Голос миссис Крамп был подобен сирене. Фантом поджал мягкие черные уши и поспешно скрылся. Он всегда удирал при появлении миссис Крамп.

Внезапно сирена зазвучала тише и напоминала теперь отдаленные раскаты грома, что должно было обозначать шепот в исполнении миссис Крамп. Оливия могла разобрать лишь отдельные слова, что было весьма огорчительно.

Она оставила свой пост на галерее и присела на самом краешке лестницы. Так-то лучше — теперь она могла расслышать все.

— …Так ужасно. Бедные Джо и Шарлотта. Я имею в виду Реймонда, естественно…

— Да-да, ужасно. Реймонд — блестящий молодой человек. Благодарение небесам, у них осталась Оливия…

Это был голос доктора Крампа, столь же мощный, как у жены, но менее пронзительный.

Оливия спустилась по лестнице и пробралась к приоткрытой двери в гостиную. Если они собрались говорить о ней, а не о Реймонде — стоит послушать.

Реймонд был ее братом. Ему исполнилось двадцать, то есть он был на десять лет старше Оливии. И три дня назад он погиб в авиакатастрофе недалеко от аэропорта Ванкувер.

С тех пор мама Оливии плакала не переставая. Даже отец, который всегда был внимателен к Оливии и называл ее Солнечным Зайчиком, изменился. Он часто сморкался и говорил, что им всем сейчас очень тяжело и что они должны поддерживать друг друга и «не волновать мамочку».

Что это значило, Оливия поняла в полной мере, когда ее оставили на попечении Инес — няни-филиппинки, которая тоже постоянно плакала. Инес называла Реймонда «такой красивый молодой человек».

Оливия вовсе не считала его красивым. Он был просто старшим братом, у которого вечно не хватало времени для маленькой сестренки. Люди все время повторяли, что он мог сделать блестящую карьеру дипломата. Она не знала в точности, что такое дипломат, но звучало это очень значительно. А сейчас Реймонда нет — а все продолжают говорить только о нем. Кроме доктора Крампа. Он хочет поговорить о ней.

Она приложила ухо к стене и прислушалась.

— Ах да, Оливия, — произнесла миссис Крамп так, словно позабыла, что у Реймонда была сестра. — Да, это благословение Господне, что она есть. Но не могу отделаться от мысли, что Джо и Шарлотта пережили бы утрату дочери легче, чем смерть сына. Мальчик всегда был для них смыслом жизни.

— Дора, ты не должна так говорить. — Голос доктора Крампа звучал крайне недовольно. — На все Божья воля. — Он кашлянул и замолчал.

Поскольку пауза затянулась, Оливия прикрыла глаза и попыталась осмыслить то, что услышала. Мама и папа хотели бы, чтобы она умерла вместо Реймонда? И поэтому они теперь все время велят ей идти играть с Инес?

Холодок пробежал по спине Оливии, комок подкатил к горлу. На какой-то миг ей захотелось заплакать, но, сдержавшись, она открыла глаза и оглядела просторный холл здания, которое всегда считала своим домом.

Теперь это не ее дом. Здесь жил Реймонд, и он не должен был умереть. Миссис Крамп сказала, что ее родители гораздо легче пережили бы потерю дочери…

— Оливия! Ты что это, подслушиваешь?

Оливия подпрыгнула от неожиданности. Ее мать в черном шелковом платье спускалась по лестнице.

— В самом деле, Оливия, ты уже должна понимать, что можно делать, а чего нельзя. Где Инес?

— Я не знаю.

— Ну так пойди и поищи ее.

Мать помрачнела, опустила голову и сразу же утратила всякий интерес к девочке. Ее лицо оставалось таким же скорбным, когда она вошла в гостиную, где беседовали мистер и миссис Крамп.

Оливия услышала голос доктора Крампа.

— Ну же, Шарлотта. Попытайтесь вспомнить то счастье, все радостные моменты, связанные с Реймондом.

Поднимаясь по лестнице с прижатыми к глазам кулачками, Оливия расслышала ответ матери, прозвучавший сквозь слезы:

— Я именно это и делаю, доктор. И никак не могу смириться с тем, что все это в прошлом.

В прошлом? Счастье? Радостные моменты? Потому что Реймонд умер?

Оливия толкнула дверь в свою спальню и подошла к окну, за которым раскинулся сад.

Оливия любила сад. Она знала, что их большой дом на Марин-драйв называется «Кедры» и что он один из самых красивых в Ванкувере, но ей никогда не позволяли бегать по дому. Другое дело сад. Там можно было бегать сколько угодно. Сад был полон цветов, там росли вишневые деревья, порхали бабочки, а иногда можно было даже увидеть колибри.

Но сегодня бабочки и цветы не радовали ее, как обычно.

Что ж, если родители не любят ее так же сильно, как Реймонда, она тоже не станет любить их. Она никого не будет любить. С этой минуты она будет думать только о себе. Оливия стукнула каблучком туфельки в стену и обрадовалась, когда кусочек краски отлетел и упал на ковер. Возможно, для родителей она на втором месте, но сама для себя она всегда будет самой главной. И для Фантома.

Фантом ее любил. Она это точно знала, потому что пес всегда весело вилял хвостом, завидев ее, и прыгал, пытаясь лизнуть в нос.

Нахмурившись, Оливия уселась на розовый стул и обвела мрачным взглядом свою веселенькую розовую комнату. С сегодняшнего дня она не любит розовый цвет. Голубой выглядит значительно лучше. Она заставит маму изменить все в спальне. Это самый лучший способ, чтобы начать превращаться в человека, который нисколько не беспокоится о других людях.

Когда спустя несколько минут Инес вошла в спальню, все покрывала и постель Оливии были на полу, а сама она деловито отрезала маникюрными ножницами оборки с обивки стула.

— Оливия! — завопила Инес. — Ты плохая девочка! Мама очень рассердится!

— Ну и пусть, — равнодушно ответила Оливия.

Мама не придала происшествию особого значения. Она окинула разгром в комнате равнодушным взглядом, вздохнула и велела Оливии оставить стул в покое.

Две недели спустя у Оливии появилась спальня в голубых тонах.

Люк был на полпути к вершине, по грудь в зарослях колючего кустарника, когда вдруг зазвонил мобильник. Чертыхаясь, он сунул записную книжку в карман, перебрался через корень поваленной ели и, приняв более или менее устойчивое положение, потянулся к телефону.

Женский голос на другом конце провода звучал официально и словно бы успокаивающе, что немедленно заставило его забеспокоиться.

— Это мистер Люк Харриман? Брат Розмари Харриман?

— Да, это я. Что с Розмари?

— С ней произошел несчастный случай…

— Несчастный случай? Ее жизнь в опасности?

— Не волнуйтесь, мистер Харриман. Приезжайте. Хотелось бы поговорить с вами лично.

— Скажите, что с ней случилось, — перебил Люк.

— Боюсь, не в наших правилах…

— Плевать на ваши правила. Просто скажите, что случилось.

— Хорошо. — Женский голос стал неестественно сдержанным. — Ваша сестра приняла слишком много таблеток.

— Что? — Люк поскользнулся, потерял равновесие и шлепнулся на кучу колючих веток, все еще прижимая трубку к уху.

— Мистер Харриман, вы слушаете?

— Конечно, слушаю.

— Ваша сестра приняла их слишком много. Мы промыли ей желудок, и сейчас она отдыхает. Но, мистер Харриман, если бы мы могли поговорить с вами…

— Из какой больницы вы звоните?

Она сказала, и уже через несколько секунд, наскоро упаковав рюкзак, он буквально скатывался вниз по крутому склону. Банальные биологические исследования в рамках правительственной программы были абсолютно неважной вещью в сравнении с благополучием его сестры. В первую очередь Розмари, с того самого дня, четырнадцать лет назад, когда он стал для нее единственной опорой в жизни.

Люк стиснул руки на руле своего грузовичка. Пьеса и в самом деле оказалась забавной, но он совершенно не расположен был веселиться.

Дважды за день он совершил одну и ту же идиотскую ошибку — позволил симпатичной эгоцентричной бессердечной гарпии, которая в настоящий момент сидела рядом, командовать собой.

Он знал, зачем отправился к ней домой: ярость привела его к ее порогу. Но почему он согласился пойти на это чертово представление?

Розмари. Он должен думать о Розмари, которая так плакала, когда их мать умерла от аневризмы — ему тогда было тринадцать, а Розмари всего восемь. С тех пор для него стало естественной реакцией немедленно бросаться на помощь при виде слез. Через две недели после смерти матери отец застрелился, и Розмари рыдала, уже не останавливаясь. Все эти годы он прилагал столько усилий, чтобы не допустить ее новых слез…

Их отправили жить к тетушке и дядюшке на ферму в Фрейзер-Вэлли, хотя у тех было четверо своих детей. Люк хорошо помнил тот день, когда они с Розмари появились на ферме: настороженные, потерянные и все еще не пришедшие в себя после событий, круто изменивших их жизнь. Дядя Питер был мрачен и неразговорчив. Но тетушка Лайла, надо отдать ей должное, старалась быть доброй и даже обрадовалась им. Кузены были откровенно недовольны их появлением, и Люк со старшим из мальчиков сцепились прежде, чем были распакованы чемоданы.

Люк и Розмари были сыты, одеты, но никогда не были любимы. И так уж получилось, что забота о сестре целиком легла на плечи Люка. Он никогда не считал такое положение дел обременительным — более того, ему сложно было смириться с тем, что Розмари выросла и превратилась в вполне самостоятельную двадцатидвухлетнюю женщину.

Люк бросил короткий взгляд на Оливию, причину нынешних страданий Розмари. Что превратило эту женщину в холодное эгоистичное существо? Или она такой и родилась?

«А может, вы просто ничего не понимаете в женщинах, Люк Харриман», — резко прозвучал в ответ внутренний голос. Люк попытался игнорировать его, хотя и в самом деле его отношения с женщинами никогда не были продолжительными. Две последние подружки бросили его после того, как он отказался переехать к ним и…

— О чем вы думаете? — ворвался в его мысли глубокий голос Оливии.

Это надо прекратить, решил Люк. Он довезет ее до дома, и это будет последний раз, когда она встречалась с Люком Харриманом.

— Я думаю о Розмари, — ответил он.

— О, как бы я хотела что-нибудь сделать для нее.

— Держитесь от нее подальше. И от меня.

— Пожалуйста, конечно. Если вы считаете, что так будет лучше.

Оливия снова вздохнула, и остаток пути они провели в напряженном молчании.

— Вы не собираетесь проводить меня до двери? — спросила она, когда машина остановилась и Люк не двинулся с места.

Пожав плечами, Люк выпрыгнул из кабины и подошел к дверце с ее стороны. Она взглянула на него своими огромными глазищами так, словно прыжок вниз был для нее чем-то невозможным.

— Прыгайте, — почти приказал он.

Оливия прыгнула и, не удержавшись на ногах, прижалась к его груди.

— Ловко, — заметил Люк, отодвигая ее и приходя в бешенство от того, что его тело немедленно отреагировало на ее близость. — Ладно, пойдемте. Где ваш зонтик?

— Должно быть, оставила его в вашей машине. Нечаянно.

Нечаянно, черт побери, подумал Люк, возвращаясь за зонтиком. У этой дамочки в запасе множество фокусов.

Когда они подошли наконец к двери, он подождал, пока она достанет ключи, затем, бросив «Спокойной ночи», повернулся, намереваясь уйти.

Оливия вскрикнула.

Он помедлил. Что за игру она затеяла на этот раз?

