Василий Фёдоров

* * *

Счастливый

Я не нужен никому.

Счастливым быть

Мне стыдно одному.

Счастливый

Тяготеет к небесам,

К высоким звёздам,

Где легко и вольно.

Счастливые как боги,

А богам

Ни жалостно,

Ни горестно,

Ни больно.

Печали,

Огорченья,

Муки все

Я испытать душою

Не премину,

Как добрый врач,

Который на себе

Испытывает

Новую вакцину.

Как он, в бреду

Над страхом проплыву,

Над жаркой бездной

Чёрной лихорадки…

Ещё угарный,

Потянусь к тетрадке,

  Чтоб записать победное:   Живу!   А коль живу,   То, значит, и другой   Продолжит жизнь,   Переболев однажды.   Я нужен людям   Именно такой,   Каким на свете быть   Сумеет каждый.

Продолжение темы на стр. 6

15 февраля в Москве состоялся XV съезд Союза писателей России, на котором был избран новый председатель СП. Им стал Николай Фёдорович Иванов.

По данным счётной комиссии, необходимый для принятия решения кворум имелся, всего голосовало 164 делегата из 166.

Первым секретарём правления избран Геннадий Викторович Иванов.

Конференция по безопасности принесла не сенсации, а глубокое разочарование

Как справедливо отметила газета «Deutsche Welle», Мюнхен-2018 – это когда две женщины (а это министры обороны ФРГ и Франции) говорят о возросшей опасности войны в Европе и связанном с этим увеличением расходов на оборону, а сидящие в зале мужчины в погонах аплодируют.

Всё в Мюнхене напоминало повторение известного спектакля, от которого постоянные зрители и наблюдатели успели порядком устать: одни и те же актёры, одни и те же сцены и монологи. Абсолютно ничего нового.

Наверное, именно с этим связано то, что многие первые лица практически проигнорировали мероприятие: в Мюнхен не приехали ни президент РФ Владимир Путин, ни канцлер Германии Ангела Меркель, и даже вице-президент США Майкл Пенс не нашёл времени посетить его. Отрабатывать пришлось тем, кому положено по должности и кто поэтому не мог конференцию проигнорировать, например, министру иностранных дел РФ Сергею Лаврову и госсекретарю США Рексу Тиллерсону.

Правда, политики второго и даже третьего эшелона, напротив, попытались использовать образовавшийся вакуум.

Не обошлось без фокусов украинского президента Петра Порошенко, уже отмеченных «вытаскиванием из рукава» частей повреждённого автобуса и «российских паспортов». Так было в прошлые разы. На этой же встрече во время почти 20-минутного выступления он достал и развернул флаг Евросоюза, который «смелые украинские воины» водрузили в Авдеевке, рядом с Донецком. Этот флаг, вероятно, подняли бойцы неонацистского батальона «Азов», которые на новой «линии Зигфрида» защищают всю европейскую цивилизацию от «варварских орд с Востока».

Порошенко заявил, что Украина в войне в Донбассе видит себя форпостом западной цивилизации, а также снова повторил избитый тезис, что корень всех проблем – это Россия.

Заглянувший в пивную столицу Джо Байден опять озвучил трагический монолог из серии «мировой порядок под угрозой». По его словам, Россия переживает «серьёзный упадок из-за стареющего и сокращающегося населения» (ах, какая забота!), поэтому Кремль и лично Владимир Путин «делают всё, что в их силах, чтобы ослабить НАТО, подорвать западные демократии и трансатлантическое партнёрство».

Правда, надо отметить, что на этот раз он внёс в либретто пару новых нот: предложил разделять российский народ и «российских клептократов». Очевидно, в ближайшее время стоит ожидать призывов к «освобождению угнетённого российского народа» из-под ига «кремлёвской клептократии».

Выступление советника президента США по национальной безопасности Макмастера не сильно отличалось от выступления Байдена. Несмотря на то что выступавший перед ним Лавров выражал готовность к диалогу, Макмастер предпочёл посвятить выступление угрозам, якобы исходящим от России.

Всё это сильно напоминает ситуацию, когда в 1961 году американский десант высадился в заливе Свиней на Кубе с лозунгом «мы принесли вам свободу». Высадка обернулась провалом, а кубинские революционеры интересовались у пленённых темнокожих американцев, есть ли у самозваных освободителей право голоса у себя на родине (реальное право голоса чернокожие американцы получили лишь в 1965-м, после принятия Закона США об избирательных правах).

В целом снова нашу страну обвиняли во всех смертных грехах, а Украина опять призывала организовать новый крестовый поход. Сергей Лавров верно отметил, что Запад когда-то говорил о заинтересованности в сильной России, а теперь её боится. Русофобией на Западе ещё не окончательно переболели. Впрочем, как говорит один известный телеведущий, ничего нового.

Алексей Кочетков, политолог

100 лет назад началось создание Красной армии

Причины, по которым в СССР 23 февраля ежегодно отмечалось как День Советской армии и Военно-морского флота, тридцать лет назад были известны каждому школьнику. Именно в этот день в 1918 году «молодая Красная армия разбила немецкие войска под Нарвой и Псковом». Как напоминание о событии в почтовых отделениях и киосках «Союзпечати» можно было купить поздравительную открытку с репродукцией картины В.К. Дмитриевского и Н.В. Евстигнеева «Рождение Красной Армии».

Но последние двадцать лет в ходу другая версия: никаких оснований считать 23 февраля датой, связанной с победами над немецкими войсками в 1918-м, – нет. Наоборот. Ничего, кроме «позорных поражений» красноармейцев под теми же Нарвой и Псковом, в этот день не было.

Так ли это?

После ленинского декрета, возвестившего воюющим странам о необходимости незамедлительного заключения всеобщего мира «без аннексий и контрибуций», после заявления нового Главковерха прапорщика Н.В. Крыленко, что русская армия прекращает боевые действия против стран Четверного Союза – в Брест-Литовске начались переговоры о мире. Казалось бы, армия против «внешнего врага» уже не нужна. На повестке дня был вопрос о борьбе с «внутренним врагом»: с «казачьей Вандеей», зарождавшимся Белым движением.

В ноябре-декабре 1917-го главной задачей становилось не столько создание новой армии, сколько относительно плановая (насколько было возможно в условиях разваливающегося фронта) демобилизация старой армии. Среди членов ленинского Совнаркома господствовало тогда убеждение в скорой «замене армии вооружённым народом». Но уже в те дни наиболее дальновидные военные не были столь оптимистично настроены. Например, в конце ноября 1917-го начальник Генштаба генерал Н.М. Потапов предложил вариант реорганизации воинских частей. При этом «сохранялось на службе под знаменами некоторое количество кадров», а параллельно с этим надо было «образовать новые организационные ячейки из местного элемента, прошедшего необходимую военную подготовку и крепко связанного с местным населением общностью инте­ресов».

Новый 1918-й год принёс всё более очевидное убеждение, что ни на «внутреннем», ни на «внешнем» фронтах не наступит ожидаемого мира. 1 января Ленин провожал из Петрограда первый добровольческий отряд социалистической армии, составленный из рабочих красногвардейцев Выборгского района, а также солдат-добровольцев Московского и 1-го пулемётного полков. «Мы, – писал он, – переживаем, может быть, один из критических периодов революции, когда Советской власти грозит и внешний враг – империалисты немецкие и других стран, и враг внутренний – контрреволюция».

Рубежной датой в истории Красной армии правомерно считать 15 января 1918 года. В этот день был подписан декрет о создании «Рабоче-Крестьянской Красной Армии». В нём утверждалось, что «Рабоче-Крестьянская Красная Армия создаётся без принуждения и насилия, она составляется только из добровольцев… для защиты завоеваний Октябрьской революции и власти Советов и социализма». Основой «новой социалистической армии» должны были стать десять корпусов. 29 января был подписан декрет о создании «Рабоче-Крестьянского Красного Флота».

Следующий рубеж в истории Красной армии – драматические дни 18–20 февраля. Срыв мирных переговоров в Бресте привёл к фронтальному наступлению немецких войск. 21 февраля они заняли Минск. На Украине были захвачены Луцк, Новоград-Волынск. На севере подошли к Нарве и Пскову...

«Социалистическое Отече­ство в опасности!» – лозунг, ставший полностью «оборонческим», звал к тому, чтобы остановить продвижение кайзеровских войск. Популярным стало сравнение советской власти с Парижской коммуной 1871 года, когда в короткое время жители французской столицы создали десятки батальонов Национальной гвардии, выступивших на защиту Парижа от контрреволюционеров-версальцев и прусских войск.

Похожие решения выносились и в революционном Петрограде.

22 февраля райкомы Социа­лис­тического союза рабочей молодёжи приняли обращение: «Шайка немецких бандитов-белогвардейцев приближается к Красному Питеру. Она несёт с собой все ужасы капиталистического порядка и во имя восстановления этого порядка в союзе с русской буржуазией она кровью рабочих зальёт улицы революционного Петрограда, как это было сделано буржуазной кликой с Парижской коммуной в 1871 году... Революционная молодёжь не может допустить гибели власти рабочих и крестьян... Планомерная организация стройных батальонов рабочей молодёжи является достойным ответом на наглый разбойничий набег буржуазных банд. Вся революционная молодёжь станет под развевающиеся знамёна красной социалистической армии...»

Или вот резолюция рабочих завода Сан-Галли: «Мы, рабочие... на общем собрании 23 февраля, выслушав нашего представителя в Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов об угрожающей опасности нашей революции в общем и Петрограду в частности от нашествия разбойничьих банд кайзера, – решили защищать революцию, рабоче-крестьянскую Советскую власть и Петроград всеми силами и средствами...»

А вот как в статье «Завод поднялся как один человек» описывались дни 23–25 февраля в «Красной газете»: «Поистине чудо сделал Сестрорецкий завод. Как только пришла из Питера весть о новом разбойничьем нападении немцев, завод поднялся как один человек. В 2-3 часа завод мобилизовался, вооружился, запасся всем необходимым, и ещё через 2-3 часа перед Смольным стояло под ружьём, при пулемётах 2 тысячи героев-сестроретцев».

В те же дни произошли боевые столкновения отправленных под Нарву и Псков отрядов Красной армии с врагом. Эстонские красногвардейцы и моряки балтийцы столкнулись с наступавшими немецкими войсками на подступах к Ревелю, у станции Кейла. Отбить наступление врага не удалось, но немецкое продвижение остановили на сутки. Благодаря этому, корабли Балтийского флота успели вый­ти в Гельсингфорс.

23 февраля части 2-го красноармейского полка и латышские стрелки дали встречный бой немецким войскам под Псковом. Несколько эффективных контратак остановили врага. Однако вскоре к нему подошли резервы, и 25 февраля немецкие войска заняли город. Говорить о победах в эти дни, конечно, не приходилось, но и мнение о «полном развале» фронта несправедливо.

Добровольческие революционные батальоны доказали главное: несмотря на всеобщее отступление, недостаток вооружения (в боях красноармейцам не хватало артиллерии, хотя стрелкового оружия и пулемётов было в избытке), отсутствие боевого опыта, можно было сражаться благодаря энтузиазму, вере в правоту дела, которое защищаешь. Это отмечал и Ленин: «Красная армия – безусловно, великолепный боевой материал, но материал сырой, необработанный. Для того, чтобы её не сделать пушечным мясом для германских орудий, её необходимо обучить, дисциплинировать».

Можно ли было в таких условиях продолжать войну? Мнение о безальтернативности мира утвердилось в советской историографии. Но как, например, оценить то, что против общего врага выступили вместе даже будущие противники по Гражданской войне. В начале марта, под Бахмачем с немцами сражались части Чехословацкого корпуса (те самые, которые потом поднимут «мятеж»), революционные части Р.Ф. Сиверса и В.М. Примакова. Русско-сербский, венгерский, китайский отряды, по свидетельству Главкома Украинской Республики В.А. Антонова-Овсеенко, показали «стойкость и храбрость». Готовы были оказать помощь и союзники по Антанте. Французские военные помогали красноармейцам подрывать железнодорожные пути перед немцами, а англичане предлагали Л.Д. Троцкому заключить военную кон­венцию.

Тем не менее «похабный мир», как называл его сам Ле­нин, был заключён. Как отмечал в своём Воззвании Святейший патриарх Тихон, сопротивлению врагам предпочли братоубийственную Гражданскую войну. «Аннек­сии и контрибуции» для Советской России были весьма тяжёлыми, а в революцию в Германии весной 1918-го мало верилось (в отличие от последующих лет, когда Брестский мир приравнивали к «гениальному предвидению» Ленина относительно скорой немецкой рево­люции).

Но доблесть красноармейцев, противостоявших немецкому наступлению, была очевидна, «боевое крещение» Красной армии, состоялось именно в те дни.

Василий Цветков,  доктор исторических наук

Александр Хинштейн

С кем вы, мастера культуры? Для сепаратистских процессов конца 1980-х вопрос этот звучал отнюдь не праздно. Именно позиция ведущих деятелей культуры, науки, искусства явилась определяющей в разжигании национальных страстей.

Абсолютное большинство народных фронтов и прочих сепаратистских движений создавалось в республиках при самом деятельном участии интеллектуальных элит, зачастую – на площадках местных творческих союзов.

Программа и устав «Руха» (главного националистического и антисоветского движения Украины) были полностью разработаны, например, в Союзе писателей УССР и даже печатались в отраслевой газете «Лiтературна Украiна».

Народный фронт Молда­вии образовался на базе Кишинёвского музыкально-литературного клуба им. А. Мате­евича, также при активнейшем участии Союза писателей МССР.

Белорусский народный фронт вышел из движения «Мартиролог Белоруссии», учреждённого четырьмя творческими союзами БССР и местным отделением Фонда куль­туры.

Основой будущего Народ­но­го фронта Азер­байджана стало историко-литературное общество «Ченлибель».

Имя выдающегося писателя и просветителя Ильи Чавчавадзе взяло себе первое массовое оппозиционное движение в Грузии, во главе которого находились сплошь интеллектуалы. В свою очередь, в Абхазии, которую птенцы Чавчавадзе требовали упразднить, у истоков антигрузинского сопротивления точно так же встала местная интеллигенция.

С прибалтийскими народными фронтами – то же самое: все они опять же были рождены благодаря местной интеллектуальной элите. Именно проведение объединённых пленумов творческих союзов (артисты, писатели, музыканты, художники, архитекторы) явилось формальным толчком для образования эстонского и латвийского фронтов. Литовский «Саюдис» вообще был учреждён на собрании в республиканской Академии наук.

