. Многие ли в октябре 1917 года понимали, что ждёт их самих и их семьи в недалёком будущем? Ручаюсь, что нет.

Тютчев сказал, что в мире есть две силы: Россия и революция. То есть наша страна с её верой противолежит хаосу. Карамзин, отвечая на критику за «Историю Государства Российского», написал: «Лишь бы Россия подольше простояла». Молодой, крайне уверенный в себе Николай Тургенев ответил: «Что толку в таком стоянии?» Для Карамзина толк был: перестанет стоять, придёт хаос. Во время допроса по делу декабристов Николай I сказал Ивану Якушкину: «Как вам не стыдно! Господь спросит вас, почему вы не говорили правду своему государю». Якушкин отвечал: «Ваше Величество, я атеист». Перед нами две противоположные картины мира. Из них развиваются разные шкалы ценностей, годящиеся для двух разных цивилизаций. «Две неподвижные идеи, – согласно А.С. Пушкину, – не могут вместе существовать в нравственной природе».

Вот и актуальность.

– Почему в фильме «Дело декабристов» вообще не возникает фигуры Пушкина?

– А почему она должна возникать? Мы привыкли ко всему подтягивать Пушкина. Тем более что нам помогли книгами и статьями о том, как Пушкин дружил с декабристами. С кем дружил, с кем стрелялся, как с Рылеевым. Кто его любил, как Пущин, кто писал гадости, как Басаргин. Разное было. А главное – сам Пушкин бывал на протяжении жизни разным. В 22 года, молодым и обиженным лично на императора Александра I, в ссылке (в Каменке) хотел присоединиться к тайному обществу. А во вторую половину жизни тянулся к другому императору – Николаю I. Сколько чернил потрачено, чтобы объяснить этот «зигзаг души» поэта заблуждением! Дескать, если бы не оно, остался «афеистом» и пылким республиканцем. Но правда в том, что стал верующим человеком, православным и принял монархию. Кто не верит, почитайте стихи и переписку последних лет.

Но ещё в 1824 году был написан «Андрей Шенье» – элегия, где поэт вспоминал своего собрата по перу, французского стихотворца, который прославил революцию, а потом был гильотинирован в дни якобинского террора. В стихотворении окровавленная тень Шенье посещает Пушкина. Считается, что это своего рода прозрение Александром Сергеевичем своей будущей судьбы после победы друзей-заговорщиков. Он снова скажет что-нибудь оппозиционное теперь уже новой власти и будет казнён. Тоже не грех перечитать: «Куда, куда завёл меня враждебный гений?»

Так что сказать только: «Пушкин любил декабристов», – нельзя. А вот: «жалел» – можно. Потому что есть: «Милость к падшим призывал». Принято обращать внимание на слово «милость», а надо ещё и на «падших». Падшими бывают ангелы. Недаром Ф.М. Достоевский, так преклонявшийся перед Пушкиным, назвал свой роман о революционерах «Бесы». Дал прямое толкование, только и всего.

– В фильме вскользь упоминается о «культе декабристов, который продлился до советского времени». Не могли бы вы развить эту тему.

– В советское время подспудный для старой России культ стал открытым и навязчиво насаждаемым. Но он нарастал в течение всего XIX века. Почему? В момент его завязи на дворе стояла эпоха романтизма с её метущимися героями, борцами за свободу, как лорд Байрон, которых роковые страсти влекут к гибели, но которые противостоят сытой благополучной толпе. Важнейшую роль в создании мифа о декабристах сыграл Герцен с «Колоколом» и «Полярной звездой», издаваемыми в Лондоне (Англия тогда – главный стратегический противник России, вспоминаем убийство Грибоедова в Тегеране). Именно Герцен сумел соединить христианские и языческие представления в мифе о жертве – прекрасных молодых героях, которые своей кровью орошают древо русской свободы. Тогда никто не подозревал, что и плоды окажутся кровавыми. А познаём-то мы дерево по плодам.