Оливия снова закричала:

— Люк, Люк, вернитесь. Пожалуйста. Здесь мышь…

— Мышь не опасна, — ответил он, не оборачиваясь.

— Но я не смогу уснуть, зная, что она здесь. — Ее голос с каждым произнесенным словом становился все более испуганным.

— Где вы ее видели? — спросил Люк, неохотно возвращаясь и оглядывая небольшой пустой холл.

— Думаю, она убежала в спальню.

Охо-хо. Люк взглянул на нее с подозрением, но глаза девушки были полны лишь тревоги и страха, и она так стиснула красный шелк своей блузки, что он мог видеть…

Он резко развернулся и направился к лестнице.

— Хорошо, давайте посмотрим. Где тут у вас спальня?

— Дверь направо.

Люк толкнул дверь и очутился в типично женской спальне: сине-белые занавески в цветах, антикварный туалетный столик с серебряными гребнями и множеством блестящих побрякушек. И легкий аромат духов Оливии, манящий и греховный.

И никаких мышей.

— Возможно, вам показалось, — сказал он, заглянув под кровать и осмотрев затем огромный платяной шкаф, набитый таким количеством одежды, которого он не видел у Розмари за всю ее жизнь.

— Нет-нет. О, пожалуйста…

— Послушайте, — заявил Люк, — я сделал все, что мог, и вы прекрасно знаете, что здесь нет и никогда не было никакой мыши. — Он не знал, почему так уверен в том, что говорит. Оливия ни на миг не меняла своей напряженно-испуганной позы, и, черт побери, она была чертовски хороша в этот момент. И тем не менее он знал, что она лжет.

Он уже выходил из двери, и первые капли дождя коснулись его лица, как вдруг две тонкие руки сомкнулись у него на талии.

Дьявол. Неужели эта женщина не оставит его в покое? Он разжал пальцы, вцепившиеся в его ремень, и повернулся.

— Прекратите, — приказал он. — Я же сказал «нет».

Она опустила ресницы, как будто скрывая боль, терзающую ее сердце, и Люк, к своему ужасу, почувствовал себя виноватым.

Она была самой сексуальной, самой соблазнительной искусительницей из всех, кого он встречал, так что все попытки отвергнуть ее были просто смешны.

— Если вы немедленно не прекратите… — попытался пригрозить он, прекрасно понимая, как заметно его возбуждение.

— Что вы сделаете? — улыбнулась Оливия. Ее белоснежные зубы блеснули во мраке холла, а в черных глазах светился вызов.

— Я… Дьявол! — Рычание, больше похожее на стон, вырвалось из его уст, когда Оливия запустила ладошку между его бедер.

После этого никаких сил сдерживаться не осталось. Он попытался было отодвинуться, но она только рассмеялась, и этот низкий, глубокий, волшебный смех окончательно сломил его самообладание. В конце концов, он был мужчиной. А она была женщиной — умной, коварной, опасной, но от этого еще более желанной.

Он закрыл глаза. Да. Пусть так. Он даст мисс Оливии Франклин то, чего она хочет — и, если быть до конца честным, чего он тоже хочет — и сразу же после этого их пути разойдутся.

Когда Оливия коснулась его ремня, он подхватил ее на руки и понес вверх по лестнице в бело-голубую спальню. На какой-то миг, взглянув в ее глаза, он поймал в них тень замешательства. Но потом, когда, уложив Оливию на постель, сорвал с нее красную шелковую блузку, не видел уже ничего, кроме совершенства ее груди. Помедлив, он прикоснулся к нежным соскам и, услышав ее вздох, приник к ним губами.

Ее бедра шевельнулись, и она прошептала смущенно и страстно его имя.

Люк сбросил пиджак, стянул рубашку и приподнялся, расстегивая ремень. Она смотрела на него внимательно и несколько недоуменно, в то время как он освобождался от джинсов.

Секундой позже, склонившись над ней, чтобы расстегнуть ее узкие черные брюки, он почувствовал, как она напряглась. Несколько удивившись, он медленно погладил ее бедра. Поскольку никакой реакции не последовало, он скользнул рукой дальше, лаская внутреннюю поверхность ног.

Глаза Оливии широко распахнулись.

— О-о, — простонала она, — пожалуйста, Люк…

— Все, что ты захочешь. — И он стянул с нее трусики.

Боже, она была великолепна. Но он уже не мог ждать, у него не оставалось сил насладиться красотой ее тела. Не сейчас, когда она обнаженная лежала перед ним, а глаза ее светились желанием…

Оливия двигалась в одном ритме с ним, как распутница, какой она и была, и, когда оба одновременно достигли пика, вдруг вскрикнула «Нет!», а потом «Люк!».

Через некоторое время, когда первый восторг страсти улегся, Люк потрясенно переспросил:

— Нет? Оливия, немного поздно для «нет».

— Да, конечно. Я не это имела в виду…

— А что же ты имела в виду?

Постепенно к нему возвращалась ясность сознания. Медленно, хотя, впрочем, не так уж и медленно, до Люка начало доходить, что он натворил.

В то время как его сестра лежит в больнице, он занимается любовью — нет, блудом — с маленькой испорченной дамочкой, из-за которой и произошли все несчастья. Как он мог? Его скрутило от отвращения к самому себе.

— Я даже не могла представить, что это может быть так чудесно, — услышал он тихий голос Оливии.

Она была права: это было незабываемо. Оливия Франклин была чертовски хороша в постели, что удивительно, учитывая… О нет! Как она сказала? Что она не знала…

О черт, дьявол, проклятие! Этого не может быть! Только не эта испорченная маленькая ведьма, с телом богини и уловками опытной развратной кошки. Хотя она вся напряглась, когда…

Люк закрыл глаза.

— Оливия, — произнес он, — это было для тебя в первый раз?

Она не ответила, и он повернул голову, чтобы посмотреть на нее.

Она улыбалась ему нежной улыбкой, от которой все внутри замерло.

— М-м, ну да. Я, признаться, не думала, что мы зайдем так далеко. Но я рада, что все так получилось.

На этот раз она не лгала. Он готов был поклясться чем угодно.

— Черт! — произнес он вслух.

Оливия хихикнула:

— Что, все так плохо?

— Даже хуже, чем ты думаешь. Приподнявшись на локте, он посмотрел на ее прекрасное обнаженное тело, расслабленно раскинувшееся на постели. — Прости. Если бы я знал…

— Что бы ты сделал, если бы знал? — ангельски улыбнулась она. И Люк едва удержался, чтобы вновь не броситься на нее.

— Ничего. Совершенно ничего, — с чувством ответил он.

— Тогда я рада, что ты не знал.

— Но почему я?

Он лег на спину и уставился в белоснежный потолок.

— Не поняла…

— Почему ты выбрала меня, чтобы… — Он провел рукой по мгновенно вспотевшему лбу. — Чтобы я стал первым.

— Я и не выбирала. Я просто хочу, чтобы ты остался.

— Зачем?

Она долго молчала, а когда наконец заговорила, Люк был уверен, не сказала всей правды.

— Ты не такой, как большинство мужчин. Тебя трудно поймать. А мне нравится принимать вызов.

— Я не форель, чтоб меня ловить, — огрызнулся он. — И сейчас, когда ты все-таки подцепила меня, тебе придется все же меня выпустить.

— Ты определенно не похож на форель, — согласилась она, — но что, если я не собираюсь выпускать тебя?

— Придется, — сказал он. — Я не шучу, Оливия. Это не повторится.

— Из-за Розмари?

— Да. Кроме всего прочего.

Последнее, что ему сейчас было нужно в этой жизни, это лживая маленькая интриганка, вроде той, которая лежала сейчас перед ним. Но ей совершенно ни к чему говорить об этом. Он только что получил от нее такой подарок, который в жизни не получал ни от одной женщины.

Оливия провела кончиками пальцев по его груди.

— У тебя красивое тело, — сказала она. — И так мало волос на груди.

Люк вздрогнул, когда ее рука двинулась ниже.

— Не делай этого, — сказал он. — Оливия, хватит.

— Но почему? — Она убрала руку с явной неохотой. — Я не хочу, чтобы все вот так закончилось.

— Не всегда получаешь все, что хочешь.

— Почему же? Я всегда получала то, что хотела.

Ее искренность поражала.

— Тебе повезло. Но, видишь ли, я не твой папочка, чтобы удовлетворять все твои прихоти и капризы.

— Он этого и не делает. Я вообще его не видела с тех пор, как поступила в колледж.

— Хотя он оплачивает все это? — Люк обвел рукой шикарно обставленную комнату.

Оливия пожала плечиком:

— Через год у меня будут собственные деньги. Мать оставила мне наследство, и я вступлю в права наследования, когда мне исполнится двадцать три.

Ей было двадцать два года, как и Розмари? И уже такая холодная и хищная, как акула.

— Не уходи, — сказала Оливия. — У нас впереди целая ночь.

— Нет. — Люк встал, повернулся к ней спиной и принялся натягивать джинсы. — Некоторым приходится зарабатывать на жизнь, а я работаю гораздо лучше, если высплюсь.

Не похоже, что ему удастся заснуть…

— А чем ты занимаешься? — спросила она.

Люк решил быть сдержанным и отвечать как можно более коротко.

— Я биолог. Работаю в комитете по охране окружающей среды.

— И чем занимается этот комитет?

Он натянул рубашку через голову.

— Мы исследуем природные районы, которые предполагается застраивать, и составляем рекомендации для правительственных органов о том, что необходимо сделать для сохранения флоры и фауны, оказавшихся под угрозой. Мы также разрабатываем альтернативные программы развития, проекты восстановления естественной среды обитания и… — Он замолчал, заметив ее рассеянный взгляд. — Мне продолжать, или ты уже засыпаешь?

Оливия не обратила внимания на насмешку в его голосе.

— И тебе нравится работать на кого-то?

— Не особенно. Я не собираюсь всю жизнь на кого-то работать.

— Ты собираешься начать свое собственное дело?

— Да.

Оливия, нагишом лежавшая на кровати, протянула руку:

— Пожалуйста, не уходи.

— Я должен, — сказал он, стараясь не смотреть на нее. — Послушай, Оливия, мне жаль, что все так получилось… и, поскольку это не может повториться, лучше нам попрощаться и покончить с этим. — Он помолчал и добавил: — Ты была великолепна.

Совершенно не собираясь этого делать, он захлопнул дверь слишком резко, словно подчеркивая окончательность своего ухода.

Он был уже на полпути к своей квартире, как вдруг осознал, что, хотя они занимались любовью с невероятной страстью, он ни разу не поцеловал женщину, которая осталась сейчас в одиночестве в своей постели.

Люк был совсем не рад видеть ее. Она поняла это по выражению его глаз.

— Поднимайся, — резко сказал он.

Оливия попробовала приподняться, осторожно оперлась на ногу и поморщилась от боли:

— Думаю, я что-то сломала.

— Отлично. А теперь поднимайся.

— Я н-не могу. — Она смотрела на него с восхищением. Такой мужественный и темпераментный, такой привлекательный. — Я в самом деле не могу, — повторила она, добавляя дрожи в голос.

Когда и это не произвело эффекта, она попыталась приподнять подол своего красного платья, демонстрируя стройное белое бедро.

Люк, выглядевший крайне недовольным, протянул руку:

— Розмари рассказывала мне, что ты блистала на школьной сцене.

Чертова Розмари!

— Да, верно, — призналась Оливия, принимая протянутую руку. — И в музыке. Но в основном я интересуюсь более практичными вещами.

Он помог ей подняться, не проявляя ни малейшего внимания и осторожности в отношении предположительно сломанной ноги.

— А теперь соберись с силами и убирайся отсюда.

