Когда в 1811 году юный Пушкин впервые увидел Петербург, над северной столицей стоял шум от сердитых молотов каменотесов и веселых плотничьих топоров. С длинных барж выгружали на берег бревна и гранитные глыбы. Скрипучие телеги везли кирпич…

Город строился и разрастался.

Все ширилось кольцо невзрачных окраинных строений: фабрик, амбаров, складов, наскоро сколоченных бараков.

И все наряднее становился центр столицы. Первые десятилетия XIX века — время, когда грандиозные петербургские ансамбли обретали свой завершенный вид. При жизни Пушкина окончательно сложился тот парадный, величественный облик северной столицы, который поэт увековечил в «Медном всаднике»:

Темного леса в центре города Пушкин уже не застал, но он видел болотистые луга, на которых паслись коровы, видел огороды и поросшие травой пустыри. На его глазах здесь поднимались дворцы и башни. Пушкин оказался свидетелем того, как удивительно быстро преображался город. Возвращаясь сюда после долгих перерывов, он тем острее мог заметить стремительность перемен. Целые кварталы города исчезали — для него это происходило как бы мгновенно, — и на их месте возникали новые. Изменения эти становились частью его собственной жизни.

Он ощущал архитектурные громады как затвердевшее, увековеченное время, и враждебность этой гордой незыблемости бренному людскому существованию чудилась ему порою в монументальных петербургских строениях. Так, рассказывая в поэме «Домик в Коломне» о незаметных жителях столицы — вдове-чиновнице и ее дочери, — Пушкин упоминает и о судьбе их смиренной лачужки, уступившей место куда более обширному и внушительному сооружению:

Благодаря описаниям и многим изображениям города, оставленным современниками, можно довольно точно определить, как выглядела и как существенно менялась панорама Петербурга.

Окинем взглядом этот постепенно преображавшийся ландшафт и отметим те примечательные строения, которые появились в городе на глазах Пушкина. Вообразим себя в Петербурге середины 1830-х годов.

Как ни велик был град Петров, но с относительно невысокой смотровой площадки посреди столицы — с верхней террасы башни Адмиралтейства — открывалась вся картина города, вплоть до дальних его окраин.

Само здание Адмиралтейства — топографический центр столицы — после перестройки его в 1806–1823 годах стало и архитектурной сердцевиной Петербурга. Зодчий А. Д. Захаров счастливо нашел формулу, соединившую заветы уходящего века и стремления нового. Здесь впервые воплотились те грандиозные великодержавные идеи, что были потом развиты в классических столичных ансамблях и стали неразрывны с понятием «петербургская архитектура»: настежь распахнутые просторы Невы и парадных площадей, спорящая с ними бесконечная гладь мощных стен с уходящими вдаль рядами окон. Шеренги стройных белых колонн. Дерзко вычерченные пролеты огромных арок. И всегда во всем — математическая точность, ясность, соразмерность.

Стоя на восточной террасе адмиралтейской башни, наблюдатель прежде всего видел Дворцовую площадь. До конца 1810-х годов всю ее сторону, противоположную Зимнему дворцу, занимал ряд разноликих домов. В 1820-е годы их сменило широко развернувшееся здание Главного штаба. Оно вырастало на глазах Пушкина. Строил его архитектор Карл Росси. Художественные идеи, предложенные Захаровым, он применил с блестящим искусством.

В 1834 году по проекту архитектора Огюста Монферрана в центре площади воздвигли Александровскую колонну — цельный гранитный столб с фигурой ангела на вершине. Высота памятника — 47,5 метра. Тогда это было самое грандиозное в мире сооружение такого рода: выше колонны Траяна в Риме, выше Вандомской колонны в Париже.

Восточную сторону площади занимало длинное двухэтажное здание Экзерциргауза, к которому примыкал большой двор, обнесенный невысокой оградой. В ненастную погоду в Экзерциргаузе обучали солдат строевым движениям — «экзерцициям». Примечательно, что здание это располагалось подле самого царского дворца.

Выше по Неве, соединенное с Дворцовой площадью Миллионной улицей, открывалось Марсово поле (Царицын луг) — широкое и пустынное. По обеим сторонам его поднимались здания Мраморного дворца и Михайловского (Инженерного) замка. В пушкинское время и эта площадь получила свое архитектурное завершение, когда в конце 1810-х годов по проекту В. П. Стасова здесь было построено здание Павловских казарм. Узкая лента Лебяжьей канавки отделяла Царицын луг от старинного Летнего сада.

Далее на берегу Невы возвышался пятиглавый собор Смольного монастыря. По соседству с ним располагалось здание Смольного института.

Район города, примыкавший к Смольному, — самую высокую часть города — в просторечии именовали Песками: из-за редкого для столицы сухого песчаного грунта.

За Смольным, на правом берегу Невы, среди лугов и перелесков виднелись избы охтинских селений.

Взглянув в другую сторону — вниз по течению Невы, — наблюдатель видел перед западным фасадом Адмиралтейства огромную Петровскую (или Сенатскую) площадь с памятником Петру и соседнюю с нею Исаакиевскую площадь.

Обе площади были перегорожены заборами, завалены глыбами гранита, бревнами, досками, заставлены избами и сараями. С 1818 года здесь на месте небольшой старой церкви начали строить по проекту О. Монферрана новый Исаакиевский собор. К 1830-м годам собор уже поднимался на границе двух площадей исполинской рощей гранитных стволов. «Вчера поднята, в присутствии высочайших особ, последняя гранитная колонна Исаакиевского собора, — сообщал в августе 1830 года хроникер газеты „Северная пчела“. — Исполинские столпы сии, и отдельно стоящие, производят очаровательное действие: что будет, когда выведены будут позади их стены! Живя на сей площади и глядя ежечасно на сии колонны, я попривык к этой картине, но не могу удержаться от изумления, когда человек подойдет к базе — тут, в соразмерности с ростом человеческим, является грозное и спокойное величие сих столпов. Начинают возвышаться и стены собора…» В одном из временных деревянных домиков, стоявших возле строящегося Исаакия, любопытствующие могли увидеть тщательно исполненную модель будущего собора.

Пушкин имел возможность наблюдать за строительством храма в течение восемнадцати лет.

На стыке трех площадей — Петровской, Исаакиевской и Адмиралтейской — в конце 1810-х годов Монферран построил роскошный особняк по заказу князя А. Я. Лобанова-Ростовского, тот самый дом «на площади Петровой», который Пушкин упомянул в «Медном всаднике»:

За Исаакиевской площадью виднелись отрезок Мойки и Большая Морская улица с пожарной каланчой. Западнее, там, где позже был разбит Конногвардейский бульвар, блестела лента Адмиралтейского канала. От его набережной и до Невы вдоль Сенатской площади поднялись новые здания Сената и Синода, построенные в 1829–1834 годах по проекту К. И. Росси. Под соединившей их мощной аркой начиналась Галерная улица.

Возвращая взор к подножию башни Адмиралтейства, наблюдатель видел начало Невского проспекта. К 1830-м годам обе стороны главной улицы Петербурга — от Дворцовой площади до Фонтанки — постепенно застроили схожими друг с другом трех- и четырехэтажными зданиями строгой архитектуры. Эти единообразные линии желто-белых фасадов время от времени прерывались — то барочными украшениями Строгановского дворца, то колоннадой Казанского собора, то аркадами Гостиного двора и Императорского кабинета (возле Аничкова дворца).

Короткая Михайловская улица вела от Невского к Михайловскому дворцу. И улица и дворец появились лишь в середине 1820-х годов. Прежде — Пушкин застал это время — здесь пролегала «малопроезжая улица», за которой начинались огороды.

Еще моложе были Александринский театр (открыт в 1832 году) и проложенная за ним Театральная улица, по бокам которой стояли всего два здания — каждое почти в четверть километра длиной. На площади у Чернышева моста через Фонтанку, куда выходила Театральная улица, виднелись здания министерств — народного просвещения и внутренних дел. Их тоже тогда достраивали. И Михайловский дворец, и Александринский театр, и Театральная улица, и здания министерств — творения К. И. Росси.

На другом берегу Фонтанки, над пестрыми грядами крыш маленьких, по преимуществу одноэтажных и двухэтажных домиков, там, где начиналась старая Ямская слобода, высились главы Владимирской церкви и трехъярусная ее колокольня. Еще дальше, сквозь серую дымку пыли, поднятую над Невским проспектом вереницами карет и всадников, взгляд различал красноватые башни и стены Александро-Невской лавры.

Кроме Невского проспекта от здания Адмиралтейства радиусами отходили Адмиралтейский проспект (или, как его чаще называли, Гороховая улица) и Вознесенский проспект. Здесь год от года все выше вздымались тесно прижатые друг к другу доходные дома с лавками и мастерскими в первых этажах. Неподалеку от того места, где Адмиралтейский проспект пересекался с Садовой улицей, видна была церковь Успения Богородицы на Сенной площади и просматривалась часть торжища, кипящего пестрой простонародной толпой. Далее открывалась между домами заставленная баржами Фонтанка с ее набережными, дворцами, особняками и казармами. За рекой расстилался огромный Семеновский плац, окруженный казармами лейб-гвардии Семеновского полка, и отчетливо просматривался голубой купол построенного Стасовым Троицкого собора Измайловского полка.

К западу от Сенной площади начинался район города, именовавшийся Коломной. Часть Коломны возле Офицерской улицы петербуржцы называли Козьим болотом: до начала XIX века здесь лежало едва проходимое болото, где пасли коз, а осенью стреляли уток.

Над бессчетными крышами домов и домишек Коломны поднималась огромная темная крыша Большого театра, перестроенного после пожара и торжественно открытого в 1818 году. Неподалеку виднелись главы Морского Никольского собора с ярко вызолоченными куполами, его ажурная колокольня.

