Ценность отдельных литературных явлений, верность соотношений между ними, значительность имен — все это отчетливее видится издалека, чем вблизи, и дело потомков — расставлять акценты. Японские поэты XVIII века из множества поэтов, творивших в XVII, выбрали одно имя, достойное называться великим, — Басе, поэты XX века, оглянувшись на XVIII, увидели Бусона. Но если Басе был по достоинству оценен своими современниками, то Бусон не удостоился громкой прижизненной славы, однако с его именем связывают теперь один из наиболее значительных этапов в развитии поэзии «хайку». Более того, именно Бусона многие нынешние поэты считают предтечей современной поэзии и, говоря о влиянии предшественников на свое творчество, называют его имя.

Между тем при жизни и долгое время после смерти Бусон был известен скорее как художник, чем как поэт. Возможно, и для него самого живопись почти всегда была на первом плане, и только в последние годы жизни ее несколько потеснила поэзия.

Творчество Бусона приходится на то время, когда поэзия «хайкай» (куда относятся «нанизанные строфы» — «рэнга» — и выделившееся из них к XVI веку трехстишие «хокку» или, как его называют теперь, «хайку»), пережившая период расцвета, связанного с творческой деятельностью Басе (1644–1694), пришла в упадок, утратив свое высокое значение и выродившись в чисто шуточный развлекательный жанр. Школа Басе распалась на множество соперничающих между собою групп, общий уровень поэтического мастерства резко снизился. Пожалуй, единственным положительным фактором было проникновение поэзии в провинцию и распространение ее среди самых широких масс населения. Возможно, именно вовлечение в поэтическую активность свежих сил и подготовило новый взлет поэзии «хайкай», который произошел во второй половине XVIII века и связывается с деятельностью Бусона и поэтов его школы.

О жизни Бусона известно не так уж много, особенно о его юности. По тем или иным причинам он предпочитал умалчивать о некоторых обстоятельствах своей жизни, и лишь по весьма скудным, вскользь брошенным замечаниям из его писем можно строить те или иные догадки и предположения. Бусон родился в 1716 году, то есть через 22 года после смерти Басе. Семья его, судя по всему, жила в достатке. Отец, бывший чем-то вроде сельского старосты в деревне Кэма, неподалеку от Осаки, имел фамилию Танигути (Бусон — псевдоним, которым поэт подписывал свои произведения в зрелые годы, до этого он использовал другие псевдонимы. Такова была традиция — примыкая к какой-нибудь школе и начиная публиковаться, поэт обязательно брал псевдоним, который впоследствии мог быть изменен в связи с теми или иными обстоятельствами его жизни). Мать — и это тоже всего лишь одно из предположений — была родом из местечка Еса, поэтому впоследствии поэт часто называл себя Еса Бусон. Несомненно, что в детстве он получил хорошее образование: читал китайских и японских классиков, учился живописи. Предполагают, что Бусон рано потерял родителей и лет в 17–19 уехал в Эдо. На родину он больше не возвращался, хотя постоянно мечтал о возвращении, — не зря поэт нашего века Хагивара Сакутаро, большой поклонник Бусона, называл его поэтом ностальгического склада. В самом деле, ностальгическим чувством проникнуты многие трехстишия Бусона, не говоря уже о поэтическом цикле «Весенний ветерок над дамбой Кэма». Почему он, большую часть своей жизни проживший в Киото, то есть не так уж и далеко от своего родного селения, ни разу не побывал там — одна из тайн его жизни, которую пока никому раскрыть не удалось.

Бусон приехал в Эдо, очевидно, для того, чтобы учиться живописи и поэзии. Очень скоро он присоединился к школе Хаяно Хадзина (1676–1742), одного из крупнейших поэтов того времени, ученика Кикаку и Рансэцу (которые, в свою очередь, были учениками Басе, то есть Хадзин по существу продолжал линию Басе). Хадзин был главой поэтической школы «Полночная беседка» (Яханте) — так он называл свое жилище в Эдо в районе Нихонбаси. Бусон вступил на поэтическое поприще в тридцатые годы XVIII века, как раз тогда, когда по всей стране быстро распространялось движение за «возврат к Басе» и школа Хадзина играла в этом движении едва ли не основную роль.

В 1742 году Хадзин скончался. Вскоре после его смерти Бусон покинул Эдо и около десяти лет провел в странствиях: то жил у своего друга поэта Ганто в местечке Юки, то бродил по району Тохоку, то путешествовал по Северу, пытаясь повторить путь Басе. В отличие от Басе, подробных путевых дневников Бусон не оставил, но многие впечатления зафиксированы в эссе («хайбун»), которые он писал и в те годы, и позже. Наконец, в 1753 году Бусон переехал в Киото, где и жил до самой своей смерти.

Поселившись в Киото, Бусон очень скоро стал одной из центральных фигур в группе художников, которые, как и он, видели свой идеал в китайской живописи, особенно в живописи школы «художников-интеллектуалов» («вэньжэнъхуа», яп. «бундзинга»). Далекие от всех общественных движений, «художники-интеллектуалы» стремились, порвав связи с действительностью, обрести свободу духа в мире искусства. Истинный «интеллектуал» («бундзин») — это человек, нигде на службе не состоящий, живущий свободно и занимающийся искусствами, причем одновременно сведущий в пяти видах искусства — в стихах, прозе, каллиграфии, живописи, резании печатей. Друзья Бусона были одновременно учеными, философами, литераторами. Иногда их называют дилетантами, они и в самом деле творили словно «забавы ради», однако за внешней простотой и свободой самовыражения, за кажущейся сиюминутностью их творчества всегда стоял доведенный до совершенства профессионализм. Собираясь вместе, «художники-интеллектуалы» пили вино, любовались прекрасными пейзажами, читали и сочиняли стихи, «развлекались тушью».