Оливия вцепилась в его руку, опираясь на нее всем весом:

— Я в самом деле что-то там повредила. Не думаю, что смогу идти без посторонней помощи.

— Прекрасно, я вызову «скорую помощь».

— О, в этом нет необходимости. Если бы я смогла немного передохнуть у вас…

— Не сможешь. Я сказал, что все кончено, Оливия. Почему ты не хочешь смириться с этим и найти другого простофилю для плотских утех?

Отлично, он не намерен сдаваться. Ни на секунду. Попробуем по-другому.

— Люк, — прошептала она, уже готовясь пустить так необходимую сейчас слезу. — Я в самом деле скучаю…

— Ты не можешь скучать по мне. Ты едва меня знаешь.

— Я знаю тебя. Очень хорошо. Ох!

Ноги ее подогнулись, и, чтобы не упасть, она вцепилась в плечи Люка, припав к его груди и слегка изогнувшись, чтобы теснее прижаться к нему. К ее радости, ответная реакция его тела не замедлила последовать.

Это было не безнадежно. Он все еще хотел ее, хотя и не намерен в этом признаваться. Оливия слегка шевельнулась, продолжая прижиматься к нему.

— Зачем ты явилась? — требовательно спросил Люк.

Оливия смотрела, как капельки пота выступают у него на шее. Это, конечно, был жаркий майский день, но не настолько же.

— Потому что я хочу тебя, — сказала она, улыбаясь так, что любой другой мужчина немедленно рухнул бы к ее ногам. Любой другой, но не Люк.

— Я тоже хочу тебя, — сказал он. — В своей постели, но не в своей жизни. Поэтому ничего не получится.

— Я никому не нужна, — сухо сказала Оливия, высвободилась из его объятий и прислонилась к пыльной кирпичной стене.

Люк задумался. Ее слова звучали серьезно. Черт возьми, что же превратило ее в столь необычную женщину? Он полагал, что никогда этого не узнает, потому что чем больше смотрел на нее, тем больше убеждался, что этой женщины следует избегать любой ценой.

— Послушай, — сказал он мягко, — я знаю, что ты не понимаешь этого, но большинство мужчин — порядочных мужчин — хотят испытывать еще какие-то чувства, помимо вожделения, к женщине, с которой занимаются любовью. Один раз, конечно, может произойти все, что угодно, но это будет лишь один раз. Поэтому, пожалуйста, будь хорошей девочкой и забудь о нас с Розмари.

— Оставь свой снисходительный тон, — огрызнулась Оливия.

Люк изо всех сил боролся с желанием взять ее прекрасное, злобное лицо в ладони и прижаться поцелуем к мягким горячим губам. Рассерженная, она была еще милее. Глаза сверкали, как темные бриллианты, кожа раскраснелась.

— Я не собирался быть снисходительным, — сказал он. — И прошу прощения, если тебе так показалось. Просто у меня был очень тяжелый день, и Розмари ждет меня к ужину. Хочешь, я вызову тебе такси?

— Нет, благодарю. У меня «мерседес».

Последние слова она произнесла, надменно кивнув, и Люк подумал, что таким образом она пытается сохранить достоинство.

— До свидания, Оливия. — Он улыбнулся и прикоснулся к ее щеке.

Оливия провела языком по губам и почувствовала, что они соленые. Она видела напряженные мускулы под темносиней футболкой, обтягивавшей грудь Люка. Было совершенно ясно, что успех ее последнего плана зависит от того, как она сейчас ответит.

Странно, но ей не нравилось обманывать Люка. Не то чтобы это имело большое значение, поскольку ничего по-настоящему святого для нее не было — но сейчас, под его пристальным взглядом, ей стало не по себе.

Губы, казалось, стали еще солонее.

— Нет. Я не занималась любовью ни с кем, кроме тебя. Я просто не хотела. — По крайней мере последнее утверждение было правдой.

Глаза Люка все еще были полны сомнения. Что еще сказать, чтобы убедить его? Есть еще один ход… Правда, Люк может поймать ее на этом…

— Если ты не веришь мне, мы можем сделать анализ ДНК, — сказала она.

Он не шевельнулся, никак не отреагировал, но она сразу же поняла: что-то в нем изменилось. Через несколько секунд он кивнул и, к ее невыразимому облегчению, расслабился.

— В этом нет необходимости, — сказал он. — Не знаю почему, но я верю тебе. И что ты хочешь, чтобы я сделал?

Оливия не ожидала этого, не рассчитывала, что он примет на себя такую ответственность без сопротивления. Это делало достижение цели менее приятным, менее триумфальным. Она глубоко вдохнула и ответила так сдержанно и спокойно, как могла:

— Пожалуйста, женись на мне.

— Пожалуйста? — Люк издал звук, напоминавший звериный рык, и вскочил. — Пожалуйста? Ты как будто просишь передать соль!

— Я просто стараюсь быть вежливой.

Люк схватился руками за голову, словно не в силах поверить тому, что слышит.

— Значит, ты хочешь этого ребенка?

— Ну конечно. Я хочу твоего ребенка.

Если бы это не зацепило его, ничего бы не случилось — хотя хорошо, что в этот момент он не видел ее лица.

— Брак — это навсегда, как известно. — Люк скрестил руки на груди, и она смотрела, как ветер играет его волосами.

«Так вот как ты к этому относишься». Оливия чуть не произнесла это вслух. По ее мнению, брак должен длиться столько времени, сколько ей будет нужно. И ее единственная цель — продемонстрировать Люку Харриману, что он не может просто так безнаказанно отвергнуть ее. Мужчины никогда от нее не отказывались — это она отвергала их. И совсем нелегко было ждать целых два месяца, чтобы наконец осуществить месть.

— Разумеется, брак — это навсегда, — произнесла она тем мягким тоном, который всегда использовала, чтобы создать у мужчин иллюзию ее собственной мягкости и нежности. — Это так много для тебя значит?

— Да, — сказал он, — так много. Ребенок не виноват, что я не смог удержаться. Я хорошо знаю, что значит быть нежеланным, и не хотел бы, чтобы мой ребенок испытывал подобные чувства.

— Я тоже была нежеланным ребенком, — помолчав, заявила она.

— Не будь смешной. У тебя были любящие родители, которые обожали тебя.

— Неправда. Мама погибла в автокатастрофе, когда мне было семнадцать. Но в любом случае родители никогда не любили меня. Они притворялись, но на самом деле не испытывали никаких чувств. После того, как погиб мой брат.

— Ерунда. Зачем бы им притворяться?

— Это не ерунда. Они всегда больше любили Реймонда.

— С чего бы это? Думаю, он был таким же испорченным ребенком, как и ты.

— Ты не слишком добр. — Шмыгнув носом, она опустила глаза и принялась ковырять песок носком туфли.

— Я и не собирался. — Оливия промолчала, и он произнес менее агрессивным тоном: — Хотя, пожалуй, ты права. Не могу притворяться, что я счастлив от этих новостей. Но если нам предстоит с этим разбираться, можем попробовать поладить.

— Так ты намерен жениться на мне? — спросила она вновь, чтобы быть до конца уверенной.

Люк шагнул к ней и резко остановился.

— Ты действительно этого хочешь? Выйти замуж за человека, который тебя не любит? Я в любом случае буду заботиться о ребенке…

— Мне не нужны деньги. Я хочу иметь мужа.

— Да. Я понял. Полагаю, ты имеешь право рассчитывать на это. — Взгляд, которым он смерил ее, был мрачен, и игнорировать его было невозможно. — Оливия, брак — это не игра. Это обязательства, которые принимаются на всю жизнь. Ты не можешь сначала решить, что тебе нужен отец для ребенка, а потом в любой момент передумать.

Люк чувствовал и понимал все очень хорошо, но в этом случае он ошибался: она могла изменить свое решение в любой момент. Именно это она и сделает.

— Я знаю. — Она встала и подошла к нему. — Я хочу этих обязательств, Люк. Ради нашего ребенка.

Эта фраза была очень кстати. Как раз в прошлом месяце она репетировала ее в театре. Люк нахмурился, и она поняла, что он не до конца поверил.

— Отлично, — сказал он, — но не пытайся пробовать на мне эти свои штучки, Оливия. Я женюсь на тебе и сделаю, черт побери, все, что от меня зависит, чтобы это был нормальный брак. Можешь ли ты сказать о себе то же самое?

— Ну конечно. — Глядя в его глаза, она попыталась в улыбке выразить соответствующие чувства.

Люк глубоко вздохнул и, взяв ее лицо в ладони, поцеловал.

Она думала, что это будет короткий поцелуй, своего рода знак, скрепляющий сделку. Видимо, он тоже на это рассчитывал. Но почти сразу поцелуй превратился в нечто большее. В тот момент, когда их губы соприкоснулись, он скользнул руками ниже, обнимая ее бедра и теснее прижимая их к себе. Эротические воспоминания моментально вспыхнули в мозгу, и огонь, который они сдерживали в течение двух месяцев, превратился в бушующее пламя.

Язык Люка проникал все глубже, и все остальное потеряло значение. Остался только шум моря, руки, обнимавшие ее… и его губы. Теплые, нежные, удивительно страстные губы…

И вдруг наслаждение было прервано горстью песка, брошенной у их ног. Прямо рядом с ними послышался детский смех, сопровождаемый раздраженными нотациями смущенной матери.

— Пойдем домой, — прошептала Оливия.

В этот миг упали первые капли дождя.

— Нет. — Люк с усилием оторвался от нее. — Давай не создавать дополнительных проблем. — Уголки его рта скривились в циничной усмешке. — Хотя, похоже, в этой части наш брак обречен на успех.

— Не будь так печален. Это ведь лучшая часть.

Люк безуспешно попытался улыбнуться:

— Боюсь, ты права.

Еще несколько капель дождя упали на землю, а потом наконец небеса разверзлись и хлынул настоящий ливень.

Люк твердой рукой поставил свою подпись и повернулся к невесте, одетой в ярко-красное.

Оливия все-таки настояла на своем желании выходить замуж в красном. Он понимал, что она ожидает от него возражений, но совершенно не видел причин спорить. Этот цвет делал ее похожей на маленького сексуального светлячка, окутанного легким шелком. Любой мужчина сегодня вечером не отказался бы поменяться местами с Люком Харриманом.

Оливия откинула прядь волос со лба, и взгляд Люка задержался на вуали, прикрывавшей ее лицо. Почувствовав, что он на нее смотрит, Оливия подняла глаза и улыбнулась. И тут же, несмотря на серьезные сомнения по поводу их брака, его сердце застучало быстрее и он с трудом подавил желание стиснуть ее в объятиях и овладеть ею немедленно.

Вновь зазвучал орган, и, взяв руку Оливии в свою, он приготовился с улыбкой повернуться к собравшимся.

Люк опять опаздывал. Оливия раздраженно вытащила из духовки сковороду с филе меч-рыбы.

Почему он хотя бы раз не может прийти домой вовремя?

Приготовление для Люка особенных блюд было частью плана, по которому он должен был влюбиться в нее без памяти — по принципу «путь к сердцу мужчины лежит через его желудок». Но каким образом можно этот план осуществить, если мужчина никогда не приходит к обеду?

Она достала из холодильника салат, сделанный из подобранных по цвету овощей и выглядевший очень аппетитно.

Если бы только Люк не был столь придирчив в отношении стоимости продуктов. Это было так глупо — ведь она имела банковский счет, и отец был готов постоянно этот счет пополнять. Но Люк упрямо отказывался брать деньги отца и запрещал ей это делать.

— Если ты не была готова жить на мои доходы, не надо было выходить за меня замуж, — заявлял он, когда она пробовала возражать.

