Была середина месяца хветродуя-младшого*, который горожане называют октябрином. Не середина даже, а почти начало — день святого Нонуса, защитника путешествующих. Именно поэтому жители Загоржи — маленькой горной деревушки — открыли ворота и впустили путника. Юноша был оборван, промок насквозь под проливным дождем, почти неспособен был связно говорить от усталости, но тем не менее крепко прижимал к себе какой-то завернутый в мешковину инструмент, похожий на шатту. Чужаков в Загорже не любили, но святого Нонуса лишний раз гневить не хотели, так что привели мальчишку в покосившийся домик деревенской ведьмы. Старуху Летцу в деревне побаивались, ее молчаливая и мрачная внучка Кела и вовсе была бесовским отродьем, но кто лучше бесов знает, что делать с чужаком?

Юношу положили на стол в горнице и низко поклонились, взглядами умоляя ведьму взять на себя заботу о путнике. Кто-то из крестьян догадался послать сына домой за кувшином масла, баклажкой молодого вина и полукружьем сыра. При виде подношения старуха смилостивилась и скупым кивком позволила оставить чужака у нее. Едва крестьяне удалились, Летца первым делом сунула нос в кувшин и флягу. Масло ее удовлетворило, а вино она обозвала кислятиной. Только потом при помощи внучки ведьма занялась бесчувственным путником.

Он был совсем юн и чересчур, кажется, изнежен. Кожа была гладкой, как у девушки, а руки никогда не знали холодной воды, ветра и работы. Кела, занявшаяся по молчаливому приказу бабки смешиванием лекарства, разглядывала путника со смесью стыда и зависти. А еще — с досадой, потому что чужак был красив, особенно в сравнении с любым из деревенских. Засмотревшись на постепенно открывающееся ее глазам мужское тело, Кела почти забыла про снадобье.

— Кончай глазеть, бесстыдница! — Летца потянулась за своей суковатой клюкой. — Ой, получишь у меня, девка!

Кела потупилась и принялась растирать в ступке травы с удвоенной силой, подгоняемая ворчанием старухи.

— Пользы от тебя никакой. Если бы тебя, как мать твою, хворь взяла, лучше б было!

Кела, много лет молча сносившая такие замечания, только вздохнула. Лекарство было готово, осталось только вскипятить порошок в воде. Пока она, отвернувшись к печи, помешивала варево, старая ведьма ловко переодела чужака в длинную грубо тканую рубаху и принялась смачивать ему виски и запястья пахучей жидкостью.

— К завтрему очнется, — важно сказала Летца, сощурясь оглядев бесчувственного путника. — Иди спать, Кела, дальше я сама.

Девушка привыкла к тому, что бабка выгоняет ее, собираясь колдовать. Старуха придумывала самые фантастичные доводы, но Кела подозревала, что Летца просто боится. Колдовство на самом деле было весьма невзрачным и прозаичным, и Кела вполне могла растрепать об этом в деревне.

Несмотря на ветхость, дом ведьмы был с довольно высокой надстройкой-чердаком, где у трубы на тюфяке спала Кела. Так она могла не мозолить лишний раз глаза бабке. На чердаке было темно, свет проникал только через щели в крыше. Наощупь разыскав лампу, Кела запалила ее и опустилась на тюфяк. Обычно она читала перед сном что-нибудь из душеспасительных книг, данных отцом Афонием, но сейчас так устала, что сил хватило только раздеться. И Кела уснула, как убитая.

Хветродуй-старшой* был месяцем дождливым и ветреным. Согнав овец и немногочисленных коров в хлевы, укрыв лозу дерюгой и соломой, загоржане попрятались по домам. Женщины пряли и ткали, а мужчины правили затупившиеся за лето косы, слетавшие с топорищ колуны и беззубые грабли. Кела, так же как и много лет подряд, занималась привычным делом, нить, не смотри ни на что, была тонкой и ровной. По мужу она не плакала, причин не было, но камень на душе лежал. Что-то во всем происходящем было странное, неправильное.

В ту ночь разыгралась последняя, должно быть, гроза. Кела отложила кудель, затушила лампу и пораньше легла спать. Ее разбудил жуткий грохот, словно молния угодила прямиком в крышу. Кела поспешно сбросила одеяло и увидела Григора. Он сидел на краю стола в той же одежде, в которой ушел на праздник в горы, только вышивка на рукавах и у ворота исчезла, словно ее смыло. Призрак не проявлял враждебности, сидел и болтал ногой в воздухе.

— Всякое дыхание славит господа, — осторожно шепнула Кела.

— И я хвалю, — согласился призрак.*

— Почему тебе на том свете не сидится?

— Неудобная могила, молодая жена, — усмехнулся Григор.

Кела, испугавшись, осенила себя крестным знамением, не произведшим особого впечатления на мертвеца.

— Вы здесь неискренние такие, — пожаловался он. — Обещали обогреть до весны, а сами загубили. И жена моя мне не рада.

Кела набрала полные горсти сушащегося на печи шиповника и расправила плечи.

— С чего мне радоваться? Меня насильно замуж выдали, да и добрым мужем ты не был.

Мертвец спрыгнул со стола и сделал несколько шагов к печи.

— Так никогда не поздно начать…

Кела швырнула в него горсть сморщенных ягод и зажмурилась. Когда она открыла глаза, мертвец пропал. До утра Кела тряслась на печи, при каждом шорохе крепче сжимая шиповник. Наутро оказалось, что четыре прогнившие половые доски заменены на новые. На следующую ночь мертвец подправил и побелил печь, после чего взялся за фундамент перекошенного дома. Перемены пугали Келу и вызывали пересуды в деревне. Все чаще, вполне справедливо, поговаривало о бесовщине.