Неужели соотечественники были так слепы? Пока вы сыты и вам ничто не угрожает, вы с удовольствием смотрите «ужастики», потому что они только подчёркивают вашу защищённость и благополучие. А теперь представьте общество, которое на протяжении века лишено покоя и достатка. Вернее, лишило себя само, увлёкшись пламенной проповедью романтиков. Кругом вас «ужастик», и вы – его персонаж. Как в рассказе Аркадия Аверченко: «Эх, Пантелей, Пантелей… здорового же ты дурака свалял, братец ты мой!»

В таких условиях человек начинает ценить простые, даже пошлые вещи: водопровод, городового на углу улицы, кашу на столе, крышу над головой. То есть то, что накапливается годами тяжёлого труда. А сметено может быть за один миг в романтическом порыве. Существует неромантическое право людей на неромантическую повседневную стабильность. В этом утверждении нет ничего обывательского. Гражданский мир сам по себе – громадная цивилизационная ценность. Только при его условии общество может двигаться вперёд, наживать, развиваться, богатеть.

– В СССР стал знаменитым фильм «Звезда пленительного счастья», в значительной степени сформировавший народные представления об к этой странице истории. Каково ваше отношение к картине? Как вы полагаете, почему авторами представлен именно такой взгляд на прошлое?

– Что такое «народное представление»? О каком народе речь? О большом или о малом?..

Фильм «Звезда пленительного счастья» снят по книге Марии Давыдовны Марич «Северное сияние», опубликованной в 1926–1931 годах, в самый разгар культа декабристов. На каждую страницу можно писать развёрнутое возражение, далеко превосходящее по объёму наше интервью. Фильм же режиссёра Владимира Мотыля, несмотря на текст Марич и на заранее понятные идеологические штампы, вышел искренним. Это произошло потому, что он, главным образом, посвящён судьбе жён. Несчастных всегда жалко. Тем более женщин. Тем более в Сибири.

С картиной дело обстояло непросто. Советское правительство вовсе не хотело его снимать. Особенно отвечавший за идеологию Суслов, прекрасно понимавший «тяжесть текущего момента». То, что приветствовалось в первую половину XX века, к 1970-м годам стало угрожающим. Вдруг люди соблазнятся героическим и трагическим примером? Ведь, когда писались книги Эйдельмана, мало кто из читателей думал, что речь лишь о XIX веке – в завуалированной форме разговор шёл о советской реальности тех лет.

Мотыль поместил в финальных кадрах тюремный забор, а не широкую ясную дорогу, которую пройдут русские революционеры, начиная с «дворянских». Это очень болезненный намёк. Люди старшего поколения его поймут, если вспомнят слова Высоцкого из «Баллады о детстве»: «Прошёл он коридорчиком и кончил стенкой, кажется». А молодым всё надо объяснять: и что такое «коридор», и что такое «стенка». Но сама ситуация, когда общество заговорило тюремным жаргоном, многое говорит о режиме.

У «Звезды пленительного счастья» было ещё одно несовпадение с общепринятым каноном. Это образ Николая I, которого играл Василий Ливанов. Такой император – мощное послание. Оно стало возможным, благодаря тому, что Марич до конца не справилась с материалом и открыла в тексте нужную лазейку. Её за это в переписке ругал академик Тарле. Он требовал, чтобы Николай был «палач холодный», а у Марич он слишком много «кипятился», нервничал (как и было на самом деле). Писательница почитала доступные документы, написанные Николаем I, и… персонаж посыпался. Тарле имел все причины для недовольства: император – пусть злой и плохой, настоящий реакционер – но всё-таки не такой, как надо, как учили.

– Одно из знаковых произведений советского времени о декабристах – роман Булата Окуджавы о Пестеле «Глоток свободы». Что можете сказать о нём, как историк и заинтересованный читатель?

– Забавная у нас интеллигенция: тянет её на диктаторов. А когда диктатура наступает, начинаются жалобы: мол, тяжко, жить нельзя. Как будто перед этим те же люди не призывали «новый порядок». «Пестель» и «свобода» – слова-антонимы. Так же, как «Пестель» и «жалость», «Пестель» и «честность», «Пестель» и «дружба». Такой тип личности нередок во времена революций: ничего для себя, никакого сострадания жертвам.