Люди культуры и науки, властители душ и умов не только формировали общественные настроения, используя весь имеющийся у них профессиональный ресурс и авторитет (особенно в литературе, кино и СМИ), они сами вставали затем у руля мятежных движений. Это уже после, когда основная грязная и кровавая работа будет сделана, власть отберут у них истинные бенефициары сепаратизма: партийно-советская и хозяйственная элита, тесно переплетённая с оргпреступ­ностью…

Эта тема кажется мне столь же важной, сколь и неизученной; я специально провёл даже небольшой исторический анализ. Результат – ошеломляющий: едва ли не всеми национал-сепаратистскими процессами – что в Прибалтике, что в остальных республиках – верховодила именно интеллигенция. Причём в первых рядах её – преимущественно были не какие-то деятели андеграунда, подвальные бунтари и прочие митьки, а вполне успешные, официально признанные мастера науки и культуры со всеми причитающимися наградами и благами. Вслед за писателем Юрием Нагибиным большинство из них могло бы повторить, что выстроили себе от советской власти забор из денег.

Революция 1980-х – во всех смыслах была именно что культурной…

Витаутас Ландсбергис, председатель «Саюдиса», – музыковед, лауреат Госпремии и заслуженный деятель искусств ЛССР, член правления республиканского Союза композиторов. Сам оргкомитет «Саюдиса» состоял, повторю, сплошь из маститых представителей культуры и науки.

Лидеры эстонского Народ­­ного фронта: Эдгар Сависаар – историк, кандидат философских наук, Марью Лауристин – профессор социологии Тартуского университета. В числе главных идеологов его создания – академик АН ЭССР Михаил Бронштейн и профессор химии Виктор Пальм. Первый председатель Народного фронта Латвии Иванс Дайнис – журналист, его заместитель и будущий премьер-министр Иварс Годманис – научный сотрудник Института физики твёрдого тела.

В Молдавии Народный фронт учредили и возглавили секретарь правления республиканского Союза писателей, комсомольский поэт Иван Хадыркэ на пару с доктором исторических наук, зав. кафедрой Кишинёвского университета Александром Мошану.

Такой же поэт, только ещё более известный, Иван Драч (лауреат Госпремий СССР и УССР) вплоть до 1992 года находился во главе украинского «Руха», а основным мотором движения и его сменщиком стал выпускник киевского журфака Вячеслав Черновил.

Оргкомитет Белорусского народного фронта вообще смахивал более на редколлегию какого-то журнала, нежели на боевое ядро оппозиции. В его состав из 9 человек входили: 1 писатель, 2 журналиста, 1 доктор и 5 кандидатов гуманитарных наук, включая бессменного лидера БНФ Зенона Позняка – выпускника Белорусского театрально-художественного института и старшего научного сотрудника Института истории АН БССР.

Впрочем, едва ли не решающую роль в создании фронта сыграл живой классик советской и белорусской литературы, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР Василь Быков; он даже входил в состав оргкомитета. Активно помогал БНФ и другой известный писатель, народный депутат СССР Алесь Адамович.

В Средней Азии классики тоже не стояли в стороне. Чингиз Айтматов – в Киргизии, Олжас Сулейменов – в Казахстане; значение этих писателей в деле национального освобождения трудно недооценить.

«Глашатай новых преобразований» – так по сей день именуют в официальной киргизской печати автора «Плахи» и «Белого парохода», между прочим, Героя Соцтруда, лауреата Ленинской и трёх Гос­премий СССР. Верным сподвижником Айтматова был и 1-й секретарь республиканского Союза писателей Казат Акматов, возглавивший движение «Демократический Кыргызстан».

А поэт и прозаик Олжас Сулейменов (он же 1-й секретарь Союза писателей Казахской ССР), чьё имя также широко гремело за пределами республики, вообще создал собственное движение «Народный конгресс Казахстана» и даже собирался баллотироваться на первых президентских выборах в 1991-м в противовес Нурсултану На­зарбаеву. Третьим участником гонки заявился ещё один интеллектуал, лидер партии «Желтоксан», композитор и музыкант Хасен Хожахметов. В своей программе этот выпускник Алма-Атинского музучилища и главный национал-радикал Казахстана требовал сохранить ядерное оружие как средство сдерживания русских агрессоров.

Поэт Мухаммад Салих, выпускник журфака и Высших литературных курсов, был создателем и первым лидером движения «Бирлик»; ведущей силы узбекской оппозиции. Его таджикский «коллега» Давлатназар Худоназаров – режиссёр-документалист, председатель Союза кинематографистов ТаджССР. Рядом с Худоназаровым на всех оппозиционных шествиях плечом к плечу шагала поэтесса Гулрухсор Сафиева; прежде чем обернуться главным идеологом «исламо-демократического возрождения», она возглавляла местный фонд культуры, была секретарём правления рес­публиканского Союза писателей, а до этого – редактором газеты «Пионер Таджики­стана».

Председатель Народного фронта и будущий президент независимого Азербайджана Абульфаз Эльчибей – профессиональный историк, ведущий научный сотрудник Института рукописей респуб­ликанской Академии наук. Одним из активнейших идеологов сопротивления был директор Института востоковедения, вице-президент АН АзССР, Герой Советского Союза (!) Зия Буянитов, утверждавший после Сум­гаита, что кровавые погромы в действительности были инициированы самими же армянами, желавшими дискредитировать азербайджанцев.

Впрочем, армянская интеллигенция мало уступала азербайджанской; карабахский костёр в значительной степени был запалён её стараниями. Председатель комитета «Карабах», лидер Армянского общенационального движения и первый президент Армении Левон Тер-Петросян, подобно своему злейшему врагу Эльчибею, тоже числился старшим научным сотрудником в схожем Институте литературы, доктором филологических наук и даже членом Союза писателей АрмССР.

Едва ли не главными идеологами передачи НКАО из Азербайджана в Армению выступали его старшие товарищи по писательскому цеху: очередной живой классик, лауреат Сталинской ещё премии, кавалер шести советских орденов Сильва Капутикян и поэт, собкор «Литературки» Зорий Балаян, тоже, как водится, кавалер всего на свете, включая Госпремию АрмССР и премию ВЛКСМ им. Н. Островского. Именно их бурная деятельность – открытые письма, гневные статьи, штурмы высоких кабинетов – во многом породила армяно-азер­байджанский конфликт, затушить который не удаётся уже почти 30 лет.

Встреча Горбачёва с Капутикян и Балаяном 26 февраля 1988 года вообще станет переломной точкой, событием воистину исторического масштаба, спровоцировавшим первую кровь. (Хотя на уговоры писателей передать Карабах Армении генсек не сказал ничего определённого, сам факт его аудиенции с представителями одной враждующей стороны невольно убеждал другую сторону в предвзятости Москвы, благо сами воодушевлённые ходоки – им ведь не ответили «нет» – в радостных эмоциях не стеснялись.)

Именно на другой день, 27 февраля, в Сумгаите полыхнут невиданные по жестокости армянские погромы.

В Гражданскую войну брат шёл на брата. В годы «культурной революции» – младший научный сотрудник на старшего, режиссёр – на историка, поэт – против критика.

Если линию фронта с грузинской стороны удерживали сплошь потомственные интеллигенты (Звиад Гамсахурдиа – старший научный сотрудник Института грузинской литературы, сын национального классика, Мераб Костава – философ, преподаватель музыкальной школы, Георгий Чантурия – биб­лиограф Книжной палаты), то с юго-осетинской – им противостояли профессор истории Алан Чочиев, создатель движения «Адамон дыхас», и такой же историк-профессор с абхазской – Владислав Ардзинба, директор Института языка, литературы и истории, будущий президент Абхазии.

Правда, справедливости ради надо признать, что абхазы и юго-осетины стремились не из России и Союза, а, напротив, в Союз, – лишь бы подальше от Грузии.

Совсем другое дело – чеченские сепаратисты, с первых же шагов заявившие о своём «особом пути». Как и везде, впереди здесь также шагали интел­лектуалы.

В феврале 1990 года, когда генерал-майор Дудаев ещё мирно командовал в Тарту дивизией тяжёлых бомбардировщиков, не помышляя ни о какой политической карьере, группа местных неформалов объявила о создании Вайнахской демократической партии, своего рода Чеченском народном фронте.

(«Только в Вайнахской демократической республике, – говорилось в первом же их заявлении, – сможет наш народ достичь высоких целей, предопределённых историей!»)

У руля ВДП стоял поэт Зелимхан Яндарбиев, выпускник Высших литературных курсов, член Союза писателей СССР и экс-редактор детского журнала «Радуга». Его ближайшим сподвижником был журналист Мовлади Удугов, будущий министр печати дудаевского режима.

Сам «неистовый Джохар» появится на родине только в ноябре 1990-го, будучи приглашён опять-таки Яндарбиевым. Он же после гибели «неистового Джохара» и возглавит в 1996 году независимую Ичкерию и даже будет подписывать Хасавюртовские соглашения на равных с Ельциным.

А ведь я называю лишь главных героев, первых лиц «культурной революции», не упоминая о сотнях представителей советской интеллектуальной элиты, так или иначе её поддерживающих, создававших и тиражировавших мифы об угнетённых свободолюбивых народах и кровавом оскале советской военщины с сапёрной лопаткой наперевес.

Только в состав нового союзного парламента в 1989 году оказалось избрано 55 писателей, 32 артиста и режиссёра, 16 скульпторов и художников, 14 композиторов, 59 журналистов, свыше полсотни членкоров и академиков, а докторов наук – вообще не сосчитать; большинство из них, естественно, активно разделяли либерально-демократические убеждения.

Парадокс. Ведь интеллигенция, тем более творческая, обязана быть носителем гуманизма, сеять разумное, доброе, вечное; в этом, если угодно, её главная миссия. Однако подавляющее большинство советской интеллигенции и научно-творческой элиты конца 1980-х проповедовало совсем другие ценности, сея как раз, напротив, вражду и рознь.

(Когда в марте 1988-го, после Карабаха, Лигачёв собрал в ЦК цвет армянской и азербайджанской московских диаспор – артистов, писателей, учёных, художников, – никакого разговора не вышло. Единственный, кто сумел подняться над схваткой, был певец Муслим Магомаев. Все остальные – с ходу раскололись по национальному признаку.)

Вчерашние поэты, художники и режиссёры всячески раздували теперь атмосферу ненависти; вместо того чтобы искать силы в себе, шёл поиск внешнего врага, каковым, естественно, проще всего было выставить Москву. Причём чем ситуация в экономике становилась хуже, тем острее этот враг требовался.

И вот уже автор 15 поэтических сборников, ещё вчера переводившая Лермонтова на таджикский, Гулрухсор Сафиева, заламывая руки, кричит с трибуны о «поруганной северными варварами моей прекрасной темноглазой Родине». И плачут об утраченной национальной идентичности чукотские и якутские интеллигенты – жестокие колонизаторы вывезли их с родовых пастбищ, заставили жить в квартирах с ванной и завязывать галстуки.

Тема двурушничества отечественной интеллигенции и её неоднозначная, мягко говоря, роль в нашей истории – слишком глубока и обширна, чтобы раскрыть её походя, между делом; об этом можно писать отдельные книги.

Лидер молдавского Народ­ного фронта и ярый борец за румынизацию Иван Хадыркэ прославился, например, бравурным стихотворным циклом о бессарабском комсомольце-подпольщике Антоне Оника, замученном сигуранцей в 1930 году. (После победы независимости памятник его герою в Кишинёве будет столь же бравурно снесён сторонниками поэта.)

Видный деятель Армянского освободительного движения Зорий Балаян в повести «Белый марафон» воспел подвиг краскома Чубарова, уничтожившего последних белогвардейцев Камчатки, и даже на собачьих упряжках повторил путь его героической экспедиции.

Из-под пера Виталия Коротича – впоследствии редактора легендарного «Огонь­ка», главного «прожектора перестройки» – вышло с десяток книг, разоблачающих «капиталистические нравы» и «наглую антисоветчину». За последнюю из них с говорящим названием «Лицо ненависти» как раз в 1985-м он удостоится Госпремии СССР.

Будьте уверены: если б не перестройка, до конца своих дней эти люди продолжали бы петь осанны режиму, и дальше получая ордена, звания, премии.

Они не просто плевали на свои цепи, а ещё и верноподданно их вылизывали. Но вдруг ветра неожиданно задули в другую сторону…

Начиналось всё вполне благопристойно – с «Детей Арба­та», «Белых одежд» и ахматовского «Реквиема», а закончилось – реквиемом по ушедшей стране.

«Именно литература и искусство свернули на антисоветскую сторону многие доверчивые мозги, – искренне винится теперь Юрий Поляков. – Это были мощнейшие «антисоветики» (по аналогии с антибиотиками), убивающие в сердцах всё социалистическое».

И далее: «Можно только удивляться тому, как чёрная плесень самоненависти поразила в те годы огромную часть общества, включая и автора этих строк».

О чём-то подобном размышлял на склоне лет и кумир советской интеллигенции, классик отечественной литературы Виктор Астафьев:

«Ни при каком застое никто не лгал так беззастенчиво и самозабвенно, никогда не было столько агрессивности и злобы, как в журнальных и газетных статьях концах 80 – начала 90-х годов… И, что обидно, не только записные горлопаны, но и писатели, причём писатели с именами, позволили втянуть себя в дешёвую политическую борьбу…»

Сам Виктор Петрович, а уж тем более Поляков – тоже немало сделали для расшатывания устоев; перестроечные книги последнего («Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей») вообще имели эффект разорвавшихся бомб, ибо вскрывали закрытые прежде темы – армейскую дедовщину, бездуховность школы, комсомольско-партийный карьеризм. В том похмельном разочаровании, которое охватило страну в конце 1980-х, есть и его изрядный вклад.

Однако Поляков – вслед за Астафьевым – по крайней мере это хоть осознаёт, грустно признавая, что рассчитывал совсем на другой результат. Большинство же их бывших товарищей по оружию – буревестников перемен – никакой вины за собой не видят, продолжая гордиться, что спасали родины от красной чумы. Многие и сегодня остаются в строю, всячески подбадривая и поддерживая антипутинскую оппозицию.

Шевчук, Макаревич, Басилашвили, Сокуров, Ахеджакова, Гербер, Фатеева – все эти моральные авторитеты и иконы оппозиционного стиля родом оттуда: с демонстраций и митингов «СССР – тюрьма народов», рок-концертов «Мы хотим перемен», из программы «Взгляд» и журнала «Огонёк».

Под улюлюканье этих мастеров одну страну мы уже профукали. Настал черёд страны нынешней…

От редакции: Публикацией отрывка из книги А. Хинштейна «ЛГ» начинает дискуссию о роли интеллигенции, и шире – «образованного класса», в русской истории. Приглашаем авторов и читателей, историков и публицистов к обсуждению этой острой и многогранной темы.