На вторую неделю Кела не выдержала, слезла с печи, где обычно пряталась под одеялом, и велела призраку появиться. Григор, закатав рукава, стоял у окна со стамеской в руке. На лице был написан вежливый интерес.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Кела.

Мертвец широко улыбнулся.

— Я оставил молодую жену без поддержки. Я должен помочь.

— А что потом? Утащишь меня за собой?

Улыбка призрака сделалась невеселой.

— Мой теперешний дом тесноват для двоих.

И мертвец отвернулся, продолжив менять окно. За прошедшее время дом стал чище и аккуратнее, и Кела была почти благодарна мертвому мужу, но страх неизменно оказывался сильнее. Перед рассветом Григор насмешливо раскланялся, шагнул за порог и пропал.

Летца заявилась в дом наутро. Потопталась на новых половицах, ковырнула ногтем печь, после чего уселась на стол и достала свои кости.

— Бес к тебе ходит, Келушка, — сокрушалась старуха на разные лады, постукивая гадальными бабками.

На какое-то мгновение Келе показалось, что это — решение всех ее бед. Летца наверняка знает, как отвадить мертвого мужа. С другой стороны, он пока не пытался даже причинить ей вреда, более того, привел в порядок дом.

— О каких ты говоришь бесах, бабушка? — проговорила она наконец. — Если тебя удивляет порядок в доме, так это я сама. Долго ли умеючи?

Это был довольно грубый намек на те годы, которые Кела, как рабыня, трудилась для старой ведьмы. Летца его явно поняла и скривила губы.

— Не понимаешь, дура, когда тебе добра желают! Привечаешь в доме заложного упурка. Таким глупым бабам в деревне хуже ведьмы живется!

Замечания о том, как живут ведьмы, по крайней мере в Загорже, Кела оставила при себе. А бабку решительно выпроводила. Однако, что правда, то правда, в деревне ее стали дичиться еще больше, чем прежде. Даже отец Афоний, долгие годы отечески относящийся к Келе, теперь при ее появлении начинал истово креститься и читать молитву.

Мертвый Григор продолжал ходить по ночам, но больше не проявлялся. Его присутствие выдавал только тихий шорох, да выправленная наутро стена или переложенная печная труба. Причин этим посещениям Кела найти не могла, но предпочитала лишний раз не задумываться. Если случайный чужак под конец утащит ее за собой под землю, значит так тому и быть.

Хветродуй-старшой перевалил за половину, выпал первый снег. Детвора, радостно гомоня, играла в снежки на улице. Да и вообще, настроение в Загорже было приподнятое. Помолившись Апанасу-Заступнику (дли приличия) и возложив положенные требы Господину за околицей, загоржане отправились на первую зимнюю охоту. Наблюдая за ворожащей на удачу их след Летцей, Кела испытала почти отвращение и очень удивилась. Кажется, высокомерие и презрение городского чужака оказалось заразно.

Под вечер охотники не вернулись, и жители дервени заволновались. Несмотря на слабые простесты священника, бабы понесли за околицу подарки, а оставшиеся мужчины во главе со старостой, засели на совещание в овине. Ночью Кела спала беспокойно, даже опять привиделось маковое поле. И убедить себя, что это к дождю, не удалось. Ну какой дождь в конце хветродуя? Григор той ночью не пришел, что немного огорчило. Келе подумалось, что в его присутствии она почувствует себя в безопасности.

К утру охотники пришли, но выяснилось, что часть отряда заплутала в горных тропах. Заголосили матери и жены, отец Афоний скрылся в церкви, чтобы молить Господа о помощи рабам своим. Кела заперла дверь на крепкую железную щеколду. Загоржанские охотники часто терялись в горах, и это неизменно выливалось в полурелигиозный праздник, с беснующимися бабами и вусмерть пьяными мужиками. Келе еще подумалось, что она в чем-то равна односельчанам: она тоже потеряла в горах мужа. Вот ведь глупость!

Для надежности закрыв ставни, совсем недавно навешенные мертвецом, Кела села за прядение.

Старая Летца умерла накануне Рождества, как приставляются все ведьмы. Кела почти не испытала никакой потери, ничего не переменилось. Ее тут же сочли колдуньей, раз именно она — мало того, что внучка — оставалась с Летцей до последнего вздоха старухи. Теперь к Келе шли со всеми бедами, но дверь дома почти всегда оставалась заперта.

Злобник* выдался ненастный, бури не утихали неделями. Кела вышивала красными нитками по холстине, почти не выглядывая на улицу, или читала истрепанные, заученные наизусть однообразные жития. Третья седьмица злобника перевалила за середину. Келу разбудил громкий стук в дверь, крики и чьи-то визгливые причитания. Накинув поверх сорочки толстую вязАную шаль, Кела отодвинула засов и выглянула наружу, сразу же наткнувшись взглядом на беспокойные черные глазки старосты. После того, как его непутевого младшего сына сразил весьма неприятный и срамной недуг, Божка стал относиться к Келе с опаской и даже с некоторым уважением. Впрочем, это не заставило девушку снять порчу.

— Чего тебе, батюшка? — хмуро спросила Кела.

— Заботам твоим, матушка! Занесло окаянного в такой буран к нашей деревне. Уж ты обогрей путника.