Я могу только предупредить: не соблазняйтесь, ведь автор талантлив. Как талантливы его песни, в том числе «Кавалергарда век недолог…» из знаменитого фильма. А красивая художественная строка изгоняет из головы сомнения, ей хочется верить. Но надо поверить источникам, рисующим Пестеля вором, причём потомственным. Надо поверить письмам его матери, где она просит сына не отказываться от Бога. Словом, побольше трезвости, поменьше «комиссаров в пыльных шлемах», тогда проще разобраться, где свобода, а где праздник непослушания.

– Показалось, что в фильме «Дело декабристов» авторы, если так можно выразиться, целиком на стороне монархии, не только применительно к Николаю I, но и к системе в целом. Так ли это? Не слишком ли идиллический взгляд на Николая I представлен зрителю?

– А фильмы и книги целиком на стороне мятежников вас не смущают? Где же знаменитый вольтеровский принцип: «Я ненавижу то, что вы говорите, но я готов отдать жизнь за то, чтобы вы имели право это сказать»? Шучу.

В 80-е годы прошлого столетия у отечественных диссидентов был лозунг: «Уважайте свою собственную конституцию», обращённый к властям. Ведь свободы, провозглашённые на бумаге, не реализовывались. В современной России нет идеологии. Не стоит и навязывать её явочным порядком, распространяя на всё общество взгляды, «принятые» среди «приличных» людей. В другом кругу они могут оказаться «не принятыми», а тех, кто их исповедует, не назовут порядочными.

Монархия в России существовала тысячу лет. Не 70, как советский режим. И не четверть века, как демократия. К ней надо присмотреться повнимательнее. Например, законов, причём соблюдаемых, у монархии было целое ПСЗ (Полное собрание законов Российской империи), по этим законам подданный имел больше прав, чем современный гражданин, – вы могли, как дед Мазай, ходить с ружьишком на охоту и нигде его не регистрировать, с вас никто бы не потребовал визы при выезде за рубеж, а уж сколько маяты с регистрацией своего бизнеса, да-да, её тоже не было – никому бы и в голову не пришло затевать такую волокиту. Действительно, вы не имели права избирать главу государства. А вы честно-честно знаете, как этим правом воспользоваться, чтобы не нанести вред своим близким и имуществу? Боюсь, как раз наоборот.

Монархия – это покой, стабильность и защищённость. Именно эти ценности сейчас востребованы обществом. Однако они сначала возникают в голове и душе, а уже потом приходят в жизнь. Булгаков в статье «Грядущая перспектива» писал, обращаясь к потомкам: «Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию». Вот мы и платим.

Что до царствования Николая I, то «большое видится на расстоянье». Сейчас предпринимаются солидные усилия, чтобы познакомить читающую публику с документацией этого времени. Картина для нашего соотечественника ошеломляющая. И.Л. Солоневич писал, что Николай I за свою деятельность должен был бы называться великим, но прозван Палкиным. Такова цена пропаганды. Мы показали другую правду. Неужели кто-то думал, что она навсегда останется достоянием кабинетных учёных и её будут сообщать друг другу на ухо?

– Показывая участников заговора, в вашем фильме как будто намеренно представляют факты, разрушающие романтический миф о декабристах. Кажется, что по отношению к ним авторы не испытывают никакого сочувствия. Так ли это?

– Сочувствовать, не значит одобрять. Трудно романтизировать тех, кто без нажима, без пыток сдавал своих товарищей, оговаривал невиновных. Задайтесь вопросом, почему нам ставят в пример тех, кто, бесконечно говоря о крепостном праве, не позаботился освободить собственных крепостных? Закон-то позволял. Значит, дело было не в крестьянах, а во власти. Но и ею надо уметь пользоваться. Если декабристы не смогли даже захватить власть в период междуцарствия – наиболее удобный – то как они собирались управлять государством?