При взгляде вдоль Невы в сторону залива открывался зеленый массив Екатерингофского парка. Еще дальше виднелись высокие трубы нескольких фабрик, лесистые острова в устье Невы, широкая дуга морского побережья, разворачивающаяся в сторону Петергофа. С середины 1810-х годов над блестящей поверхностью залива можно было видеть в небе черный дымок, оставляемый бегущим в Кронштадт пироскафом.

Покрытая кораблями, баржами и лодками Нева делила город на две неравные и несхожие между собой части. «Острова, составляющие правый берег, — писал столичный житель, — представляются взору в характере, совершенно отличном от противоположной части города: места более открыты, строения не столь обширны и не так сжаты, сады более разбросаны между жилищами».

Петропавловская крепость — цитадель северной столицы — с ее одетыми камнем стенами, золоченым острием соборной колокольни, грозным пушечным громом казалась особенно воинственной на фоне расстилавшегося за ней почти сельского пейзажа.

Обширные пространства Петербургской стороны (или Петербургского острова), Выборгской стороны, а также Васильевского острова, хотя и считались частями столицы, на деле были пригородами: дома почти сплошь деревянные, улицы немощеные, много садов, огородов, пустырей.

Район Петербургской стороны по берегу реки Ждановки именовался Мокрушами — при малейшем подъеме воды в реке низкий берег здесь оказывался затопленным.

Восточная часть Васильевского острова была застроена аккуратными домиками с зелеными палисадниками. Здесь, как свидетельствует современник, «в построении домов заметны приятная простота, чистота и удобство для хозяйственно-семейного расположения». Тут во множестве обитали петербургские немцы. Только Стрелка Васильевского острова и соседние с ней кварталы, застроенные частью еще при Петре, по характеру своей архитектуры примыкали к центральным улицам левого берега Невы.

На Стрелке возвышалось одно из самых значительных сооружений Петербурга — огромное здание Торговой Биржи. История создания его весьма характерна. Биржу начали строить по проекту одного из лучших зодчих эпохи — знаменитого Джакомо Кваренги. Здание уже подвели под крышу, когда стало ясно, что, прекрасное само по себе, оно не решает общей градостроительной задачи: поставленная на оконечности Васильевского острова, Биржа должна была стать центральным звеном величественной невской панорамы. Кваренги этого достигнуть не удалось. И почти готовое здание разобрали. Специальная комиссия, во главе которой стоял строитель Адмиралтейства А. Д. Захаров, руководила совершенствованием нового проекта, выполненного Тома де Томоном.

Двенадцатилетний Пушкин мог видеть, как здание Биржи освобождалось от строительных лесов…

Петербургу повезло. Его строительством руководили великолепные мастера. Они сознавали, что делают общее историческое дело. И строили не отдельные дома или дворцы — строили город, создавали цельное произведение, единственное в своем роде коллективное архитектурно-симфоническое сочинение.

Виднейшие архитекторы состояли членами строительных комитетов, которые рассматривали проекты всех зданий, возводившихся в центре столицы. Комитеты призваны были следить за тем, чтобы каждое здание Петербурга «в красоте, приличии и правильности соответствовало общему для города предположению» и не поднималось выше Зимнего дворца. Комитеты также наблюдали за качеством строительных работ — прочностью фундаментов, сводов и стен, за безопасным в пожарном отношении расположением печей. Капитальный ремонт или значительная переделка дома, даже постройка ограды или забора на собственной земле требовали специального разрешения властей.

К середине 1830-х годов Петербург занимал пространство более тридцати пяти верст^[1] в окружности. С запада на восток город простирался примерно на десять верст, с юга на север — на восемь. В нем насчитывалось 380 проспектов, улиц и переулков, 32 площади. В 1805 году в Петербурге числилось 7280 домов, из них 1926 каменных, в 1832 году — 8300 домов, из них каменных 2712. Таким образом, если в XVIII веке Петербург рос в основном за счет деревянного строительства, то в XIX веке каменное строительство обгоняло деревянное. В центральных районах города возводить деревянные здания вообще было запрещено.

Природные условия Петербурга требовали от архитекторов, подрядчиков и рабочих необыкновенной тщательности и осмотрительности. При строительстве домов в Петербурге применялись особые приемы. Фундаменты закладывали глубоко, в землю вбивали сваи, а затем уже сооружали фундамент из плиты, называвшейся путиловской (по месту, где ее ломали, близ Ладожского канала). Нижний этаж здания обыкновенно делали сводчатым, стены из кирпича прокладывали местами плитой, а сверх того, связывали железными полосами и проволокой; рамы окон и дверей утепляли войлоком и плотно вделывали в кладку кирпича; внутри домов устраивали двойные и тройные полы, набивая пространство между ними кирпичом, заливая цементом и нередко покрывая войлоком; в окнах ставили двойные рамы, замазываемые и законопачиваемые на зиму, а в комнатах — печи «с оборотами горячего дыма». Оконченный каменный дом — только еще не оштукатуренный и не покрашенный — оставляли на просушку. Длилась она год или два, смотря по погоде.

Впрочем, дом в этом случае не всегда пустовал — часто сырые помещения сдавали по дешевке рабочим или иному малоимущему люду.

Красили дома преимущественно в светлые тона. Относительно окраски тоже существовали определенные правила. Запрещалось «пестрить домы и всякое строение краскою», их надлежало окрашивать ровно. Допускались цвета: белый, палевый, бледно-желтый, желто-серый, светло-серый, дикий (то есть голубовато-серый), бледно-розовый. С начала XIX века модными стали желтые тона. Остряки упражнялись по этому поводу в каламбурах. В одной из шедших тогда на сцене комедий барин, приехавший в столицу, говорил своему слуге, что Петербург очень переменился за то время, как они здесь не были, а слуга отвечал: «И сколько желтых домов! Не пересчитать!» («Желтыми» называли тогда в просторечии дома для умалишенных.)

Строили в Петербурге очень быстро. Объяснялось это сноровкой строителей, дешевизной рабочих рук и чрезвычайной продолжительностью петербургского весеннего и летнего дня (зимой строительные работы прекращались; исключение составляли огромные общественные сооружения, такие как Адмиралтейство, Главный штаб, Исаакиевский собор).

Трудовой день петербургского строительного рабочего длился с четырех часов утра до девяти-десяти вечера, то есть до позднего летнего заката. В полдень полагался двухчасовой отдых. Когда работали зимой, то вечерами зажигали фонари.

Заботами о безопасности труда рабочих петербургские подрядчики себя не утруждали. Строительные леса устраивали как нельзя проще: несколько бревен врывали в землю на довольно большом расстоянии друг от друга параллельно стене строящегося дома и, по мере того как стены росли, от них к бревнам перекидывали перекладины, на которые стелили доски. Такие сквозные, перевязанные веревками леса устраивали одинаково и для низких зданий, и для церковных куполов, и для колоколен. Зимой на шатких, неогороженных лесах работать было особенно опасно. «Леса от мороза бывают склизки, то и от сего, чтобы рабочие люди не падали, обойтись не можно», — объяснял причину многочисленных несчастных случаев один из приставленных к рабочим «надсмотрителей».

При оштукатуривании и окраске домов употребляли вместо подвесной люльки особого рода лестницу: вдоль длинного бревна наколачивали неширокие планки, к тонкому концу бревна прибивали несколько досок в виде маленькой площадки, а к толстому — перпендикулярно — широкую плаху. Лестницу эту прислоняли к стене. Забрав материалы, нужные для работы, и орудия труда, мастеровой залезал на верхушку гнущейся под его тяжестью лесины. «Страшно глядеть, — писал литератор А. Башуцкий в своей книге „Панорама Санкт-Петербурга“, вышедшей в 1834 году, о работавшем на высоте маляре или штукатуре, — какие положения принимает он во время работы; иногда, держась сгибом колена за часть воздушной своей мастерской, он, так сказать, висит или плавает в пространстве, где, обливаемый дождем, под свистом холодного ветра он успешно производит работу при звуках продолжительных переливов громкой своей песни. Но когда, окончив работу сию на местах, до которых может достать руками, начнет передвигаться далее, тогда сердце зрителя вздрогнет невольно: на чрезвычайной вышине, сев верхом на дерево и крепко охватя конец оного рукою, он, вытянув ноги, сильно упирает их в стену; оттолкнув от оной себя и шаткую огромную свою лестницу, скользит по стене, и лучше сказать летит, и смелым движением напряженного тела отбрасывается иногда более нежели на полсажени^[2] в сторону; это усилие, этот воздушный скачок… в котором малейшая ошибка в размере силы или пространства угрожает падением и неизбежною смертию, это наклонно-косвенное положение дерева, доколе стоящий внизу рабочий не передвинул нижней части оного, нисколько не тревожит бесстрашного его духа».

Хотя никто не вел учета смертности среди строительных рабочих, можно предполагать, что гибло их много.

Здания Петербурга строили искусные, смелые и трудолюбивые люди. Но не меньше терпения и усилий требовалось от тех, кто прокладывал новые и засыпал старые петербургские каналы, расширял и углублял реки, облицовывал гранитом набережные и воздвигал мосты. Для создания Петербурга — прекрасного города на сотне островов — эта работа значила столь же много, как и возведение великолепных зданий. Недаром петербургские строительные комитеты ведали не только возведением домов, но также и всеми делами, связанными с рытьем каналов и осушением заболоченных мест.