Кела похолодела. Все это так неприятно напомнило осень. Она раскрыла, тем не менее, дверь пошире, позволяя внести завернутое в меха тело; его положили на стол, как когда-то Григора, а рядом опустилась с негромким стуком крынка и полголовы сыра. Кела молча указала односельчанам на дверь, громко щелкнула задвижкой и вернулась к столу. Незнакомец дышал хрипло, но довольно ровно. Освободив его от задубевшей на морозе овчины и нескольких подбитых мехом плащей, Кела вытащила из крепко стиснутых рук мужчины перевязАную бечевой стопку книг, и обхватила себя за плечи. Продолжать разоблачение чужака не хотелось: во-первых, он был мужчиной, а во-вторых — совершенно незнакомым.

— Ты ведешь себя, как все они! — громко укорила себя Кела.

Она принесла с чердака тюфяки и сделала у печки вполне сносную постель, обмыла закоченевшее тело незнакомца теплой водой, укутала его в одеяло и принялась за приготовление лекарства. При этом Кела не могла не разглядывать чужака, задаваясь вопросом, все ли городские так… необычны? И если да, то каковы же у них женщины?

Чужак походил на ангела, как его пишут на иконах — белокурый, с тонкими чертами лица. Если уж так, то Григор с его смоляными волосами и горбатым носом походил на самого дьявола. Отогнав прочь мысли о покойнике-муже, Кела смочила губы «ангела» отваром и занялась уборкой. Все вещи горожанина она убрала в сундук и вдруг сообразила, что среди них нет ни денег, ни документов; паспорта, который, говорят, есть у каждого городского. Неужели староста еще и обворовывает путешественников? Впрочем, эта догадка не особенно поразила Келу — откуда еще нищей деревне, где делают только кислое вино, раздобыть денег?

Кела захлопнула сундук, подлила в лампу масла и села за вышивку. Спать все равно было невозможно. Спустя полчаса чужак очнулся и едва слышным голосом попросил воды. Кела вздрогнула от непрошенных воспоминаний, с усилием отогнала их и кинулась выполнять просьбу. Ангел пил жадно, захлебываясь, кашляя. Кела мягко отняла у него ковшик, ласково увещевая. Нежно-серые глаза чужака уставились на нее непонимающе.

— Вы в безопасности, в тепле, — шепнула Кела. — Спите.

Город был слишком большим, и слишком шумным, и слишком сумасшедшим местом. Он напоминал весеннюю ярмарку, в Нижней деревне, только увеличенную стократ. Никому тут не было дела до бедно одетой молодой крестьянки во вдовьем платке. Ее попросту не замечали. Несмотря на позднее время фонари разгоняли темноту, и люди толпами ходили по улицам. Наконец Кела, осмелев, спросила дорогу к трактиру Лазора. На нее посмотрели с большим сомнением, и ответа Кела не дождалась ни в этот, ни в следующий раз. Третий прохожий предложил ей прогулку. Кела предпочла сбежать. Ночевать ей было негде, и она успела серьезно пожалеть об уходе Абеля. Наконец какая-то сердобольная старушка позволила Келе переночевать на кухне у очага.

Наутро Кела вновь отправилась на поиски. На этот раз она описывала Григора в надежде, что кто-то его узнает. Вновь безрезультатно. Зато она смогла разыскать трактир Лазора, вывеска которого изображала веселенький горшок, переполненный кашей. Кела потопталась на пороге, не решаясь зайти в опрятную, достаточно богато обставленную залу, где буфеты сверкали хрусталем и фаянсом, а над стойкой высилась целая батарея разноцветных бутылок. Трактир был пуст, только у камина сидел на корточках мужчина. Он поднялся на звук дверного колокольчика, пошатнулся и застыл. Келу смутило пристальное внимание.

— Зельда? — тихо шепнул мужчина.

— Простите, господин?

— Зельда из Загоржи? — мужчина затряс головой. — Нет, этого не может быть. Ей бы было уже лет сорок. Кто ты, дитя, и что привело тебя в Ланг?

— Меня зовут Кела, — ошеломленно ответила девушка. — Я действительно из Загоржи. Ищу в Ланге родственников покойного мужа. Один друг посоветовал мне ваш трактир.

Мужчина усадил ее за стол, принес молока, хлеба и сыра, и почти умоляюще спросил:

— Раз ты из Загоржи, ты знаешь Зельду, дочь старой ведьмы Летцы?

Кела едва не поперхнулась молоком.

— Она умерла много лет назад.

— Ты уверена?

— Да, — кивнула Кела. — Уверена. Это моя мать.

Мужчина изучал ее долгим, каким-то странным взглядом, а потом рухнул на колени:

— Дочка!

Кела вскочила со стула в испуге.

— Что ты, Кела, не бойся! Я — твой отец.

— Мой отец пропал в горах еще до моего рождения, — возразила Кела.

— Так и случилось бы, но ваш горный дух спас и вывел меня. Меня зовут Матеуш Лазор, и я — твой отец.

Кела медленно опустилась на стул, не в силах больше стоять.

— Ты так похожа на свою мать, — грустно улыбнулся Матеуш. — От чего она умерла?

— Был мор. Я плохо помню, господин…

— Матеуш, зови меня хотя бы так! — взмолился Лазор. — Господин! Ты сделал меня трижды счастливым! Моя дочь! Ты, наверное, устала? Пойдем, я устрою тебя, а потом познакомлю с женой. Она тебе понравиться.