Исполнилось 100 лет со дня рождения Василия Фёдорова

Поэты моего поколения, русские поэты, в юности, как снегириные гроздья, стаями налетали и, перекликаясь, звенели вокруг Василия Фёдорова. Доступный, порывистый, он поднимал над нами седую косматую голову и, взмахивая руками, сам вместе с нами летел...

Мы видели в нём смельчака, срастившего «распиленный» ствол национального древа поэзии: от Павла Васильева и до нас – рубка, щепки кое-где мелькали, а часть ствола уложена в шахтах Магадана и Певека. Мы, русские поэты, и сейчас это ощущаем – утрату «плотности» слова на поле воображения. Причина – уничтожение поэтов, заметных и перспективных, в поколениях.

В шестидесятые годы трагический фёдоровский афоризм пронзил нас и заставил повернуться лицом к пережитому:

Почему сыны твои, Россия,

Больше всех на свете водку пьют.

Почему?

Не надо удивляться.

Наши деды по нужде, поверь,

Пили столько, что опохмеляться

Внукам их приходится теперь.

Верящий в доблестную державность родного народа, Василий Фёдоров служил ему, болезненно реагируя на ложь и схоластику новоявленных лидеров, бессовестно предающих страну.

У него не было «Василия Фёдорова»: сам поднимал себя и сам унимал собственную боль и тоску по счастью, отобранному у него и у его народа. Превозмог себя и встал рядом с Есениным и Твардовским, встал – с горечью во взгляде и с вещим страданием в сердце.

Берегите меня

До последнего дня.

Берегите меня

До последнего часа.

Берегите меня,

Как цыгане коня.

Чтобы гикнуть потом

И умчаться.

Не уберегли. Люди, умеющие помогать России божьей искрой таланта, отвергнуты, отсунуты, а на сцены и на экраны выпущены стаи малярийных болотных комаров.

Вдохновение – конь крылатый и выносливый, и всадник здесь требуется не банальный. Вот и промчались они – гики слышу... Вот и канули они в синюю дымь России – ветер и сумрак после них. Вот и горизонт русский окаймился – бездонный котлован пустоты гудит. Ну где они, огненные витязи века? Где Гумилёв, где Блок, где Есенин? Где Маяковский?

А братья их меньшие, Васильев, Корнилов, Ручьёв где?..

Василий Фёдоров – последний из огненных. Последний – из отважных. Последний – из умытых маминой слезою. А перед ним – отравленный водкой Павел Шубин, истерзанный туберкулёзом Пётр Комаров, зарезанный трамваем Алексей Недогонов, выброшенный из поезда Дмитрий Кедрин. Это они – от Державина и Пушкина, Лермонтова и Некрасова, Кольцова и Никитина. Огненные всадники!..

Василий Фёдоров запоздало входил в поэзию. Один входил. Ровесники его – почти все погибли. Седой, высокий, благородный – входил, а рядом крикуны падали в обморок на эстрадах, модные, «западные», диссидентствующие.

На фоне «новаторства и революционности» 60-х годов творчество Фёдорова выглядело чуть ли не классическим: речь упругая, яркая, система сравнений и метафор народная, чувство и мысль мастерски слиты, и всё достоверно, всё по-русски, без рыночного акцента на торговлю бессмертными заветами. Русский, как большой и тёплый снег, Василий Фёдоров географично входил в литературу, запасно обеспечен даром и вдохновением, входил, нас, за ним спешащих, прикрывая сибирским крылом надёжным.

Я знаю, благородные случайности взаимосвязаны: я – ученик Василия Дмитриевича Фёдорова. И Бог поручил мне проводить в последний путь учителя. На кладбище, филиале Новодевичьего, «траурный митинг» вёл я. Василий Дмитриевич лежал в гробу – седой, мудрый, красивый. Спокойный и независимый.

Ко мне торопливо обращались его друзья:

– Валентин, не спеши... Раиса Ахматова прилетела!..

– Валентин, Рая Ахматова, Ахматова Рая в аэропорту, прилетела!..

– Валентин, погоди, Ахматова едет!..

И не приехала, а влетела, на такси – и прямо к нему... В распахнутой коричневой шубке. Темноволосая. Кареглазая. Стройная. Поднялась, а говорить трудно. Слёзы на ресницах. Качает головою и молчит...

Я часто их видел в Переделкине, весёлых и смеющихся, не обращающих никакого внимания на встречных, словно лишь вдвоём они, Рая да Вася, Вася и Рая, шли, вечно молодые, по родной земле, он – русский поэт, она – чеченская поэтесса. А за ними – многонародная Россия, СССР!

Уютно было с Василием Дмитриевичем, как с братом старшим. Несуетность и музыка, мятеж и плавность душевного полёта, вера в скорую радость, это – трава, росою напоённая, а может, ковыль седой: сколько его ни топчи монгольская орда, выстоит, выпрямится и засверкает:

Станет Глаша

Пьяной и незрячей,

Чтобы дома,

Радуясь опять,

С белой кофты след руки горячей

С гордою улыбкой замывать.

Или – из частушки:

Были реки и речонки,

И на каждой, чуть прилгу,

По заплаканной девчонке

Оставлял на берегу.

Это песня. Это лихость. Это удалая пляска вольницы или слеза матери, ворожба, колыбельная при лампе керосиновой или при луне, молчаливой и золотоволосой колдунье края...

Тяга Василия Фёдорова к аввакумовской душевной громадине, к зовущей вершине эпоса, к спасательной твердыне традиции равна его тяге к океанскому шторму бетховенского искусства. Фёдоров, полный народным гневом и народным затишьем, жадно радуется незлобивостью, он – поэт, он – струна, из человеческого сердца и до звезды протянутая:

Вот и море, вот оно волною.

Гальками прибрежными шуршит.

Ничего, что пережито мною,

Не смывает – только ворошит.

Какие-то дьявольские «стратеги» истребляют в нашем народе самых прочных и самых ранимых, думающих пахарей и учёных, рабочих и поэтов, самых свободноголосых и яростнословных:

Брат Родину любил, за это

Врагами был он оклеветан,

И на плацу тюремных плит

Был именем её убит.

Василий Дмитриевич в разговорах со мною нередко возвращался к своей юности, к своей матери, пересказывал мне «видение». Мать его причудилась ему и вздохнула: поэт, дескать, ты поэт, пожала плечами и, горюючи, простила...

Фёдоров – горький поэт. И – сопротивляющийся поэт. Мужество – признак пережитого горя. Человек, выдюживший перед горем – мужественный и грустный внутри себя человек. Фёдоров – мужественный и грустный. Потому – цельный и нежный в угрюмости и бескорыстье.

Я боюсь неколеблющихся философов, учёных, врачей, командиров производства и государства. Ведь истинная неколебимость – от десятков и сотен сомнений и колебаний, заставивших тебя взвесить и решить, дабы встать за правду, выстраданно и по-хозяйски... Горькие люди – стойкие и мудрые люди, и они же к сестре, брату, к отцу, матери и к другу ближе неколеблющихся, несомневающихся... Василий Дмитриевич, помню, читал в Лужниках:

А ведь сердце весёлое

Миру я нёс,

И душой не кривил,

И ходил только прямо.

Ну а если я мир

Не избавил от слёз,

Не избавил родных,

Так зачем же я,

Мама?

Седые чаще тоскуют об отчей деревне. Деревня – природа. А природа не стареет. Она погибает, одолеваемая нашей индустриальностью и паразитизмом. Природа – как память: или покинет тебя, недостойного, или светом верным тебя одарит. Кто не в природе – временное и глубоко несчастное создание, ведь тяга к ней – немая надежда на совершенство, ступень к нравственному и физическому образу, выношенному тобою в потерях и ошибках, в победах твоих и поражениях.

Фёдоров различал меня из многих моих друзей и врагов, хотя врагов я не старался приобретать в дороге, но иногда они сами вырастали передо мною и надо мною, – куда увернёшь? Во время суда КПК (Комитет партийного контроля) Василий Дмитриевич приехал ко мне в Переделкино. Распечатал бутылку коньяка поздно ночью и решительно проинструктировал меня:

– Женщин тебе приписывает комитет?..

– Приписывает...

– Начисто откажись!..

– Политику гнёт?..

– Гнёт...

– Напрочь откажись!.. А женщин?.. Женщин и тебя комитетчики за ноги же не держали?.. Ну, по чарке, по чарке... Откажись, кто тебе улика? Женщины... Политика... Ну, по чарке... по чарке... Дадут пару стукачей на тебя – до гроба хватит...

Я обращался к нему только на «вы», а он путал: иногда – «ты», иногда – «вы»... А эти строки, за рулём автомобиля, на свистящей скорости, по трассе, я выхватывал из груди, обжигаясь и плача:

В ней намечаются контуры новых замыслов

Алексей Макушинский – о провинциальной Европе, дзен-буддистском опыте и своём новом романе.

– Вы выросли в семье писателей, и должно быть, творческая атмосфера в доме во многом предопределила выбранный вами путь… А какие писатели и произведения оказали на вас наибольшее влияние?

– Наоборот, я это считаю до некоторой степени случайностью. Мы все рождаемся в каком-то месте, в какое-то время, в какой-то семье и среде. Но свой дальнейший путь человек выбирает сам. И важен только его личный, самостоятельный выбор. Что до влияний, то их было так много, что любое перечисление тоже кажется случайным. Мы вышли не столько из «Шинели», сколько из русской поэзии Серебряного века, продолжившейся в том пороховом и железном, бушлатном и беженском, который наступил вслед за ним. Мандельштам, Ахматова, Ходасевич – три самые яркие звезды на моём небосклоне. Жизнь прожита с их стихами и строчками. Вообще есть писатели, которых читаешь и перечитываешь всю жизнь – Толстой, Бунин, Набоков. Или – Бодлер, Рильке, Валери, Томас Манн, Маргерит Юрсенар. Можно перечислять ещё долго, так что я лучше остановлюсь. А есть авторы, которых вдруг открываешь для себя, – и вот наступает эпоха этого писателя в твоей жизни. Таким писателем лет десять-двенадцать назад был для меня В.Г. Зебальд. Таким был прекрасный, в России, кажется, ещё не открытый сербский прозаик Александар Тишма. А сильнейшее впечатление самого последнего времени – книга Маргерит Дюрас «Боль», совершенно невероятная. Ещё не знаю, как и что, но как-то и что-то обязательно напишу о ней – эссе или даже не эссе. Есть книги, требующие ответа.

– В чём, на ваш взгляд, заключается особенность жанра эссе? И чем он привлекателен лично для вас?

– Мне кажется, это – свобода. Возможность говорить о чём угодно, о самом важном или о пустяках. Возможность мешать личное с общим. Признаться, я не люблю тягучих терминов и пудовых понятий, которыми имеют обыкновение изъясняться философы. Мне кажется, о самом сложном и самом таинственном можно говорить прозрачной прозой, внятной для любого образованного человека. В биографии Эмиля Чорана есть патетический момент, когда он решал для себя, перейти ли с румынского на немецкий – и превратиться в тяжелодумного германского философа, или перей­ти на французский – и стать эссеистом в традиции великих французских моралистов (хотя он сам скорее имморалист, конечно). Он выбрал, как мы знаем, второе (для этого были и политические причины, но речь сейчас не о том). Прекрасно его понимаю. А самое, на мой взгляд, совершенное и глубокое эссе, написанное кем-либо когда-либо, написано всё-таки по-немецки – «О театре марионеток» Клейста. Что до меня самого, то я надеюсь вернуться к эссеистике. Последние годы я писал только прозу – три романа один за другим, – и она требовала меня к себе целиком, не позволяя писать ни стихов, ни эссе, вообще ничего другого. Жить проза тоже не очень охотно позволяет, будем откро­венны.

– Как вы считаете, существует ли сегодня литература русского зарубежья как явление? Или же сегодня не имеет значение, где автор живёт и работает?

– По-моему, это сейчас не очень важно.

– Какие трудности могут возникнуть у русскоязычного писателя, живущего за границей? Удалённость от России, «языковая изоляция» как-то сказываются на творческом процессе?

– Эмиграции в старом смысле сейчас, конечно, нет, но опыт жизни на чужбине остался, и этот опыт временами очень горький. Жизнь ведь вообще отдаляет и отрывает нас от нашего прошлого, здесь она это делает с особенно беспощадной решительностью. Пусть границы не на замке, но они всё-таки остаются границами. Ты не только сам оказываешься за границей, но, что важнее, большие части, целые пласты твоей жизни оказываются по ту сторону. Затем – удалённость от литературной, художественной жизни, в конце концов – от всяческой жизни. Вообще – пустыня провинции. Европа провинциальна; люди в России обычно не понимают, не хотят понимать, до какой степени это так. Ты едешь в широкий мир, а оказываешься в какой-нибудь университетской дыре, где совсем не обязательно тебе находиться. В каком-нибудь случайном месте, с которым тебя ничего не связывает. Смотришь вокруг и дивишься: что я здесь делаю, как я сюда попал? Это бывает трудно выдержать, прямо скажем, и я только и мечтаю о том, чтобы это как-то изменить, пока не знаю как. Поэтому я стараюсь как можно чаще приезжать в Россию; для меня это чрезвычайно важно. Каждый приезд – праздник. А вот «языковой изоляции», благодаря интернету, в особенности – «Фейсбуку», никакой нет; и я даже не всегда уверен, что это хорошо.

– Можете охарактеризовать свой художественный метод в целом? Как у вас происходит работа над романом?

– Слово «метод» фатально напоминает о соцреализме... Никакого метода у меня нет. Книги задумываются и пишутся по-разному. «Город в долине» я не мог написать в течение пятнадцати лет, совершенно извёлся и измучился с ним – и потом вдруг написал за один год. «Пароход в Аргентину» пришёл ко мне внезапно, я сразу начал писать его, и тоже справился примерно за год. Последний роман, «Остановленный мир», сейчас выходящий в «Знамени» и в «Эксмо», я писал четыре года; много раз его переписывал. Я вообще много, иногда мучительно, переписываю свои тексты. Часто пишу от руки, часто в кафе. Иногда просто сижу и записываю разные мысли, из которых понемногу прорастает собственно текст. И я никогда не пишу подряд, от начала к концу, но всегда с разных мест; понемногу они складываются в единое целое. Иногда у меня бывает чувство, что я стою перед большой – огромной – стеной, которую надо пробить; и я пытаюсь пробить её то здесь, то там; смотрю, какой камень сегодня поддастся. Обычно не поддаётся никакой; иногда один из них вдруг всё же начинает пошатываться.

– Расскажите немного о вашем новом романе «Остановленный мир»? О чём это книга и для кого она?