С середины XVIII века каналов в Петербурге становилось все меньше. Многие, вырытые еще при Петре, с годами оказались помехой в городской жизни, и их засыпали. Однако если западная и северная части Петербурга оставались вдоль и поперек изрезаны реками и каналами, то в южной части столицы водных путей не хватало. В 1764 году генерал-фельдцейхмейстер Вильбоа представил Екатерине II докладную записку о постройке речной дороги, которая пролегала бы через кварталы между Мойкой и Фонтанкой. Строительство и облицовка «диким камнем», то есть гранитом, Екатерининского канала, или, как тогда чаще говорили, Екатерининской канавы, длились около 15 лет. Затем стал вопрос о строительстве канала южнее Фонтанки — в нем очень нуждались появившиеся здесь фабрики и заводы. И в 1805 году началось строительство Обводного канала, которому первоначально придавали также и стратегическое значение: он дополнял систему водных преград, опоясывавших столицу. В 1832 году канал был окончен и торжественно открыт. За Александро-Невской лаврой, где Обводный канал соединяется с Невой, русло его значительно расширили и устроили гавань около семисот метров в длину и шестидесяти в ширину, вмещавшую множество барок.

Благодаря тому, что доставка по воде камня из окрестностей столицы не представляла серьезных трудностей, работы по облицовке берегов рек и каналов к началу века приняли грандиозные размеры. Так, к примеру, на то, чтобы принарядить реку Мойку, император Павел I отпустил из казны около 2 миллионов рублей. Гранитное обрамление всех рек и каналов в центре города еще в 1820-е годы было почти закончено. В начале 1830-х годов в столице насчитывались 32 проезжие набережные, причем длина облицованных гранитом составляла около 40 верст.

Изрезанный множеством рек, город чем больше рос, тем больше нуждался в мостах.

Старейшим мостом через Неву был наплавной Исаакиевский, наводившийся от Сенатской площади на Васильевский остров. (Наплавные мосты укладывали на поставленные в ряд баржи — плашкоуты, их также называли и плашкоутными.) Второй наплавной мост — Воскресенский, в конце XVIII века наводили на Выборгскую сторону против Воскресенского проспекта, несколько выше того места, где впоследствии построили Литейный мост. С 1803-го и до начала 1820-х годов Воскресенский мост соединял левый берег Невы возле Летнего сада с Петербургским островом. Затем его вернули на прежнее место, а у главной аллеи Летнего сада навели в 1824 году третий невский мост — Петербургский, или Троицкий. Позднее этот мост был передвинут к Суворовской площади.

Каждый из невских мостов имел разводное устройство для пропуска кораблей.

Через Фонтанку в пушкинское время было десять мостов. Семь из них — каменные с башнями. В башнях находились механизмы, которые посредством чугунных цепей поднимали деревянные крылья средних пролетов: по Фонтанке шли не только баржи, но и мачтовые суда. Построенный в 1823 году через Фонтанку Пантелеймоновский, или Цепной, мост был первым в России городским транспортным мостом висячей конструкции: его проезжая часть держалась на железных цепях, подвешенных к чугунным пилонам. В 1827 году через Фонтанку построили цепной Египетский мост, украшенный четырьмя фигурами сфинксов.

Берега Мойки соединяли пять мостов. Мост, построенный на пересечении Мойки и Невского проспекта, назывался Зеленым, или Полицейским. Поначалу он был деревянным, выкрашенным в зеленый цвет, и отсюда его первое название. Второе название появилось тогда, когда вблизи моста на набережной расположилось Полицейское управление. Синий мост был перекинут через Мойку возле Исаакиевской площади. Красный — вел через реку по Гороховой улице. В 1806 году деревянный Полицейский мост заменили чугунным — пролет его перекрыли сводом, собранным из чугунных блоков, скрепленных болтами. Это был первый в Петербурге чугунный мост. В начале 1810-х годов еще несколько деревянных мостов через Мойку заменили металлическими.

На Екатерининском канале было восемь мостов. Мост у Казанского собора — по Невскому проспекту — один из самых широких каменных мостов в Петербурге, назывался Казанским. На пересечении канала и Гороховой улицы стоял мост, красиво облицованный гранитными плитами, гладкими и гранеными. Он назывался Каменным.

В 1825–1826 годах через Екатерининский канал, неподалеку от Казанского собора, построили висячий пешеходный Банковский мост. Его чугунные цепи поддерживают золоченые грифоны. Тогда же возле Театральной площади берега канала соединил сходный по конструкции с Банковским Львиный мост. Вместо грифонов здесь чугунные львы. Возле Сенной площади через Екатерининский канал был перекинут пешеходный Кокушкин мост, который упомянул в шуточном стихотворении Пушкин:

Всего в середине 1830-х годов в Петербурге насчитывалось 117 мостов (вместо 49 в 1820-х годах), из них 10 наплавных через Неву и ее рукава, 16 чугунных, 26 каменных и 65 деревянных. Многие мосты были сооружениями замечательными и в инженерном и в архитектурном отношениях. Силуэты их удивительно точно вписывались в городской пейзаж. Наряду с монументальными петербургскими набережными картинные мосты сделались необходимой принадлежностью быстро разраставшегося и хорошевшего Петербурга.

«После того как я видел Лондон, Берлин, Дрезден и Вену, я все же был ошеломлен, проезжая в карете по широким улицам этой столицы, которая сто лет назад еще не существовала», — писал посетивший Петербург в конце XVIII века польский аристократ и знаменитый композитор Михаил Клеофас Огинский.

Своей блистательной европейской наружностью Петербург решительно отличался от большинства отечественных городов. Но что касается житейского благоустройства, то, несмотря на непривычную внешность и нерусское имя, Петербург был по преимуществу все же городом российским. Заезжему наблюдателю на это тотчас указывала тряская булыжная мостовая, окаймленная, впрочем, аккуратными тротуарами из каменных плит шириной в 2 аршина^[3], огражденными от мостовой чугунными или гранитными столбиками.

Мостить улицы, устраивать тротуары обязаны были сами жители — каждый против своего дома. Возле правительственных зданий и на площадях работы производили за счет казны. Булыжные мостовые появились в столице еще в XVIII веке. Тротуары начали устраивать с 1817 года, в то время Пушкин как раз поселился в Петербурге после окончания Лицея. В 1832 году в Петербурге было 111 336 погонных сажен тротуаров, то есть в общей сложности 222 версты.

В конце 1820-х годов столичный чиновник В. П. Гурьев предложил заменить булыжники деревянными шашками — торцами, чтобы езда по мостовой была менее тряской и шумной. Деревянную мостовую сперва испытывали на Невском проспекте у Аничкова моста.

Летом 1830 года газета «Северная пчела» писала: «На сих днях стали здесь делать опыты новой мостовой, деревянной, которая с успехом употребляется на Аничковом мосту. В Большой Морской перед домом генерал-губернатора мостят улицу деревянными шестиугольниками толщиною в два вершка^[4]. Желательно, чтобы опыт сей удался. Наша мостовая неровностью не уступает иным академическим стихам».

Опыт удался, и Николай I приказал замостить торцовыми шашками площадь перед Зимним дворцом, Большую Морскую и Караванную улицы, часть Малой Морской, набережную Мойки, Английскую и Дворцовую набережные и часть Литейной улицы. «Мостовая сия есть совершенный паркет», — восхищался журналист.

Но все это в центре и ближе к центру. А на окраинах мостовые если и существовали, то не торцовые и не булыжные, а бревенчатые или дощатые; тротуаров или вовсе не было, или их заменяли дощатые мостки.

Так же обстояло дело и с уличным освещением. В центре города количество фонарей с каждым годом увеличивалось, окраины же тонули во мраке. Из более чем четырех тысяч фонарей, горевших на территории Петербурга, едва десятая часть приходилась на окраины.

Фонари зажигали по сигналу. Сигналом служил красный фонарь, поднимаемый на пожарной каланче в каждой части города.

По вечерам на петербургских улицах появлялись фонарщики — в фартуке, с лестницей на плече. Каждый нес ведерко, покрытое опрокинутой воронкой. «Заметно темнеет; грязные фонарщики кучами сидят на перекрестках некоторых улиц, пристально глядя в одну сторону; когда появится там, над домами Большой Морской, как метеор, красный шар, они, взвалив на плечи свои лесенки, отправляются зажигать фонари. Вы каждого из этих людей примете в темноте за какое-то странное привидение, когда, приставив лестницу к столбу, он закроет от ветра себя и фонарь длинною полупрозрачною рогожей», — рассказывал о фонарщиках современник.

Уличные фонари горели по ночам с 1 августа до 1 мая — девять месяцев в году. Зажигали и гасили их в разные часы, в зависимости от времени года; в ноябре зажигали в четыре часа дня, а гасили в семь часов утра; в апреле зажигали в девять часов вечера, а гасили в два часа ночи.

Петербургские белые ночи давали возможность три месяца в году обходиться без уличного освещения.

При каждых двадцати пяти фонарях состояли два фонарщика.

Все фонари были масляными. Жгли в них конопляное и льняное масло, зажигали с помощью сальных свечей. Горели они тускло, давали мало света.

Под таким тусклым петербургским фонарем оказался в роковую минуту своей жизни герой пушкинской «Пиковой дамы»: «Погода была ужасная; ветер выл, мокрый снег падал хлопьями; фонари светились тускло; улицы были пусты. Изредка тянулся Ванька на тощей кляче своей, высматривая запоздалого седока… Германн стал ходить около опустевшего дома: он подошел к фонарю, взглянул на часы, — было двадцать минут двенадцатого. Он остался под фонарем, устремив глаза на часовую стрелку и выжидая остальные минуты».

В начале 1830-х годов попытались заменить масляное освещение газовым. Недалеко от Казанского собора был устроен резервуар, от него проложены трубы к ближайшим магазинам и лавкам. Но случившийся пожар все уничтожил.

Одно только здание Главного штаба освещалось газом и снаружи и внутри.