Матеуш Лазор проводил Келу в маленькую светлую комнату, которая разительно отличалась от ее дома в деревне. Посредине стояла широкая кровать, накрытая лимонно-желтым покрывалом. На окне в расписном горшке цвела, несмотря на раннюю весну, красная роза, насмехаясь над обычаями природы. Кела замерла, боясь войти в эту чистую, прекрасную комнату, обшитую светлыми сосновыми досками и ситцем.

— Устраивайся, девочка моя. Может быть ты хочешь отдохнуть? Просто спустись потом на кухню, я познакомлю тебя с Аной и Мари.

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Кела опустила мешок у порога и осторожно, стараясь не задевать красивые городские вещи, подошла к окну.

С того дня жизнь Келы стала невыносимой. Ана разом превратилась в злую мачеху из сказки. Мари, также смертельно обиженная на «сестру-предательницу» стала обращаться с ней, как со служанкой. Один Матеуш не заметил перемен, но он был не самым наблюдательным человеком.

Избавиться от Келы стало заветной мечтой Анны, но просто так прогнать девчонку из мужниного дома возможности не было. Матеуш отказывался верить рассказам о том, что его чудесно обретенная дочь — самозванка. Но появление в Ланге королевского посланца натолкнуло Анну на разные весьма хитрые идеи.

Аугустус Петер славился своими причудами. Он велел собирать по всей стране диковинки и свозить их в столицу. Так что, повстречавшись вроде бы случайно с посланником, Ана начала громко рассказывать подруге.

— На падчерицу свою не нарадуюсь! До чего работящая! И, представь, из соломы умеет золото прясть!

Жестокость тоже была известной чертой короля, и Ана Лазор возлагала на нее определенные надежды.

Посланник пришел в трактир в тот же вечер, сунул Матеушу под нос бумагу с королевской печатью и сухо велел Келе собираться. Ничего не понимая, Кела тем не менее собрала свою дорожную сумку, поблагодарила Лазоров и покорно села в карету.

Путь до столица занял всего три дня, но полюбоваться окрестностями и городом Кела не смогла из-за плотно закрытых окон экипажа. Он больше всего походил на тюремную повозку. Да и когда они достигли дворца, Келу взяли под стражу три дюжих гвардейца.

Король встретил новую диковинку во время завтрака. Поддернув широкие рукава парчового халата, он щипал булочку и читал свежие донесения. Подняв на Келу ярко-голубые глаза, он строго спросил:

— Ты действительно умеешь прясть из соломы золото, подданная?

У Келы чуть не подкосились ноги. Все предыдущие беды показались ей мелочами по сравнению с королем и его капризом. Дожевав булочку Аугустус Петер вымыл руки в миске, полной розовых лепестков и, подойдя совсем близко, взялся благоухающими пальцами за подбородок девушки.

— Мы дадим тебе прялку и солому. В донесении сказано, что ты за ночь перепряла целую ригу соломы. Мы не знаем, что такое «рига», но едва ли она больше комнаты в северной башне. Если завтра на месте соломы окажется золото, мы наградим тебя. Если же нет — тебе отрубят голову.

Король удалился в спальню, кажется, сразу позабыв про диковинную пряху. Келу же отвели в башню и заперли в комнате, полной соломы. Посредине стояла небольшая самопрялка*; Кела и не знала, как подступиться к такой. Сев на пол, она уронила лицо в ладони. Стоило покидать родную деревню, чтобы погибнуть от руки королевского палача.

Она не плакала, потому что не любила плакать. Просто сидела молча, уставившись в пол.

— Вижу, у тебя неприятности, — насмешливо сказал незнакомый голос.

На подоконнике, болтая короткими ножками, сидел гном, как его любят изображать на подарочных картинках, только очень безобразный.

— Я мог бы спрясть для тебя эту солому, — продолжил гном с ухмылкой. — За умеренную плату, конечно.

Кела, в последнее время свыкшаяся с мыслью, что все неприятности достаются именно ей, выпрямилась и гордо вздернула подбородок.

— И чего же ты хочешь?

Гном задумался, даже перестал болтать ногами.

— Твоего первенца, — выдал он наконец. — Жизнь за жизнь. По-моему это справедливо.

Кела с трудом могла представить себе, что у нее когда-нибудь будет ребенок, тем более, что муж был мертв, а Абель куда-то ушел.

— Я согласна, — сказала она.

Гном спрыгнул с подоконника, прицепился тюк соломы вместо кудели и нажал на педаль. Колесо крутилось, жесткая золотистая солома превращалась в нить чистого золота, а Кела тщетно пыталась понять, как же это выходит. Сухие стебли травы, касаясь необычно тонких пальцев гнома, превращались в сверкающий металл. Вскоре Келе наскучило наблюдать, и она отошла к окну.

На горизонте высились горы — необычайно лиловые, полускрытые дымкой. Келе подумалось, что не стоило их покидать. Лучше и вправду было остаться дома и до самой смерти не выходить за огород Загоржы.

Прялка стрекотала, и гном напевал смутно знакомую мелодию. Но когда Кела обернулась, никого уже не нашла, только прялку и клубки золотых нитей.

На рассвете появился слуга, в изумлении оглядел полную золота комнату и поспешно скрылся. Спустя несколько минут появился Аугустус Петер в ночной сорочке и колпаке, следом бежал сухонький камердинер с парчовым халатом. Король внимательно изучил клубок, велел слуге и камердинеру попробовать его на зубок и широко улыбнулся.