Многочисленные заказы обеспечивали Бусону стабильное и безбедное существование, и в 1759 году, в сорока четырехлетнем возрасте он нашел для себя возможным обзавестись семьей: женился, и вскоре у него родилась дочь Куно. Все это время стихи были для Бусона побочным занятием, и только после пятидесяти лет поэзия стала занимать в его жизни место, равное живописи. Собственно говоря, все лучшее, что он написал, было написано им в последние 15 лет жизни. По-настоящему профессиональным поэтом Бусон стал только в 1770 году, то есть за 13 лет до смерти. В этом году в его жизни произошло весьма значительное событие: он был объявлен преемником умершего 28 лет назад Хадзина и стал главой школы «Полночная беседка». Получив звание «тэндзя» — так назывались поэты, которые имели право быть судьями на поэтических собраниях, — Бусон вошел в число признанных мастеров.

Атмосфера в Японии в те годы была весьма тяжелой. На страну одно за другим обрушивались стихийные бедствия, в обществе в результате политики печально известного министра Танума Окиыугу произошло резкое расслоение, выразившееся в обогащении верхних слоев воинского и купеческого сословий и обнищании низших. Жизнь самого Бусона тоже складывалась не лучшим образом: он часто болел, любимая дочь Куно сначала покинула его, выйдя замуж, потом брак ее оказался неудачным и она вынуждена была вернуться домой. От всех этих бед и неудач Бусон искал спасения в мире поэзии и живописи, стремясь обрести в нем ту гармонию красоты, которой так недоставало ему в действительности.

С 1780 года Бусон почти не вставал с постели. 24 октября 1783 года он попросил одного из своих любимых учеников, художника Гэккэя, записать свои последние трехстишия:

На рассвете 25 декабря в возрасте 67 лет Бусон скончался. Ученики похоронили своего учителя неподалеку от восстановленной им хижины Басе в храме Компукудзи. Шесть лет назад, установив рядом с хижиной Басе каменную стелу, Бусон высек на ней такие слова:

Бусон считал себя последователем Басе, но, верный заветам старца Банановой хижины, призывавшего искать не «следы древних, а то, что искали они», шел в поэзии совершенно иным путем. Главное различие заключалось, наверное, в том, что Басе был устремлен вовне, а Бусон был устремлен вовнутрь. Один был аскет, странник, ведомый желанием обрести истину, проникнуть в тайны мира, другой — эпикуреец, отдававший дань всем земным утехам, всегда готовый предпочесть уютное уединение своего кабинета неустроенности страннической жизни. Когда-то Басе призывал учеников к беспристрастности: «Если хочешь передать суть бамбука, сам стань им». Для Бусона поэзия была не столько средством проникновения в сокровенную суть окружающего его мира, сколько возможностью создать свой собственный мир, в его поэзии объективность реального всегда сплавлена с субъективностью идеального, конкретность осязаемого, видимого, слышимого образа соединяется с его уходящей в бесконечное обобщенностью. Взять, к примеру, его стихотворение о бабочке:

На первом плане — ощутимое явственно кончиками пальцев, всей ладонью прикосновение трепещущего крошечного тельца, на втором — щемящее чувство беспомощности слабого человеческого существа перед огромностью мира, ощущение хрупкости, мимолетности жизни. Или такое трехстишие:

С первого же взгляда оно может показаться простой зарисовкой с натуры, но немудреное, на первый взгляд, сопоставление углей, прикрытых золой, и дома, укутанного снегом (четырехслойность композиции: угли — зола — дом — снег), создает образ стремительно расширяющегося пространства, и душа поэта, являясь центральной (уголек, прикрытый золой) точкой этого пространства, оказывается открытой в бесконечность. Если Басе стремился прежде всего фиксировать в своих творениях истинный облик мира, раскрывать его взаимосвязи, для Бусона главным было запечатлеть жизнь собственной души, подчинить конкретные образы внешнего мира биению собственного сердца. Пожалуй, именно эта ярко выраженная личностная окраска поэзии Бусона и сделала его творчество столь притягательным для современных поэтов.

На этом можно было бы и поставить точку, но, поскольку за годы своего общения с японской поэзией я встречалась с совершенно разным к ней отношением, мне хотелось бы сказать несколько слов о самой поэзии «хайкай», о ее особенных, непривычных для человека, воспитанного на традициях европейской поэзии, методах и приемах. Бусон, при всех своих индивидуальных качествах и своем новаторстве, точно так же, как его предшественники, и точно так же, как его последователи, принадлежал к определенной поэтической культуре, и, не зная особенностей этой культуры, не так-то просто войти в мир его поэзии.

В наши дни во всех странах появилось немало поклонников японских «хайку», есть они и в России. Но многие, впервые знакомясь с японскими трехстишиями, лишь пренебрежительно пожимают плечами — да разве это поэзия? Ну что поэтического, к примеру, в знаменитом стихотворении Басе: «Старый пруд. // Прыгнула в воду лягушка. // Всплеск в тишине». Ну, лягушка, ну, прыгнула — что тут такого, где здесь поэзия? Да так кто угодно может написать. Почему же эта поэзия оказывается столь притягательной для одних, и почему она отталкивает других? Причина здесь одна и та же — дело в том, что «хокку» или, если говорить по-современному, «хайку» — это не просто поэзия, это особый способ мышления, особый способ видения мира, совершенно отличный от того, который свойствен европейским поэтам и к которому мы приучены с детства. А непривычное почти всегда либо пленяет, либо отталкивает.