Оливия грохнула миску с салатом на стол, но легче от этого не стало.

Стоило ей снова сесть, как послышался звук открывающегося замка. Секундой позже ее муж показался на пороге, с всклокоченными волосами, блестящей от пота кожей и с черным грязным пятном на лбу.

Приветственная улыбка Оливии тут же растаяла.

— Где ты был? — требовательно спросила она. — Твой ужин давным-давно готов.

— Работал. Я же сказал, сейчас очень напряженное время. Заказчики висят у меня над душой; начальство ругается не переставая уже шесть недель — и в довершение всего в один из заливов, где нерестится рыба, сегодня утром обрушился кусок прибрежной дороги. А чем ты занималась?

Итак, сейчас неудачный момент для высказывания недовольства его опозданиями. Если бы он только мог бросить эту дурацкую работу!

— Я приготовила тебе замечательную рыбу, — нежно проговорила она. Стоит только сказать, что это меч-рыба, и он тут же начнет брюзжать, что это слишком дорого.

— Рыба? — пробормотал Люк. — Не хочу больше слышать это слово.

Ее разочарование было настолько явным, что он тут же смягчился и ободряюще похлопал ее по плечу.

— Извини, — сказал он, — конечно же, я с удовольствием поужинаю. Вот только помоюсь, и я весь твой.

Слушая, как шумит в душе вода, смывая с тела Люка следы напряженного рабочего дня, Оливия пришла к выводу, что поступила наилучшим образом. Ее огорченный вид возымел нужное действие, и Люк сразу почувствовал себя виноватым. Возможно, ей удастся усилить его чувство вины и убедить взять завтра выходной.

Она подождала, пока он с удовольствием съест меч-рыбу, потом кусок черничного пирога, и перешла к щекотливой теме.

— Завтра у нас юбилей, — объявила она, когда они пили кофе.

— Юбилей? Какой юбилей? — Он со стуком поставил чашку.

— Месяц. Завтра будет ровно месяц, как мы женаты. Как мы это отпразднуем?

— Не знаю. — Люк не выглядел особо обрадованным предстоящей перспективой праздника. — У меня сейчас очень мало свободного времени.

— У тебя будет достаточно времени, если ты возьмешь выходной.

От внимания Оливии не ускользнуло, как на мгновение окаменело его лицо.

— Сколько раз тебе говорить, что у меня не бывает выходных в это время года?

— Но ты можешь заболеть.

— Если бы я хотел лгать, то возможно. Но я не хочу.

Оливия вздохнула. Она должна была знать, что он откажется.

— Не сердись, — торопливо проговорила она. — Я всего лишь хотела провести этот день с тобой. — И она заморгала, но, к сожалению, на этот раз выдавить слезы не удалось.

Люк отодвинул свой кофе и встал.

— У тебя скоро начнутся занятия, — сказал он сухо. — Возможно, тогда тебе не будет так скучно. Думаешь, ты сможешь сдать экзамены в конце семестра?

— Сдать экзамены? А почему нет?

— Ты ждешь ребенка. Забыла?

— О да, конечно. Но не раньше января.

Люк, который уже было направился в гостиную, повернулся.

— Не пора ли тебе начать прибавлять в весе? — спросил он, грозно глядя на нее сверху вниз.

— Прибавлять в весе? Ты хочешь, чтобы я растолстела?

— Насколько мне известно, это естественный процесс.

— Ах да. Думаю, да. — Она одарила его ослепительной улыбкой. — Скоро уже я начну толстеть.

— Ты была у врача?

— Собираюсь на следующей неделе.

— Отлично. Значит, ты чувствуешь себя хорошо?

Оливия быстро прикинула. Может быть, это и есть выход, который она искала? Может, Люк будет более заботлив и мил, если будет думать, что она неважно себя чувствует?

— Меня тошнит чуть-чуть, — наконец решилась она произнести с улыбкой, как она надеялась, милой. — Но уверена, это пройдет.

— Да, — согласился Люк и, помолчав, спросил: — Он… малыш уже шевелится?

— О нет, еще рано.

Она не имела ни малейшего представления, когда ребенок начинает шевелиться в утробе, но он, скорее всего, тоже.

— Правда?

Она кивнула, и он, казалось, утратил интерес к этой теме, поскольку больше о ребенке не было сказано ни слова.

Этой ночью, когда Оливия потянулась к мужу в их огромной бело-голубой постели, он нежно положил ее голову себе на плечо и сказал, что им лучше сделать небольшой перерыв.

— Ты сказала, что тебя тошнило. Мы же не хотим навредить ребенку, — объяснил он.

Оливия хотела было поспорить, но решила этого не делать. Если бы Люк не был так измучен вечерами, когда возвращался домой, он, возможно, гораздо раньше начал спрашивать о ребенке. И сейчас, когда он уже спросил, следовало срочно что-то придумать.

Улыбка застыла на ее губах. Что-то было не так. Очень не так. Люк смотрел на нее как на горгону Медузу, намеревавшуюся обратить его в камень.

— Люк, — спросила она, — что случилось? Я же говорю, все в порядке.

И тогда он заговорил. Настолько спокойно и жестко, что она с трудом узнавала его голос.

— Ты лгала мне, так?

— Лгала тебе? Конечно, нет. — Она заставила себя улыбнуться. — О чем ты?

Она знала, о чем, но хотела убедиться…

— Пошли отсюда, — сказал он резко. — Быстро.

Она прикинула, не потребовать ли сменить тон, но, увидев выражение его лица, сочла за лучшее промолчать.

Они молчали всю дорогу. Оливия гадала, почему он молчит — потому что от злости не может вымолвить ни слова или просто нечего выяснять.

Когда они наконец добрались до Атингтон-Вудс, Люк выпрыгнул из машины и молча направился к дому, засунув руки в карманы.

О Боже, что же делать? Он порой бывал зол, но никогда так сильно.

Вздернув подбородок, Оливия последовала за Люком. Учитывая его настроение, лучше было бы сбежать, но она не привыкла отступать — как и проигрывать сражения.

Войдя в гостиную, Люк остановился посередине комнаты и повернулся к ней.

— Довольно игр, Оливия. Ты не беременна, верно?

— Я… сейчас нет.

О, если бы она избавилась от своего мистического ребенка неделю назад, сказала бы Люку, что случился выкидыш. Тогда бы он ей поверил.

— Неправда. — Люк снял пиджак и швырнул его на диван. — Не только сейчас. Ты вообще никогда не была беременна.

— Я была…

— Сядь, — приказал он. — Я хочу слышать правду, Оливия, а не очередную выдумку. Скажи мне, зачем? Зачем ты это сделала?

Оливия оторвала взгляд от золотисто-коричневого ковра и увидела, что Люк подошел к окну и стоит там, отвернувшись от нее. Как она сможет сказать ему правду? Она и сама не знала, в чем состоит правда — кроме того, что не хотела терять его.

Должно быть, какие-то мысли отразились на ее лице, потому что Люк жестко произнес:

— Нет, даже не думай. Я не желаю больше лжи.

Оливия поверила. Ложь не поможет. Но может быть, она все-таки убедит его принять ее объяснения?

— Если ты подождешь минуту, я все тебе расскажу, — сказала она. — Мне нужно в ванную.

Он смерил ее долгим пристальным взглядом.

— Ступай, — наконец проговорил он. — Мы все равно разберемся с этим, сколько бы времени ни потребовалось.

Оливия прошла в ванную комнату, открыла кран и подставила лицо под холодную воду. Затем она слегка подкрасилась, чтобы лицо стало казаться прозрачным, почти хрупким, с глубокими тенями под глазами. Она надеялась, что выглядит достаточно несчастной, чтобы заставить Люка поверить в ее раскаяние. В качестве завершающего штриха она добавила каплю своих новых духов — с ароматом лилии.

— Ты теряешь время, — буркнул Люк, когда она наконец вернулась в гостиную. — Я женился на тебе достаточно давно и знаю все твои уловки.

Оливия хотела было сказать, что не понимает, о чем речь, но его вид подсказал, что лучше этого не делать.

— Прости, — тихо проговорила она, — но я не смогла придумать иного способа, чтобы ты обратил на меня внимание. Ты бы иначе не стал иметь со мной дела. — И она в мольбе протянула к нему руки.

— Чертовски уважительная причина.

— Я знаю, что это отвратительно. — Она вынуждена была признать это. — Но я не знала, как вернуть тебя.

— Зачем? — спросил он, скрестив руки и грозно глядя на нее.

— Зачем? — Оливия попыталась изобразить удивление. — Зачем я хотела вернуть тебя?

Что она может ему сказать? Что она хотела его вернуть, потому что любит его? Он не поверит. Она бы и сама не поверила. Правду? А в чем правда?

— Я думаю, что хотела тебя вернуть, — наконец произнесла она, когда молчание стало почти невыносимым, — потому что ты дал мне нечто, без чего я не хотела больше существовать. Нечто, о чем я раньше не подозревала.

В это по крайней мере он может поверить.

— Секс? — усмехнулся он. — Если ты это имеешь в виду, то здесь я точно тебе не нужен. Как минимум половина студентов твоего университета с восторгом поступили бы в твое распоряжение.

Оливия вздрогнула, удивленная тем, насколько больно ранило ее его презрение.

— Да, возможно, это так, — согласилась она, — но я не хотела половину студентов. Я хотела тебя.

Кто-то из жильцов играл на рояле. Звуки «Фантазии» Шопена доносились сквозь раскрытое окно.

— Возможно, — услышала она свой голос, — я хотела тебя, потому что знала, что не могу обладать тобой.

— Понятно. Спасибо хоть за это.

Только по побелевшим костяшкам пальцев Люка можно было догадаться, чего ему стоит сохранять самообладание.

— Итак, из-за своей прихоти ты решила поломать мою жизнь? Прекрасная Оливия Франклин не могла смириться с тем, что не каждый мужчина в этой стране готов умереть у ее ног?

— Нет! — выкрикнула Оливия. — Я восхищалась тобой именно потому, что ты не падал к моим ногам.

Это было правдой. Она всегда хотела, чтобы Люк восхищался ею, как и остальные. В то же время ее притягивало именно его нежелание потакать ее капризам. Может быть, еще и поэтому она так отчаянно хотела удержать его? До сегодняшнего вечера она и не подозревала, насколько сильно это желание.

— Я… я и в самом деле сломала тебе жизнь? — спросила она, с ужасом слыша дрожь в своем голосе.

— Прекрати этот театр, — устало сказал Люк. — Нет, не сломала. Теперь, когда я знаю правду, я не позволю тебе это сделать. Ты выдумала несуществующего ребенка, поскольку не нашла другого способа получить то, что хочешь.

Ну да. Так она и сделала. И глядя сейчас на Люка, мужчину, которого она так бессердечно обманула, Оливия впервые в жизни поняла, что месть вовсе не так сладка. Люк действительно страдал. Забавно, она так хотела причинить ему боль, и вот сейчас, когда осуществились самые смелые ее мечты, она все бы отдала, чтобы это изменить. Потому что в противном случае она его потеряет.

— Не только для того, чтобы получить то, что хочу. Я восхищалась тобой, Люк, даже если и не понимала этого тогда. И я прошу прощения. Правда.

— Прощения? Думаешь, это что-то изменит? Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — Он отвернулся, как будто больше не мог смотреть на нее.

Оливия понимала только одно: она должна сказать что-то, чтобы успокоить и утешить его. Он больше не казался рассерженным и грозным. Просто очень печальным.