В 1837 году учреждено было «Общество освещения газом Санкт-Петербурга», оно построило на Обводном канале газовый завод, а на Миллионной улице — новый резервуар, от которого по газопроводу газ шел к уличным фонарям. Однако этих фонарей, восхищавших современников своим ярким светом, насчитывалось всего около двухсот, горели они лишь на Дворцовой площади, на Невском проспекте от Адмиралтейства до Литейной улицы, на Большой и Малой Морских и еще кое-где в центре. В остальных же местах стояли по-прежнему масляные фонари.

Если для освещения города приходилось прилагать немало усилий, то снабжение населения питьевой водой не доставляло властям почти никаких хлопот.

Воду большей частью брали из рек и каналов. Фигура бабы с коромыслом на плече, идущей по воду к каналу, была столь же обычна для Петербурга, как и фигура водовоза с бочкой. Кое-где в городе с конца 1820-х годов появились ручные водокачки. Первая такая «водоливная машина» была устроена в 1827 году на Исаакиевской площади. Воду из водокачки отпускали за деньги. Годовой билет стоил 7 рублей серебром. Его прибивали к бочке, с которой ездили по воду. Те, кто жил далеко от рек и каналов, брали воду из колодцев — их насчитывалось больше тысячи.

Полоскали белье петербургские жители тоже в реках и каналах. Для этого сооружались специальные мостки.

Мылись в банях. Основная масса населения пользовалась так называемыми торговыми банями, содержавшимися частными лицами. В 1815 году в Петербурге была 21 торговая баня. В отделениях для простого народа и солдат, где платили по 7 копеек с человека, имелись только парилка и сторожка для раздевания. Помещений для мытья — мылен — не было. Мылись на дворе под открытым небом. В отделениях для людей среднего сословия, где брали дороже, имелись мыльни.

В полутьме горячего парного тумана скинувший все покровы и блаженствующий посетитель чувствовал себя свободно. Языки развязывались, звучали вольные речи. Оттого бани — наряду с кабаками — были тем местом, куда полиция засылала своих агентов для сбора сведений о настроениях простолюдинов и в особенности гвардейских нижних чинов.

Горожане побогаче строили бани при своих домах. В императорских дворцах и дворцах знати имелись роскошные купальни с бассейнами и высеченными из камня огромными ваннами. Но, совершая утренний туалет, даже царю приходилось довольствоваться фаянсовым тазом и кувшином с водою: водопровода в столице не было.

В 1819 году предприимчивые люди предложили правительству провести в Петербурге городской водопровод. Им отказали на том основании, что «Петербург по положению своему и устройству достаточно снабжен хорошей водой». Однако утверждение это не соответствовало действительности. В городе имелась сеть подземных труб, проложенных по улицам для стока дождевых и талых вод. Трубы эти изготовлялись из продольно пиленных бревен. К ним подводились боковые трубы, идущие от дворов, а дворы содержались крайне грязно. По утверждению современников, во время дождливой погоды и весеннего таяния снега особенно много нечистот изливалось в Фонтанку и другие реки и каналы, они портили воду, придавали ей дурной вкус и запах. Загрязнение воды способствовало возникновению эпидемий.

Отсутствие в городе водопровода затрудняло работу пожарных команд.

Пожары были бедствием Петербурга. То и дело по улицам под оглушительный треск погремушек, привязанных к сбруе лошадей, мчался пожарный поезд. Впереди верхом брандмейстер, за ним — помпа с флагом, повозки с людьми и инструментом, бочки. Опять где-то горит…

С начала века учреждены были постоянные пожарные команды во всех частях города. При каждой имелась пожарная каланча. На открытой галерее день и ночь ходил часовой и с высоты высматривал, не горит ли где. В случае пожара часовые поднимали условные сигналы — днем шары, ночью фонари. Определенная комбинация шаров или фонарей показывала, в какой части столицы начался пожар.

Всеми пожарными командами распоряжался брандмайор, командой каждой части — брандмейстер. У него под началом находилось 48 пожарных и от 10 до 14 «фурманов» — возчиков. При каждой команде держали 20 лошадей. Устроены были также цейхгаузы, где хранились багры, ведра, топоры, ломы, крюки, которыми можно было снабдить в случае надобности солдат, вызванных на подмогу пожарным.

«Люди большею частию стары, неловки на вид, — писал о петербургских пожарных А. Башуцкий, — но в деле их хладнокровная дерзость, непостижимый навык и самоотвержение почти превосходят всякое вероятие. Это саламандры: они по целым часам глотают дым, смрад и поломя; идут беззаботно в самое жерло огня, где свободно действуют рукавом помпы, рубят топором, ломают, растаскивают бревна; находят еще возможность нюхать табак; горят и, обливаемые водою, опять работают, доколе голос начальника насильно не вызовет их из опасности».

Пожары причиняли огромный ущерб, поэтому пожарному делу уделялось много внимания. Сам Николай I (он считал своим долгом вмешиваться во все, что касалось внешнего порядка столицы), подменяя собой брандмайора, зимой 1834 года лично учинил смотр пожарным командам города. Газеты сообщали, что «государь император изволил сделать внезапную тревогу всем пожарным командам». На пожарных каланчах были подняты сигнальные шары. Николай I, стоя на Сенатской площади с часами в руках, высчитывал, сколько минут понадобилось команде каждой части, чтобы добраться к месту сбора. Царь остался доволен. «Его величество, пройдя мимо выстроенных пожарных команд всех частей, изволил благодарить нижние чины за примерно скорое прибытие на сборное место и пожаловал по одному рублю, по фунту говядины и по чарке водки на человека».

Пожарные были сноровисты и усердны, но стремительно разраставшийся город горел все чаще и страшнее.

Горели и деревянные и каменные здания. Так, в ночь на новый 1811 год сгорел Большой (Каменный) театр. Известный актер П. А. Каратыгин, бывший тогда ребенком, рассказывает в своих записках: «Помню, как в 1810 г. 31 декабря горел Большой театр. Тогда мы уже жили окнами на улицу. В самую полночь страшный шум, крик и беготня разбудили нас. Помню, как я вскочил с постели, встал на подоконник и с ужасом смотрел на пожар, который освещал противоположный рынок и всю нашу Торговую улицу. Огромное здание пылало, как факел». К счастью, никто не пострадал. Тогдашний директор императорских театров A. Л. Нарышкин, известный остряк, доложил по-французски приехавшему на пепелище Александру I: ничего больше нет — ни лож, ни райка, ни сцены, — все один партер^[5].

В 1830-е годы в Петербурге бывало в среднем по 35–40 больших пожаров в год.

Всем надолго запомнился грандиозный пожар 1832 года, уничтоживший несколько кварталов и оставивший без крова тысячи жителей. Начался он в середине дня 8 июня. Загорелось в Ямской слободе, близ Свечного переулка и Разъезжей улицы. На беду, дул сильный северо-восточный ветер. Пламя охватило бесчисленные конюшни и сараи живущих здесь ямщиков. Запылали огромные массы сена, соломы, дегтя, сала. Меньше чем за час огонь охватил все окрестные улицы, угрожая казармам Семеновского полка, достиг места пересечения Лиговского канала с Обводным. Огненный вихрь был настолько силен, что перебрасывал горящие доски и головешки на другую сторону Обводного канала, где загорелись гончарный завод и дома. Всего было уничтожено 102 деревянных здания и 66 каменных. Погибло более 30 человек.

В феврале 1836 года сгорел во время представления балаган известного фокусника Лемана. По официальным данным, в огне погибло 126 человек, в городе говорили — вдвое больше. Через неделю после этого происшествия литератор профессор А. В. Никитенко записал в своем дневнике: «Оказывается, что сотни людей могут сгореть от излишних попечений о них… Это покажется странным, но оно действительно так. Вот одно обстоятельство из пожара в балагане Лемана, которое теперь только сделалось известным. Когда начался пожар и из балагана раздались первые вопли, народ, толпившийся на площади по случаю праздничных дней, бросился к балагану, чтобы разбирать его и освобождать людей. Вдруг является полиция, разгоняет народ и запрещает что бы то ни было предпринимать до прибытия пожарных: ибо последним принадлежит официальное право тушить пожары. Народ наш, привыкший к беспрекословному повиновению, отхлынул от балагана, стал в почтительном расстоянии и сделался спокойным зрителем страшного зрелища. Пожарная же команда поспела как раз вовремя к тому только, чтобы вытаскивать крючками из огня обгорелые трупы. Было, однако ж, небольшое исключение: несколько смельчаков не послушались полиции, кинулись к балагану, разнесли несколько досок и спасли трех или четырех людей. Но их быстро оттеснили. Зато „Северная пчела“, извещая публику о пожаре, объявила, что люди горели в удивительном порядке и что при этом „все надлежащие меры были соблюдены“».

Большие пожары всегда собирали толпы зевак. Имелись в столице страстные любители жуткого зрелища. Один из них — знаменитый Иван Андреевич Крылов — готов был вскочить среди ночи, если узнавал, что где-то горит. С особенным одушевлением вспоминал он редкостный случай, когда на взморье горели камели (плавучие подъемные устройства, с помощью которых корабли проводили по мелководью)…

Самый злой, самый непоправимый в истории Петербурга пожар начался в 8 часов вечера 17 декабря 1837 года. Император с императрицею, наследником, великой княжною Марией Николаевной и великим князем Михаилом Павловичем были в это время в театре. Когда царю донесли, что Зимний горит, он тотчас бросился во дворец, сын и брат его сопровождали. Императрица, однако, не покинула театра прежде окончания пьесы. В Большой Морской императрицу встретил посланный ей навстречу великий князь Михаил Павлович и передал повеление государя ехать в Собственный — так тогда называли Аничков — дворец, куда должны были привезти и младших великих князей, и княжон. Императрица тем не менее отправилась на пожар. Вместе с дочерью Марией она долго смотрела из окон своих комнат, обращенных во двор, как пламя бушевало в парадных залах — Фельдмаршальском, Белом, Петровском. Наконец явился император и воскликнул: «Уезжайте, через минуту огонь будет здесь!» Но императрица, движимая горестным изумлением, прежде чем совсем оставить дворец, захотела проститься со своим погибающим жилищем: зашла в свой кабинет и в детские комнаты и, помолившись в последний раз в малой дворцовой церкви, отправилась через площадь в здание Главного штаба, откуда наблюдала разразившееся бедствие.