– Кое-что я уже сказал. В основе этого романа лежит, конечно, наряду с другими вещами, мыслями и событиями мой собственный дзен-буддистский опыт. Дзен-буддизм сыграл огромную роль в моей жизни; я пишу об этом в самом романе. Разумеется, когда двадцать лет назад я ездил в дзен-буддистские монастыри, жил там в медитативном молчании, я вовсе не думал о том, что буду это когда-то описывать и что это, может быть, для того и нужно было, чтобы я потом написал некий роман. Я проделывал всё это всерьёз, ради самого процесса. Но, как говорил Малларме, мир существует для того, чтобы превратиться в книгу. Конечно, в ней есть и совсем другие мотивы, к дзен-буддизму она не сводится. На днях, вычитывая вёрстку, я думал о том, что это среди прочего – роман о времени, об утекании времени, о том, как время меняет и преображает нас. А для кого эта книга? Книги пишутся, потому что они не могут не быть написаны; вот и всё тут. Или они пишутся для «провиденциального собеседника», как это раз и навсегда определил Мандельштам.

– Что служит для вас источником вдохновения?

– О, самые разные вещи. Например, музыка. Пятая симфония Малера – источник вдохновения, не иссякающий никогда. Живопись, как ни странно, в меньшей степени. А вот архитектура и фотография, например, – две важнейшие составляющие «моего мира». Как говорю в новом романе, я хотел бы так писать, как строит Тадао Андо. И есть несколько фотографий Эдварда Вестона, или Рут Бернгард, или в совсем другом стиле потрясающего чилийского фотографа Серхио Ларрейна (Sergio Larrain), при взгляде на которые во мне пробуждается что-то, о существовании чего я сам, может быть, не подозревал раньше.

– А сейчас над чем-нибудь работаете?

– Когда заканчиваешь большую книгу, в тебе наступает тишина, отчасти, может быть, родственная буддистской. В этой тишине намечаются некие звуки, проступают некие контуры. Сейчас несколько замыслов борются за преобладание у меня в голове; один из них чисто литературный, связанный – но очень парадоксальным образом – с русской историей; другой – такая, отчасти автобиографическая, отчасти философическая, проза нон-фикшн (как ныне стало принято выражаться), очень меня увлекающая. Больше пока ничего не могу сказать о ней; разве что скажу ещё, что ради этой книги много занимаюсь Бердяевым, философом, перед которым преклоняюсь с молодости, который очень сильно повлиял на меня в разных смыслах; изучаю, в частности, места его жизни во Франции, под Парижем. Ещё и потому трудно говорить об этом, что ведь до самого конца не знаешь, получится книга или нет.

Беседу вела Валерия Галкина

Поэтессы

Милые подруги-поэтессы,

Что же вы, родные, замолчали?

Феи духа, королевы прессы,

Звёздочки восторга и печали...

Нелегко дышать в продажном мире.

Быть его частицею – постыдно.

Потому не слышно вас в эфире

И по телевизору не видно.

Никому не нужные таланты...

Ветер перестройки дует в уши.

Не заманят никакие гранты

Ваши очарованные души.

Вас не сгубят мелкие интриги,

Злобные завистливые толки.

Ведь стоят на страже ваши книги

На одной отечественной полке.

И любовь, и нежность, и усердье

Всё на этой праведной дороге.

Поэтессы – сёстры милосердья

Посланы России в час тревоги.

Самые прекрасные мгновенья

Отдаёте в жертву Аполлону...

...Думаю о вас – с благоговеньем.

Каждой посылаю по поклону.

Белый храм

Уж так устроен белый свет –

И это снова повторится –

Когда рождается поэт,

То перед ним или вослед

В ночи рождается убийца.

Лишь небеса над головой

У них всегда одни и те же,

И в этой схватке роковой

До срока – дым пороховой

Как дым табачный – безмятежен.

Поэт не верит в этот срок,

Как зной не верит в день метельный,

Над перекрёстками дорог

Крыла его летучих строк

Оберегает крест нательный,

Но без конца болит душа,

И вместо песенок «во славу»,

Столпы сановные круша,

Стекает боль с карандаша –

За оскорблённую державу!

Ему шептать бы о любви,

Ему б сюжеты интересней!

Но на слезах и на крови,

Держа иконы, алтари,

Как белый храм, восходит песня!

Она восходит там, где мгла,

Где славят лживого мессию...

Ея сияют купола

И бьют ея колокола:

Спаси и сохрани Россию!..

Кому опасен ты, поэт?

Кому от слов твоих не спится?

Смолкает зал,

И гаснет свет,

Лучи находят силуэт,

И поднимается

Убийца...

...Но храм из музыки и слов

Стоит весь в белом на опушке.

Неотомщённые,

С крестов

Глядят Рубцов и Гумилёв,

Есенин, Лермонтов и Пушкин.

...И вновь рождается поэт...

Приглашают «Белые журавли России»

28 февраля 2018 г. в Большом зале Центрального Дома литераторов (ул. Б. Никитская, д. 53, м. «Краснопресненская», «Баррикадная») пройдёт фестиваль народного единства «Белые журавли России» 2017 г., приуроченный к торжественной презентации антологии современной патриотической и военной песни России «Работайте, братья!» с вручением премии Дружбы народов «Белые журавли России» выдающимся деятелям культуры, литературы и искусства России.

Участвуют: Зураб Церетели, Михаил Ножкин, Рамазан Абдулатипов, Александр Шилов, Александр Шаганов, Захар Прилепин, Вика Цыганова, Владимир Костров, Василий Проханов, Сергей Ефимов и другие… 

Ведущие церемонии: народные артисты СССР и России: Игорь Кириллов и Анна Шатилова.

Начало в 19.00 (сбор гостей в 18. 20)

Третий век Шадринского драматического театра

В Шадринске, небольшом когда-то уездном городке, начинавшемся в XVII веке с острога, потом слободы, потом ставшем советским райцентром Курганской области, и сейчас всего-то 75 тысяч жителей. Театр здесь – в самом центре города, на улице Ленина. Уютный бело-красный домик-пряник, построенный ещё до революции Обществом взаимопомощи приказчиков. Пять окошек по фасаду. Небольшие колонны, 450 мест…

Здесь было несколько разных театральных залов сначала только для гастролёров, потом и для собственной труппы: театральное «зало» купчихи Ольги Ушковой, клуб приказчиков, театр купца Фетисова, открытый Обществом попечительства о народной трезвости… В далёком торговом центре на пересечении дорог в Зауралье жило много купцов, одна ярмарка сменяла другую, торговали кожами, зерном, вином, гусями, шадринские славились особо. Пили, гуляли!.. Кабаков, публичных домов было множество. И в противовес им город держал театры. Один так и был создан, как написано в городском постановлении: «…дабы отвлечь народ от пьянства».

Театр живёт и живёт, нужный, необходимый городу. И любимый. В городе, сохраняющем своё своеобразие, свою причудливую историю. Имя Ленина и сейчас носит одна из центральных улиц. Спасо-Преображенский собор до сих пор хранит когда-то треснутое стекло, на котором отпечатался лик надвратного Спаса, чудо удвоения! Этот храм хранит и память о Жукове, часто бывавшем в городе в 50-е годы, тогда командующим Уральским военным округом. Он, увидев, что в храме разместили колонию для несовершеннолетних преступников, приказал в трое суток их убрать! Убрали. Спасли храм! Здесь гордятся скульптурами знаменитого земляка скульптора Ивана Шадра, в местном краеведческом музее хранится одиннадцать его работ.

Литературная часть местного драмтеатра провела анализ взаимоотношений театра и города. Результаты его оказались любопытными. Что основную часть его зрителей составляют женщины и дети, легко было предугадать. Любят комедии и мелодрамы – тоже предсказуемо. А вот, что здесь более всего любят и нуждаются в современной пьесе, даже не в классике, зрители высказались определённо и недвусмысленно. И признались, что не хотят экспериментальных спектаклей. Хотим привычных, традиционных и про нашу жизнь представлений, такая откровенность тоже чисто шадринская особенность.

На спектакле «Звёздный час по местному времени», поставленном режиссёром Петром Незлученко по пьесе Гора Николаева, сделанной на основе кино­сценария фильма «Облако-рай», был полный зал и такая благодарная зрительская реакция, какой бы мог позавидовать любой столичный коллектив.

История чудака и деревенского мечтателя Коли, его играет артист Иван Карпов, не могла не взволновать шадринцев. На них самих похожи три деревенские старушки на сцене, всё про всех знающие и во всём участвующие (Ксения Веремьёва, Юлия Гребенюк, Наталья Литвинова). Простодушные соседи – супруги Федя и Валя в исполнении Валерия Мазура и Марии Гуляевой. И хитрован сосед Филипп Макарович (Владимир Баранов). В одночасье Коля стал героем только потому, что решил (или выдумал), что хочет уехать. Герой! Особенный. Всем вмиг ставший интересным. И девушке своей, и её мамаше – актрисы Ника Дмитренко и Любовь Строганова – стал желанным женихом. А когда расхотел уезжать, сразу перестал быть героем, и деревенская красавица уже не хочет за него замуж. Простенькая история, но в сценическом пересказе шадринских артистов и талантливого режиссёра Незлученко с художницей Надеждой Осиповой она становится открытием целого пласта российской жизни в маленьком городке, где монотонный и малоинтересный быт, редки события, свои персонажи и правила. Шадринские артисты наблюдательны и органичны, они хорошо знают своих героев, весело и увлечённо их представляют. Туземцы – им имя. Это и есть народ, ещё сохранившийся в Зауралье: добрый, отзывчивый, простодушный, доверчивый… «Между небом и землёй жаворонок вьётся» – звучит над сценой звонкая мелодия.

«Шутки в глухомани» И. Муренко режиссёр В. Лаптев ставит как острый комедийный спектакль. Его очень любят в городе. Ситуацию драматург создал рискованную. Герой Санька (Иван Карпов) сам придумал собственные похороны, чтобы узнать, любит ли его жена, как к нему относятся родные. Комедийные коллизии дают повод для смеха, и зрители охотно веселятся. Комедия – трудный жанр, в нём ни «пережать», ни «переиграть» нельзя, любимцы публики, исполнители порой идут за ожиданиями зала и не всегда удерживаются на уровне правды. Чуть «плюсуют». Но сама природа актёрская, воспитанная в местных артистах привычка к органике, на сцене корректирует их. И хоть спектакль не отнесёшь к большим удачам, он занимает своё прочное место в репертуаре. И опять же удовлетворяет потребность города видеть на сцене отражение собственной жизни.

Чугунных мужиков Ивана Шадра не забыть: руки, которые держат оружие пролетариата – булыжник, руки сезонника с могучими бицепсами, перекатывающимися под кожей мускулами, лица, изрезанные морщинами, пронзительные глаза, огромные незашнурованные ботинки – таких нынче не делают. А ведь этих натурщиков он находил у себя на родине. Среди сценических героев гуркинской пьесы «Саня, Ваня, с ними Римас» такие же мужики. Настоящие (артисты Иван Карпов, Михаил Ворошнин, Сергей Суворов) и живут в военное лихолетье, и уже в первом акте уходят на фронт. На фоне деревянного домика с вышитой занавеской, драного сарая с качелями (художник Виктор Моор) мужики с жёнами в последний раз парятся в бане, выпивают самогонку, поют «когда мы будем на вой­не, навстречу пулям полечу на вороном своём коне…». Сцена прощания Вани с Александрой (Иван Карпов и Ольга Ошканова) – лучшая в спектакле. Ещё полчаса в запасе, но им всё время мешают проститься, она то снимает юбку, то надевает, он запутался в штанах, любовная сцена, доподлинная, смешная, трогательна до слёз. А как замечательно играют свою нежданную встречу после войны! Её ждёт свадебный стол с другим, с Римасом. Собираются соседи, а тут муж вернулся… И несётся по залу «когда мы были на войне»… потрясение для них, потрясение для зала. Оказывается, вот так, без коньков, велосипедов и роликов, без арены, модных голых тел можно сыграть на сцене настоящую живую жизнь.

На Первом канале показали четырёхсерийный боевик о подвиге советских солдат

Сериал «Крепость Бадабер» не первое обращение кинематографистов к теме захвата крепости моджахедов на территории Пакистана. Что там произошло в апреле 1985 года, доподлинно неизвестно – свидетелей не осталось, известно только то, что наши пленные солдаты восстали, и им удалось захватить и довольно долго удерживать крепость Бадабер. Естественно, сериал не документальный рассказ, а художественное произведение, в которое многое привнесено для «смотрибельности», но домысленное не оскорбляло никаких чувств и не бросало тень на память героев, как, к сожалению, раньше часто бывало на нашем экране.

Мы привыкли: что бы ни происходило в мире, а привычное телеблюдо нашей публике подаётся строго по расписанию, как успокоительные или, наоборот, бодрящие таблетки в больнице. Перед вечерними новостями обязательно – программы про склоки, дрязги, тесты ДНК, разнообразные последствия разгульной молодости эстрадных звёзд и способы, которыми особенно настойчивым поклонницам удавалось забеременеть от них, а также другие диковатые подробности последствий бурной половой жизни звёзд (последний пример: скандальные выпуски про «пробирки» Александра Серова). А после новостей обязательное блюдо – криминально-мелодраматический сериал примерно о том же. То есть для семейного просмотра программы абсолютно непригодные. А вот «Крепость Бадабер» – смотреть можно и нужно, особенно с сыновьями (мальчики нуждаются в примерах для подражания и любят фильмы про отважных героев).

Показу сериала предшествовала трагическая весть о гибели в Сирии русского лётчика-героя Романа Филиппова. Возможно, «программисты» Первого почувствовали актуальность темы, как и создатели сериала, которых вдохновила, может быть, не только потрясающая история восстания пленных советских солдат на территории Пакистана, закончившаяся подрывом огромного склада боеприпасов противника и гибелью восставших, но и недавний подвиг в Сирии офицера-разведчика Александра Прохоренко, который, расстреляв весь боезапас, под угрозой пленения вызвал огонь на себя.

Боевик «Крепость Бадабер» (режиссёр Кирилл Белевич, сценарий Дмитрия Алейникова) сделан энергично, увлекательно – по всем законам жанра с хорошо придуманным и закрученным сюжетом. Главное действующее лицо – офицер ГРУ Никитин, эдакий супергерой, которого убедительно играет Сергей Марин. Генерал Колесов (отличная работа Сергея Колесникова) посылает его в Бадабер с заданием добыть разведданные, которые позволят потом провести наземную спецоперацию по освобождению наших пленных и захвату американских инструкторов, находящихся в крепости. Под видом пленного-раба он попадает в Бадабер, героически добывает все необходимые данные и передаёт их в центр. Но решает остаться с нашими пленными, содержавшимися в страшных условиях, надеясь не только освободить их, но и захватить крепость, а потом эвакуировать всех, дождавшись помощи наших. И почти всё это ему удаётся, кроме последнего – помощь не приходит, что неудивительно, учитывая отношение тогдашнего политического руководства страны к «ограниченному контингенту».