— Это чудо! Это просто чудо! Как же тебя зовут, дитя?

— Кела, господин, — опустив глаза в пол тихо ответила Кела.

— Ты должна звать нас «сир», — мягко укорил король. — И кланяться. А, ладно! Джоссон, отведи эту горянку к Августе, пускай оденет и накормит девочку. А вечером отведи ее в южную башню. Пускай напрядет еще золота.

У Келы сердце рухнуло в пятки. Выходит, что ночная сделка с безобразным гномом была зря. Совершенно безвольная, она позволила отвести себя лестницами и коридорами в пышно обставленные покои. Сначала показалось, что они пусты, но потом Кела смогла разглядеть седую стройную даму, которая из-за зеленого наряда почти сливалась с обивкой дивана. Несмотря на ранее время, дама уже была полностью одета в пышное, но довольно строгое платье, отделанное кружевом. Увидев слугу, дама отложила перо и лист пергамена, поднялась необычайно легко и грациозно для женщины преклонных лет и подошла к Келе.

— Бедное дитя! Можешь идти, Джоссон, я позабочусь о девочке.

Сделав Келе знак следовать за собой, дама прошествовала в одну из дверей, в комнату полную нарядов, зеркал, всевозможных драгоценностей, ароматных баночек и флаконов.

— Как тебя зовут, детка? — спросила дама, присаживаясь на один из пуифков. — Да ты садись!

— Кела, — тихо ответила Кела, садясь.

— А я — Августа вон Бронниц, но лучше, если ты будешь звать меня просто Августой, — баронесса лукаво подмигнула. — Ты действительно умеешь прясть из соломы золото?

Кела порозовела.

— Можешь не отвечать, — махнула рукой Августа. Это, в конце-концов, твоя тайна. Так, сейчас я найду тебе какое-нибудь пристойное платье. Хотя, у тебя такая стройная тонкая фигура, что, конечно, нужно шить отдельно. К счастью, я — худая старуха.

И Августа вновь очаровательно подмигнула. Она нашла для Келы простое светло-серое платье и позволила перевязать волосы белой траурной лентой. Время до вечера было проведено в обществе баронессы-поэтессы, женщины и впрямь неординарной и мудрой. На закате Келу вновь отвели в башню.

Эта комната была раза в полтора больше вчерашней, соломы, естественно, тоже прибавилось. Кела подошла к окну, но из южной башни гор видно не было, только город, обведенный изгибом ярко-синей даже в сумерках реки.

— Ну что, помочь тебе еще разок? — насмешливо спросил гном.

Кела обернулась. Он сидел за прялкой, постукивая аккуратными ногтями по колесу.

— И что ты потребуешь?

— А, не бери в голову: твоего второго ребенка. Свободу за свободу.

Кела рассудила, что раз уж на первенца у нее надежды нет, так на второго ребенка — тем более. Она согласилась. Гном вновь нацепил сено на прялку и надавил педаль. Очень скоро Келе надоело наблюдать за работающим гномом, она отвернулась и увлеклась суетой столицы. С высоты башни горожане казались никогда не знающими покоя муравьями. Столица спала даже глубокой ночью.

К рассвету гном перепрял солому и исчез, не прощаясь. Кела так и не смогла узнать мелодию, которую он напевал. Появился король, повертел в руках мотки золотых нитей и внимательно оглядел Келу с головы до ног.

— Мы приняли решение. Если ты напрядешь нам еще золота, мы женимся на тебе. Если же нет — тебе отрубят голову.

Кела открыла рот, чтобы отказаться, но Аугустус Петер заметил, что с королями не спорят. Келу опять отвели к баронессе Августе, занятой весьма прозаическим для придворной дамы делом — она вязала. Увидев несчастное лицо Келы, Августа усадила девушку на диван и велела рассказывать.

— Не понимаю, почему это женщины так любят роскошных подлецов, — вздохнула баронесса, когда Кела закончила свой рассказ.

— О ком вы? Я не люблю короля, госпожа, я едва его знаю!

— Да при чем тут Петер?! — Августа презрительно фыркнула. — Я о Григоре твоем!

— И вовсе я не… — Кела насупилась. — Так или иначе, завтра я или умру, или стану королевой.

— Петер не так уж плох, дитя мое, — Августа печально улыбнулась. — Конечно, отец его был несравненно лучшим человеком и королем, но и Петер далеко не худший вариант. В руках умной женщины он будет весьма и весьма удобен. Так или иначе, Кела, умирать тебе еще слишком рано. Уж лучше стать королевой.

— А как же требования этого карлика? — нахмурилась Кела.

— Ну, всегда же можно что-нибудь придумать, — мягко успокоила ее баронесса.

Обязанностей у королевы оказалось немного, к томе же Аугустус Петер стыдился своей медноволосой неотесанной жены-горянки. Дни Кела проводила в зеленых и медовых комнатах баронессы Августы, а ночами сидела на подоконнике окна, выходящего на север, не взирая на погоду. Король почти не обращал на нее внимания, но это было и к лучшему. Только узнав, что ждет ребенка, Кела потеряла самообладание и впала в отчаянье. Прибежав к Августе, она упала на один из диванов и разрыдалась в подушку. Баронесса медленно отложила перо.

— Полно, Кела. Ваше величество, прекратите!

Кела села, утирая слезы, и внятно напомнила своей подруге о данном гному обещании.

— Всегда можно что-нибудь придумать, дитя мое. Знаешь, как делали в сказках?