Тем временем солдаты Первого батальона лейб-гвардии Преображенского полка, квартировавшие по соседству с дворцом, успели снять и вынести гвардейские знамена и все портреты, висевшие в Фельдмаршальском зале и в Галерее 1812 года. Пытаясь остановить огонь, заложили кирпичом две двери во внутренние покои дворца. Однако пламя проникло в отдушины и щели и устремилось вверх. Николай послал солдат на чердак — разбирать кровлю, но чердак уже наполнился клубами густого едкого дыма, мешавшего дышать и видеть. Если бы во дворце был водопровод, быть может, пожар удалось бы смирить сразу, не дав огню распространиться. Стоит заметить, что как раз в исходе 1837 года правительство разрешило наконец приступить к строительству городского водопровода для подачи по чугунным трубам питьевой воды во все этажи частных и казенных зданий. Гнать воду предполагалось при помощи паровых машин. Создали и акционерную компанию для осуществления проекта. Но спохватились слишком поздно. 17 декабря 1837 года в распоряжении пожарных, гасивших огонь во дворце, было всего несколько ручных насосов и прорубь на Неве. Экономя тысячи, теряли миллионы, теряли невосполнимое и бесценное.

Убедившись, что спасти Зимний не удастся, Николай приказал выносить из дворцовых покоев все, что можно вынести: образа и ризы обеих церквей, ковры, картины, императорские бриллианты, царский гардероб, посуду, мебель, утварь. Тысячи солдат подоспевших к тому времени гвардейских полков кинулись выносить вещи, которые складывали частью прямо на снегу у Александровской колонны, частью в соседнем Адмиралтействе.

Ветер гнал пламя в сторону Эрмитажа. Спешно были разрушены галереи, соединявшие дворец с музейными строениями, солдаты и пожарные стояли на эрмитажной кровле, гася залетавшие из дворца искры и головешки, а в тех залах музея, что были обращены к дворцу, закладывали кирпичом окна и двери. Эрмитаж удалось отстоять.

Пожар продолжался до рассвета. Дворцовая площадь оцеплена была войсками, за шеренгами солдат теснилась огромная толпа. Казалось, весь город сбежался на пожар. Народ сумрачно, неподвижно, в мертвом молчании глядел на происходящее, недоумевая, предвестье ли то новых несчастий или кара за прошлые грехи.

Василий Андреевич Жуковский написал для журнала «Современник» подробный отчет о бедственном событии. Однако статья его была возвращена из цензуры со следующей примечательной запиской: «Министр императорского двора честь имеет уведомить г. издателя „Современника“, что он имел счастие представлять государю императору возвращаемую при сем статью о пожаре Зимнего дворца, но что на напечатание оной высочайшего позволения не последовало, поелику довольно уже писано в публичных листках о сем несчастном событии».

Самым аристократическим районом столицы считались Невский проспект, Миллионная улица, Большая и Малая Морские, Большая и Малая Конюшенные, Дворцовая, Английская, Гагаринская набережные… Здесь, в роскошных дворцах, великолепных особняках жили люди большого света, крупные чиновники, богатые купцы. Литейная улица с прилегающими к ней Сергиевской, Фурштадской, Захарьевской, левый берег Мойки, оба берега Фонтанки также служили местом жительства «лучшего общества».

Квартиры в центре города стоили дорого. Осенью 1831 года, вскоре после женитьбы, Пушкин поселился в доме вдовы сенатора Брискорна, на Галерной улице, близ Английской набережной. За квартиру в бельэтаже из девяти комнат поэт платил в год 2500 рублей ассигнациями. Это была очень большая сумма. Еще дороже стоила Пушкину квартира из двенадцати комнат в третьем этаже дома именитого купца Жадимеровского на Большой Морской улице, снятая в 1832 году. Ее цена была 3300 рублей ассигнациями в год. А последняя квартира поэта из одиннадцати небольших комнат в бельэтаже дома княгини С. Г. Волконской на Мойке обходилась в 4300 рублей ассигнациями в год. Пушкин снял ее осенью 1836 года.

Понятно, что в центре города жили не только люди «из общества». Здесь же, в подвальных, первых и верхних этажах, селились многочисленные торговцы и ремесленники. Причем ремесленники определенных занятий и торговцы определенными товарами. Так, из 45 ювелиров-«бриллиантщиков», числившихся в Петербурге в конце 1810-х годов, 42 квартировали в центральных частях города. Из 66 петербургских часовщиков здесь же проживало 50. Из 24 перчаточников — 20. Из 54 модных магазинов в центре размещалось 48. Из 45 переплетных мастерских — 35. Здесь жили 55 повивальных бабок из 68. Но только 12 гробовщиков из 46.

Феерический блеск елизаветинского и екатерининского Петербурга к началу XIX века несколько померк. Тем не менее в русской столице по-прежнему обитало немало сказочно богатых людей. Им принадлежали целые участки города, которые часто представляли собою городскую усадьбу. В такой усадьбе дом или дворец выходил фасадом на улицу. К нему примыкал сад. Здесь же на участке, подальше от дома, располагались службы: поварня, погреба, кладовые, прачечные, конюшни, хлева, сараи для дров и для экипажей. Погребов, как минимум, полагалось иметь два: один — набитый льдом, другой — холодный, но сухой — для вин и припасов, «не терпящих равно тепла и сильной стужи».

Дворец Шереметевых на набережной Фонтанки, дворец Юсуповых на набережной Мойки, дворец Строгановых на Невском проспекте… Бесчисленное количество роскошно убранных комнат, толпы слуг, несколько выездов — цуг вороной, цуг сивый, цуг датский… Так могли жить в Петербурге те, кто владел тысячами душ и тысячами десятин земли, получая от них доходы и деньгами и натурой. Каждую зиму по петербургским улицам тянулись длинные обозы со всевозможными припасами: мукой, маслом, мясом, битой птицей, медом, вареньями и соленьями. Все это доставляли из поместий господам приказчики или другие доверенные лица.

Получали деньги и припасы из своих вотчин и дворяне средней руки. Это и давало им возможность жить в Петербурге на широкую ногу. «Вы изумитесь, — пишет А. Башуцкий, — убедясь, что семейство, вовсе не из первоклассно богатых, состоящее из трех, четырех лиц, имеет надобность в 12 или 15 комнатах». В чем же была причина подобной «надобности»? Оказывается, в том, что «помещения соображены здесь вовсе не с необходимостью семейств, но с требованием приличия… Кто из людей, живущих в вихре света и моды, не согласится лучше расстроить свои дела, нежели прослыть человеком безвкусным, совершенно бедным или смешным скупцом? Насмешка и мнение сильны здесь, как и везде». Человеку светскому полагалось жить не выше второго этажа, чтобы никто не мог сказать: «Я к нему не хожу. Он живет слишком высоко».

Как указано в контракте Пушкина с княгиней Волконской, он занимал в ее доме квартиру «от одних ворот до других, нижний этаж из одиннадцати комнат, состоящий со службами, как-то: кухнею и при ней комнатою в подвальном этаже, взойдя на двор направо; конюшнею на шесть стойлов, сараем, сеновалом, местом в леднике и на чердаке и сухим для вин погребом, сверх того две комнаты и прачешную, взойдя на двор налево в подвальном этаже во 2-м проходе». Для семьи Пушкина, состоявшей в это время из восьми человек, подобная квартира не считалась большой. Наоборот. Здесь не было ни зала, ни диванной, ни биллиардной, особых туалетных для одевания, столь обязательных в светской жизни. А только передняя, столовая, спальня, кабинет, детская, гостиная, буфетная и комнаты сестер Натальи Николаевы.

В конюшне стояли наемные лошади. Пушкин своих лошадей не имел и нанимал их у «извозчика», то есть содержателя извоза, Ивана Савельева. Наемные лошади стоили в Петербурге очень дорого. Пушкин платил Савельеву за четверку лошадей 300 рублей в месяц. Это превышало расходы на еду для всей семьи и прислуги. У Пушкина было две кареты — двухместная и четырехместная, кабриолет и дорожная коляска. Незадолго до гибели, в июне 1836 года, поэт купил у каретного мастера Александра Дриттенпрейса новую четырехместную карету за 4150 рублей ассигнациями. Эти деньги остались неуплаченными. Их заплатила уже опека, учрежденная над детьми и имуществом Пушкина. Опека заплатила и долг извозчику Савельеву 650 рублей.

Человеку, жившему «в свете», полагалось иметь собственный выезд. Подобные люди пешком не ходили. Пешком лишь гуляли. Зайти к кому-нибудь считалось неприличным. Надлежало заехать.

Как выглядела петербургская барская квартира? Паркетные полы, лепные расписные потолки, на стенах штофные обои, занавеси из кисеи или шелка, зеркала, бронза, фарфор, изящная мебель из различных пород и цветов дерева с резьбой и позолотой, печи из штучных изразцов.