Моджахеды вместе с пакистанскими войсками штурмуют крепость, которую защищает горстка измождённых русских солдат. И довольно успешно, одна за другой отбиваются все атаки, но нападающих слишком много, и они гораздо лучше вооружены. Наши не сдаются, погибают все – один за другим. Последним – Никитин, который подрывает склад боеприпасов вместе с собой и нападавшими.

Сильная, патриотичная лента. Однако… Почему в прайм-тайм, то есть в то время, когда максимальное количество семей может смотреть телевизор, редко показывают подобные сериалы? А вместо них гонят бесконечную пошлейшую «джигурду», которая унижает человеческое достоинство зрителей; да, даёт какой-то рейтинг сейчас, но отнимает у нас будущее. Почему такие сериалы, как «Бадабер», к тому же пользующиеся успехом у зрителя, делают крайне редко, в то время как русская, советская, да и новейшая история так богата невоплощёнными на экране драматическими событиями, свершениями, преодолениями, подвигами, которыми можно и нужно гордиться?

Как нерачительно наши теле- и кинопродюсеры относятся к родной истории. Неужели после огромного успеха «Легенды № 17», «Салюта 7», «Движения вверх» и других фильмов о событиях недавнего прошлого продюсеры ещё не поняли, что в народе нашем самым главным был и есть запрос на патриотизм, люди хотят гордиться своей страной, а не роскошью яхт, на которых развлекаются нувориши.

Однако отметим положительную тенденцию: в последнее время в российских фильмах про советский период всё меньше антисоветских штампов, всё больше объективного, так сказать, беспартийного, но сочувственного и эмоционального отношения к знаменательным событиям из истории страны, спорта, освоения космоса, боевых действий, которые вела наша армия. А жаждущим перманентного расковыривания ран рекомендуем пересмотреть недавний выпуск «Бесогона», посвящённый тем, кто считает образцом честного взгляда на историю британский фарс под названием «Смерть Сталина». Кстати, этот фильмец я посмотрел – его легко найти в Сети – и каждый может удостовериться в том, что он не только оскорбительно груб и антиисторичен, но и отвратительно глуп и бездарен – хватит пяти минут просмотра. Понравиться же он может только тем, кто люто ненавидит нашу страну, а пригодиться – разве что в качестве лакмусовой бумажки.

Могут ли в современном шоу-бизнесе появляться ансамбли, за которые не стыдно?

Субботний выпуск ностальгического шоу «Привет, Андрей!» на канале «Россия 1» был посвящён Большому детскому хору Всесоюзного радио и Центрального телевидения, который сейчас носит имя его основателя, выдающегося подвижника, народного артиста СССР Виктора Попова.

В этом светлом и добром выпуске участвовали наши великие композиторы, которые внесли огромный вклад в создание жанра детской песни, Александра Пахмутова и Евгений Крылатов, а также замечательные поэты Николай Добронравов и Эдуард Успенский, который сейчас мужественно борется с тяжёлой болезнью (он в студию приехать не смог, его записывали дома), сын недавно ушедшего Владимира Шаинского, и, разумеется, когда-то известные всей стране солисты, которые рассказывали, как их жизнь сложилась после хора. Среди них Маргарита Суханкина, которая вспоминала, как её, свою любимицу, имевшую большое оперное будущее, ругал за участие в группе «Мираж» Виктор Попов. Звучали замечательные песни, которые ничуть не устарели. Приятно, что в передаче приняли участие Дарья Златопольская и конкурсанты из её замечательной детской программы «Синяя птица».

Жаль, конечно, и это звучало в подтексте выступлений многих, что теперь детских песен создаётся крайне мало. А таких, как «Прекрасное далёко», нет, вообще. Видимо, их композиторам не заказывают. Детский хор на ТВ появляется крайне редко, фильмов для детей (и художественных, и анимационных) почти не снимается, в шоу «Голос. Дети» юные таланты перепевают взрослый репертуар, и хорошо, если русские народные или песни народов России, но часто – западную попсу (иногда думаешь: знают ли дети, о чём они поют, – лучше бы не знали).

В передаче был трогательный эпизод с сыном самого знаменитого солиста хора – рано ушедшего Сергея Парамонова, крёстным отцом которого оказался композитор и продюсер Игорь Матвиенко. После гибели друга он очень помогал своему крестнику состояться как музыканту.

Вот кому надо поручить возглавить возрождение детской песни в России. Кстати, «Субботний вечер» на Первом сразу после шоу «Привет, Андрей!» был посвящён именно Игорю Матвиенко. Уникальный человек, сочетающий в себе качества замечательного композитора и великолепного организатора. Его песни поют группы «Любэ», «Иванушки», «Фабрика» и «Корни». За них не стыдно, как за многих в российской попсе. Матвиенко не только создал репертуар для своих артистов, но, как стало понятно из передачи, воспитал в них правильное отношение к жестокому миру шоу-бизнеса. А некоторые песни Игоря Игоревича («Ты неси меня, река…», «Я влюблён в тебя, Россия, влюблён…) воспринимаются как подлинно народные.

Поля Куликова

В российском прокате – фильм Мартина МакДонаха «Три билборда на границе Эббинга, Миссури»

Давно подмечено, что среди англоязычных писателей особое место занимают ирландцы, среди них замечательные сатирики и драматурги: Свифт, Голдсмит, Шеридан, Шоу, Уайльд, Джойс, О’Нил, Беккет… Как это связано с трагической историей Ирландии и её народа, тема для отдельного исследования, отметим только, что тот, кто сам много перенёс, обычно чуток к страданиям других, и юмор у него особый, не сказать, чтобы очень жизнерадостный, чаще – горький, даже чёрный.

Талантливый английский драматург и режиссёр ирландского происхождения Мартин МакДонах сейчас, что называется, в расцвете сил – ему сорок семь – и он многого достиг: его пьесы идут по всему миру, в том числе и в России: дебютировал, как драматург, на Бродвее очень молодым, а фильмы, снятые им по собственным сценариям, неизменно вызывают большой интерес. Первая же короткометражная лента («Шестизарядник», 2005) удостоена «Оскара». Потом была чёрная комедия про кровавые разборки ирландских киллеров («Залечь на дно в Брюгге», 2008), затем – ярко театральный, пародийный трагифарс «Семь психопатов» (2012) с замечательными Вуди Харрельсоном, Кристофером Уокеном, Сэмом Рокуэллом и «девушкой Бонда» Ольгой Куриленко.

И вот – «Три билборда» – брутальная американская драма о борце-одиночке, в сердцевине которой, безусловно, присутствуют свойственные МакДонаху и юмор, и театральность, и философичность, и лиризм. Фильм уже награждён призом Венецианского кинофестиваля за лучший сценарий, получил четыре «Золотых глобуса», шесть номинаций на «Оскар» и множество призов международных фестивалей. Это тот случай, когда история, придуманная и поставленная одним человеком, «пробивает» всех. А тех, кто не очень доверяет международным кинофестивалям, но ценит близость произведения к традициям великой русской литературы, – особенно.

Штат Миссури, выдуманный городок Эббинг (название с английского можно перевести, как Упадок), самая что ни на есть срединная Америка, Средний Запад, захолустье, здешние нравы характеризуют слова шерифа Билла Уиллоуби (замечательная работа Вуди Харрельсона удостоена номинации «Оскара»): «Если в штате убрать всех полицейских, ненавидящих чёрных, то останется только трое. И эти трое ненавидят педиков». Здесь не место политкорректности и сантиментам, потомки колонистов не терпят недомолвок и, если что задумали, идут до конца, верят только себе, не плачут и не смеются.

В фильме великолепный актёрский ансамбль. Главную роль – владелицы сувенирного магазинчика Милдред Хейз – играет оскароносная Фрэнсис МакДорманд, она, кстати, тоже не без ирландских корней, кроме того – жена и любимая актриса Джоэля Коэна, выдающегося режиссёра, в чём-то очень близкого МакДонаху.

О сюжете чуть подробнее – так он хорош и замысловат! Итак, в жизни Милдред произошли: драма (муж ушёл к молодой девахе) и трагедия (изнасилована и убита юная дочь). Полиция уже семь месяцев не может найти подонка, совершившего это. И не хочет, – полагает Милдред. Ей приходит в голову изобличить бездействие полиции надписями на трёх рекламных билбордах: «Изнасилована, пока умирала», «И до сих пор никто не арестован» и «Как живётся, шериф Уиллоуби?»

Билборды привлекают внимание жителей города и телевидения штата. В Эббинге разворачивается жёсткое противостояние Милдред с шерифом и его подручными. Далее, как всегда у МакДонаха, абсолютно неожиданный поворот. Оказывается, шериф вовсе не такой уж и мерзавец, как могло показаться вначале, – он сделал для расследования всё, что надо, к тому же… болен раком. Эббинг в этом конфликте принимает сторону шерифа: все жители – от дантиста и священника до одноклассников сына Милдред – пытаются унять её, но она неукротима и ведёт себя с ними, как ковбой в вестернах: кого бьёт ногой в пах, кому просверливает палец сверлом бормашины. Изобретательность героини и автора сценария поражают, но всё логично, всё органично.

Шериф кончает жизнь самоубийством. Тоже неожиданно, но и понимаемо, и причина вовсе не в обвинениях Милдред, которой он, кстати, сочувствовал и даже оплатил ещё месяц аренды билбордов, а из-за того, что не хотел, чтобы жена (её играет прелестная Эбби Корниш) и дети мучились с ним, умирающим. Шериф оставляет письма всем участникам драмы. И тут на первый план выходит ранее бывший в тени полицейский Диксон, на первый взгляд тупой, примитивный коп, расист и алкаш (тоже номинация на «Оскар» – блестящая, многослойная работа Сэма Рокуэлла, он напоминает молодого Гэри Олдмена, но его актёрская палитра, может быть, даже и побогаче). В смерти шерифа он винит Милдред и в бешенстве крушит всё и вся, выбрасывает в окно парня-рекламщика, который отвечает за аренду билбордов, – всячески нарушает закон. В ответ Милдред ночью поджигает полицейский участок, а там находится Диксон, потрясённо читающий адресованное ему письмо шерифа, в котором тот завещал довести дело дочери Милдред до конца и призывал всех к примирению. Диксон чудом спасается.

В итоге – никакого примирения, только разрушения, Милдред ничего не добивается, да ещё её протестные билборды кто-то поджигает. Назначенный вместо Уиллоуби новый шериф (он как назло чернокожий) гонит Диксона из полиции, а это для него полная катастрофа. Обид у всех столько, что взрыв неминуем. Зритель ждёт серии смертоубийств, которые завершат драму трагедией, как заканчивались все предыдущие фильмы МакДонаха. Некоторым в финале даже виделся приговор трамповской Америке, которая сошла с ума и обречена, в которой нет и не может быть справедливости.

Ан нет. Если бы фильм так закончился, то не было бы шести номинаций на «Оскар» и большого успеха в прокате тоже. Автор ленты находит выход из созданного им безвыходного положения… в ресурсах человеческой души, что не могло не понравиться поклонникам Гоголя, Достоевского и Чехова – не зря МакДонаха иногда называют самым русским из англоязычных режиссёров. Он моделирует совсем неожиданное, «не голливудское, как из вестернов», развитие и сюжета, и характеров. Вдруг в этом упадочном краю, который переполнен злобой, где никто никому и ни во что не верит, где священники погрязли в педофилии, а полицейские покрывают убийц (ситуация круче, чем в звягинцевском «Левиафане»), как будто само собой наступает просветление. Сверхтекучесть от перегрева. Милдред… останавливается. Уволенный Диксон – тоже, он берётся за самостоятельное расследование пресловутого «висяка». Оголтелые, непримиримые, готовые убить друг друга индивидуалисты делают шаг навстречу. Срабатывают не общественные механизмы, а человеческие качества, в существование которых уже многие не верят. В возможность прощения и милосердия, которые выше справедливости.

«Открытый» финал фильма многих фанатов МакДонаха разочаровал. Милдред с Диксоном едут на машине к насильнику, которого вычислил Диксон, чтобы с ним расправиться, однако в героях совсем не видно решимости. И ничего не происходит. Но вся логика действия привела к этому финальному бездействию. В нём катарсис. Катарсис – в первой за фильм улыбке Милдред в финале.

А вот её последняя реплика в ответ на вопрос Диксона: «Ты уверена, что его надо убивать?» – «Думаю, решим это по дороге», – понравилась многим, она отсылает к легендарной фразе другой несчастной ирландки – прекрасной «унесённой ветром» Скарлетт О`Хара: «Я подумаю об этом завтра».

Из всех главных претендентов на «Оскар» (церемония вручения 4 марта), о которых мы писали («Форма воды», «Дюнкерк», «Тёмные времена») и о тех, что ещё напишем («Секретное досье» Стивена Спилберга, «Призрачная нить» Пола Андерсона, «Тоня против всех» Крейга Гиллеспи и других), «Три билборда» произвели самое сильное впечатление. Но, полагаю, главные призы, как и в прошлом году, получат фильмы, попавшие в номинацию из соображений политкорректности, а не по художественным причинам. Впрочем, посмотрим.

Мы готовы помогать государству, но почему забывают о нас?

Москву в феврале замело так, как бывает раз в столетие. Горожане видели: завалы стараются убрать, и люди, как в моём доме на Бауманской, соорганизовывались: вечерами тоже чистили двор. Дворников, технику можно было бросить туда, где совсем худо. Как иначе? Напасть же общая! Но иногда впечатление, что мы, граждане, понимаем это лучше властей. И не только при стихийных бедствиях.

В один из дней поехал по делам в район станции метро «Автозаводская». Всё в сугробах. Покружив с полчаса, оставил машину на площадке у ресторана, где стояло несколько авто. Машина немного зависла над тротуаром, хотя оставался проход и для самого толстого пешехода, и для мам с колясками. Назавтра получил «смс счастья»: штраф 2500 руб. Наверняка получили и те, кто стоял рядом.

Всё по закону, но несправедливо – из-за снега приткнуться-то было некуда! И мы никому не мешали. В такой обстановке действия властей виделись иными. Конечно, следовало призвать водителей «воспользоваться общественным транспортом», но дополнительно установить на период, пока снег не убран, бесплатную парковку, как в воскресенье, и заодно убрать с дорог орду опричников, которые фиксируют номера «автозлодеев» и штрафуют.

Но копейку продолжали выкачивать.