Интересно, что пятистишие «танка» не вызывает такого неприятия, и это не случайно. Если попробовать сопоставить «танка» и «хайку» с привычной нам западной поэзией, то можно заметить, что при всем своеобразии «танка» все-таки ближе западной поэзии, чем «хайку». Поэт, сочиняющий «танка», так же, как и любой западный поэт-лирик, в конечном счете говорит о своих чувствах. Другое дело, как он об этом говорит и ради чего. «Хайку» же, при всем своем родстве с «танка», поэзия принципиально нового типа. Для поэта, пишущего «танка», природа, окружающий мир представляют собой набор символов, которые он использует для того, чтобы сообщить о своем чувстве или, вернее, намекнуть на него. Ему совершенно не обязательно видеть то, о чем он пишет. «Хайдзин» — поэт, пишущий «хайку», — относится к окружающему его миру, к природе совершенно иначе. Он должен прежде всего увидеть тот конкретный предмет, то единичное явление, которое станет центральным в его стихотворении, причем не просто увидеть, а подметить нечто необычное, новое в его обыкновенности, уловить элемент вечности, всеединства в определенности сиюминутного облика. Поэтому «хайдзины» так много путешествовали — им была необходима новизна ощущений, они должны были постоянно развивать в себе умение «видеть». Процесс создания «хайку» сродни озарению дзэнского монаха — вдруг увидев какую-то вещь, возможно в несколько непривычном для нее ракурсе, или сопоставив два обычно несопоставимых предмета, поэт испытывает мощный импульс, вдруг открывая для себя внутреннее единство мира, единство природного и человеческого, в результате этого импульса и рождается трехстишие «хайку». Фиксируя в нем не само чувство, а его причину, поэт передает свой импульс читателю, побуждая и его «увидеть» и почувствовать то, что вдруг открылось ему.

Вернемся к процитированному выше трехстишию Басе о лягушке. В нем соединяются (именно соединяются, а не описываются) два вполне конкретных образа — «пруд» и прыгнувшая в этот пруд «лягушка». Поэт не говорит о том, что почувствовал, когда лягушка прыгнула в пруд, не описывает сам пруд (как это наверняка сделал бы европейский поэт), но читатель, призвав на помощь воображение, может явственно ощутить щемящую тишину заброшенного сада, тишину, которая становится еще более глубокой, более полной после прозвучавшего в ней всплеска. Читатель должен услышать и всплеск, и наступившую после него тишину, должен увидеть тенистый уголок сада, затянутую ряской неподвижную поверхность старого пруда. Таково искусство «хайку». Если бы Аполлон Майков был «хайдзином», то написав: «Весна! Выставляется первая рама!» — он не добавил бы к этому ни слова, предоставив читателю самому услышать и «благовест ближнего храма, и говор народа, и стук колеса», самому увидеть голубую весеннюю даль, ощутить запах жизни и воли. Конечно, для того, чтобы все это почувствовать, нужна определенная подготовка души, нужно развить в себе способности откликаться на зов поэта, умение, ухватившись за данный поэтом конкретный образ, мгновенно вытягивать длинную цепь ассоциаций. Причем ассоциации могут быть разные, но и в этом разнообразии есть своя ценность.

Разумеется, если говорить о полноте восприятия «хайку», то она возможна лишь в том случае, если поэт и читатель объединены общей культурной традицией, предусматривающей существование развитой системы ассоциативных связей на всех уровнях — от самого низкого до самого высокого, от бытового до литературного. Японцу трудно понять значение выставленной весенней рамы, а у русского вряд ли возникнут должные ассоциации, когда он, к примеру, прочтет трехстишие Бусона о тьме, наступившей на рисовых полях, — ведь разбросанные повсюду прямоугольники заливных рисовых полей, в каждом из которых отражается луна, для человека, живущего в России, — зрелище непривычное.

И все же в «хайку» почти всегда есть элемент общечеловеческого, который и делает возможным понимание этой своеобразной поэзии людьми, принадлежащими к иной культуре. Главное — научиться видеть мир так, как видит его японский поэт: улавливать в конкретности бытия приметы вечности, сопоставлять, на первый взгляд, несопоставимое, ощущать слитность природного и человеческого, замечать единство разновидного. Многозначность же восприятия обусловлена особенностями самой поэзии, ее глубинным смысловым потенциалом. На один и тот же зов отклик может быть разным, а «хайку» — творение совместное — того, кто посылает зов, и того, кто на него откликается. Сила зова, его способность дать импульс глубокому и ярко окрашенному чувству, зависит от мастерства поэта. Полнота же отклика определяется чуткостью души читателя, богатством его внутреннего мира.

Кажется, что «хайку» написать очень просто, но эта внешняя простота сродни простоте взмаха кисти каллиграфа, за легкостью которой долгие годы труда руки и души. «Хайдзин» должен постоянно быть чреват поэзией, чтобы уметь в любой момент откликнуться сердцем на увиденное, и, зафиксировав это увиденное в слове, передать другим.

С. 24. Юношей нежным // Обернулась ловко лисица. — И в Китае, и в Японии лисы были одними из самых распространенных сказочных персонажей. Принимая разные обличья (часто юных красавиц), они морочили людей.

С. 28. Весна… Но такая ль, как прежде?.. — Бусон цитирует знаменитое пятистишие японского поэта IX века Аривара Нарихира: «Такая ль луна? // Такая ль весна, какою // Она прежде была? // Один только я, как будто, // И теперь остался таким же?..»