— О да! — фыркнула Кела. — Меняли детей. Королевского сына прятали у каких-нибудь рыбаков, а рыбацкого воспитывали во дворце. Неужели ты думаешь, что я не буду любить выращенного мной ребенка, как родного?

— Я пошутила, — мягко заметила Августа. — До того часа, когда тебе придется расплачиваться, еще долго. Не порти цвет лица раньше времени, ты все-таки королева. Послушай лучше:

Капли солнца, немного света

Проникает сквозь щели в крыше.

Гомон птиц, окончанье лета,

Запах трав дики знаком свыше.

Ну, и еще там пара строф…

— Мило, — безразлично ответила Кела.

Августа махнула рукой, оставив попытки развеселить юную королеву.

Узнав о беременности жены, король окружил ее заботой. Стоило Келе пожелать чего-либо, и она тут же это получала. При этом отношение Петера не стало теплее. Кела ощущала себя курицей, высиживающей яйцо райской птицы.

Наследник и его сестра-близнец родились весной, когда уже появились первые цветы. Сначала мальчик, названный в честь деда Максимилианом, и на пять минут позже девочка, почти не заинтересовавшая короля. Кела осмелилась назвать ее Келой, как звали мать, которую королева почти не помнила.

Кела обставила комнату в северной башке светлой мебелью, украсила цветами и часто укачивала там детей в колыбели, любуясь горами. Король поощрял причуды жены, хотя и приставил к наследнику охрану.

Наступило лето, в королевском саду расцвели розовые и бордовые пионы. Пышный букет этих цветов ярким пятном выделялся на фоне старинного гобелена, изображавшего охоту на единорога. Кела неспешно качала колыбели, вышивая расцвеченные лиловой дымкой вереска горы. Нагнувшись, чтобы вытащить из корзины нитки, Кела ухватила за медный клубок, припрятанный среди гаруса. Кела в раздражении отбросила клубок в сторону, и тот, как и в прошлый раз, осел на пол ворохом диковинной ткани. Кела подняла широкий длинный кушак, расшитый рельефным замысловатым узором в тон ткани. Вещь была поистине царская, хотя совсем не вязалась с нежно-голубым платьем королевы.

— Я рад, что ты так беспечна, королева, — фыркнул знакомый до омерзения голос за спиной.

Кела обернулась, едва не уронив кушак. Гном, еще более безобразный, чем раньше, сидел в колыбели келиного сына и раскачивал ее.

— Я пришел за тем, что мне причитается. Сначала я заберу Максимилиана, — гном ткнул тонким пальцем в мальчика. — Потом Зельду. Ну, о женихе ее я уж сам позабочусь, позднее.

Кела без сил рухнула в кресло.

— Я… я не ждала тебя так рано…

— Прошел ровно го с нашей последней встречи, королева, зачем же мне еще ждать? — усмехнулся гном.

— Может быть ты возьмешь что-то другое вместо моего сына.

Гном разразился фырканьем и полусмехом-полукашлем.

— Боишься гнева своего супруга, королева? Что же ты можешь предложить мне взамен, интересно?

Кела помяла в пальцах кушак, после чего протянула его гному.

— Ну и зачем мне это? — пожал плечами гном. — Обыкновенный пояс.

— Этот кушак соткан из моих волос. Он не такой уж обыкновенный.

Гном задумался, потом протянул руку и подцепил вышитую ткань.

— Хорошо, будем считать, что сына ты выкупила. Но не надейся, что с дочерью будет так же легко. Впрочем, ты мне нравишься… Я приду через неделю, и ты попытаешься угадать мое имя. Угадаешь, я исчезну навсегда. Не угадаешь, и я приду в последний день лета, а потом в день последних костров. Если же за три раза ты не сможешь сказать, как меня зовут, не обессудь, я заберу малышку Зельду с собой.

Он завернулся в кушак и пропал. Кела позвала кормилицу, оставила детей на ее попечение и побежала к Августе.

Баронесса, естественно, была занята — привычно скрипела пером по пергамену. Однако, увидев взволнованную королеву, она отложила недописанное стихотворение.

— Имя? — переспросила Августа, когда Кела рассказала ей о новых условиях гнома. — И у тебя уже есть какие-нибудь идеи?

Кела покачала головой.

— Я, конечно, слышала множество имен, но не берусь сказать, как могут звать это чудовище.

— В святцы можно даже не заглядывать… — Августа закусила кончик пера. — Вот что, девочка моя. Садись и пиши все имена, которые только можешь вспомнить.

Всю следующую неделю Кела и баронесса собирали имена. Король смотрел на это с легким недоумением, но снисходительно, и даже сам подсказал парочку. В положенный срок Кела поднялась на башню и на закате встретилась с гномом. Устроившись на спинке массивного дубового кресла, он сцепил свои похожие на ножки паука-сенокосца пальцы на колене и ухмыльнулся. Кела срывающимся голосом начала называть имена. К полуночи список закончился, а нужное так и не было найдено. Гном спрыгнул на пол, шутливо поклонился и исчез.

Кела принялась за новые поиски. Она и не подозревала, что в мире существует такое количество имен, да еще и престранных порой. Списки составили уже несколько томов, а у королевы по-прежнему не было никакой уверенности в успехе. Все лето она старалась не отходить далеко от малютки Зельды. Угроза потерять ее сделала девочку самым дорогим для Келы существом. Королева укачивала дочь, напевая мелодию, услышанную у гнома, и еще когда-то раньше. Слова появились не сразу, и Кела вполне допускала, что сама выдумала их.