— Да, — сказала она, — я знаю, что причинила тебе боль. Понимаю, что ты хотел этого ребенка. Но неправда, что я не любила никого, кроме себя. И сейчас я действительно прошу прощения.

— Ты это уже говорила. Не поможет.

Их взгляды встретились.

О Господи! Неужели это из-за нее в его глазах такая пустота?

— Это так много для тебя значило? — спросила она. — Ребенок, я имею в виду?

— Конечно. За каким бы дьяволом я на тебе женился?

Отлично. Итак, короткий период траура по ребенку, которого никогда не было, завершен — и он готов нанести ответный удар. Оливия взяла себя в руки. Что можно сделать, чтобы отразить нападение? Ей больше нечего сказать. Кроме…

— Сейчас я не беременна. Я предохранялась. Но… но я могу.

Наступившую тишину нарушало лишь тиканье старинных часов на камине. Звуки рояля затихли. Люк взял фарфоровую фигурку пастушки с каминной полки и, ни слова не говоря, грохнул ее об пол.

Вечность спустя он произнес:

— Ты думаешь, я поверю, что ты на самом деле хочешь иметь ребенка? Ты, которая лгала мне, следуя своему капризу?

— Это была не единственная причина.

— Хорошо, каприз плюс секс, что по сути одно и то же.

Секс. Оливия ухватилась за это слово, как за спасительную соломинку.

— Но тебе нравится заниматься любовью со мной. Нам хорошо вместе. И мы могли бы иметь ребенка, если ты хочешь.

— Конечно, а потом ты в удобный момент организовала бы выкидыш. Ты в самом деле думаешь, что после всего этого я смогу прикоснуться к тебе?

Это было намного хуже, чем она представляла. Оливия заставила себя встать и медленно направилась к мужчине, чье присутствие в ее жизни, как она только что поняла, значит больше всего на свете.

Он не двинулся с места, но, когда она тронула его неожиданно влажную щеку, он дернулся, словно его лица коснулись языки пламени.

— Не пытайся, Оливия, — предупредил он. — Я способен на все.

Она кивнула и сразу же отступила, так что он не успел заметить слезы на ее глазах. Отойдя к окну, она бездумно уставилась в темноту.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Люк нарушил молчание.

— Как ты это устроила? — спросил он, не то чтобы в самом деле интересуясь, а просто чтобы знать. — Доктор Крамп не лгал. Он готов был пристрелить меня, если я откажусь жениться.

— Нет, он не обманывал. — Я сказала ему, что сделала дома тест на беременность — дважды, чтобы быть абсолютно уверенной. И что мне нужно его подтверждение — иначе ты можешь не поверить.

Люк шумно вздохнул:

— Оливия, он же врач. Он не мог подтвердить беременность на основании только твоих слов.

— Мог. Он же на пенсии, не забывай. Уже много лет. Я встречаюсь с ним иногда, потому что он старый друг семьи, но он не мой врач. Я знала, что он мне поверит. Думаю, он меня любит.

Она не стала добавлять, что доктор Крамп единственный человек, о котором она может это сказать. Это прозвучало бы уж очень жалобно.

Люк за ее спиной почти прорычал:

— Оливия, ты говоришь, что я попался на удочку добродушного старого дурака и женщины, для которой ложь — образ жизни?

Неужели? Неужели ложь стала для нее способом существования? До встречи с Люком ей никогда не было необходимости лгать. Голос Люка был исполнен такого отвращения, что она не могла больше этого выносить.

Медленно, не дыша она повернулась лицом к нему.

Глаза их встретились. Люк выпрямился, не говоря ни слова, подхватил пиджак и направился к выходу.

— Куда ты собрался? — воскликнула Оливия, готовая броситься за ним.

— Ухожу.

— Но ты не можешь. Уже поздно. Мы… мы должны поговорить.

— Мы уже поговорили.

Он бросает ее? Вот так просто? Она протянула руку, но он не обратил на это внимания.

— Люк, — взмолилась она, — пожалуйста. Не оставляй меня.

У самой двери он помедлил и бросил через плечо:

— Скажи, когда ты собиралась рассказать о своем так называемом выкидыше? Где-то неделю назад мне пришло в голову, что ты порой забываешь о своей беременности.

— Не знаю, — сказала она. — Я еще не решила.

Он кивнул и взялся за дверную ручку:

— Впрочем, это все равно. Прощай, Оливия. Я зайду за вещами позже, когда ты будешь на занятиях.

— Подожди! — крикнула она, хватая его за локоть. — Люк, ты не можешь оставить меня. Не сейчас. Мы женаты. Пожалуйста, я не хотела…

Он оттолкнул ее:

— Мне плевать, чего ты хотела, Оливия. На этот раз все кончено.

Окаменев, она смотрела, как он открывает дверь. Та тихо скрипнула, словно протестуя, а потом Оливия слышала лишь звук его шагов по дорожке. К тому моменту, когда она снова смогла пошевелиться, он уже завел двигатель.

— Люк! — кричала она, мчась по дорожке вслед за ним. — Люк, вернись.

Но Люк уже выехал на дорогу и, когда она, задыхаясь, выскочила на тротуар, скрылся из виду.

Оливия долго стояла, глядя на пустую улицу. Она не замечала, как ветер стал по-осеннему холодным, и, когда пальцы закоченели, просто сжала кулаки и медленно поплелась в дом.

Лишь однажды она чувствовала себя такой покинутой. Но тогда она была ребенком, и все было иначе.

Вернувшись в свою квартирку, Люк расстегнул было рубашку, но решил, что не сможет оставаться здесь всю ночь. Горечь заполнила его так, что даже во рту он ощущал ее вкус.

Оливия. Он сполна заплатил за неумение сдержаться, за те мгновения безудержной страсти. И чувствовал, что это еще не все. Но что поделаешь? Жизнь все равно продолжается. Только теперь в ней не будет ребенка.

Люк сел на краешек дивана и уткнулся лицом в ладони.

Серым октябрьским утром, неделю спустя после разрыва с Оливией, Люк подъехал к ее дому, резко затормозил и, не выключая двигатель, выскочил из машины. В руках он держал небольшую коробку, которую нес так осторожно, словно в ней была бомба.

Вчера днем ему доставили посылку. Когда Люк развернул ее, то обнаружил первое издание «Происхождения видов» Дарвина в великолепном состоянии.

— Не могу поверить! — восклицал он, поглаживая кожаный переплет. — Кто?.. Как?..

Но когда он увидел карточку, радость от обретения сокровища сменилась взрывом негодования. Книга, как он мог бы сразу догадаться, была подарком от Оливии.

К тому моменту, когда он донес коробку до ее двери, настроение, и так мрачное, еще больше испортилось. Он сердился на себя, но не мог просто оставить подарок на ступенях.

Люк достал ключ, открыл дверь и положил книгу на пол. Вот так. Дело сделано. Он бросил последний сожалеющий взгляд на подарок, о котором много лет мечтал, и шагнул обратно к двери. И тут услышал странный звук.

«Не обращай внимания, — сказал он себе. — Не обращай внимания и уходи. Быстро!» Он сделал несколько шагов по дорожке и остановился.

Нет, он не мог просто так уйти. Он должен знать. Выругавшись, он повернул к двери, приоткрыл ее и прислушался. До его слуха донеслись рыдания Оливии.

Привычная боль возникла в груди. Он стиснул зубы и привалился к дверному косяку, все еще мокрому после вчерашнего дождя. Что, черт побери, теперь делать? И почему Оливия не на занятиях?

Пока он так стоял, рыдания усилились.

Люк стукнул кулаком по двери. Вот он и попался. Наверняка Оливия все рассчитала. Она была уверена, что он лично вернет книгу, и поджидала его, как хитрый маленький паучок поджидает муху. И ее паутина, естественно, была соткана со знанием дела, она прекрасно знала, как лучше всего поймать Люка.

Слезы.

«Оставайся на месте, Харриман!»

Сначала Люк подумал, что голос послышался откуда-то сверху. Когда же понял, что говорит сам с собой, то решил немедленно уйти, пока окончательно не сошел с ума.

Закрыв уши руками, чтобы не слышать рыданий, он захлопнул дверь и ринулся к машине. Он уже готовился скользнуть на сиденье, как вдруг услышал шуршание гравия. И хорошо знакомые руки обняли его.

Нет! Совершенно исключено. Он не собирался попадаться на эту уловку снова — несмотря на предательскую реакцию тела.

— Нет, — рявкнул он, хватая ее за запястья. — Нет, Оливия. Все кончено, хватит. Неужели ты не можешь понять этого своей замечательной светлой головой?

Вместо ответа она обвила ногой его колени.

Он попытался стряхнуть ее с себя, но она прилипла крепко, как моллюск к скале.

— Оливия… — начал он.

Оливия рассмеялась, откинулась назад, и, прежде чем Люк смог схватиться за капот своей машины, оба рухнули на землю. После короткой борьбы Оливия оказалась внизу, распростершись на узкой полоске травы прямо у дорожки.

— Привет, — прошептала она, проводя пальцем по его нижней губе. — Я скучала по тебе.

И пока Люк пытался успокоиться, обхватила его за шею.

Он застонал. Оливия опять надела это невероятное красное платье, и даже сквозь джинсы и плотную рубашку он чувствовал каждый изгиб ее соблазнительного тела. Чего она и добивалась.

Как только Люк попытался отстраниться, Оливия начала двигаться. Прямо здесь, у дорожки, на глазах у жителей Атингтон-Вудс и водителей всех проезжающих автомобилей, она двигала бедрами в медленном, возбуждающем, эротическом ритме.

Люк скользнул ладонями ей под юбку и провел по бедрам вниз. На ней не было ни белья, ни чулок. О, как он хотел этого, как невыносимо желал!

Нет! Этого нельзя допустить. Он что, сошел с ума? Люк перекатился на бок и сел, бессильно свесив руки между колен.

— Не уходи, — взмолилась Оливия. — Я же вижу, ты хочешь меня.

— Это видно и тебе, и любому в радиусе пятидесяти метров. Да, я хочу тебя. И я хочу сделать с тобой кое-что, возможно, непристойное. Но, к сожалению, ничего не будет.

— О! — Оливия одарила его дивной улыбкой и, поднявшись на колени, продемонстрировала то, что он и так уже знал — что на ней не было белья. — Почему нет? Я никогда не занималась ничем непристойным. — Она вскочила на ноги, вся в облаке красного шелка. — Пойдем в дом.

— Нет, — сказал он, хотя и сомневался, что она понимает смысл этого слова. Резко поднявшись, он схватил ее за плечи, развернул лицом к дому и грубо подтолкнул.

Когда она оглянулась, он уже был в безопасности в своем «рейнджере».

— Ну хорошо же, Люк Харриман, — кричала ему вслед Оливия. — Может, ты и выиграл этот раунд, но не думай, что я окончательно сдалась.

Это была ее последняя надежда. Если Люк поцелует ее, зная, что это в последний раз, а потом уйдет не оглядываясь, ей придется признать, что это конец. Но если он не сможет — тогда, значит, еще остается шанс.

— Люк, — Оливия подняла лицо, надеясь, что он увидит соблазнительный изгиб ее губ в неверном свете луны, — пожалуйста.

Люк пожал плечами:

— Зачем? Что это даст?

— На память. — Она откинула назад волосы жестом искусительницы.

Люк шагнул к ней, поколебавшись, взял ее лицо в ладони, наклонился и прикоснулся губами к ее губам.

Поцелуй был легким, невесомым, как касание крыльев мотылька. Но все внутри ее тела напряглось, и внизу живота появилась тяжесть, как происходило всегда, когда Люк прикасался к ней.

Она попыталась придвинуться ближе, но он тут же отпустил ее и сделал шаг назад.