С. 28. Китайские поэты за весенний вечер готовы отдать… — Имеется в виду стихотворение китайского поэта Су Дунпо (Су Ши, 1037–1101) «Весенний вечер»: «За мгновение в весенний вечер // Я отдал бы золотые горы: // При луне рисует тень узоры, // Травы и цветы благоухают…» (цит. по: Поэзия эпохи Сун. М., 1959. С. 34, пер. И. Голубева).

С. 28. Наши воспевают… — «Записки у изголовья» японской писательницы X века Сэй Сенагон начинаются со слов: «Весною — рассвет. Все белее края гор, вот они слегка озарились светом. Тронутые пурпуром облака тонкими лентами стелются по небу» (пер. В. Марковой, см.: Сэй Сенагон. Записки у изголовья. М., 1975. С. 21).

С. 32. Сеха (Куроянаги Сеха, 1727–1771) — поэт, современник и друг Бусона, жил в западной части Киото.

Замелькали венчики белых цветов… — В Японии появление различных разновидностей белых цветов обычно ассоциируется с наступлением лета.

С. 36. Луна над горой Эмэй — гора Эмэй находится в Китае, в нынешней провинции Сычуань. Воспета китайскими поэтами, например, у Ли Бо (701–762) есть такое четверостишие: «Висит над горою Эмэй половинка осенней луны. // Свет падает в реку Пинцян и водой уносится вдаль. // Покинув под вечер Цинси, направил ладью в Санься, // О встрече мечтая вотще, доплыл до брегов Юйчжоу». В переводе Эмэй значит «высокие брови», поэтому у Бусона и возникает образ красавицы, закутанной в полупрозрачные шелка.

С. 42. В кукольных лавках… — С конца второго месяца по начало третьего в самых оживленных районах столицы открывались лавочки, где продавали праздничных кукол и всю необходимую утварь для Праздника девочек (Хинамацури), который праздновался на третий день третьего месяца (в настоящее время — 3 марта).

С. 44. Авасима — имеется в виду синтоистское святилище Авасима (в современном городе Вакаяма). Считалось, что божество, культ которого отправляется в этом святилище, излечивает от женских болезней. Паломницы часто шли в это святилище босиком, желая показать глубину своей веры и добиться расположения божества.

С. 48. Дзидзо — бодхисаттва Кситигарбха, покровитель детей и путников. Каменные изображения Дзидзо стоят в Японии повсюду — на улицах, на обочинах дорог. Бадьян — ароматическое дерево, ветки которого обычно ставятся на буддийские алтари.

С. 50. На Четвертой, на Пятой линии… — В Киото улицы, идущие с запада на восток, называются линиями. Все эти улицы пересекают реку Камогава, которая течет с севера на юг. В местах пересечения через реку переброшены мосты. Камогава — мелкая порожистая река, которая весной становится довольно бурной.

С. 53. Женщины из Нанива… — Нанива — старое название Осака. В Осака теплее, чем в Киото, поэтому женщины с непривычки и зябнут, придя в храм Тиондзи в день поминовения святого Хонэна (1133–1212) — патриарха секты Чистой земли (Дзедосю). Дни поминовения святого Хонэна отмечались обычно с 19 дня по 25 день первого месяца по лунному календарю.

С. 54. Под кровом родным (буквально «вхождение в чащу» — «ябуири») — в середине первого месяца все купцы, ремесленники и т. п. отпускали своих работников, и те ненадолго возвращались в родные дома.

Пока варятся бобы… — Намек на китайскую легенду о человеке, который заснул у костра и, пока варилась бобовая похлебка, увидел во сне всю свою будущую жизнь.

Гора Атаго — гора к северо-западу от Киото, в местечке Сага. На горе находится известное синтоистское святилище, которому возвращающийся в родные края человек в другой раз непременно поклонился бы, но теперь ему слишком хочется поскорее попасть домой.

С. 55. Бумажные змеи — в Японии издавна принято было в первом месяце года запускать бумажных змеев. Куклы — имеются в виду праздничные ритуальные куклы, которые являются семейной реликвией и вынимаются один раз в год во время Праздника девочек, на третий день третьего месяца (см. примеч. к С. 30).

С. 55. Из коробки на свет… — Стихотворение написано как бы от лица девочки, извлекающей из коробки праздничных кукол.

С. 56. Шалунья Инуки — персонаж шедевра японской классической прозы «Повести о Гэндзи». В главе «Юная Мурасаки» рассказывается о том, как некая Инуки, расшалившись, выпустила из корзинки всех ручных воробьев.

С. 57. Коку — мера веса, около 150 кг.

С. 58. Сочиняя стихи… в хижине Басе… — В 1776 году Бусон с друзьями восстановил хижину в восточной части Киото возле храма Компукудзи, в которой, как считалось, некоторое время жил Басе. В этой хижине поэты круга Бусона раз в месяц проводили поэтические собрания. Неподалеку от этой хижины Бусон и похоронен.

С. 61. Пел соловей… // Дни напролет… — Птица, название которой обычно переводится словом «соловей» («хототогису») и пение которой действительно немного напоминает пение русского соловья, поет обычно днем, а не ночью.

С. 65. Картинка из Оиу (Оцу-э) — имеются в виду популярные картинки лубочного типа, которые производились издавна в городке Оцу, на берегу озера Бива, возле Киото.

С. 68. Лягушек далекий хор… — В «Предисловии» к поэтической антологии начала X века «Кокинвакасю» говорится: «И вот, когда слышится голос соловья, поющего среди цветов свои песни, когда слышится голос лягушки, живущей в воде, кажется: что же из всего живого, из всего живущего не поет своей собственной песни?..» (пер. А. Е. Глускиной).