Кабинет Онегина — «философа в осьмнадцать лет» украшает все, что изобретено изощренным вкусом «для забав, для роскоши, для неги модной», —

Однако большинство таких квартир при всей своей обширности и роскоши не отличалось удобствами. Объяснялось это тем, что при постройке домов даже в лучших частях города об удобстве не всегда заботились. По словам современника, «для спекулянта все равно, как помещаются его жильцы; он тем менее заботится о их выгодах, что усиливающееся народонаселение не уменьшает ни потребности на квартиры, ни цены их». Да и сам дворянский быт являл собой много несообразностей. «Часто, входя в переднюю хорошего дома, вы находите ее грязною, безобразною, в беспорядке, и здесь уже запах ламп, кухни… неприятно поражает ваше обоняние. Вы удивитесь, видя, напротив того, в приемных отличный порядок, приятную чистоту, лоск, свежесть всех предметов. В другом доме вы тотчас заметите, что прекрасный обед сервирован на чрезвычайно дурной посуде, или обратно; в другом — при роскоши всех принадлежностей, вам бросится в глаза худо одетая, неисправная, хотя многочисленная прислуга».

При чтении этих строк «Панорамы Санкт-Петербурга» невольно вспоминается описание жизни семейства Пушкиных, данное педантичным Модестом Корфом: «Дом их представлял всегда какой-то хаос: в одной комнате богатые старинные мебели, в другой пустые стены, даже без стульев; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня; ветхие рыдваны с тощими клячами, пышные дамские наряды и вечный недостаток во всем, начиная от денег и до последнего стакана».

Увлеченные светской жизнью, родители Пушкина — Сергей Львович и Надежда Осиповна — мало внимания уделяли дому, хозяйству. Юноша Пушкин стыдился приглашать знакомых в эту неустроенную, беспорядочную квартиру, в свою плохо обставленную комнату. «Желая быть учтивым и расплатиться визитом, я спросил: где он живет? — рассказывал известный литератор полковник П. А. Катенин. — Но ни в первый день, ни после, никогда не мог от него узнать; он упорно избегал посещений».

Выражение Катенина «расплатиться визитом» означало одно из тогдашних непременных светских обыкновений. На всякое дневное посещение обязательно следовало ответить посещением (званые обеды, ужины, балы в счет не шли). Пока визит не был отдан, ни в коем случае не следовало являться снова, чтобы не показаться навязчивым, — потому светские люди, как правило, «считались визитами».

Приличия требовали от светского человека не только иметь соответствующее жилище, выезд, но и соответственно одеваться.

Пушкин, выйдя из Лицея и сбросив лицейский мундир, оделся по моде: узкие панталоны, длинный фрак с нескошенными фалдами, шляпа a la Боливар — расширяющийся кверху черный атласный цилиндр с широкими полями.

«В Петербурге одеваются хорошо, — писал А. Башуцкий, говоря о светской столичной публике, — …нерачительно или грязно одетый обращает на себя общее внимание; здесь не должно забывать пословицы: по платью встречают, а по уму провожают… Одежда мужчин и женщин требует больших издержек… Модная швея берет от 60 до 100 рублей за фасон одного платья, модный портной от 50 до 80! Молодые люди кокетничают чистотою и новизною одежды; но всякий, кто не пожелает прослыть пустым франтом, одевается прилично; неуместные вычуры в наряде делаются предметом общего смеха и сожаления».

Чувство меры, вкус, такт — это отличало истинного франта от «пустого». Таким истинным франтом был Онегин.

Пушкин не случайно назвал Онегина «второй Чадаев». Друг Пушкина П. Я. Чаадаев — человек образованнейший, философ и вольнодумец, был в то же время утонченным франтом. Племянник Чаадаева его биограф М. Жихарев рассказывал о дяде: «Одевался он, можно положительно сказать, как никто… Очень много я видел людей, одетых несравненно богаче, но никогда, ни после, ни прежде, не видел никого, кто был бы одет прекраснее и кто умел бы с таким достоинством и грацией своей особы придавать значение своему платью… Искусство одеваться Чаадаев возвел почти на степень исторического значения».

Основным времяпрепровождением светского человека были разъезды по гостям и приемы гостей — с утра до вечера. Гостиная являлась той комнатой, где проводили более всего времени. С утренними визитами отправлялись в десять-одиннадцать часов утра. Заезжали без приглашения и ненадолго: справиться о здоровье, пересказать новости, заодно попросить о протекции для родственника. В эти часы хозяевам позволялось принимать гостей в неглиже, в домашнем костюме. После утренних визитов гуляли. К обеду возвращались домой и переодевались. В домах богатых и хлебосольных бар за стол садилось человек двадцать, а то и тридцать. После обеда — другой туалет и путешествие в театр. После театра — домой для нового переодевания и на бал. Или в светский салон. Или к приятелю — на вист.

«Устав светского благочестия», как именовал пушкинский приятель П. А. Вяземский житейский распорядок высшего сословия, не предназначался для стеснения дворянских вольностей. Напротив, светские приличия были удобной формой барского своенравия — порою бесшабашного, порою благородного, порою эгоистического и циничного. Нередко своенравие откидывало покровы приличий, и тогда миру являлись природные стати русского барского характера.

Одной из таких вполне своеобычных фигур тогдашнего петербургского бомонда был князь Павел Гаврилович Гагарин. Родня Нарышкиных, князей Куракиных и графов Паниных, сын страстного масона и знаменитого своими долгами прожигателя жизни, автора богословских сочинений и притом весьма влиятельного вельможи (директора Государственного заемного банка, а затем президента Коммерц-коллегии), Павел Гаврилович трех лет от роду был определен сержантом в Преображенский полк, одиннадцати лет — вахмистром в Конную гвардию, а семнадцати участвовал в Польской кампании под началом князя Репнина. Еще через пять лет был пожалован в полковники с определением в Преображенский полк, в батальон Его Величества, и одновременно стал адъютантом фельдмаршала Суворова. Участвовал в Итальянском походе. Посланный курьером к государю с победными реляциями, получил звание флигель-адъютанта, а уже на следующий день — генерал-адъютанта. Столь стремительная придворная карьера объяснялась не только боевыми заслугами молодого князя. Дело в том, что плененная красавцем князем девица Анна Петровна Лопухина чрезвычайно нравилась императору Павлу. Государь недвусмысленно предложил девице свою царскую благосклонность, но та в ответ расплакалась и призналась в любви к Гагарину. Сентиментальный император умилился, расчувствовался и взял на себя роль свата. Лопухину и ее любезного венчали в дворцовой церкви. Но князь Павел Гаврилович, судя по всему, тяготился свалившимся на него семейным счастьем. И сумел убедить свою молодую жену не пренебрегать лестным вниманием государя. Вскоре княгиня Гагарина переехала на жительство в Михайловский замок и сделалась официальной любовницей императора. А князь уже готовился занять пост президента Военной коллегии. Но тут Павла I убили, Гагарин был отправлен посланником в Сардинское королевство, княгиня вскоре умерла. Князь еще несколько лет усердно занимался дипломатией — участвовал в Эрфуртском конгрессе, в 1809 году ездил в Австрию к Наполеону с письмом от Александра. И вдруг завзятого честолюбца словно подменили, он круто свернул с проторенной дороги: вышел в отставку, все бросил, заперся в своем особняке на Дворцовой набережной, ни к кому не ездил и никого не принимал. Его изысканные апартаменты наполнились больными бродячими собаками, которых его дворовые подбирали по всему Петербургу. И вдобавок в княжеских комнатах летало множество ручных птиц. Недавний щеголь стал одеваться крайне небрежно. Зимою и летом гулял в собственном висячем саду, где стоял бюст покойной княгини. И прежде не чуждый словесности (он писал и даже некогда печатал в «Вестнике Европы» свои стихи), Павел Гаврилович теперь стал усердным библиофилом, собирая редкости и приобретая все вновь выходившие книги. И так дожил до седин. Когда внезапно опять резко переменил образ жизни — начал снова выезжать в свет, зажил открытым домом, а в 1831 году женился на молоденькой балерине Марье Ивановне Спиридоновой. И этим, самым, быть может, скандальным, своим поступком в очередной раз продемонстрировал истинно барское пренебрежение к любым условностям, включая и те, что чтило большинство людей его круга…

Известной в городе причудницей и покровительницей четвероногих была графиня Толстая, урожденная Протасова, жена графа Варфоломея Толстого. Она постоянно жила в окружении множества собак и кошек. Постепенно ее жильцы так расплодились, что уже не помещались в домашнем ковчеге. «Тогда, — рассказывает П. А. Вяземский, — разместила она излишество своего народонаселения по городским будкам, уплачивая будочникам известную месячную плату на содержание и харч переселенцев. В прогулках своих объезжала она свои колонии, приказывала вносить в карету к себе колонистов, и когда казалось ей, что они не довольно чисто и сытно содержаны, она будочникам делала строгий выговор и грозила им, что переведет своих приемышей на другую застольщину». Графиня вообще славилась своими оригинальными и порой странными выходками. После наводнения 1824 года, вознегодовав на неосмотрительность основателя столицы, графиня среди бела дня подъехала к памятнику Петра и показала ему язык. А когда на Дворцовой площади поставили Александровскую колонну, то решительно запретила своему кучеру приближаться к ней, уверяя, что столп, того и гляди, свалится с подножья.

Разнообразные барские чудачества, безудержное господское своеволие буйно произрастали на почве слепого холопского повиновения.

Побывавшая в Петербурге в 1812 году знаменитая французская писательница госпожа де Сталь, дочь не менее знаменитого Неккера, министра Людовика XVI, не по наслышке знакомая с самыми пышными аристократическими домами Европы, в новоявленной русской столице была поражена не столько безмерным богатством, сколько безмерной расточительностью здешней знати. Обедая в будний день на даче у графа Орлова, на собственном графском острове, автор «Коринны» увидала толпу гостей и сотни лакеев, сервировавших столы, разносивших кушанья и напитки. К услугам знатного барина были собственные оркестранты, шуты и даже артиллеристы, палившие из пушек в честь именитых особ. Для иностранца было непонятно такое безоглядное, бесцельное разбазаривание людских сил и средств, такое вполне азиатское отношение к слугам как к рабам.