Нет! Он не должен оставлять ее. Только не так.

— Это не поцелуй, — прошептала она. — Я имела в виду настоящий.

Он возвышался над ней, огромный, подобный черному великану в лунном свете, и ей вдруг показалось, что он откажется. Затем она почувствовала его пальцы на своей щеке.

— Хорошо. — Его бархатный голос, казалось, коснулся обнаженных нервов. — Будь по-твоему. — Его губы прижались к ней с едва сдерживаемой страстью.

Она застонала и приоткрыла рот, приглашая его язык. Когда же он проник внутрь, скорее безжалостно и бесцеремонно, чем нежно, она поняла, что потеряла его.

Это не напоминало поцелуй мужчины, который ищет примирения. Это был поцелуй человека, который берет, не давая ничего взамен, соблазняет, оставаясь равнодушным. Надо остановиться. Хватит и того, что она потеряла Люка. Если она потеряет гордость, у нее вообще ничего не останется.

Люк не пытался ее удержать. Как только он почувствовал, что она напряглась, тут же отпустил ее.

— Доброй ночи, — сказал он, будто они прощались после первого свидания. — Приятных снов.

Оливия смотрела, как он идет по дорожке, открывает ворота, садится в машину, как машина трогается с места… Потом медленно, едва передвигая ноги, пошла к дому.

Люк посмотрел на часы, потянулся и неторопливо поднялся из-за стола. Он никуда не спешил, потому что был вечер пятницы и все остальные его сотрудники давным-давно разошлись по домам.

Его бизнес успешно развивался, за последние восемь месяцев было подписано множество контрактов. Собственное дело доставляло ему наибольшее удовольствие с тех пор, как распался его брак.

Черт, откуда опять эти мысли? В его браке было довольно мало приятного, если не считать постели, и тем вечером в «Кедрах», когда он в последний раз поцеловал Оливию, он убедился, что может оставить ее без сожаления. Но почему же тогда он до сих пор просыпается по ночам, чувствуя ее запах?..

Все, хватит воспоминаний! Надо думать о настоящем. Он сунул бумаги в портфель, включил сигнализацию и отправился домой.

Завтра его сестра заканчивает университет и получает диплом. Трудно поверить, что еще совсем недавно она убивалась по Майклу. Сейчас она собирается замуж за Стивена Лайла, которого Люк в глубине души считал ужасным занудой.

И если Розмари получает диплом, значит… и Оливия тоже.

Так, отлично. Его почти уже бывшая жена тоже будет там. Впрочем, она может и не прийти на официальное мероприятие.

— Ну хорошо. Итак, о чем мы?

Оливия прекрасно знала этот взгляд Люка. Он означал, что игры закончились.

— О нас. Именно о нас. Несколько минут назад ты заявил, что являешься моим мужем.

— Я также сказал, что ничего тебе не должен. Чего ты хочешь, Оливия?

— Тебя, — сказала она. Чего еще она может хотеть?

— Нет. — Ответ Люка прозвучал спокойно, но неумолимо.

— Но я уже не тот человек, что год назад. Я изменилась. — Оливия постаралась, чтобы ее голос звучал уверенно и спокойно. Она хотела произвести впечатление сдержанной самостоятельной женщины, а не капризной бездельницы-жены.

— Ты не изменилась. Хотел бы я, чтобы это было так. Но, увы — во всяком случае, не настолько, чтобы об этом стоило говорить.

— Но ты же не знаешь. — Она прислонилась к колонне, не побежденная, но явно нуждающаяся в поддержке.

— Знаю. — Он попытался улыбнуться, видимо, чтобы смягчить резкость ответа. — Ты все еще хочешь немедленно получить то, чего пожелала. В настоящий момент объектом твоего желания являюсь я.

Оливия прижала ладони к колонне, непроизвольно поглаживая лепные украшения на ее поверхности:

— Не только в настоящий момент. Я всегда тебя хотела.

— Да, потому что не могла смириться с тем, что мы расстались по моей инициативе. Извини, Оливия, это совершенно бесполезный разговор.

Он уже собирался повернуться и уйти, как Оливия буквально выкрикнула:

— Нет! Люк, это неправда. Я сама себе удивляюсь… Ты прав, я не люблю проигрывать. Но здесь нечто большее. Поверь мне!

Люк скептически приподнял бровь.

— Выслушай меня, — настаивала она, и его скептицизм лишь подогревал ее настойчивость. — Дьявол, ты не единственный привлекательный мужчина в Ванкувере. У меня была возможность…

Люк оперся рукой о колонну за головой Оливии и наклонился так низко к ее лицу, что она могла разглядеть каждую морщинку у его глаз.

— Не сомневаюсь, много возможностей, — сказал он так холодно и равнодушно, словно это его вовсе не интересовало.

— Я ведь не использовала эти возможности, — сказала она, неосознанно поднимая руку и начиная поглаживать лацканы его пиджака. — Я не хотела. Потому что уже замужем за тобой.

— В этом нет необходимости, ты же знаешь. — Люк мягко убрал ее пальцы. От него едва уловимо пахло виски. Но даже этот запах не был неприятен.

Оливия понимала, что должна сохранять самообладание. Если она потеряет терпение сейчас, Люк, без сомнения, развернется и уйдет — возможно, навсегда. До тех пор пока ей удается удерживать его беседой, остается надежда.

— Я хотела поговорить с тобой о Хоупвилле, — сказала Оливия. Она не смогла придумать ничего другого, чтобы задержать его.

— И что?

Взрыв смеха донесся из зала внизу. Оливия вздрогнула и поморщилась.

— Ты знаешь, что это я организовала Хоупвилл? Что без меня он не сможет существовать?

Ей показалось, или в самом деле тень удивления скользнула по его лицу?

— Кажется, я что-то слышал, — признался он. — Честно говоря, не придал значения. Тебе нужны пожертвования? Этот концерт, насколько я знаю, благотворительный.

— Именно так. Думала, вдруг ты не знаешь.

— Селия мне рассказала про Хоупвилл. Это действительно хорошая идея. Но интересно было бы узнать истинную причину, побудившую тебя к этому серьезному делу. Скорее всего, она не имеет никакого отношения к облегчению жизни несчастных стариков, но полезна Оливии Франклин.

— Нет! — Она выбросила руку вперед, прерывая его. — Неправда…

Люк продолжал, словно не слыша ее:

— И если причина состоит в том, чтобы произвести на меня впечатление, — отлично. Я впечатлен. Но и только. А сейчас, если ты не возражаешь, я предпочел бы найти Селию и отвезти ее домой. Я обещал ее родителям, что мы вернемся не слишком поздно.

Оливия недоуменно приподняла одно плечо, и тонкая бретелька платья сползла вниз:

— Почему они сами не повели ее на концерт?

Она задала вопрос не потому, что ее это действительно интересовало, но лишь для того, чтобы подольше задержать Люка.

— Селии только восемнадцать. Я прекрасно понимаю, что в этом возрасте не слишком приятно появляться в обществе в сопровождении родителей.

— Не знаю, — фыркнула Оливия, — меня такие проблемы никогда особо не заботили.

— Меня тоже.

О, она забыла, что его детство было гораздо более суровым, чем ее.

— Доброй ночи, Оливия, — сказал он, — и, кстати, если ты хочешь заполучить спонсоров, используя свое обаяние, советую поправить бретельку. И подумай о разводе, хорошо?

Он удалился прежде, чем Оливия сумела найти достойный ответ.

Изумленный взгляд Розмари перебегал от удаляющихся огней машины «скорой помощи» к Оливии, которая выглядела замученной и усталой. Ее длинные волосы повисли спутанными прядями. Туфли запылились, красный джемпер был испачкан. Собака, идущая рядом с Оливией, выглядела гораздо более элегантной.

— Оливия, — спросила Розмари, — с тобой все в порядке?

Глаза Оливии сверкнули.

— В порядке? Не знаю. Мои рабочие куда-то запропастились, я поскользнулась и шлепнулась в грязь, а миссис Старски едва не умерла у меня на руках. Если не считать всего этого, можно сказать, что у меня все в порядке.

— Не очень удачное время, да?

Оливия расхохоталась, запрокинув голову.

— Удачное время для чего? Если ты согласишься присмотреть за Делайлой, тогда, пожалуй, будет удачное. Мистер Старски уехал в больницу вместе с женой, и некому приглядеть за собакой. Но Кастард обязательно попытается выцарапать Делайле глаза, если я приведу ее домой.

Розмари еще раз охнула. Кастард? Делайла? Не повредилась ли ее невестка умом от переживаний?

— Вот такие дела, — сказала Оливия. — А теперь всего доброго. Передавай привет Люку. — С этими словами Оливия развернулась и двинулась дальше.

— Нет, постой! — Розмари кинулась следом. — Я не имела в виду… это так… Кто такие Делайла и Кастард?

Оливия замедлила шаг.

— Вот это Делайла. — Наклонившись, она потрепала собаку по загривку. — А Кастард — мой кот. Он живет у меня всего пару недель, но уже завел свои порядки.

Розмари сомневалась, что кто-либо, будь то человек или животное, может завести свои порядки в доме Оливии Франклин. Но она вполне могла представить, что огромный пес и кот начнут делить территорию.

— Думаю, я могла бы взять ее, — с некоторым сомнением сказала она. Новая мысль промелькнула у нее в голове. — В нашем доме, правда, не разрешено держать животных, но Люк не обращает внимания на правила. И это ведь всего на одну ночь, не так ли?

— О, конечно. Завтра утром мы вернем ее хозяину. Но почему ты согласилась помочь? И, кстати, как ты здесь оказалась?

Розмари подняла воротник куртки:

— Я хотела поговорить с тобой о Люке.

Оливия подтянула поближе Делайлу, словно в поисках защиты.

— А что такое? Я ведь согласилась на развод.

— Да, знаю. Но почему?

— Потому что он этого хочет. А сейчас, если не возражаешь, я хотела бы скорее добраться до дома. Ты серьезно говорила насчет Делайлы?

— Да, я возьму ее, — сказала Розмари. — Ты можешь забрать ее утром?

— Конечно. В девять часов, годится?

— Да, отлично.

— Спасибо. Я… — Неожиданно Оливия смущенно улыбнулась. — Я очень благодарна тебе за помощь.

Розмари поняла, что в этой короткой фразе прозвучали и извинения за прошлые неприятности, и искреннее предложение дружбы. Что бы ни думал Люк, Оливия действительно изменилась.

Оливия лежала в теплом кольце рук Люка и смотрела, как серые облака бегут по небу. Два медно-желтых листа, сорванных ветром, прилипли к оконному стеклу. Ей хотелось что-то сказать, но нужные слова не приходили в голову, и Люк, казалось, был где-то далеко отсюда.

Он разозлился? Сожалеет о том, что произошло? Или сейчас, после того, как желание удовлетворено, ему просто все безразлично?

В конце концов она посмотрела на него — и обнаружила, что он разглядывает ее.

— Тебе хорошо? — спросил он несколько странным, официальным тоном.

— Конечно. Я… а тебе?

Его лицо было так близко, что она могла разглядеть только нос и темные глаза.

— Да, думаю, да. — Он перевернулся на спину и уставился в потолок. — Физически, во всяком случае, мне так хорошо, как не было с тех пор… довольно давно.

— О! Ты не… у тебя никого не было?..

— Нет. Пока нет. — Он не дал ей закончить вопрос.

Пока нет? Значит, она все еще единственная. Оливия постаралась успокоиться, умоляя сердце не колотиться слишком сильно.

— У меня тоже никого не было, — сказала она. — Но ты это, конечно, знаешь.