Автомобилистам впору бежать из столицы. Вот благоустроили парки. Спасибо, замечательно! Но где припарковаться, например, у парка Сокольники? С платными и дармовыми стоянками – швах. Советуют: садитесь на метро, автобусы. А если собралась в парк семья с детьми мал-мала-меньше? Или надо на воздух с больной мамой? Как быть? Книжные магазины в спальных районах исчезли. А если на машине подрулишь к «Библио-глобусу» или «Молодой гвардии» (книги теперь в крупных магазинах), припарковаться негде. Куда проще там, где крутятся деньги, – у торговых центров: посетителей и машин полно, навар круче. Конвейер по выкачиванию дензнаков.

В декабре один водитель получил своё «смс счастья» на 2500 руб. за неправильную парковку. Но на фотофиксации видно, что он вообще не останавливался – ехал по дублёру Каширского шоссе в среднем ряду. Человек перед Новым годом не успел в 10-дневный срок опротестовать штраф, заплатил, но потом добился-таки отмены ошибочного наказания. Но сколько нервов ушло! И почему у нас то и дело каждый должен доказывать, что не верблюд? Почему не государство в лице его органов для него, а он – для государства?

Пешеходы прошли свою проверку ненастьем: падения, переломы, испорченная обувь – снег с дорог кое-как убрали, а на тротуарах – снежно-ледяные залежи. Конечно, за всеми «уборочными» ООО и ОАО не уследишь, но кто-то же должен их контролировать!

Всем очевидно сокращение продуктовых магазинов шаговой доступности (появились и новые, хорошие, но довольно дорогие типа «Вкус вилл»). Это забота о малоимущих? Снесены почти все кафешки, даже вполне симпатичные, вблизи станций метро. Красиво, чисто, но где перекусить на бегу или купить бутылочку воды? Носить с собой бутерброды? Бежать в супермаркет? В ресторан? В кафе, где чашечка кофе не дешевле 150–200 рублей? А если вы не при деньгах? Скажем, студент, у которого каждый рубль на счету? Или таковых не осталось, как и олигархов, о чём недавно сообщил один член правительства?

Из последних новостей: в Министерстве промышленности и торговли родился законопроект об упразднении в стране всех сельхозрынков – мол, идите, господа, в магазины, покупайте помидорчики из Турции. Минсельхоз против инициативы, понимая, что это погубит тысячи производителей овощей, фруктов, мяса, молока – малый и средний бизнес, о котором на словах все заботятся.

А галопирующие цены на лекарства (под призывы углубить-усилить контроль над фармрынком) – это что? Множество людей, пожилых, одиноких, перед выбором: умереть от болезни без лекарств или умереть с голоду, потратившись на аптеку. Что несёт подобное? Раздражение, озлобленность, скепсис, ощущение, что из тебя выжимают всё.

Кто-то скажет – отдельные факты. Да, наши города и сёла меняются на глазах. Особенно похорошела столица: лучше стало качество дорог и подземных переходов, меньше пробок на трассах, больше мест, где можно с удовольствием и пользой провести время. Но, столкнувшись с этими «отдельными фактами», начинаешь воспринимать всё как показуху, пустую трату денег. Как при сборе малины в лесу, когда вдруг занозишь палец, и весь свет не мил, и красоты не в радость, и ягода не сладка, пока не избавишься от занозы.

Это надо власти? Нет. Но она о тонкостях не задумывается. А штатные агитаторы удивляются: почему кто-то стремится в Европу, а «зомбированные украинцы» и гонористые поляки болтают, что в России медведи по улицам ходят? Нет, по улицам не ходят. Ходят по властным кабинетам – толстокожие, спесивые. И всем это всё заметнее.

Пора менять что-то существенное в системе организации повседневной жизни. Закреплять доброе, а его немало, и на деле отказываться от наплевательского отношения к запросам людей. Как и от устаревших методов управления, делая ставку не на чью-то «глубокую партийность» и умение ублажать начальство, а на профессионализм, порядочность, неподкупность, неравнодушие. И не церемониться с теми, кто живёт на два или три дома (подчас заграничных) и на свой лишь карман. Для кого люди – быдло, которое стерпит всё.

Всяческих «заноз», как снежных завалов, мешающих радоваться жизни, полно. Если не избавимся, особенно когда давят отовсюду, трудно будет. Все мы, или почти все, горячо солидарны с государством, когда и оно помнит о нас.

Рак – не приговор, но получить помощь непросто

Злокачественные новообразования унесли жизни Марчелло Мастроянни, Лучано Паваротти, Стива Джобса, Олега Янковского, Валентины Толкуновой, Александра Абдулова, сорокалетней Жанны Фриске и многих других. Рекламировавший «Мальборо» каскадёр Уэйн Мак Ларен по злой иронии умер именно из-за рака лёгких. А Анджелина Джоли, боясь повторить судьбу мамы и бабушки, умерших от рака груди, в качестве профилактики обе свои молочные железы удалила. Слишком радикально? Как сказать…

К 55-летию со дня рождения поэта Надежды Болтянской

Надежда Евгеньевна Болтянская родилась 19 февраля 1963 года в года Москве в семье небогатых советских интеллигентов. Надя очень любила праздновать свой день рождения и, пока были силы, приглашала в этот день своих подруг с мужьями. Горько сознавать, что она не дожила до своего 55-летия, и мы отмечаем этот день без неё.

Я хочу немного рассказать о некоторых событиях Надиной жизни и особенностях её поэзии. Для Нади с детства образцом в жизни была мама. Поэтому Надя хотела стать, как мама, микробиологом и поступить в МГУ на биологический факультет. В шестом классе она целый год занималась в биологическом кружке во Дворце пионеров и читала мамины книжки по микробиологии. Но мама отговорила её заниматься биологией и объяснила, что с её восприимчивостью к инфекциям ей нельзя быть ни микробиологом, ни медиком. Поэтому Надя решила заняться математикой. Поскольку у неё были нестандартные способности к этому предмету, она поступила в известную в Москве физико-математическую школу № 2, в которой училась с 8-го по 10-й класс. В этой школе она наконец-то оказалась в доброжелательной среде умных, интеллектуально развитых ребят, которую искала и которой не было в общеобразовательных школах. Математику в школе преподавал талантливый педагог Валерий Сендеров. Он очень поддерживал Надю и привлекал её к участию в соревнованиях с другими ведущими математическими школами Москвы. Кроме того, Надя несколько лет участвовала в городских олимпиадах по математике и занимала на них призовые места. Надя считала, что «вторая школа» сыграла большую роль в формировании её как личности. Окончила она школу с пятёрочным аттестатом.

После окончания школы Надя мечтала учиться на механико-математическом факультете МГУ, но в силу обстоятельств того времени и отсутствия связей ей пришлось поступить в Московский инженерно-строительный институт (МИСИ). Для Нади это было тяжёлым ударом и во время учёбы на первом курсе она несколько раз порывалась бросить институт.

Однако со второго курса Надю как отличницу перевели в группу «Теории сооружений», ради которой она и поступила в МИСИ и которая готовила специалистов для строительной науки. В этой группе студентам давали широкое математическое образование, особенно по различным разделам механики, которая является важной частью высшей математики.

В это же время она стала членом редколлегии стихотворной факультетской стенгазеты «Бьём и не стесняемся» – БИН, в которую писала сатирические стихи и сочиняла сюжеты для рисунков её однокурсников – талантливых художников. На третьем курсе Наде пришлось одной с помощью студентки-художницы выпустить всю огромную газету, наполнив её своими стихами. Для газеты она даже написала сатирическую рок-оперу в стихах.

Увлечением Нади в студенческие годы стали походы на слёты клуба самодеятельной песни (КСП). Для этих слётов Надя специально писала песни, сочиняла к ним музыку и пела их под гитару с песнями Окуджавы. Водил её на эти слёты двоюродный дядя Саша Землянский, который был её ровесником и очень её оберегал.

Когда Надя стала учиться на втором курсе, в семье случилось несчастье: из-за плохо и несвоевременно сделанной операции в наро-фоминской больнице чуть не умерла её мама. Маму четыре месяца пытались спасти в Московской хирургической клинике 1-го Медицинского института. Надя плакала по ночам и просила Господа Бога взять у неё здоровье и жизнь и отдать их маме. У Нади, кроме мамы, не было такого близкого друга, который бы разделял все её жизненные, эстетические и нравственные взгляды и был бы её духовной опорой и поддержкой. Она говорила маме: «Ты одна меня никогда не предашь, поэтому я могу рассказывать тебе всё о себе». Она очень боялась остаться без мамы. К новому 1983 году мама вышла из больницы, а весной того же года, когда Наде исполнилось 20 лет, она тяжело заболела. Врачи после трёх лет наблюдений обнаружили, что она больна системной красной волчанкой, аутоиммунным неизлечимым смертельным заболеванием. Но Надя была мужественным человеком, жизнелюбивым и оптимистичным. Несмотря на это страшное горе, она не ушла в болезнь, а продолжала жить нормальной жизнью.

Надя с отличием окончила институт и четыре года отработала по распределению в вычислительном центре

ГипроНИИ АН СССР, но при очередном обострении болезни её признали инвалидом второй группы и запретили работать.

В 27 лет Надя вышла замуж за Владимира Евгеньевича Машкова, её ровесника, который не испугался, что она так тяжело больна. Они прожили в дружбе и любви 25 лет. Надя три недели не дожила до серебряной свадьбы, которую она очень ждала. Муж был инженером, а не литератором, но во всей их совместной жизни он первым читал её стихи, которые она оставляла ему на кухонном столе, и очень точно оценивал их. Наде было важно, чтобы стихи ему понравились. Володя обладал редким талантом – способностью к самоотверженной любви. Его любовь и преданность давали Наде силы жить и бороться с болезнью.

Во время учёбы в институте и работы в ГипроНИИ Надя увлечённо пишет лирические стихи. В 1988–1989 годах она посещает литературное объединение «Ключ» при журнале «Юность», которым руководил поэт Николай Георгиевич Новиков, сотрудник этого журнала. В 1989 году Надя участвует в семинарах молодёжной поэзии при газете «Гуманитарный фонд» под руководством Леонида Борисовича Жукова. В 1992 году состоялась первая Надина публикация – в газете «Гуманитарный фонд» печатают четыре её стихотворения, в том числе стихи «Когда я умирала в первый раз…». Их потом часто цитировали. В том же 1992 году она издаёт первый сборник своих стихов «В осколках погибающих зеркал».

В 1995–1997 гг. у Нади появляются публикации в журналах «Сельская молодёжь», «Грани» и «Мир женщины». Тогда же (1996) она издаёт вторую книгу своих стихов – «Я из породы длиннокрылых», и в 1997-м – третий сборник «Пьяная ртуть», который сама иллюстрирует.

В эти же годы Надя участвует в семинарах «Лиги молодых литераторов Москвы» при Союзе писателей Москвы, которую возглавляли поэты Кирилл Ковальджи и Евгений Бунимович.

В «Литературной газете» Надя нашла объявление об альманахе «Золотой век» и позвонила поэту Владимиру Салимону, который издавал этот альманах. Владимир Иванович согласился прочитать подборки Надиных стихов. Стихи ему понравились, и он сказал ей, что из всех стихов, которые ему присылают, Надины стихи самые талантливые.

Владимир Салимон сыграл большую роль в литературной судьбе Надежды Болтянской. Он не только сам стал публиковать её стихи в газете «Неделя» (1997), но познакомил с её стихами редакторов журналов «Сельская молодёжь» и «Континент», которые благодаря этому открыли для себя Надежду Болтянскую, как талантливого лирического поэта и начали помещать её стихи в своих журналах. Журнал «Сельская молодёжь», к сожалению, года через два перестал издаваться, а в «Континенте» подборки стихов Надежды Болтянской регулярно публиковали в 2000–2010 гг.

В ноябре 1997 года по рекомендации Владимира Салимона и Кирилла Ковальджи Надежду Болтянскую единогласно принимают в Союз писателей Москвы. Кто-то из членов комиссии сказал про неё, что она «поэт милостью Божьей».

Поэты Кирилл Ковальджи и Татьяна Кузовлева стали публиковать Надины стихи в поэтическом альманахе «Кольцо А», причём Кузовлева отмечала, что стихи Надежды Болтянской удивительно чистые и целомудренные и этим выигрышно отличаются от большинства современных стихов.

В декабре 2013 года Надежда Болтянская издала свой последний сборник стихов «Когда дрожат простуженные губы», названный строчкой из её сонета. В этой книге она как бы подвела итог своей поэтической жизни, собрав всё лучшее из опубликованного ею.

Те, кто читает Надины стихи, понимают, что у Нади был большой поэтический талант. Сейчас стихи пишут многие, но настоящих поэтов единицы. Надежда Болтянская была настоящим поэтом. Её стихи поражают своей интеллектуальной изысканностью и отличаются удивительной искренностью, богатой и только ей свойственной оригинальной образностью и романтичностью.

2 ноября 2015 года Надежда Болтянская неожиданно уходит из жизни от шока из-за потери крови во время срочной операции.

В память о Наде родители и муж собрали в её рабочих тетрадках стихи, которые Надя ещё не успела опубликовать, и издали посмертную итоговую книгу стихов Надежды Болтянской, назвав её так, как она любила, – строчкой из одного её стихотворения: «Я когда-нибудь в синюю даль уйду…» (М., 2017). В эту книгу включили и некоторые из опубликованных ранее стихов.

Пока Надежда Болтянская могла выходить из дома, её жизнь была достаточно насыщенной и богатой впечатлениями и давала много тем для её произведений. Но она не ограничивалась только сочинением стихов. У Нади были широкие и разнообразные интересы. Я расскажу о том, что любила Надя и какими интересами она жила, что составляло ту питательную среду, которая определила своеобразие Надиной личности и благодаря которой Надя состоялась как лирический поэт со своим собственным уникальным голосом.

Поскольку из-за своей тяжёлой болезни Надя не могла учиться в Литературном институте, чтобы получить гуманитарное образование, она самостоятельно изучала пособия по лингвистике, русскому языку и русской и европейской истории. Для самообразования Надя много читала. Её родители регулярно выписывали несколько ведущих литературных журналов и «Литературную газету», что позволяло Наде быть в курсе всех новинок, знакомиться как с русскими, так и с зарубежными писателями, а также различными направлениями литературоведения.

У Нади дома была большая библиотека русских прозаиков и поэтов – начиная с Фонвизина и до всех значительных литераторов XIX–XX веков. Она собирала и ценила древнерусские сочинения и народное творчество. У неё было два издания «Слова о полку Игореве» (одно из них ей подарил дедушка Виктор Митрофанович Земцов, который очень нежно и бережно относился к Наде), русские былины, сборник пословиц и поговорок русского народа, сборники русских сказок, а также сказки разных народов и, конечно, словарь Даля, а также ряд других словарей русского языка. Кроме того, Надя сохраняла «сталинскую» Большую Советскую энциклопедию, состоящую из пятидесяти с лишним томов, которая по широте своего содержания, если отбросить идеологию, выгодно отличалась от последующих попыток создать более современные энциклопедии. Эта энциклопедия была дорога Наде также потому, что в ней были помещены статьи её дедушки Виктора Митрофановича Земцова.