В 1815 году дворовых людей в Петербурге числилось 72 085, в 1831 году — 98 098. Одни жили при своих господах, другие служили по найму.

У вельмож их было великое множество: у графов Шереметевых, например, добрая сотня слуг, у графов Строгановых — полсотни. Это — исключение, но иметь 25–30 слуг в дворянском доме считалось делом обычным.

У Пушкина, всегда стесненного в средствах, в 1830-е годы был штат прислуги из 15 человек: в последней квартире на Мойке при семье поэта, состоявшей из него самого, его жены Наталии Николаевны, четырех маленьких детей и двух своячениц, находились две няни, кормилица, камердинер, четыре горничные, три лакея, повар, прачка, полотер. И еще верный «дядька» Пушкина, ходивший за ним с детства, — Никита Козлов.

Служивших по найму с каждым годом становилось все больше. И вот почему. «Наемные слуги вообще лучше собственных; причина явная: они только хорошим поведением и трудами могут приобресть доброе имя, а вместе с ним и большую плату», — писал Башуцкий. В наемные слуги шли оброчные крестьяне, а также дворовые, отпущенные по паспортам. Купцам, мещанам, ремесленникам и иностранцам запрещено было покупать крепостных. Они имели право держать лишь наемных слуг.

У Пушкина в «Домике в Коломне» описана сцена найма кухарки:

В 1822 году на углу Невского проспекта и Малой Морской была открыта Контора частных должностей, которая за известную плату подбирала слуг. Но в контору обращались не часто, предпочитая нанимать слуг на «биржах».

Среди слуг в домах вельмож и крупных чиновников существовала своя иерархия. Над всеми стоял дворецкий, за ним шли камердинер и подкамердинеры, горничные, камеристки, повар, официанты, лакеи… Ниже всех на этой лестнице помещались «работные бабы», истопники, прачки. Дворецкому надлежало быть расторопным, распорядительным, обходительным с господами и строгим с прислугой. Он по своему усмотрению мог наказывать слуг. От камердинера требовалось умение брить и причесывать барина, держать в порядке господский гардероб. Повару надлежало искусно и разнообразно готовить, ибо еде в барском обиходе придавалось большое значение. «В Петербурге едят хорошо и много, — писал А. Башуцкий. — Поутру, смотря по времени, кто когда встает, пьют чай, кофе, к которому подают что-нибудь хлебное; между полудня и двух часов завтракают холодными закусками с рюмкою водки или вина. Обедают в весьма немногих домах, несколько придерживающихся старины, в три часа, наиболее в четыре, в пять и несколько позже… Обыкновенный обед состоит из пяти, шести блюд… Русская кухня сохранила национальные и усвоила славные блюда всех земель. Не говоря уже о чрезвычайных гастрономических собраниях, вы за самым обыкновенным обедом всегда можете заметить ее космополитизм. …Русская сырая ботвинья, кулебяка, гречневая каша, французские соусы, страсбургские пироги, пудинг, капуста, трюфели, пилав, ростбиф, кисель, мороженое нередко встречаются за нашими обедами, где квас стоит рядом с дорогими и душистыми винами — бургундскими, рейнскими или шампанскими… Перед столом везде подают рюмку водки или ликеру, а для закуски икру, соленую и копченую рыбу, сыры всех возможных стран и т. п. Десерт во все продолжение обеда стоит на столе: он состоит из сухих конфектов, варений и фруктов, которые произрастают в здешних оранжереях, во множестве присылаются из Москвы и окружностей или вместе со всевозможными лакомствами привозятся из всех стран на кораблях…» На кораблях из других стран привозили даже готовые деликатесные кушанья. «Ели черепаховый суп, изготовленный в Ост-Индии и присланный мне Воронцовым из Лондона», — писал почт-директор А. Я. Булгаков брату.

Знаменательно, что тот же Башуцкий, говоря о пище крестьян в Петербурге, простодушно замечает: «Лук, квас, хлеб и соль — это элементы, из которых беднейший простолюдин приготовляет себе множество различных блюд».

Сам этот простолюдин, будучи собственностью своего барина, мог стоить куда меньше, чем одно заморское кушанье с барского стола. Если за искусного повара просили до тысячи рублей, то «работную бабу» можно было купить менее чем за десять. Так, фрейлина Олимпиада Петровна Шишкина рассказывала, что когда она вышла из Смольного института — это было в конце 1800-х годов, — то на рынке ей купили девку за 8 рублей. Не только дремучие крепостники, но и люди просвещенные, благовоспитанные продавали себе подобных. Торговали своими дворовыми и родители Пушкина. Сохранилась среди архивных бумаг помеченная 1819 годом «Купчая на проданную девку статской советницею Надеждою Пушкиной из дворян титулярной советнице Варваре Яковлевне Лачиновой».

Продажа людей без земли при Александре I была запрещена. Однако, пользуясь всякими ухищрениями, законом пренебрегали. Запрещалось печатать в «Санкт-Петербургских ведомостях» объявления о такой продаже. Но и эту формальность легко обходили. «Прежде печаталось прямо: такой-то крепостной человек или такая-то крепостная девка продаются; теперь стали печатать: такой-то крепостной человек или такая-то крепостная девка отпускаются в услужение, что значило, что тот и другая продавались», — говорится в записках декабриста И. Д. Якушкина. Можно было купить вместе с лошадьми и каретой — кучера. Вместе с мебелью — горничную.

Даже лица, принадлежавшие к высшей чиновной бюрократии, говоря о крепостных слугах, состоящих в Петербурге при своих господах, откровенно соглашались, что те находятся «в полном произволе и безответной власти господина», «представляют настоящих рабов».

На пище слуг экономили. Слуги ходили полуголодные, спали вповалку, где придется, за малейшую провинность терпели наказания. Производить экзекуции господа зачастую передоверяли полиции. Провинившегося с запиской отправляли в ближайшую полицейскую часть, прося поучить подателя записки уму-разуму, то есть высечь.

Сопровождая господ на балы, слуги до утра маялись по лестницам или стыли на морозе… Француз маркиз де Кюстин, посетивший Петербург в конце 1830-х годов, писал: «В январе не проходит ни одного бала без того, чтобы два-три человека не замерзли на улице».

В первой главе «Евгения Онегина», описывая жизнь петербургского светского молодого человека в 1819 году, Пушкин не забыл и о слугах:

Возле Зимнего дворца, Большого театра были устроены так называемые «грелки» — нечто вроде открытой беседки, посреди которой горел костер. Это делалось для того, чтобы кучера, дожидаясь господ, могли немного обогреться.

Кучера, греясь у костров, бранили господ… Слуги, как правило, не питали к своим хозяевам добрых чувств. Бывали случаи, когда, доведенные до крайности, дворовые убивали господ. Николай I в речи к представителям петербургского дворянства так характеризовал дворовых: «Эти люди вообще развратны и опасны для общества и для господ своих. Я вас прошу быть крайне осторожными с ними», — то есть при слугах не толковать о политике, не обсуждать действий правительства, ибо слуги эти разговоры могут «превратно» истолковать.

Господа часто жаловались на лень, дерзость, пьянство слуг. Но были суждения и иного рода. Многие иностранцы, например, восхищались прекрасными качествами русских слуг. Француз Е. Фабр, побывавший в 1810-х годах в Петербурге, писал о случайно нанятом им русском слуге по имени Федор: «Он явился утром в галстуке, свеженачищенных сапогах, с причесанными хохлом волосами и заткнутым за пояс передником… Через месяц мы так привязались друг к другу, будто были уже годами неразлучны. Он изучил все мои привычки и вкусы и умел их угадывать, даже когда я молчал. Но это не все. Он знает все ремесла: он вяжет чулки, чинит сапоги, делает корзинки и щетки. При надобности он был моим столяром, седельником, портным, слесарем… Хороший русский слуга — лучший слуга в мире».

За доброе отношение слуги платили усердием и преданностью. Когда в 1820 году полицейский сыщик Фогель явился на квартиру к Пушкиным и предложил «дядьке» поэта Никите Козлову пятьдесят рублей, чтобы тот дал «почитать» бумаги своего барина, преданный слуга отказался. Известен рассказ жандарма, сопровождавшего гроб с телом Пушкина из Петербурга в Святогорский монастырь, о том же Никите Козлове: «Человек у него был… что за преданный был слуга! Смотреть даже было больно, как убивался. Привязан был к покойнику, очень привязан. Не отходил почти от гроба, не ест, не пьет»…

Самыми населенными кварталами города был район Большой Садовой и Гороховой улиц, Обуховского, Воскресенского, Екатерингофского проспектов. Здесь селились, главным образом, бедняки и люди с умеренным достатком: купцы и чиновники средней руки, ремесленники, мещане и крестьяне, занимавшиеся мелкой торговлей. Гороховую улицу — самую длинную улицу, пересекавшую эту часть города, современники нарекли Невским проспектом простого народа. Историк Петербурга И. Пушкарев писал: «Прилегая к Сенной площади, Гороховый проспект во всякую пору дня представляет картину промышленной деятельности, всегда наполнен толпами рабочего народа, беспрестанно оглашается криками разнощиков, и, подобно Невскому проспекту, все дома, расположенные здесь, испещрены вывесками ремесленников». Дома почти все были каменные, тесно прижатые друг к другу, в три и четыре этажа. Многие улочки и переулки носили весьма выразительные названия: Большая, Средняя и Малая Подьяческие, Мучной переулок, Конный переулок…

Молодой Гоголь, в конце 1820-х годов снимавший квартиру в той же стороне, на Большой Мещанской улице, в доме каретного мастера Иохима, рассказывал в одном из писем матери: «Дом, в котором обретаюсь я, содержит в себе двух портных, одну маршанд де мод, сапожника, чулочного фабриканта, склеивающего битую посуду, дегатировщика и красильщика, кондитерскую, мелочную лавку, магазин сбережения зимнего платья, табачную лавку и, наконец, привилегированную повивальную бабку. Натурально, что этот дом должен быть весь облеплен золотыми вывесками».