С. 72. Сон или явь?.. — В этом вроде бы простом трехстишии существуют как бы два плана. Первый, внешний, — это осязательно ощутимый образ зажатой в горсти бабочки, трепетание которой невольно наводит на мысль о тщетности человеческой жизни. Второй, внутренний, — перекличка с известной притчей о Чжуанцзы, которому однажды приснилось, что он бабочка, и, проснувшись, он не мог понять, Чжуанцзы ли он, которому приснилось, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она Чжуанцзы.

С. 75. Две сливы в цвету… — Ср. со стихотворением из антологии «Ваканроэйсю» (1013 г.): «Ивы на восточном берегу и на западном — одна медлительнее, другая торопливее. // Цветы на южных и северных ветвях сливы распускаются и опадают в разное время».

С. 77. Муро (или Муроцу) — порт в префектуре Хего, один из самых крупных на побережье Внутреннего моря, славился своими веселыми кварталами.

С. 82. Нинко — поэт, особенно преуспевший в «нанизывании строф» — «рэнга». Был монахом монастыря Сэйгандзи в Фусими, месте, славящемся красотой цветущих персиков. Скончался в 1686 году в возрасте 81 года.

С. 86. Сага — местность к северо-западу от Киото, в предгорьях горы Арасияма. Одно из мест, известных красотой цветущих вишен.

С. 87. Когда цветы в столице начинают опадать… — Стихотворение написано к картине, на которой изображен Матабэй в красном колпачке с тыквой-горлянкой в руке.

Косин (1434–1525) — художник, один из крупнейших мастеров школы Тоса, отличавшейся изысканной декоративностью. Известен пейзажами Киото и его окрестностей.

Матабэй — Иваса Матабэй (1578–1650), один из художников школы Тоса, известный своими жанровыми композициями.

Омуро — район в западной части Киото, где особенно хороши цветущие вишни.

С. 88. Псино — горный район в окрестностях Киото, одно из основных мест любования цветущими вишнями.

Тени цветов на перилах… — Строка из стихотворения китайского поэта Ван Аньши (1021–1086) «Ночное дежурство»: «Тени цветов на перилах скользят за луною вослед…»

Тень горы входит в ворота — слова из стихотворения китайского поэта (имя не установлено): «В ворота без стука входит тень соседней горы…»

Морокоси — так в Японии называли Китай.

С. 89. Кетай-Като Кетай (1732–1792) — поэт «хайкай», современник Бусона.

С. 92. Луна над восточной вершиной, // Над западной — солнце. — Образ из стихотворения китайского поэта Тао Юаньмина (365–427): «К ночи бледное солнце в вершинах западных тонет, // Белый месяц на смену встает над восточной горой. // Далеко-далеко на все тысячи ли сиянье. // Широко-широко озаренье небесных пустот…» (пер. Л. 3. Эйдлина, см.: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. БВЛ. М., 1977. С. 217). Ср. также со стихотворением японского поэта Какиномото Хитомаро (конец VII-начало VIII века): «На полях, обращенных к востоку, // Мне видно, как блики сверкают // Восходящего солнца, // А назад оглянулся — // Удаляется месяц за горы» (пер. А. Е. Глускиной).

С. 96. Окинамару — так звали собаку, описанную в «Записках у изголовья» Сэй Сенагон (см.: Сэй Сенагон. Записки у изголовья. М., 1975. С. 30). Окинамару — буквально Старец Мару.

С. 97. Закрытые двери в Фусими… — От моста Кебаси в Фусими обычно по вечерам отправлялась лодка с пассажирами до Осака. Пока она доплывала от Фусими до Пдо (около 50 км), наступало утро.

С. 103. Река течет по столице… — Имеется в виду река Камогава, пересекающая Киото с севера на юг. В северной части Киото, между Первой и Второй линиями, расположен императорский дворец; обычно движение с юга на север обозначают в Киото глаголом «подниматься», а движение с севера на юг — глаголом «спускаться».

С. 106. На каждый квадратик поля… — Рисовые поля заливаются водой, и в ясную погоду в каждом квадратике поля отражается луна. В период дождей всегда пасмурно, и на рисовых полях воцаряется тьма.

С. 108. Воду в поля проводят… — На заливных рисовых полях существует сложная система подвода и спуска воды. Поскольку днем очень жарко, предпочитают работать ночью.

С. 109. Каппа — сказочное существо, живущее в воде.

С. 117. День смены одежд — имеется в виду старинный обычай в первый день четвертого месяца менять теплые зимние одежды на легкие летние. Меняется и убранство дома.

С. 118. Авасэ — легкое летнее кимоно.

Аромат померанца… — Ср. со стихотворением неизвестного автора из антологии «Кокинсю»: «Пятой луне // Навстречу расцвел померанец. // Его аромат // Вдыхая, вдруг вспомнил: когда-то // Так пахли твои рукава».

С. 120. Карпы — в день мальчиков, на пятый день пятого месяца (сейчас День детей — 5 мая), над домами вывешивают на высоких шестах изображения карпов из бумаги или ткани по числу мальчиков в семье. Карп — рыба, которая плавает против течения и поэтому символизирует мужественность.

С. 123. Москитную сетку повешу… — Москитные сетки обычно были зеленого цвета.

С. 129. Лисьи огни — то, что по-русски зовется «блуждающими» или «болотными огнями».

С. 130. Гаин — один из киотоских поэтов, скончался в 1777 году.

С. 132. Суси — японское кушанье: рисовый колобок, на который кладется ломтик сырой рыбы.

С. 132…написал стихи // На каменном гнете. — У китайского поэта Бо Цзюйи (772–846) есть такие строки: «Под деревьями разогреваем вино, сжигая алые листья. // На камне пишем стихи, стирая зеленый мох».