В Надиной библиотеке были также представлены все более-менее значительные европейские поэты и прозаики, включая, конечно, Байрона, Шекспира, Шиллера и Гёте, а также некоторые американские писатели. Из европейских писателей она больше всего ценила Бальзака и его «Человеческую комедию».

Но всё же из всего этого разнообразия русскую классическую литературу Надя ставила выше всего. В своих литературных и художественных вкусах Надя была совершенно самостоятельна, не оглядываясь на общепринятые суждения.

Я отмечу её отношение к самым знаковым русским писателям и поэтам.

Из поэтов она выделяла, конечно, прежде всего А.С. Пушкина, а также Марину Цветаеву, которую считала гениальной. Из прозаиков любимым был Лев Толстой и его роман «Война и мир» («Анну Каренину» Надя не любила и считала мелодрамой), а также она очень ценила прозу А.С. Пушкина и часто её перечитывала. Ф.М. Достоевский не оказал на Надю влияния, хотя она прочла все его произведения из академического издания, которое было у её родителей. Она очень любила пьесы А.Н. Островского, которые были её настольными книгами. Надя хорошо знала все произведения А.П. Чехова, но считала его эгоистом с извращённой психикой, который испытывал брезгливое отвращение к материнству, воспринимая его как высшее проявление пошлости. Поэтому она терпеть не могла его пьесу «Три сестры», хотя и смотрела её даже в исполнении немецкого театра, приезжавшего в Москву на гастроли.

Что касается женщин-поэтов, то Надя довольно прохладно относилась к Анне Ахматовой, не любила Беллу Ахмадулину, а о Марине Цветаевой, хотя и считала её гениальной, говорила, что лишь очень немногие её стихи можно читать.

Она любила стихи Блока, Мандельштама, Пастернака, но при этом очень ценила Маяковского и Есенина, а из более поздних поэтов – Твардовского и Рубцова. Она хорошо знала стихи многих современных ей поэтов и следила за направлениями в развитии поэзии конца ХХ века, но не любила Евгения Евтушенко и считала, что от его поэзии останутся лишь «Белые снеги…». Вознесенского считала гениальным поэтом.

Надя очень любила театр, и когда хорошо себя чувствовала они с мужем ходили в «Современник», МХАТ и в некоторые другие театры, в которые ей было по силам доехать. Наде нравились балеты «Лебединое озеро» (который она считала блестящим зрелищем) и трагическая «Жизель». В школьные годы ей посчастливилось благодаря тёте Нине, маминой сестре, посмотреть балет «Спартак» с Васильевым и Максимовой в главных ролях. Оперу она любила меньше, хотя и прослушала несколько опер отечественных композиторов в Большом театре. Однажды Надя с большим желанием пошла в Большой театр послушать свою любимую оперу «Волшебная флейта» Моцарта, но была не просто разочарована, но возмущена тем, что сделали с этой оперой постановщики.

В жизни Нади с раннего детства большую роль играла музыка, причём её музыкальные пристрастия были очень разнообразны. Она любила классическую музыку, особенно Моцарта и музыку «Барокко», но в то же время не признавала Паганини, считая его музыку «дьявольской». Она часто слушала записи Шопена, Листа, Гайдна, песни Шуберта и Бетховена, а в молодые годы ходила на органные концерты. Но при этом Надя также очень любила Окуджаву, Визбора и других бардов и пела под гитару их песни, но совершенно не воспринимала Владимира Высоцкого. Надя очень ценила Эдит Пиаф, часто слушала её записи и по слуху наигрывала на пианино её мелодии. Для отдыха у неё была Далида. Иногда Надя слушала джазовые композиции. В школьные и студенческие годы она любила рок.

Надя очень любила живопись и пробовала рисовать, но у неё получались какие-то абстрактные фантазии. В студенческие годы тщательно изучала собрания живописи в Государственном музее изобразительных искусств им. Пушкина и в Третьяковской галерее. Она несколько раз была в Петербурге в гостях у сестры своей бабушки Вали и также изучала собрания картин в Эрмитаже и Русском музее. У Нади была большая коллекция альбомов с репродукциями разных художников. Она хорошо знала историю европейской и русской живописи и удивляла маму, как можно удерживать в памяти такое обилие имён художников разных эпох и разных стилей. И говорила маме, что хорошему поэту необходима очень точная память. Надя долго увлекалась творчеством импрессионистов и частично русским авангардом, но с годами полюбила русское классическое искусство, как более спокойное и эмоционально здоровое. Из русских художников она любила Репина и Сурикова и не любила Левитана из-за того, что в его картинах много жёлтого цвета. Когда Наде позволяли силы, они с мужем старались посещать художественные выставки. В свою трёхдневную поездку в Париж она целый день провела в Лувре, время от времени высасывая таблетки валидола, чтобы выдержать эту нагрузку. К сожалению, в Музей современного искусства они с мужем не попали из-за длинных очередей.

Надя очень любила путешествовать. В школьные годы она исходила пешком Южный берег Крыма. Когда из-за болезни врачи запретили ей отдыхать на юге, она познакомилась с курортами Прибалтики, была и в Эстонии, и в Латвии, и в Литве. Провела лето на Северном Кавказе, где жила в Кисловодске, и побывала в Пятигорске, а также в Приэльбрусье. Поднималась по канатной дороге к ледникам. Она хорошо знала Петербург и его пригороды, а также была под Новгородом, окрестности которого произвели на неё очень большое впечатление. Уже будучи тяжело больной, посетила все города «Золотого кольца».

Во время короткого четырёхлетнего периода ремиссии, то есть ослабления болезни, Надя постаралась узнать больше о жизни других стран и побывала в нескольких европейских городах: Берлине, Франкфурте-на-Майне, Висбадене, Париже, Амстердаме, Брюсселе. Дважды они с мужем ранней весной отдыхали под Барселоной в городке Бланас и оттуда ездили в Барселону. Она им так полюбилась, что они были в Барселоне несколько раз. В зарубежных поездках они осматривали европейские города, знакомились с их жизнью, а также стремились посетить известные картинные галереи, чтобы увидеть недоступные им раньше картины великих художников. Также они старались увидеть интересные архитектурные сооружения такие, как здания, построенные Гауди в Барселоне, и старинные соборы в Германии.

Надя с детства очень любила кошек, они были её любимыми игрушками. Когда Надя была уже замужем, в подъезд дома, где жили её родители, подбросили маленького котёнка. Котёнка

(кошечку) впустили в квартиру и оставили у себя, рассчитывая, что когда она подрастёт, то будет жить у Нади, и ей будет не так одиноко. Надя назвала её Муськой. Но когда Муську перенесли в квартиру Нади, оказалoсь, что у её мужа Володи очень сильная аллергия на кошек, и Муську снова вернули Надиным родителям. Она прожила у родителей 15 лет и вдохновила Надю на создание целого цикла стихов о кошке.

Надя с Володей каждое лето обязательно посещали Московский зоопарк. Надя говорила, что если бы она была здоровее, она хотела бы работать в зоопарке.

В силу болезни для Нади главным средством общения был телефон. Насидевшись целый день одна в пустой квартире, если позволяли силы, она стремилась больше быть среди людей. Поэтому очень любила посидеть в кафе или приглашать своих подруг с мужьями к себе. Её навещали и мальчики-одноклассники, как живущие в Москве, так и эмигрировавшие из России, когда они приезжали повидаться с родителями.

Как это часто бывает, с Надей общались и заботились о ней только родственники с маминой стороны: бабушка Валя спасала и выхаживала маленькую Надю до самой своей смерти в 1974 году, принимали большое участие и сёстры: Нина Викторовна Земцова, врач высшей категории, кандидат медицинских наук, всю жизнь лечила Надю и её папу, а Ирина Викторовна Земцова со своим мужем Юрием Борисовичем Поляховым помогли купить ей квартиру и даже оплатили её похороны и памятник.

Папина семья не принимала в Наде какого-либо участия, возможно потому, что у Нади была русская мама из небогатой семьи. Когда однажды Надя, будучи подростком, позвонила им, младший брат папы сказал ей: «Надя! Что ты нам звонишь!» Он впоследствии случайно был принят на механико-математический факультет МГУ, поскольку оказался полным тёзкой сына известного профессора МГУ, за которого его и приняли. Талантов к математике у него не оказалось и, окончив МГУ, спустя некоторое время он эмигрировал в Израиль. Когда Надю приняли в Союз писателей, дядя несколько раз по просьбе отца Нади присылал ей лекарства, которых тогда не было в России. Диплом МГУ помог ему в Израиле найти квалифицированную работу.

Когда Надя была студенткой, ребята евреи ей говорили: «Ты не человек, ты полчеловека, у тебя мама русская». Недавно папин одногруппник, еврей, живущий по соседству, когда Надина мама сказала ему, что русским сейчас тяжело живётся, ответил ей: «Ах, ты так заговорила! Скажи спасибо, что у тебя муж еврей!»

К сожалению, похоронить Надю пришлось на Востряковском кладбище на участке семьи Болтянских, поскольку старым больным родителям туда было проще доехать.

На похоронах Нади были, кроме её родителей и мужа Володи, только мамины сёстры и Юрий Борисович Поляхов.

С ухудшением здоровья Наде стало тяжело переносить других людей, кроме мужа. Главной её подругой стала мама, которой она звонила помногу раз в день и ночью, когда её мучила бессонница, также она общалась с подругой детства Людой Тимошенко.

В отличие от общепризнанных культовых поэтов-женщин: Анны Ахматовой, которая благодаря замужеству с Гумилёвым оказалась в элитной литературной среде, где на неё обратили внимание и оценили её талант, от Марины Цветаевой, которая по рождению принадлежала к культурной среде, в которой её заметили и признали, от Беллы Ахмадулиной, побывавшей женой Евгения Евтушенко и попавшей в престижную «обойму» «эстрадных» поэтов, имевших огромную аудиторию, Надежда Болтянская была совсем иной. Она не относилась к художественной и интеллектуальной элите ни по происхождению, ни по дальнейшей своей жизни. Она вышла из демократической среды средних советских интеллигентов и в этой среде жила и писала свои лирические стихи. Ей не повезло, что её поэтическая жизнь пришлась на такой период в истории нашего общества, когда поэзия вообще перестала играть заметную роль в жизни людей, как это было во времена её предшественниц.

Хотя Надежда Болтянская так же, как и поэты «Серебряного века» и другие её предшественники, следует пушкинской традиции лирической поэзии, она так же, как и каждый из этих поэтов, является совершенно самостоятельным, ни на кого из них не похожим литературным явлением. У неё свой почерк и своя творческая манера. Её лирический голос привлекает своей нравственной чистотой, искренностью и доверительностью, при этом он исполнен внутренней энергией и стойкостью. Она мужественно, без жалоб, а скорее с чувством горечи воспринимает свои трагические жизненные проблемы, которые не заслоняют от неё окружающий мир, отражающийся в её стихах с вниманием ко всем его деталям. В её стихах много любви и сострадания ко всему, что она замечает. В художественном отношении её стихи также уникальны. Они отличаются лаконичностью и крайне экономным использованием поэтических красок, но при этом они выразительны и зримы благодаря только ей свойственным и применённым всегда, кстати, неожиданным, свежим и очень точным образам, которые не встречаются у других поэтов. Её стихи интеллектуально изысканны и романтичны. Они не просто импрессионистские зарисовки каких-то впечатлений и эмоций, но открывают читателям автора как очень тонкого и глубокого человека, как незаурядную личность, совершенно лишённую даже следов пошлости и корысти.

Я ни в коей мере не пытаюсь поставить Надежду Болтянскую рядом с признанными канонизированными поэтами-женщинами. Я только хочу показать, что она так же была талантливым и совершенно самостоятельным лирическим поэтом, ни на кого не похожим, со своими собственными достоинствами, со своими собственными художественными подходами и своим уникальным поэтическим зрением.

Поэтому я считаю ошибочным рассматривать её творчество под углом принадлежности его к каким-либо не существующим в современной поэзии литературным течениям и искать параллели с поэтами другой литературной эпохи только на основании сходства жизненных ситуаций, а также тематического сходства отдельных стихотворений или сходства отдельных представлений.

Хотя Надежда Болтянская не один год публиковала свои лирические стихи в серьёзных литературных журналах и при жизни издала четыре стихотворных сборника, она оставалась малоизвестным поэтом.

Но Надя надеялась, что справедливость восторжествует, её стихи найдут своего читателя и их оценят любители поэзии.

Эмилия Болтянская

Надежда Болтянская

Немало пришлось страдать в жизни Надежде Болтянской из-за своей тяжёлой болезни. Но – боролась, и не просто боролась, а писала удивительные стихи. Вовсе не упаднические и мрачные, как можно было бы ожидать. Наоборот – духовно крепкие и светлые.

В наследии Болтянской довольно много стихотворений о вере, о Боге. Но это скорее не канонические стихи о смирении и всепрощении, а попытка приобщиться к чему-то подлинному, будь то космос или обычное земное дерево. Главное, что в основе всех этих произведений – любовь. Бог в понимании Надежды Болтянской – некое высшее, справедливое и прекрасное начало, и потому в её творческой вселенной нет никакого противоречия между вечной жизнью, дарованной христианством, и чередой многочисленных перерождений, в которую верят буддисты. Поэт вполне может позволить себе сказать: «И буду в новом я рожденье / Стрижом, а, может, воробьём» и тут же «Боже святый, Боже крепкий, / Триединый Бог бессмертный...». В этом нет никакого кощунства, а есть ощущение того, что всё едино, весь мир – зримый и невидимый – из одного источника. Источник этот красив и чист. И душа поэта, которая парит теперь в высях небесных, отдыхая и радуясь, была именно такой.

ГЛАВА 2

Персона

Александр Иванович Бережной – ветеран труда, отмечен рядом профессиональных наград. Его бригада становилась лучшей среди бригад экскаваторщиков предприятий СУЭК, а сам он – лучшим машинистом шагающих экскаваторов. На ЭШ 11/70 Бережной проработал без малого 23 года, чем не капитан горного корабля!

Дело жизни шахтёра Николая Патрина

Полвека назад выпускник 8-го класса Николай Патрин выбирал, с какой профессией связать жизненный путь. Родился он в окрестностях Партизанска, что в Приморском крае, – города со славной шахтёрской историей, поэтому, можно сказать, сама судьба определила выбор. Сыграл роль и совет старшего товарища, выбравшего горняцкую профессию. 1 сентября 1968 г. Патрин стал учащимся горнопромышленного училища по специальности подземный электрослесарь.