— С чего бы?

— Ты должен знать. Я говорила тебе… — И она замолчала. Что толку? Она говорила Люку много чего, и далеко не все из этого оказывалось правдой.

Оливия боялась продолжать разговор, боялась, что он опять скажет, что между ними все кончено, как уже не раз говорил прежде. Но она почему-то вновь обрела надежду.

После паузы Люк спросил:

— Что из этой истории в газетах правда?

Оливия моргнула и постепенно вернулась из мира своих грез, где Люк все простил и они живут вновь вместе в любви и согласии.

Газеты? История? О чем он говорит?.. Ах да, конечно. Эта история.

— Почти все правда, — сказала она, не ожидая, что он поверит. — Кроме той части, где говорится, что я героиня. На самом деле я действовала не раздумывая.

— Мм… К счастью для миссис Старски. Ты отлично действовала.

— Спасибо. Ты удивлен?

Люк рассмеялся.

— Ответь, Люк. Удивлен?

— Думаю, да.

Люк, закрыв глаза, прислушивался к шуму ветра и моря за окном. Почему сейчас, когда сексуальное желание удовлетворено, близость Оливии вызывает головокружение? Что, черт побери, с ним происходит? Не находя ответа, он прижался лицом к ее волосам.

— Я должен извиниться, — сказал он, — но я не могу.

— Я не хочу, чтобы ты извинялся.

— Знаю. — Он провел рукой по ее обнаженной шее. — Поэтому я и должен.

Хотя он совершенно не чувствовал себя виноватым. Чего ради он должен винить себя за то, что дал этой ведьме то, чего она хотела; за то, что его тело наконец-то освободилось от мучительного напряжения, терзавшего его все сильнее и сильнее последнее время?

Занимаясь любовью с Оливией, он как будто расставлял последние точки и наконец отпускал прошлое.

Странно. Он чувствовал себя абсолютно спокойно, чего не случалось уже довольно долгое время. Как жаль, что скоро ему придется разрушить это сладкое состояние удовлетворенности…

Внезапно оно разрушилось само, без всякой помощи с его стороны, когда Оливия, томно мурлыкая, скользнула рукой по его бедру.

— Что… что ты пытаешься сделать? — выдохнул он.

— А ты как думаешь?

Люк решил, что он просто не способен думать.

Со смешком, напоминавшим скорее тихий рык, он сомкнул руки на ее талии и приподнял, усаживая себе на колени.

— Прекрасно, — сказал он, прикасаясь к ее нежной молочно-белой груди.

Она тихонько вздохнула, потом наклонилась к нему, целуя губы, которые гостеприимно приоткрылись.

После этого было очень трудно остановиться, и когда одеяло соскользнуло на пол, они скатились следом за ним.

Уже войдя в нее, Люк услышал, как Оливия вскрикнула:

— Люк! Люк, любимый…

Ответ, который мог бы прозвучать, растворился во взрыве страсти. И их тела превратились в единое целое. Мир за стенами спальни перестал существовать, остался только вкус, запах, нежность женщины, которую Люк держал в объятиях.

Но вдруг в ее стонах удовольствия появилась иная, испуганная нотка.

— Что такое? — спросил он, пытаясь выпутать ноги из одеяла. — Оливия…

— Делайла, — вздохнула она. — Думаю, это Делайла.

— Что? — Люк зажмурился и тут же открыл глаза. Рядом с Оливией стояла большая собака. Высунув язык, она преданно облизывала ее спину.

— Чертова псина. Убирайся отсюда! — рявкнул Люк.

Оливия расхохоталась:

— Ничего страшного. Наверное, она проснулась и решила составить нам компанию.

— Мне не нужна компания.

— Даже я? — спросила Оливия.

Дьявол! Ему совсем не хотелось в этот момент огорчать ее, но, видимо, все же придется это сделать.

— Даже ты, — ответил он, вставая и протягивая руку, чтобы помочь ей подняться. — Оливия, нам было хорошо в постели — а уж на полу… Но это совсем не значит, что у нас есть шанс.

В сером свете дня ее глаза казались огромными. И несчастными. О черт, он не хотел причинить ей боль.

Увидев, что она с трудом сдерживает дрожь, Люк приобнял ее и довольно грубовато сказал:

— Ты замерзла. Делайла, уберись с одеяла.

Делайла не шевельнулась. Люк выругался, сдернул простыни с постели и закутал плечи Оливии. Она выглядела маленькой и потерянной.

Люк натянул одежду, так самозабвенно сброшенную около часа назад.

Оливия не двигалась.

Дьявол. Он подавил чувство, которое больше всего напоминало чувство вины.

— В чем дело? — спросил он резко. — Ты, конечно, понимаешь…

— Что? — перебила она неожиданно мрачно. — Что я просто развлечение на одно утро?

Он криво усмехнулся:

— Если ты хочешь так это назвать…

— Я вообще не хочу это никак называть. — Она куталась в простыни, как будто они могли укрыть и защитить ее от невыносимой боли. — Я предоставляю это тебе.

— Ну что же, — Люк глубоко вздохнул, нестерпимо желая смягчить свои слова, — ничего не изменилось, Оливия. Ты по-прежнему женщина, на которой я женился в результате обмана — и от которой ушел, когда обман раскрылся. Мне нравится спать… нет, не так. Мы ведь не спим, правда? Мне нравится заниматься с тобой любовью. Но я тебе не верю.

Оливия кивнула, и он опять почувствовал укол чего-то похожего на чувство вины. Она выглядела такой печальной, такой несчастной, такой… побежденной.

— Понимаю, — сказала она. — Мне давно следовало понять. Мы уже говорили об этом раньше.

Люк взял галстук и подошел к зеркалу. На него глянуло жесткое лицо со сжатыми в тонкую линию губами. И оно совсем не походило на лицо мужчины, только что самозабвенно занимавшегося любовью. Он буркнул себе под нос несколько крепких выражений, повязывая галстук, и увидел, что Оливия, полностью одетая, уже стоит у двери.

Как всегда, она выглядела ослепительно в красном, этакий костер страсти. Сейчас потухший.

Они вместе спустились по лестнице, не касаясь друг друга. Делайла трусила рядом, то и дело тыкаясь носом в их ноги. Как это отличалось от их пути сюда, в спальню.

К удивлению Люка, Оливия не сделала никакой попытки объясниться. Она подхватила свое пальто и спокойно сказала:

— Должно быть, ты скоро получишь бумаги для развода. Мой адвокат был в отъезде, но он сказал, что это не займет много времени.

Люк смотрел, как Оливия застегивает поводок на ошейнике собаки, невольно восхищаясь изяществом ее движений. Он думал, что она скажет что-нибудь, но Оливия молча направилась к двери.

— Ты не собираешься сказать «до свидания»? — Как это ни абсурдно, Люк чувствовал себя отвергнутым. Хотя именно он заявил, что между ними все кончено.

— До свидания, — сказала Оливия и вышла в холл.

Он все еще ждал, что она обернется, но она спокойно закрыла за собой дверь. Несколько секунд спустя он услышал звук спускающегося лифта.

Оливия ушла. Без всяких споров и ссор она спокойно ушла из его жизни.

Люк направился в кухню, подхватил с пола до блеска вылизанную Делайлой миску и с такой силой грохнул ею о стол, что она треснула ровно посередине.

По дороге на работу его остановили за превышение скорости, и потом, в течение дня, его ждали сплошные неприятности.

Когда он вечером вернулся домой, позвонила Розмари.

— Хорошо провел день? — спросила она.

— Нет. Утро было гораздо лучше.

— Замечательно, — заметила она.

— Благодаря тебе, — добавил Люк.

Она и не пыталась отрицать. Люк всегда видел ее насквозь.

— Рози, между мной и Оливией все кончено. Нет смысла продолжать агонию. Я знаю, ты хотела как лучше. Но… никогда больше так не делай.

Оливия щелкнула ногтем по блестящему розовому шарику, свисавшему с ветви большой рождественской елки в холле «Кедров».

Скоро Рождество. Вот так же, бывало, маленькой девочкой она с трепетом разглядывала украшения, очарованная их волшебным блеском. Что-то все же осталось неизменным, несмотря на прошедшие годы.

Корзинка у ее ног издала протестующее мяуканье. Оливия присела и достала оттуда пушистого рыжего кота с золотистыми глазами. Кот с урчанием устроился у нее на руках.

— Оливия! — воскликнул Джо с верхней ступени лестницы. — Откуда этот рыжий плюшевый мяч?

— Он приехал со мной. Это Кастард.

— Ах да, твой кот. — Отец ласково поцеловал ее в щеку, а потом наклонился к коту и дружески почесал его между ушей.

Оливия улыбнулась, но ее улыбка растаяла в тот момент, когда внимание отца переключилось с кота на ее талию и затем на лицо. Она надеялась, что он не станет задавать вопросов. Вопросов, на которые она пока не готова была ответить.

— В библиотеке разожжен камин, — сказал Джо.

Оливия хотела было сказать «как всегда», но вовремя прикусила язык. Если она чем-либо обнаружит свою нервозность, отец сразу заподозрит неладное.

Она прошла за ним в библиотеку и подождала, пока он совершит обычный ритуал с сигарой и устроится в кресле.

Оливия устроилась на краешке стула и надеялась, что они будут говорить только о погоде.

Вместо этого отец бросил на нее очень серьезный и заинтересованный взгляд и спросил:

— Что с тобой случилось, Оливия? Ты изменилась.

— Я прекрасно себя чувствую, — быстро ответила Оливия.

— Я не сказал, что ты выглядишь больной. Я сказал, что ты изменилась. У тебя округлилось лицо, тебе это даже идет. Ты ничего не хочешь мне сказать?

О черт! Должна ли она рассказать ему?

— Возможно, я немного прибавила в весе.

— Хм. — Джо оценивающе смерил ее взглядом, посмотрел на кончик сигары и аккуратно положил ее на край антикварной пепельницы. — Ты ждешь ребенка, так ведь? — Джо говорил очень официальным тоном, как будто требовал отчета от подчиненных. — Твоя мать выглядела точно так же, когда ждала тебя и Реймонда.

Слова отца, произнесенные совершенно бесстрастно, отозвались колокольным звоном в голове. Она должна была понять, что он догадается. Джо Франклин был мастером понимать все без слов.

— Может быть, — сказала она, не глядя на отца.

Никаких «может быть». Ее новый врач вчера подтвердил результаты анализа.

— Это, конечно, ребенок Люка, — сказал Джо, словно не было никаких сомнений. — Хорошо, что вы не разведены.

Он не казался расстроенным. Просто очень практичный и деловой. Оливия внимательно разглядывала голубые огоньки, бегавшие по поверхности горящего в камине полена. Рассказать ему все, понимая, что он, в свою очередь, может открыть это Люку? Или придумать какую-нибудь ложь, дабы отвлечь от этой темы?

Нет, так нельзя. Это слишком сильно огорчит его. Как большинство отцов, Джо Франклин представлял себе дочь образцом викторианских добродетелей.

— Я как-то заезжала к нему домой, — сказала она. — Забрать собаку Старски.

— Это не ответ. — Наклонившись вперед, Джо взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. — Но, полагаю, это означает «да»?..

Несмотря на ярко пылавшее в камине пламя, прикосновение его пальцев оказалось почти ледяным. Она дернулась, и он тут же опустил руку. Разбуженный Кастард протестующе мяукнул и вонзил когти в колени Оливии. Не обращая внимания на боль, она продолжала размеренно поглаживать кота.

— Если я скажу, что ребенок от Люка, ты ему расскажешь?