С. 134. Хэйан — древнее название Киото.

С. 141. Полдня покоя — в дневнике «Записки из Сага» Басе говорится: «Старец Тесеси (поэт Киносита Тесеси, 1569–1649) говорит: „Когда гость обретает полдня покоя, хозяин лишается полдня покоя“».

С. 143. Гора Асама — вулкан.

С. 153. Веселые женщины из Хасимото… — По дороге из Осака в Киото, у переправы через реку Пдо, находится маленький городок Хасимото, известный своими веселыми кварталами. Когда-то, в давние времена, поэт Аривара Нарихира, подъехав к другой переправе на реке Сумида, увидел незнакомых ему птиц, узнав же, что их называют «столичные» — «миякодори», произнес: «Велика ваша слава, // Так ответьте же мне поскорее, // Столичные птицы: // Жива еще или нет // Та, о ком думы мои?»

С. 160. Поднявшись на восточный пригорок… — В поэме китайского поэта Тао Юаньмина (365–427) «Домой, к себе» есть такие строки: «Поднимусь на восточный пригорок, чтобы там мне вольготнее было свистеть. Подойду к чистым струйкам воды и сложу там свои стихи» (цит. по: Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева. М., 1958. С. 177).

С. 169. Осень пришла… — Пародирование образов классической поэзии — весьма распространенный прием в «хайку». У древних поэтов принято было догадываться о наступлении осени по шуму ветра. Вот, например, стихотворение поэта IX века Фудзивара Тосиюки («Кокинсю», 189): «Взор бессилен еще // Уловить те приметы, что скажут: // „Осень пришла“. // Но однажды, услышав шум ветра, // Вздрогнешь вдруг: „Неужели?“» А вот как говорил о том же Басе: «„Осень уже пришла!“ — // Шепнул мне на ухо ветер, // Подкравшись к подушке моей» (пер. B. Марковой).

С. 175. Стоит бекас… — Образ из стихотворения японского поэта Сайге: «Сейчас даже я, // Отринувший чувства земные, // Изведал печаль. // Бекас взлетел над болотом… // Темный осенний вечер» (пер. В. Марковой. Цит. по: Классическая поэзия Индии… БВЛ. М., 1977. C. 709).

С. 180. На ветках фазаны… — Уже в антологии VIII века «Манъесю» была зафиксирована традиция сопоставлять длинную осеннюю ночь с длинным фазаньим хвостом. Например, у поэта Какиномото Хитомаро есть такое пятистишие: «Горный фазан // Тянет свой хвост за собою // Длинный-предлинный. // Длинную эту ночь // Ужель без тебя проведу?»

С. 185…в пруду // Сада Синсэн. — Сад Синсэн в Киото в древности был местом для прогулок императора, но с тех пор как в 824 году Кукай (Кобо-дайси, 774–835 — основатель секты Сингон, известный ученый и каллиграф) отслужил здесь молебен о дожде, который принес желаемый результат, в этом саду стали постоянно совершать моления о дожде.

С. 196. Акицусима — одно из древних названий японских островов.

С. 198. Спускают воду — рисовые поля все лето залиты водой, но осенью, после того как рис созревает, воду спускают.

С. 200. Танабата — праздник Встречи звезд (седьмой день седьмого месяца по лунному календарю). В этот день, согласно старинной китайской легенде, встречаются две звезды — Вега (по китайской легенде — Ткачиха) и Алтаир (по китайской легенде — Волопас), которые все остальное время вынуждены жить по разным сторонам Млечного Пути (Небесной реки). Встречаются они на мосту, наведенном через Небесную реку стаей сорок.

Листик шелковицы — во время праздника Танабата принято было на семи листках шелковичного дерева писать стихи из антологии «Ваканроэйсю» (1013) и подносить их в синтоистское святилище.

С. 200. Мечта о любви — во время праздника Танабата девочки просят у богов помощи в овладении ремеслами и удачи в любви. Привязав к концам особых шестов пучки разноцветных нитей, они подносят их Небесной Ткачихе.

С. 201. Праздник поминовения душ — праздник поминовения усопших, или праздник Бон, проводится обычно с 3-его по 16-й день седьмого месяца. В эти дни во всех домах перед домашними алтарями ставят специальные столики, на которых раскладывают подношения для душ близких родственников, в храмах совершаются поминальные службы.

Фонарь в саду — имеется в виду поминальный фонарь, который в течение семи лет после смерти близкого человека каждый год в седьмом месяце ставят в саду возле дома.

С. 202. Танец Бон-с 13-го по 16-й день седьмого месяца, в дни поминовения усопших, исполняется танец Бон. Люди проходят по улицам, танцуя и распевая особые песни, чтобы умилостивить и порадовать души предков.

Ханабуса Итте (1652–1724) — японский художник, работавший в жанрах люди, цветы и птицы.

С. 208. Оницура (Уэдзима Оницура, 1661–1738) — поэт и теоретик «хокку», ему принадлежит высказывание: «Вне правды нет „хокку“».

С. 209. Стук вальков — вальками отбивали шелк, чтобы придать ему блеск. Еще в китайской поэзии стук вальков ассоциировался с осенью.

С. 219. Сянчжу (Сыма Сянчжу, 179–117 до н. э.) — знаменитый китайский поэт. Трехстишие основано на известном эпизоде из его жизни (зафиксированном в «Исторических записках» Сыма Цяня). Однажды, попав в дом богача Чжо Вансуня, Сыма Сянчжу играл на цитре («пине»), желая привлечь внимание понравившейся ему дочери хозяина, Вэньцзюнь, и своей игрой покорил ее сердце (см.: Сыма Цянь. Избранное. М., 1956. С. 284). В трехстишии Бусона запечатлено мгновение перехода от страстно звучащей музыки к тишине, которая будто бы сразу наполнилась неслышным до сих пор из-за музыки звоном сверчков.