пела она.

Лето подходило к концу. Последний день выдался дождливым. Кела поднялась на башню со свитками и книгами и замерла у окна. Гор не было видно за пеленой воды, и Кела лишилась последней поддержки. Царапая ногтем камень стены, она замурлыкала странный мотив, силясь успокоиться.

Кела преувеличенно спокойно в кресло и открыла первую книгу. На этот раз чтение имен заняло всю ночь. Гном сидел на низеньком табурете, щелкая пальцами и отрицательно мотая головой на каждое новое имя. К рассвету Кела охрипла и почти поддалась панике.

— У тебе осталась последняя попытка, — напомнил гном, прежде, чем исчезнуть.

Кела осталась в комнате одна. Некоторое время она, как безумная, раскачивалась в кресле, мыча проклятую песню, но вскоре уснула, совершенно вымотавшись. В тот же день королева слегла с горячкой, но и вбреду пыталась найти имя гнома. Баронесса Августа не отходила от своей юной подопечной. Король уже успел позабыть о жене-крестьянке, и новость о ее тяжелой болезни не слишком его взволновала. Тем не менее, Аугустус Петер прислал к жене целую армию медиков и аптекарей. Все ученые мужи в один голос заявили, что корень болезни ее величества — разлитие в организме дурных соков, которые породили сначала черную меланхолию, а затем и горячку. По крайней мере в случае с меланхолией они были правы.

Однажды ненастной ночью Келе в бреду привиделся Григор. Тонкий и смуглый, он был одет во все черное и перепоясан ярко-синим кушаком. В левом ухе покачивался сгустком солнца янтарь. Вид у покойника был почему-то виноватый. Присев на край постели, он опустил приятно прохладную узкую ладонь на лоб королевы.

— Понимаешь, Кела, есть законы, и все мы должны им следовать. Только тогда мир будет крутиться, а сезоны сменять друг друга.

Кела не поняла, что он имеет в виду, поэтому спросила о другом.

— Ты знаешь песню про яблоневые сады?

— Да, ее сочинил Господин и часто поет, гуляя по горам.

— Что там дальше после строфы про облака?

Григор неожиданно тепло улыбнулся и запел тихим, мягким голосом:

Кела задремала под эту тихую, успокаивающую песню. Допев, Григор склонился, поцеловал ее и шепнул:

— Болезнь больше не будет мучить тебя.

Правда ли приходил покойный муж, или это был только странный сон, Кела сказать не могла, но уже наутро королеве стало лучше, а через два дня она и вовсе встала с постели. Время шло, и нужно было разыскать единственно нужное имя как можно скорее. Тогда Кела решила порасспрашивать посланцев, которых Аугустус Петер отправлял в разные конца королевства на поиски диковин.

Айванн — любимец короля — вернулся из родных краев Келы, и Аугустус Петер пригласил жену послушать новости. Пусть он и не любил свою королеву, но относился к ней, как ко всякой диковине, с уважением. Кела устроилась в кресле с вышивкой — букет васильков и тубероз, перевитых лентой. Король, как обычно до полудня в халате, развалился на диване, поглаживая по ушам одну из своих любимых охотничьих собак. Айванн поклонился, получил позволение сесть на скамеечку для ног и начал свой рассказ.

— Поиски новых сокровищ для вашего величества привели меня в маленькую горную деревушку под названием «Загоржа». Уклад там бедный, и жители отличаются на редкость скверным характером. Впрочем, их можно понять — этот год выдался неурожайным. С великой неохотой загоржане приняли меня у себя поселили в покосившемся домишке на отшибе. И, слыхано ли, ваше величество, попытались женить на одной из своих девиц!

Кела резко вскинула голову и встретилась с холодным взглядом посланца, и сразу же предпочла сосредоточиться на вышивке.

— Я, конечно же, отказался, ваше величество. Тогда подлые крестьяне сказали, что проведут меня через перевал на безопасную дорогу. Но едва мы дошли до одного из перекрестков, они кинулись на меня, желая, — слыхано ли?! — принести в жертву какому-то Господину горных дорог, чтобы я обеспечивал им безопасный проход через горы!

Кела, вскрикнув, уронила вышивку. Слишком узнаваем был рассказ. Кела ощутила жгучее желание собственными руками удавить старосту и старую ведьму Летцу. Значит они и Матеуша Лазора хотели превратить в жертву хозяину Гор!

Айван несколько неверно истолковал бледность и возмущение королевы и успокаивающе повел рукой.

— Нет нужды тревожиться за меня, моя королева, я жив и перед вами.

— И как же ты выпутался, плут? — поинтересовался король.

— А вот это-то как раз и чудеса, сир! Едва разбойники бросились на меня, началась гроза, и эти трусы-деревенщины бросились врассыпную. А из воздуха на их месте, я не вру, ваше величество, появился гном, и до того безобразный! Единственно, кушак у него был необычайный, как волосы ее величества королевы.

Кела непроизвольно подняла руку к волосам.

— Гном проводил меня через горы и велел кланяться вашему величеству.

— Так и велел? — недоверчиво ухмыльнулся король.

— Он точно так сказал, — Айванн выпрямился и немного изменился в лице, став строже. — «Передайте Аугустусу Петеру привет от Румпельштильцкина. От Хозяина — Хозяину». Вот его точные слова.

— Румпель-шумпель! Ну и имечко! — расхохотался король.