Джо сжал губы, помолчал, потом твердо произнес:

— Нет. Ты расскажешь.

Оливия покачала головой:

— Папа, я не могу. Я не хочу, чтобы он знал. Он не любит меня, и я не вынесу, если он вернется по той же причине, по какой согласился жениться — только потому, что чувствует ответственность за ребенка.

— Почему бы и нет? Раньше ты не была так щепетильна. И он, черт возьми, должен чувствовать ответственность.

— Да, но… видишь ли, я думала, что он постепенно полюбит меня. А сейчас знаю, что это невозможно. Он не виноват…

— Ты не думаешь, что он имеет право знать? — Отец откинулся в кресле, сложив руки на животе.

Оливия горько рассмеялась:

— Я даже не уверена, что он мне поверит.

— Через несколько месяцев ему все равно придется поверить. — Джо сделал пару затяжек.

— Возможно, он решит, что у меня есть кто-то другой. Видишь ли, он был осторожен. По крайней мере я так думаю. Не понимаю, как могло произойти то, что произошло, но тем не менее…

Джо хмыкнул и кашлянул:

— И что ты собираешься делать, Оливия?

— Я собираюсь провести здесь эту ночь. А приблизительно через семь месяцев рожу ребенка. — Оливия встала и направилась к двери. — А потом — не знаю. Думаю, стану хорошей мамой.

Невозможная мысль. Она сама не могла в это поверить и не была уверена, что хочет верить.

— Ты любишь детей? — неожиданно прозвучал вопрос отца.

Оливия остановилась у самой двери.

— Не то чтобы очень. Но это будет мой ребенок.

— И Люка, — веско добавил отец. — Ты должна сказать ему, Оливия.

Ни за что! Оливия обернулась, пытаясь найти слова, чтобы убедить его.

— Нет, я не могу. И ты не станешь рассказывать ему! — воскликнула она. — Если ты это сделаешь, я… я отдам ребенка на усыновление.

— Не будь смешной, — махнул рукой Джо, отметая ее угрозы, как будто она была маленькой девчушкой, в гневе топнувшей ножкой.

— Я вовсе не смешна. Я так и сделаю.

Джо хотел сказать что-то еще, но Оливия подхватила Кастарда и выскочила из комнаты. Закрывая дверь, она обернулась.

Отец смотрел ей вслед немигающим взглядом, как одна из статуй, охранявших фамильный склеп. Точно так же он выглядел в день смерти Реймонда. Конечно, Джо заботился и беспокоился о ней, но он не понимал, что она не имеет права во второй раз разрушать жизнь Люка. Мужчина, который был ее мужем, должен наконец найти свое счастье. Без нее.

Оливия поднялась в комнату, которая с детства была ее убежищем, и подошла к окну. Сад был погружен во мрак, хотя в ее воспоминаниях он всегда представал полным света и смеха — как в тот день, когда она вышла замуж за Люка.

Она посмотрела на свой живот. Плоский, как блин. Невозможно представить, что где-то там внутри маленькие клеточки делятся, делятся, и из них вырастает человечек…

Оливия, удивляясь сама себе, положила руку на живот и прошептала:

— С Рождеством, малыш Люка, с Рождеством.

Первой реакцией Люка на приглашение, полученное от Фонда Франклина, было желание немедленно выбросить его. Но в течение дня белый листок с серебристыми буквами притягивал его внимание, дразнил, напоминал.

Вопрос заключался в том, пошел бы он на подобное мероприятие, если бы не подозревал, что приглашение исходит от Оливии. Возможно, да. Не потому, что ему это нравится, а потому, что полезно для его бизнеса.

Люк пристально разглядывал приглашение. Черт, он не собирается и дальше позволять Оливии влиять на его решения. Она как-то говорила, что редко посещает благотворительные балы, но на тот случай, если это еще одна ловушка, Люк решил прийти с девушкой. Он снял трубку и позвонил Джорджиане, недавно разведенной сестре своего старого друга.

Джорджиана подошла к нему, пылая негодованием. Трудно было представить, что эта женщина несколько часов назад очаровательно и многообещающе улыбалась ему.

Люк любезно предложил ей руку.

— Прошу, — почти приказал он. — Я вернулся не для того, чтобы ссориться.

Молодой брокер подошел вслед за Джорджианой, явно не собираясь покидать ее ни на минуту.

— Как ты мог? — воскликнула она. — Если бы я знала, что твоя жена ждет ребенка…

— Я сам не знал, — перебил ее Люк, — мы собираемся разводиться. Но прошу прощения, что поставил тебя в неловкое положение.

Джорджиана уставилась на него в изумлении:

— Ты хочешь сказать, что бросаешь ее и ребенка?

— Это касается только меня и моей жены, — ответил Люк.

— Джорджиана, — брокер неловко мялся рядом, — может, потанцуем?

— Она с удовольствием потанцует, — быстро проговорил Люк. — Не правда ли, Джорджиана? И может быть, твой приятель не откажется проводить тебя домой?

Он вопросительно приподнял бровь, и брокер радостно закивал.

— Отлично. Все улажено. Доброй ночи, Джорджиана. И еще раз прости за неловкость.

Люк поспешно отошел, не дожидаясь новых обвинений в свой адрес.

Пожалуй, с Джорджианы достаточно. Он действительно был огорчен тем, что она расстроилась. Вообще вся идея с посещением этого бала была грандиозной ошибкой. Что с ним произошло? Приступ мазохизма? Желание испытать на себе еще раз штучки Оливии?

Люк был поглощен мыслями о прошлом, поэтому не сразу заметил человека, стоявшего у него на пути. Но когда они почти столкнулись, отступать было поздно.

— Надеюсь, вы собой довольны, молодой человек?

О дьявол! Меньше всего ему хотелось сейчас ссориться с Джо Франклином.

— Не особенно, — произнес Люк, пытаясь быть вежливым.

Джо смотрел не мигая:

— Вы что, вообще не представляете, что сделали с Оливией?

Люк нахмурился и покачал головой:

— Насколько я знаю, я ничего с ней не делал. Эта честь принадлежит отцу ее ребенка.

— Не прикидывайтесь идиотом, — фыркнул Джо, — вы должны понимать…

Он запнулся. Звук, который он издал, был чем-то средним между ворчанием и стоном. И тут же принялся пристально разглядывать свои туфли.

— Должен знать что? — Люк помрачнел еще больше.

— Не важно. Спросите у Оливии, — сказал Джо и отвернулся, отвечая на приветствие одного из гостей.

Люк уставился на затылок Джо. Неужели все, включая его самого, сошли с ума? Лучше убраться подальше, пока не начались неприятности.

Пять минут спустя он сидел в своем новеньком «корвете» и перебирал в уме события вечера. Что-то с ним случилось. Как будто он потерял что-то важное, потерял навсегда.

Где-то неподалеку раздался смех, мелькнуло красное платье. Обернувшись, Люк заметил мужчину, страстно обнимавшего какую-то девицу.

Оливия всегда выбирала красный цвет, когда хотела соблазнить его. И это всегда действовало. О Господи, как действовало! Он вспомнил ее бедра, обвивающие его ноги — теплые, шелковистые, нежные… На пике удовольствия она всегда выкрикивала его имя.

Люк стиснул руль и громко застонал:

— Черт побери, Оливия, почему?..

Он услышал свой голос и резко выпрямился.

Что там сказал Джо? Доволен ли он собой? Что он сделал с Оливией? Он ничего не делал. Она…

Погоди-ка. Минутку. Джо начал говорить, что он должен знать… должен знать что? И вдруг воспоминание, сначала расплывчатое, потом все более четкое, возникло перед его внутренним взором.

Оливия действительно не сказала, что он отец ребенка, и пыталась дать понять, что это кто-то другой. Но уже уходя, она остановилась и обернулась, и было что-то такое в ее взгляде — тень сомнения, колебания, как будто между ними еще оставалась недоговоренность. Она выглядела такой печальной в тот момент, и он отчаянно хотел подойти к ней… Но вместо этого помахал рукой, прощаясь. Сейчас он вспомнил это очень отчетливо. Ее плечи сразу же опустились, она кивнула, словно приняв какое-то решение, и поспешила к выходу. Он еще удивился, что женщина в ее положении так быстро двигается…

— Ты идиот, Харриман! — воскликнул Люк. — Первоклассный, непревзойденный тупица.

Он стукнул кулаком по приборной панели, закинул голову назад и издал звук, который должен был изображать смех, но напоминал скорее тоскливый вой.

Люк лежал на краю огромной кровати и смотрел на спящую жену. Может ли сердце разрываться от любви и гордости?

Два месяца назад Оливия подарила ему очаровательных дочек-близнецов. Сару, серьезную и милую, и Мишель, уже сейчас шуструю очаровашку. Обе малышки казались ему настоящим чудом.

Оливия в роли матери стала еще одним откровением. Она обожала дочек ничуть не меньше, чем он.

Сегодня состоялись крестины. И сейчас дочери спали в колыбельках в доме, который они купили неподалеку от старого дома Оливии.

Люк тронул пальцем кончик носа жены, она открыла глаза и сонно улыбнулась.

— Все прошло хорошо, правда? Малышки не плакали, миссис Бейлиф и миссис Дюмон не разругались.

— Ага, пожалуй, мы можем считать, что нам повезло.

— Да, очень-очень повезло. Люк? Ты счастлив?

— Да. Счастливее, чем когда-либо мог представить.

— Я рада.

Оливия повернулась на бок и положила руку ему на грудь. Он накрыл ее руку своей, и так они некоторое время лежали, наслаждаясь покоем.

— Люк, — проговорила Оливия наконец, — теперь, когда мы окрестили малышек, не пора ли подумать о… Ну, когда-то ты говорил, что хотел бы вырастить целую футбольную команду. Не прямо сейчас, но может быть, через пару лет…

— Что? — Люк приподнялся на локте. — Ты хочешь футбольную команду детей? Ты, Оливия? — В его голосе появилась нотка недоверия. — Ты хоть представляешь, сколько человек входит в футбольную команду?

— Нет…

— Я так и думал… Впрочем, если ты уверена, что хочешь этого, лучше начать прямо сейчас. Потому что нам потребуется много времени для целой команды. — Он решительно положил ладонь ей на бедро.

— Подольше, пожалуйста, — томно вздохнула Оливия. — Я так люблю тебя, Люк.

— Я знаю. — Он нежно поцеловал ее. — И знаешь что? Я тоже люблю тебя. Больше, чем… — Он неожиданно замолчал, когда что-то мягкое коснулось его щеки. Кастард нахально умывался, сидя на подушке Оливии. — Но с другой стороны, я не в восторге от твоего кота.

Оливия хихикнула и согнала Кастарда на пол.

— Так лучше?

— Намного.

И, не теряя больше времени, Люк обнял жену.

Кастард довольно долго прохаживался вокруг кровати, пока наконец спокойное дыхание хозяев не подсказало ему, что можно вернуться к прерванному занятию на подушке.

А Оливия, улыбаясь, видела во сне команду маленьких Харриманов, весело гоняющих мяч.

История любви 107

Кей Грегори

— ДВОЙНОЙ ОБМАН —

Брак — это ненадолго. Достаточно доказать мужчине его слабость, а потом бросить с сознанием одержанной победы! Так считала решительная Оливия…

Брак — это однажды и навсегда. Чтобы всю жизнь любить друг друга и быть вместе. Так полагал «старомодный» Люк…

Эти двое оказались перед алтарем — с очень разными планами. Кто же победит в опасной игре, затеянной Оливией и поневоле поддержанной Люком?..

KAY GREGORY — BEGUILED

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Поселок Надежды (англ.).