С. 221…не иначе // Какой-то храм. — В Киото и в его окрестностях много храмов, которые славятся красотой алых кленов.

Похитили блеск… — В одном из древнейших памятников китайской словесности «Луньюй» («Суждения и беседы» Конфуция, около 450 г. до н. э.) в главе «Ян Хо» говорится: «Учитель сказал: „Краснобайство и вкрадчивые манеры редко сочетаются с добродетелью“. Учитель сказал: „Дурно, когда лиловое похищает блеск у алого; дурно, когда песни царства Чжэн разрушают ритуальную музыку; дурно, когда кто-то жадным ртом пожирает царства и семьи“».

С. 224. Снег с вершины Ушань — японские комментаторы отсылают читателей к собранию рассуждений о поэзии эпохи Сун Вэй Цинчжи «Осколки нефрита» (XII век): «На шляпу ложится снег с вершины горы Ушань. // Туфли благоухают, как цветы земли Чу».

Росу с хризантем… — Старое китайское изречение, которое часто высекалось на тушечницах — специальных камнях для растирания туши, — гласит: «Жизнь кисти определяется днями, жизнь палочки туши — годами, а жизнь тушечницы — веками». В древности и в Китае, и в Японии существовало поверье, что роса с хризантем приносит долголетие. По преданию, в Китае в горах жил человек, который пил росу с хризантем и в результате прожил несколько сотен лет. Во время Праздника Хризантем, который праздновался на девятый день девятого месяца, принято было протирать лицо кусочками ваты, смоченной росой с хризантем. Друзья, собравшись вместе, любовались цветами, сочиняли стихи и пили вино «Хризантемовая роса».

С. 227. Хаги — низкорослый кустарник с лиловыми цветами, цветет осенью.

С. 228. Оминаэси — высокое травянистое растение с мелкими желтыми цветами, собранными в зонтиковидные соцветия. Цветет осенью.

С. 237. Луна без богов — старое название десятого месяца по лунному календарю. Существует несколько толкований этого названия, одно из самых распространенных — все боги в этом месяце собирались в Большом святилище Идзумо, поэтому в других местах их не было.

Мунэто //…Показать бы эти нарциссы… — Абэ Мунэто — воин, живший в середине эпохи Хэйан. В «Повести о Тайра» рассказывается, как однажды, когда Мунэто приехал в столицу (его род жил в северной части Хонсю), придворные, желая подшутить над провинциалом, показали ему на цветы сливы и спросили его: «Что это?» — и он не без иронии ответил: «В селенье родном // Сливой эти цветы называют. // Насколько я знаю. // А как же здесь, в столице, // Вы изволите их называть?»

С. 238. Бадьян — «звездчатый анис» — почитается буддистами священным деревом. Его сажают возле храмов, ветками бадьяна украшают алтари.

Ишуй — река в Китае, в провинции Хэбэй. Согласно «Историческим запискам» Сыма Цяня, когда в 227 году Цзин Кэ был послан правителем княжества Янь убить императора Цин Шихуанди, на берегу этой реки было устроено прощальное пиршество, во время которого Цзин Кэ сложил «Песню о реке Ишуй»: «Дует порывистый ветер, холодны воды Ишуй, // Храбрец пускается в путь, и не вернется обратно» (гл. 86). Зеленый пучок лука, плывущий по реке, — как бы след от этого прощального пиршества.

С. 241. Сивасу — старинное название двенадцатого месяца по лунному календарю. Буквально: «месяц бегающих учителей».

С. 256. Оке-Маруяма Оке (Масатака, 1733–1795) — известный японский художник, жил в Киото, основал свое направление, соединив реализм с декоративностью.

С. 259. На камне // Стихи написал… — См. примеч. к С. 132.

С. 262. Десять ночей — по обычаям буддийской секты Чистой земли (Дзедо), с шестого по пятнадцатый день десятого месяца проводятся каждодневные моления будде Амиде (так называемые «нэмбуцукай»).

Дабу-дабу — участники десятидневных молений будде Амиде обычно повторяют молитвенную формулу «намуамидабуцу» («помилуй, будда Амида»).

С. 263. Возжигание огня — обряд, который проводится во всех синтоистских святилищах столицы каждый год в дни одиннадцатого месяца. Перед святилищами кладут связки хвороста, подносят богам вино, затем хворост поджигают. В этом обряде принимают особенно активное участие семьи кузнецов, виноделов и пр. Они проводят этот обряд и у своих жилищ.

С. 266. Персиковый источник — мифическая страна счастья. В поэме Тао Юаньмина «Персиковый источник» рассказывается о том, как один рыбак случайно попал в персиковую рощу, за которой обнаружил источник и рядом с ним — вход в пещеру. Пройдя через пещеру, он оказался в прекрасной стране, все жители которой были счастливы и ничего не знали о несчастьях мира. Вернувшись домой, рыбак рассказал всем, где он побывал, но сколько ни искали эту прекрасную страну, больше найти ее не могли. Тема Персикового источника — тема зачарованной страны счастья, судя по всему, очень волновала Бусона и прямо или косвенно отразилась во многих его стихотворениях.

С 267. Сайге (1118–1190) — великий японский поэт, особенно любимый и чтимый Басе и другими поэтами «хайкай».

С. 271. Таби — особые японские носки с отделенным большим пальцем. Бумажное платье — дешевое теплое зимнее платье, которое клеилось из нескольких слоев мягкой рисовой бумаги.