Жалко повешенных? А как с теми людьми, которые должны были погибнуть во время кровавой смуты? Их было бы не пятеро. События начала XX века учат, что и пятью тысячами дело бы не обошлось. И пятьюдесятью тысячами не обошлось. Есть история о том, как к Серафиму Саровскому приехал знатный заговорщик просить благословения на мятеж. Старик, жалевший даже разбойников, которые его избили и ограбили, к каждому приходившему обращавшийся: «Радость моя», тут вдруг рассердился и прогнал посетителя. А когда его спросили о причине гнева, накрыл ладонью ключ на поляне, и вместо воды тот забил кровью… Притча, надеюсь, понятна тем, чьи недалёкие предки видели кровавые реки.

Нам дана свобода выбора, идти ли за «падшими» ангелами, или, как предлагал Розанов, «свиней выгнать, а огород перекопать».

В ответ на опровержение И.В. Катаева

В прошлом номере «ЛГ» был опубликован материал композитора Игоря Витальевича Катаева «Щели в доказательствах», – ответ на интервью с сыном композитора Александра Лазаревича Локшина («Мой отец всегда знал имя стукача», № 47, 2017). Предоставляем слово Александру Александровичу и на этом завершаем дискуссию о «деле Локшина» на страницах «ЛГ».

1. «Шутливое прозвище Труп было у Нади с периода обучения в медицинском вузе». Но разве автор статьи был знаком с Надей Лыткиной в то время, когда она была студенткой? Насколько я понимаю, они познакомились только после войны. (См. http://www.ug.ru/archive/8040). Поэтому – не верю. Считаю, что приведённая цитата вопреки желанию автора статьи является подтверждением слов моего отца.

2. В 2002 году в издательстве «Композитор» вышла книга «Анатолий Ведерников: Статьи. Воспоминания».

И там, на с. 159 Н.И. Катаева-Лыткина пишет буквально следующее:

«Много болтали лишнего. Ничего хорошего из этого не вышло. <…> Нас всех «вызывали». Каждый выдержал это испытание по-своему. Вызывали и Анатолия Ивановича [Ведерникова]. Угрожали сослать в Среднюю Азию. Он выстоял. Отказался. Никуда не сослали.

Мефистофель [Локшин] попал в собственный капкан».

Вот что я могу сказать по этому поводу. Речь, очевидно, идёт о вербовке. Сам абзац неправдоподобен по неcкольким причинам.

1. Если поверить Лыткиной, то из приведённой цитаты видно, что саму Н.И. Лыткину тоже вызывали. Во времена террора такой вызов, сопровождавшийся обычно предложением о сотрудничестве, был тяжелейшим испытанием. При этом вызываемый мог знать наверняка лишь детали собственного поведения, когда предлагают, но, рискуя свободой, отказываешься. Но о собственных переживаниях по этому поводу Лыткина не пишет вообще ничего. Мне это представляется психологически недостоверным. Впрочем, это мелочи.

Анатолий Ведерников

2. Теперь об Анатолии Ведерникове. Нетрудно понять, что наименьшее обвинение, которое можно было предъявить вызываемым – это обвинение в недоносительстве.

В результате Катаева-Лыткина предлагает нам, по сути дела, согласиться со следующим чудом во время террора.

Отец Анатолия Ведерникова арестован и расстрелян как шпион (1937).

Мать арестована (1937) и приговорена к 8 годам заключения как ЧСИР.

Брат отца арестован и расстрелян как родственник шпиона.

Сестра матери арестована и выслана на 8 лет. Её муж арестован и расстрелян (1937) (см. «Анатолий Ведерников…», c. 24).

Недоносительство.

Отказ от вербовки.

В комсомоле не состоял, общественной нагрузки не имел (см. «Анатолий Ведерников…», c. 171).

И в качестве результата – ничего…

Кстати, «угрожали сослать» – выглядит совершенно неправдоподобно, когда у органов была очевидная возможность угрожать арестом.