Горы ничуть не изменились за два года. Кела оставила коня в Ланге и пошла пешком им навстречу. Путь через перевал был опасен из-за частых дождей, но, вероятно, какая-то сила хранила Келы. Выйдя на горную тропу, она уронила клубок и пошла за ним, куда бы тому ни вздумалось катиться. Стемнело, но нити ярко светились в темноте, помогая найти дорогу.

Клубок замер на плоской вершине одного из самых высоких взгорий перед маленькой фигурой. Гном стоял, скрестив руки на груди, и четким черным силуэтом выделялся на лимонно-сером небе сумерек.

— С чем пожаловала, королева? — хмуро спросил он.

— Вернуть тебе долг, Румпельштильцкин, и попросить об услуге, — ответила Кела.

— Гляди-ка, выговорила! — хмыкнул Румпельштильцкин. — Что ж, уговор дороже денег. Я не трону твою дочь. А что за услуга тебе нужна? И что ты можешь мне за нее предложить, если уж на то пошло?

— Я хочу освободить душу своего мужа Григора. Отведи меня к Господину горных дорог, и получишь все, что пожелаешь.

Румпельштильцкин вдруг вырос, своею темною фигурой почти полностью скрыв небо.

— А ты не побоишься, королева?

— Нет! — твердо сказала Кела, хотя вовсе не была уверена в своих словах.

Румпельштильцкин свистом подозвал зверя, больше похожего на грозовую тучу, чем на лошадь, и вскочил в седло. Келе пришлось сесть позади и вцепиться в пахнущий разнотравьем плащ духа. Началась дикая скачка-полет. Чудовищная лошадь касалась вершин гор кончиками копыт и гривой смазывала с неба облака. Спустя полчаса Румпельштильцкин полуобернулся и спросил:

— Страшно? Я могу остановить ночь, и ты вернешься в столицу, королева.

Кела уняла дрожь и постаралась как можно тверже сказать:

— Я хочу освободить душу Григора.

Скачка продолжилась. Ночь нырнула в ущелье, окунувшись в туман. Он клочьями повис на гриве лошади, на длинных волосах Румпельштильцкина, залепил лицо Келе. Ей стало страшно, по-настоящему страшно, что она заблудится в этом сумраке и станет одной из душ, сопровождающих Господина.

Румпельштильцкин вновь обернулся к Келе.

— Страшно?

— Нет! — в голосе женщины послышалась паника, но она взяла себя в руки. — Помоги мне освободить душу мужа.

— Зачем тебе спасать человека, которому тебя отдали насильно, и от которого ты ничего доброго не видела? — удивился Румпельштильцкин.

— Не знаю, — почти честно соврала Кела.

— Что ж…

Ночь вновь взмыла вверх и через мгновение обрела под ногами твердую почву. Тишину разорвал дробный стук копыт по каменной дороге. Кела сильнее вцепилась в плащ сидящего впереди гнома. Ночь провезла их всеми потайными тропами. Иногда казалось, что следом скачут прозрачные тени чудовищной свитой мертвецов.

— Хватит, Господин! — взмолилась Кела, когда лошадь начала новый полет по кромке горизонта. — Хватит! Возьми, что пожелаешь, но прекрати скачку!

Ночь замерла на вершине горы. Кела мешком упала на землю, Румпельштильцкин грациозно спешился и простым движением руки отправил лошадь прочь. Над вершинами гор показалось солнце, и небо сделалось розовым.

Господин горных дорог — чернильный силуэт на фоне светлеющего неба — склонил голову к плечу. Кела с трудом поднялась на ноги и принялась приводить в порядок платье. Господин терпеливо ждал, не обращая внимания на поднимающееся солнце.

— Наш с Григором брак был заключен против нашей воли, — тихо сказала Кела. — Мы никогда не были просто добры друг к другу. Но он единственный, кто… я люблю его. Вот. И поэтому, Румпельштильцкин, именем твоим заклинаю, настоящим обликом твоим заклинаю, Господин, отпусти душу моего мужа; помоги мне найти его тело и захоронить. Ты получишь все, что пожелаешь.

Она гордо выпрямилась.

— Ты согласишься оставить королевский дворец и поселиться в диких горах? — спросил Господин.

— Да, — кивнула Кела.

— Ты оставишь мир людей, чтобы нестись над горами с сонмом духов? — в голосе Румпельштильцкина на секунду прозвучали нотки волнения.

— Да, не задумываясь, — ответила Кела.

— И ты простишь меня? — спросил Григор.

Кела отступила на шаг, не веря своим глазам. Григор стоял перед ней, совсем такой, как в ее недавнем бреду, вертя в длинных, тонких, похожих на паучьи лапки пальцах медноцветный клубок. Вид у Господина был смущенный.

— Мне не нужны никакие жертвы, мне нужно, только, чтобы идущие по моим горам люди соблюдали законы, — Григор, или Господин, или Румпельштильцкин мрачно покачал головой. — Я много раз слышал, что жители Загоржи не чтят законы гостеприимства и губят путешественников. Тогда я принял облик человека и пришел в деревню. Я не знал ничего о тебе, Кела, а если бы знал, никогда не причинил бы столько боли.

— О да! — фыркнула Кела. — Уж не ты ли был белобрысым школяром Абелем?

Григор отвел глаза.

— А что за спектакль с гномом?

— Значит, не простишь… — Господин выронил клубок и не щурясь посмотрел на солнце.

— Я дам тебе время искупить свою вину, — улыбнулась Кела и обняла мужа.