С. 273. Футон — толстое одеяло. Обычно одно такое одеяло служит матрацем, другим накрываются.

С. 274. Фугу — сорт рыбы, которая ценится в Японии как особый деликатес, но, будучи неправильно приготовленной, может вызвать сильнейшее отравление, как правило, с летальным исходом.

С. 277. Ван Вэй (701–761) — китайский художник и поэт, оказавший большое влияние на всех художников-«интеллектуалов» и особенно чтимый Бусоном.

С. 285. Итику (Тагава Итику, 1709–1760) — поэт круга Бусона. Керай (Мукаи Керай, 1651–1704) — поэт, один из учеников Басе.

С. 286. Осень в душе… — Это стихотворение уместно сравнить со стихотворением поэта Фудзивара Киесукэ (1104–1177): «Быть может, когда-нибудь // Стану и эти дни // С тоской вспоминать. // Ведь горести прежних лет // Ныне дороги сердцу».

С. 443. Храм Китано — Китано Тэммангу, храм в северо-западной части Киото, посвященный Сугавара Митиджзанэ, обожествленному покровителю изящной словесности и науки. Славится великолепным сливовым садом.

С. 449. Пока я копал… — Хайку сложено при посещении Банановой обители, сохранившегося в Эдо жилища Басе.

С. 452. Инкон-до — придел храма Меко-дзи в провинции Ясимаро. К хайку дана пометка: «Экспромт. 23. 3».

С. 457. Хэйан (ныне Киото) — сохранил с восьмого века до наших дней правильную планировку типа шахматной доски (заимствованную в свое время из танского Китая). Кварталы разделялись линиями, о которых и идет речь.

С. 460. Никка — ириршный парк и храмовый комплекс к северо-востоку от Эдо. Главный храм комплекса, Тосегу, посвященный памяти сегуна Токугата Иэясу, славится ажурной резьбой по дереву.

С. 463. Все сто летних дней… — Согласно трактовке японских комментаторов, хайку написано от лица монаха, взявшего на себя схиму — переписку сутр. Допустимо, однако, и более непосредственное толкование.

С. 466. Сага — пригород Киото.

С. 468. Миндэра — знаменитый буддийский храм на берегу озера Бива, близ Киото.

С. 469. Темный рыбий всплеск — пример заимствованного у Басе художественного приема, синестезии (замещение функций цвета и звука в образе).

С. 474. Пускают фейерверк… — Обычай устраивать летом праздники фейерверков существует во всех городах Японии, но особенно пышно проводятся такие праздники в приморских селеньях.

С. 475. Вальки по дворам — имеются в виду вальки для отбивки белья при стирке, традиционный образ японской и китайской поэзии.

С. 489. Курносая кукла — имеются в виду нарядные декоративные куклы хина, которые извлекаются из шкафов и выставляются на всеобщее обозрение только раз в году, к Празднику девочек (или Празднику Кукол) 3-го числа 3-го месяца.

С. 505. Асама — вулкан в центральной части о. Хонсю, к северу от Эдо.

С. 509. Бухта Сума — располагается неподалеку от г. Кобэ.

С. 518. Цветок-девица (оминаэси) — патриния. Цветок, популярный в японской классической поэзии благодаря своему прозвищу «девица».

С. 519. Тоба — замковый город в префектуре Миэ на о. Хонсю.

Стр. 533. Еса Бусон (1716–1783) — родился в деревне Кэма, провинции Сэттю. Подлинное имя его неизвестно. Есть основания предполагать, что он был сыном деревенского старосты. Рано осиротев, уехал в Эдо, где изучал поэзию и живопись. В 1751 году переселился в Киото. Много путешествовал по Японии, прожил три года в живописной местности Еса, в провинции Танго. Название этой местности и стало его прозвищем. Бусон — его поэтический псевдоним; как художник он был известен под именем Тесо. Бусон создал новую оригинальную школу в поэзии, имел множество учеников. Оставил большое поэтическое наследие.

Стр. 537. Отблески фонарика на рукаве Цуна. — Цуна — имя знаменитой гейши в Киото. Держа в руке небольшой фонарь, разодетая в шелка, гейша идет ночью по городской улице.

Стр. 544. Мино — соломенный плащ для зашиты от дождя.

На празднике кукол. — В Японии 3 марта для девочек устраивается «Праздник кукол» («Хипа-мацури»). В этот день детям показывают особые куклы: одеты они в старинные придворные костюмы, изображают микадо с супругой и его двор. Но у одной из кукол слишком короткий нос… Наверное, мама-кукла не тянула ее за нос, приговаривая по обычаю: «Нос, расти, расти скорей!»

Стр. 546. Вот из ящика вышли… — Стихотворение изображает чувства девочки. Раз в год вынимают из ящика пару кукол. Но разве можно их забыть?

Стр. 553. Небеса над Хэйанской столицей. — Хэйан — древнее название города Киото.

Стр. 554. Змея сразив мечом… — Стихотворение сочинено на тему древней легенды о том, как бог Сусаноо, изгнанный с небес за буйство, спустился на землю в стране Идзумо, победил восьмиглавого змея, который хотел пожрать прекрасную девушку, и взял его пленницу себе в жены.

Стр. 556. Чуть забрезжил рассвет. — В Китае и Японии для ловли рыбы (чаще всего форели) используют ручных бакланов.

Стр. 560. Уходят сразиться друг с другом… — Бродячие монахи часто становятся грабителями на больших дорогах.

Стр. 561. Статуя князя преисподней. — Князь Эмма (по-санскритски Яма) — божество индийского происхождения, верховный судья в царстве мертвых; изображается краснолицым демоном с торчащими изо рта клыками.