На мой взгляд, поверить в такое благостное чудо невозможно. Поэтому не верю ни одному слову.

3. Но самое интересное впереди. Всё в той же цитируемой книге (в интервью, данном своему ученику Анатолию Шелудякову, на с. 57), Анатолий Ведерников, на мой взгляд, фактически пробалтывается о своих связях с органами:

«Анатолий Ведерников: Вот был Первый Всесоюзный конкурс [в 1946 году], когда Мержанов и Рихтер получили первые премии, я же на третий тур не прошёл. Не знаю, почему.

Анатолий Шелудяков: Не могли припомнить [арест, расстрел] родителей или что-нибудь такое [отказ от вербовки, если на минуту поверить Н.А. Катаевой-Лыткиной]?

Анатолий Ведерников: Нет. (Совершенно непонятно, как это можно было узнать, не имея тесной связи с органами. – А.Л. )»

В результате качество текста самой Лыткиной проясняется…

4. И.В. Катаев пишет: «В какой-то момент в конце 30-х, в школе 30–40% ребят оказались детьми репрессированных «врагов народа», в том числе дочь первого секретаря партии в Сибири Эйхе, с которой дружила Надя.» И.В. Катаев даёт также в виде сноски следующие уточняющие сведения об Эйхе: «1-й секретарь крайкома ВКП(б) с 1929 г. Расстрелян.»

Всё это, так сказать, правда. Но не вся.

Вот что нужно добавить. Надя Лыткина окончила школу в 1937 году. Пик репрессий, как известно, это тоже 37-й год. Пик ужаса, пронёсшегося по Надиному классу, тоже наверняка приходился на 1937 год. (Например, партийный деятель М.Г. Тракман, чья дочь Элла училась в Надином классе, был арестован в августе 37-го, а расстрелян в октябре того же года.) Но Эйхе был арестован в 1938 году. Далее цитирую:

«В 1937 году тройкой под руководством Эйхе были репрессированы 34 872 человека по сфабрикованным делам «Белогвардейско-монархической организации РОВС», «Сибирского филиала Трудовой Крестьянской партии», «Церковно-монархической повстанческой организации» и другим». (См. http://people-archive.ru/character/robert-indrikovich-eyhe)

Не думаю, что в тридцать седьмом аресты родителей учеников из Надиного класса могли происходить без согласия Эйхе. Такой вот был у Надиной подруги папа. О том, какое влияние он мог оказать на свою дочь и её подругу, можно только догадываться.

УТОЧНЕНИЕ

Приказом Ежова от 30 июля 1937 г. «тройка» по Западно-Сибирскому краю была утверждена в составе: председатель – Миронов, члены: Эйхе, Барков.

_________________

См.: «Лубянка: Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938». – М.: Материк, 2004. – с. 279.

Посол США в России Джон Хантсман на Крещение искупался в проруби. Купанием он остался доволен, подчеркнув, что приобрёл «незабываемый опыт» в плане освоения национальных традиций.

Лиха беда начало. Молодцом!

Научится и (только ставьте лайки)

Закусывать солёным огурцом,

И «Янки-дудл» бренчать на балалайке.

Аристарх Зоилов-II

* По дому гуляет казак молодой…

* Чому я не Карлсон, чому не летаю?!.

* Мы проспимся с тобой у порога…

* Привыкли руки к штопорам…

* Когда вернёшься с ордером, тогда поговорим!..

* Ой ты, вождь, хорошо поёшь!..

* Жил Билл у бабушки...

* Если друг оказался фрукт...

* На сеновале как-то раз, случайно встретила я вас…

* Если б знали мы, как вы дороги!..

* Мои рога – моё богатство!..

* Отговорила рыбка золотая…

* Напрасно ходишь ко мне на красный...

* По родной земле ближневосточной…

* И шагал я совершенно не женатый и жалел, что я ниже них…

* Я ехала домой, я думала – аванс…

* И невозможно повернуть нам зад…

* Ну а девушки, а девушки почём?!.