Своего восемнадцатилетия Николай ждал с нетерпением, ведь именно с этого возраста разрешён спуск в шахту. С наземной работой он уже познакомился во время трудовой практики: проходчики готовили шурф – вертикальную горную выработку для подачи воздуха и материалов, а он наверху помогал лебёдчице поднимать вагонетки, гружённые породой. Так, совмещая учёбу и работу, он ждал своего дня рождения – 5 января. Дождался, и прямо на следующий день, 6 января, в первый раз спустился в клети под землю.

Наверное, и впрямь земля, на которой человек рос, незримыми нитями связана с его душой и мироощущением. Николай Патрин родился на шахтёрской земле, поэтому с первого дня подземной работы почувствовал себя в родной стихии.

Через два года Николая призвали в армию, где он дослужился до старшины. Как только служба закончилась, электрослесарь Патрин тут же вернулся в родной Партизанск. Вскоре решил продолжить образование и поступил учиться в горный техникум. Разумеется, без отрыва от производства, иначе и представить себе не мог.

Никакая земная сила не разлучила бы его с любимой работой, но в шахте действуют ещё и силы подземные. В этот день ничто не предвещало беды. Настроение предновогоднее – конец декабря 1975 года. За спиной армейская служба, впереди – целая жизнь. В 9 часов утра он, как всегда, спустился в очистной забой: подготовленное место для добычи угля, на языке горняков – лава.

Незадолго до прихода на смену людей по лаве прошла «лесотаска» – приспособление, с помощью которого в те времена доставляли к месту крепления забоя лесоматериалы. Тащили, видимо, второпях, вот и не заметили, как задели стойки, держащие кровлю лавы.

Повреждённые стойки ещё какое-то время удерживали горную породу, но, когда в этом месте проходил Николай, произошло обрушение. Он и понять ничего не успел: грохот, темнота, крики тех, кто шёл за ним, – обо всём узнал гораздо позже, как и то, что на него упал «корж [1] ».

Спасла каска, спасли товарищи, которые кинулись на помощь, откопали засыпанного горной породой Николая и подняли наверх. Кроме него, в забое никто не пострадал, а вот Николаю досталось сильно: и сейчас, спустя сорок лет, такие травмы даже при современных достижениях медицины заставляют медиков относить пациентов к крайне тяжёлым и быть весьма осторожными в прогнозах на выздоровление.

Но врачи не сдавались, не сдавался Николай, ведь он выжил, а впереди по-прежнему должна была быть целая жизнь – деятельная, трудовая, счастливая. Семь месяцев Патрин провёл на больничной койке, а когда вышел, первое что сделал, – отправился в отдел кадров шахтоуправления просить вернуть его на подземные работы. На некоторое время его всё же оставили трудиться на поверхности, но в итоге он добился своего и вновь вернулся под землю, назло всем обвалам.

В 1982 году вместе с женой и двумя маленькими детьми Патрин переехал из Партизанска в посёлок Новошахтинский при Павловском месторождении.

Новый в Приморье угольный разрез «Павловский-2» стал родным, ведь разрабатывался на его глазах, при его участии. Семья Патриных осела в Новошахтинском, а горняцкая судьба Николая с тех пор связана с добычей угля открытым способом.

– Не страшно было возвращаться в лаву, где чуть не погибли? – спрашиваю Николая Ивановича Патрина.

– Нет, – удивлённо отвечает он. – Я даже не думал об этом. Как без шахты-то, без нашей работы… Помню, когда в 1970 году мой любимый поэт Владимир Высоцкий впервые спел песню «Не космос – метры грунта надо мной», которую сразу окрестили Гимном шахтёров, её сразу стали включать по громкоговорителю на шахте. Не раз и не два в день, а на каждый подъём и спуск новой смены: 4 смены по 6 часов. Идёшь на работу и с работы в приподнятом настроении, кажется, вся страна с тобой рядом идёт.

– В тяжёлые 90-е годы, когда зарплату не платили, тоже не возникало мысли уйти?

В ответ Николай Иванович рассказывает, что во время задержек зарплаты на 5–6 месяцев брали товары в долг, под будущие выплаты, но всё равно продолжали добывать уголь.

– А как иначе? Ведь врачи же продолжали лечить людей, учителя учили наших детей. Всем тяжело было.

Он сидит передо мной, на столе лежит каска с надписью СУЭК и раскрытая книга с фотографией. На ней Николай Иванович в костюме с наградами, которых за трудовую деятельность получено немало: кавалер знака «Шахтёрская слава» всех трёх степеней, награды Росуглепрофа – он почти десять лет руководил местным профсоюзом угольщиков, затем снова вернулся на производство.

1 сентября 2018 года исполнится 50 лет с тех по, как он переступил порог профессионального училища в далёком 1968 году. Полвека отдано горной промышленности.

В свои 66 лет Николай Иванович ещё работает в бригаде, осуществляющей оперативный ремонт и техническое обслуживание горной техники. Я застала его на смене и не могла долго отвлекать от работы. Идём по коридорам разрезоуправления «Новошахтинское» (здесь говорят по-простому – «контора разреза») мимо информационных стендов с достижениями горняков.

Патрин рассказывает, что с тех пор как угольный разрез «Павловский» ООО «При­морскуголь» вошёл в группу компаний СУЭК в 2003 году, подход к работе качественно изменился: появилась новая техника, работают социальные программы для работников и их семей.

Выходим на улицу, я прошу Патрина сфотографироваться на фоне Доски почёта, в списке передовиков и его фамилия. Он щурится, вытирает ладонью появившиеся от яркого солнца слёзы, особенно серьёзен перед объективом.

– Не умею я улыбаться, – признаётся Николай Иванович. – Особенно на заказ.

– На заказ не надо, вы вспомните самое хорошее, что у вас сейчас есть в жизни.

Лицо Патрина озаряет улыбка: неподдельная, немного застенчивая. Не могу удержаться от вопроса:

– Николай Иванович, о чём вы подумали?

– Внука вспомнил младшего, Ванечку, ему два года всего. В честь прадеда назвали. Я – Николай Иванович, а он – Иван, – говорит Патрин и снова улыбается, поправляя горняцкую каску.

Мария Ануфриева

День здоровья в Приморье

Организованный СУЭК массовый спортивный праздник День здоровья имеет в своей основе общую корпоративную концепцию поддержки спорта и правильного образа жизни как основы здоровой нации, которая формирует сильную страну. Однако при общем подходе каждый День здоровья в конкретном регионе имеет свои особенности.

В посёлке Новошахтинский таким отличием стал хоккейный турнир, открывший праздник. Несмотря на тридцатиградусный мороз, на лёд вышли сразиться несколько команд, состоящих из работников предприятия «Приморскуголь», представляющего СУЭК на Дальнем Востоке. Один из игроков поразил собравшихся раритетной хоккейной формой и клюшкой образца середины прошлого века. Амуниция остальных игроков наглядно показывала, что хоккеем работники СУЭК занимаются на серьёзном уровне.

Пока хоккеисты боролись за победу, праздник одновременно развернулся на следующей площадке – возле Дома культуры дети посёлка получили возможность сделать зарядку, да не простую, а «Зарядку с чемпионом». Казалось бы, те же упражнения, что на уроке физкультуры, но когда тренером выступает знаменитый спортсмен, депутат Государственной Думы Николай Валуев, энтузиазм повышается в разы. Школьники и малыши, а за ними собравшиеся взрослые так азартно махали руками и притопывали, что мороз уже был не страшен.

Вскоре праздник переместился в зал ДК и продолжился концертной программой, подготовленной артистами из Владивостока и местными танцевальными и вокальными коллективами. Николай Валуев провёл викторину на знание горняцкого дела и истории Приморского края, призами в которой стали памятные подарки от СУЭК. Наконец, на сцену для награждения поднялись участвовавшие в турнире хоккейные команды. Победителем стала команда Артёмовского ремонтно-монтажного управления – сервисной службы компании «Приморскуголь». АРМУ – старейшее предприятие Приморья, которому в 2018 году предстоит отметить 105 лет. Войдя в СУЭК, оно получило новую жизнь благодаря модернизации материально-технической базы, созданию новых рабочих мест и расширению объёмов производства.

Победу хоккейной команды АРМУ вряд ли можно назвать случайной. На следующий день, побывав в приморском городе Артём, где находится предприятие, я увидела на его территории новую хоккейную площадку. Предвосхищая моё любопытство, заместитель директора по производству АРМУ Ю.В. Горбенко поведал о том, что хоккейная команда существует на предприятии достаточно давно, а вот собственной базы для тренировок не было. И вот накануне Нового года при поддержке СУЭК ремонтно-монтажное управление сделало подарок сотрудникам. Вернее, подарок получился общим: строили площадку своими руками. Теперь увлекающиеся хоккеем работники АРМУ остаются после смены на вечерние тренировки, а в выходные дни сюда приходят их семьи с детьми. Летом площадка также не будет простаивать: на ней планируется искусственное покрытие для занятий волейболом и мини-футболом.

Мария Ануфриева

Старт хоккейным баталиям дал многократный чемпион мира по боксу Николай Валуев, пожелавший в приветственной речи удачи всем командам. В отличие от ряда других регионов присутствия СУЭК, на Дальний Восток в посёлок Новошахтинский он приехал в первый раз, а вот принимать непосредственное участие в данном виде спорта Валуеву не впервой: Николай Сергеевич входит в исполком Федерации хоккея с мячом России. 

К 80-летию со дня рождения Виктора Веселовского

Все знают, как важно для человека хотя бы раз в жизни оказаться в нужном месте в нужное время.

Для журналиста Виктора Веселовского таким местом оказалась редакция «Литературной газеты», а временем – начало 1967 года. Именно там и тогда он возглавил недавно учреждённый «Клуб 12 стульев», став его первым Главным администратором. Как показало ближайшее будущее, это был самый, возможно, судьбоносный момент его биографии.

Очевидцы и современники сходятся во мнениях: человека, более чем Веселовский уместного в этой роли, представить теоретически можно, конечно, но на практике едва ли реально. Долгое время он являл собой живое опровержение одного из основных постулатов той поры: «незаменимых у нас нет».

Именно стараниями Веселовского «Клуб ДС» стремительно стал тем, чем стал. Нет, конечно же, у него были десятки соратников, сподвижников и единомышленников, но ни один железнодорожный состав не стронется с места без мощного локомотива!

Нравится аллегория? Не очень?.. Ну тогда ещё пара, может, и не очень корректных, но в чём-то схожих примеров.

В советской ракетостроительной отрасли трудилось огромное количество талантливейших людей, но, когда требуется одно имя, чтобы подвести под их деятельностью какую-то итоговую черту, то это имя – Сергей Королёв.

А советский атомный проект? То же самое: тысячи, если не миллионы, самоотверженных работников, но во главе всего это ядерного «левиафана» стоял один человек – Игорь Курчатов.

Предвидя вероятное возмущение тех читателей, кто с иронией не очень в ладах (тоже, сравнили: ракеты и всякие хиханьки-хаханьки!), администрация поспешно переводит стрелки на того, кому это не впервой (да и без разницы уже, к сожалению).

3 апреля с. г. в 19.00 в Центральном Доме работников искусств пройдёт вечер памяти Виктора Веселовского.

Из книги «Новый Лимерикон, или Продолжение всемирной истории в лимериках»

Папа Юлий велел Рафаэлю

Рисовать по две фрески в неделю.

– Монсиньор, на бегу

Я творить не могу!

Может, вам пригласить Церетели?

В Амстердаме философ Спиноза

Всем евреям был словно заноза.

И его весь кагал

Без конца упрекал

В ухудшении биоценоза.

Тот закон, что открыл Ломоносов,

Порождает немало вопросов:

Если всё, что убавится, –

Где-то снова добавится,

Значит, мир не спасти от отбросов.

Говорят, композитор Бетховен

Был в обыденной жизни греховен;

Но про грех (даже малый)

Сочинял он хоралы,

Потому что был очень духовен.

Князь Кутузов в компании женской

Вёл себя с простотой деревенской,

И такой самосад

Он смолил невпопад,

Что был прозван

Кутузов- Смоленский !

Государь возмущался: «Крылов!

Всё ты пишешь про львов и орлов –

На монарха намёк?»

Осознавши упрёк,

Впредь Крылов стал писать про ослов.

Менделеев любил за столом

Воду смешивать с хлебным вином,

А чтоб вовсе не спиться,

Он составил таблицу,

Что сначала вливать, что потом.

Долго бабушке плакался Пьеха,

Что немного имеет успеха.

Только Стасу Эдита

Отвечала сердито:

– Ты бы ноты учил, неумеха!

В Ассамблею Реджеп Эрдоган

В шароварах пронёс ятаган

И махал им сурово

Перед носом Лаврова,

А Лавров хохотал: «Балаган!»

Анатолий Белкин

Баир Дугаров 

Баир Дугаров родился в 1947 г. в селе Орлик Окинского аймака Бурят-Монгольской АССР. Поэт, дважды лауреат Государственной премии Республики Бурятия в области литературы и искусства, переводчик, доктор филологических наук, ведущий сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения РАН.

Автор поэтических сборников – «Золотое седло», «Горный бубен» «Дикая акация», «Городские облака», «Небосклон», «Всадник», «Лунная лань», «Звезда кочевника», «Струна земли и неба», прозопоэтической книги «Сутра мгновений». Особо следует отметить «Азийский аллюр» (Улан-Удэ, 2013) – первый в российской литературе сборник анафорических стихов, синтезирующий традиции русской поэзии с тюрко-монгольской начальной рифмой. А также новые поэтические сборники «Степная лира» (Санкт-Петербург, 2015), «Тэнгрианские песни» (Москва, 2017), «Монголжон» (Элиста, 2017), «Сага сансары» (Улан-Удэ, 2017). Переводит стихи бурятских и монгольских поэтов на русский язык. Кроме того, осуществлены переводы лучших образцов бурятской народной поэзии, составившие книгу «Алтаргана», выдержавшую два издания (1998, 2006). Живёт в Улан-Удэ.

Алексей Гатапов

Андрей Мухраев

Андрей Мухраев – поэт, прозаик, драматург. Родился в 1963 году в Улан-Удэ. Окончил Восточно-Сибирский технологически институт и Высшие Литературные курсы. Член Союза писателей России. Произведения печатались в журналах России, Польши, Канады, США, Монголии. Автор книги «Стихи и рассказы» и поэтического сборника «Запомни жизнь». Лауреат литературной премии им. И.К. Калашникова. В настоящее время работает инструктором-методистом отдела ГТО Минспорта Бурятии.