* Ром Машка спрятала – поникли лютики…

* Эти глаза – не против…

* Столик ещё будет…

* Важней всего погода в Думе…

Утро. Главный редактор Пирожков открывает планёрку спортивного издания:

– У кого какие материалы задуманы?

Юный корреспондент Трезвенцев:

– Я про гандбол. Мне он близок. Мой предыдущий репортаж помните?

Ветеран редакции Стариков:

– Только это был ватерпол. Сто раз тебе говорил: гандбол – это когда нет воды. Если плавают в воде – это ватерпол.

Пирожков:

– Всё! Больше никаких гандболов-ватерполов. Не забывайте, что мы продали Федерации спортивного покера 25% наших акций. Под покером теперь четверть газетной площади.

Трезвенцев:

– Но ведь никто из нас в нём не разбирается!..

Руководитель интернет-приложения Бовдур:

– Можно подумать, мы раньше разбирались в том, о чём пишем! Для настоящего профи – это не помеха. Кстати, моя вчерашняя статья, в которой я прошёлся по спортклубу «Панама», собрала три сотни комментариев на сайте. Вот навскидку: «Сколько вам запл...» Нет, лучше другой: «Таких щелкопёров надо в три...» Гм… Ага, вот самое свежее: «Какой позор!..» Словом, отзывов много.

Трезвенцев:

– Нам нужны проблемные статьи! Может, напишем про женский баскетбол? Почему, мол, на женские команды тратится в десять-пятнадцать раз меньше госбюджетных денег, чем на мужские, а результаты соотносятся в обратной пропорции? Тем более что мы за европейские ценности...

Все хором:

– За европейские ценности умрём!

Бовдур:

– Но писать про баб не будем.

Пирожков – Бовдуру:

– А как наши вчера сыграли в волейбол?

– Хрен его знает! Я как-то не разобрал. Бегает кто-то, мяч туда-сюда летает... Я вам что – великий эксперт?!

Пирожков:

– И это я слышу от главного колумниста нашего суперпопулярного сайта, чьи материалы собирают невероятное количество лайков!

– Это потому, что я умело манипулирую ключевыми словами, грамотно использую поисковые запросы и придумываю броские заголовки.

Трезвенцев:

– А как быть с допингом? Надо написать, что бегунья Юля, которая наговорила про наш допинг, гнусная предательница и вообще коза!

Пирожков:

– Только обязательно добавь, что и общественность, и спортивное руководство горячо осуждают допинг, готовы беспощадно с ним бороться, благодарны тем, кто открыл нам глаза на проблему.

Бовдур:

– Но Юля всё равно коза?

Все хором:

– Коза однозначно!

Игорь Музыка,

Минск

Собираюсь на конференцию. За сборами наблюдает детсадовец-сынуля.

Всё, – говорю, – пойду надевать костюм.

Сын с недоумением:

– А зачем?

– Буду выступать сегодня.

Сын:

– А ты кем будешь, зайчиком или мишкой?

У самовара

Я погрузилась в сладкое мечтанье:

Деревня, вечер, на излёте май…

Распаренная, выйду после бани

И сяду под сиренью кушать чай.

Да, только кушать! Чай из самовара

Нельзя банально по-простецки «пить»!

Тихонько квохчут куры у амбара,

Побрёхивает Жучка на цепи.

Застолье по-купечески богато:

Баранки, пироги и шоколад.

Сияет самовар в лучах заката,

И угольки в трубе его шипят.

Съем пряник, а потом ещё четыре,

И ложечек варенья – не одну.

Из блюдечка, мизинчик оттопыря,

Чаёк горячий с шумом отхлебну…

У нас в роду купчихи были точно!

Во мне порода издаля видна:

Как я сижу у самовара прочно –

Хозяйка, мать, кормилица, жена…

Кустодиев, негодник! Ну, вот где ты?

Иди сюда, пиши с меня портрет!

Картина «Поэтесса ест конфеты»

Взорвёт уже назавтра интернет.

Татьяна Кормилицына