Значительно отличался от центра столицы и внешним видом и составом населения окраинный район к юго-западу от Сенной площади — Коломна. Здесь обитали мелкие чиновники, служащие и отставные, вдовы, живущие на небольшую пенсию, небогатые дворяне, актеры, студенты, бедные ремесленники. Здесь было много деревянных домов с садами, огородами, дощатыми заборами.

В Коломне снимали квартиру в конце 10-х годов родители Пушкина. Они жили почти в самом конце Фонтанки, на правом берегу ее, в двухэтажном каменном доме, принадлежавшем адмиралу А. Ф. Клокачеву. Большие квартиры в центре города им были не по карману. А здесь за умеренную плату они могли иметь семь комнат во втором этаже. Это была первая петербургская квартира Пушкина. Он поселился в ней сразу после окончания Лицея, в 1817 году, и жил до мая 1820 года — до ссылки.

Сходными по составу населения с Коломной были кварталы, располагавшиеся вокруг казарм семеновцев и измайловцев. Кварталы эти назывались полками, а улицы — ротами. Как сказано в одном из описаний Петербурга 1830-х годов, «около казарм, в местах, называемых собирательным словом полк, живут небогатые чиновники, отставные военные, купцы и мещане, производящие неважный торг».

В ротах Семеновского полка жили одно время друзья Пушкина — поэты Дельвиг и Баратынский. Они сообща снимали скромную квартирку в доме отставного придворного служителя Ежевского. Беспечные любимцы муз описали свое житье-бытье в шутливом стихотворении:

В Измайловском полку, в домике отставного унтер-офицера, своего старого сослуживца, останавливается, приехав в Петербург, герой повести Пушкина «Станционный смотритель» — Симеон Вырин.

В Измайловском полку снимала квартиру Мария Алексеевна Ганнибал. Здесь в 1796 году она выдала замуж единственную дочь, обвенчавшуюся с поручиком Измайловского полка Сергеем Львовичем Пушкиным.

На Петербургской стороне жили, главным образом, мещане — владельцы маленьких домов и больших огородов. На Выборгской — фабричные мастеровые, сезонные рабочие. Васильевский остров населяли, помимо иностранных купцов и ремесленников, ученые, художники, учителя, студенты, да еще морские офицеры.

Среди крестьян, обитавших в Петербурге, особое место занимали жители Охтинской слободы. Еще в начале XVIII века, при Петре I, их переселили сюда из Московской и других губерний. Они были причислены к Адмиралтейству «для корабельных работ». В свободное время охтинские поселяне занимались ремеслом и сельским хозяйством. Они были искусными резчиками по дереву и столярами-мебельщиками, чьи работы продавались в лавках и на рынках столицы. «Столярное мастерство и продажа молока, — свидетельствует современник, — доставляют ныне значительные выгоды охтинским поселянам».

И крупный и мелкий рогатый скот держали жители всех районов Петербурга, даже центральных. Так, в 1815 году в Петербурге насчитывалось 2570 коров, 234 теленка, 502 барана, 155 овец, 369 коз и 219 козлов.

На Охте держать скот было особенно удобно: охтинцы жили в деревне, но близко от центра столицы. Зимою по замерзшей Неве за какой-нибудь час они добирались до Невского проспекта. И зимним утром на городских улицах появлялось много молочниц-охтинок, с коромыслом, на котором висело несколько жестяных или медных кувшинов с молоком.

Охтинки одевались весьма своеобразно. Это была смесь русского и голландского народных костюмов. Голландское осталось еще с тех времен, когда здесь жили корабельные мастера-голландцы с женами. Охтинки носили широкий сарафан со сборами, поверх него фартук с карманами и теплую кофту. На голове — по-русски повязанный платок. На ногах — синие шерстяные чулки и красные башмаки с высокими каблуками.

В статье «Загородная поездка» А. С. Грибоедов рассказал о народном гулянии в окрестностях Петербурга. «Если бы каким-нибудь случаем сюда занесен был иностранец, который бы не знал русской истории за целое столетие, — писал Грибоедов, — он конечно бы заключил из резкой противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух разных племен, которые не успели еще перемешаться обычаями и нравами».

Одежда мужика летом состояла из длинной пестрядинной рубахи, часто красного цвета, с косым воротом, подпоясанной шерстяным кушаком или кожаным узким ремнем. Почти у каждого впереди на подпояске висел роговой гребень, железный зубчатый ключ от висячего замка и кожаный кошелек. У плотника сзади был заткнут за пояс топор, у каменотеса — молот, у штукатура — лопатка и терка. Широкие штаны из синей пестряди заправлялись в сыромятные сапоги с высокими голенищами или в онучи, если на ногах были лапти. В теплое время ноги оставались босыми или обутыми в «опорки» — низы старых сапог, отрезанные от голенищ. На голове мужик носил поярковую шляпу с большими полями и высокой тульей, перевязанной лентой, за которую была заткнута деревянная ложка. Весной и осенью поверх рубахи надевался темно-серый или смурый темно-бурый кафтан. Зимней верхней одеждой служил тулуп, обувью — валенки. Шляпу заменял треух, на руках были кожаные рукавицы.

Мужик стригся «под горшок», носил усы и бороду.

Так выглядели крестьяне, приходившие в Петербург на заработки. Необходимость внести оброк гнала их в город.

В 1800 году в Петербурге проживало 220 208 человек. В 1818 году уже — 386 285 человек. А в 1836 году — 451 974 человека.

Население столицы за три с половиной десятилетия выросло вдвое и продолжало неуклонно расти. Но росло оно не за счет увеличения рождаемости. В эти десятилетия в Петербурге умирало больше, чем появлялось на свет. Население Петербурга росло за счет пришлых. Из разных губерний в поисках заработка приходили в столицу тысячи оброчных мужиков. Землекопы — из Белоруссии, каменщики, гранильщики, штукатуры, печники и мостовщики — из Ярославской и Олонецкой губерний, маляры и столяры — из Костромской. Пришлые туляки занимались коновальным ремеслом, служили в кучерах и дворниках. Ростовчане — в огородниках. Владимирцы плотничали. Тверяки сапожничали. Одни оставались на постоянное жительство, другие — на временное. Крестьяне составляли весьма значительную часть петербургского населения. В 1821 году дворян в Петербурге было 40 250, а крестьян — 107 980. В течение 1821–1831 годов число дворян, живших в городе, увеличилось на 2600 человек, а крестьян — почти на 10 000.

Петербург был «мужской» город. Сюда на заработки из деревень приходили кормильцы. Здесь квартировали тысячи солдат гвардейских полков. И солдаты, и оброчные крестьяне жили в Петербурге по большей части бессемейно. Женщин в городе насчитывалось втрое меньше, чем мужчин.

Что же ожидало в столице пришлых мужиков? «Изнуренные дальним путем, они являются сюда нередко в болезненном виде и, что всего хуже, не вдруг могут иногда находить себе работу, отчего крайне нуждаются в пропитании», — писал наблюдавший все это И. Пушкарев. По официальной статистике, наибольший процент смертности падал в Петербурге на май, июнь, июль — как раз на те месяцы, когда скапливалось наибольшее число пришлых крестьян.

Как-то Николай I, зайдя в госпиталь, спросил у врача о причине болезни лежащего перед ним мужика. «Голод, ваше величество», — ответил врач. На другой день он был уволен: полагалось делать хорошую мину при плохой игре.

Большинство умирало не в госпиталях, а в своих временных жилищах. «Осмотрев помещения, занимаемые тысячами этих людей в Петербурге, — свидетельствует А. Башуцкий, — трудно представить себе, чтобы там мог жить кто-либо. Теснота, сырость, мрак, сжатый воздух, нечистота превосходят во многих из подобных жилищ всякое вероятие».

Часто убежищем для крестьян, занятых на строительных работах, служили подвалы возводимых ими зданий. Строители Казанского собора ютились в казармах на Конюшенной площади. Тысячи строителей Исаакиевского собора размещались в бараках вблизи него. В улицах, примыкающих к Сенной площади и Апраксину двору, много было пристанищ, где селился рабочий люд.

Даже при невероятной выносливости русского мужика, при его привычке к работе тяжелый труд строителей, почти без всяких облегчающих приспособлений, по семнадцать часов в день, скудная пища, холодное, сырое жилье, многочисленные несчастные случаи уносили тысячи жизней. Н. М. Карамзин говорил, что Петербург основан на слезах и трупах. К этому можно добавить, что прекрасные здания Петербурга, его дворцы, храмы, набережные были оплачены той же ценой…

Жизнь в Петербурге для пришлого мужика начиналась с поисков работы. Чтобы иметь право наняться на работу и жить в столице, крестьяне обязаны были сдавать свои паспорта в Контору адресов и получать «билет». После этого они отправлялись на «биржу».

Полицейская Контора адресов помещалась на Театральной площади в доме Крапоткина. «Бирж», где собирались крестьяне в ожидании нанимателей, существовало несколько. Очень популярна была площадь перед Казанским собором. Плотники и каменщики толпились у Сенной площади. Здесь же можно было нанять лакея, кучера, садовника. Женская прислуга — кормилицы в голубых кокошниках, кухарки всех возрастов стояли рядами на Никольском рынке, у Старо-Никольского моста и вдоль набережной Крюкова канала. Поденщики, бравшиеся за всякий труд, обретались у Синего моста на Мойке и на «Вшивой бирже» — так называлось место на углу Невского проспекта и Владимирской улицы из-за промышлявших там уличных цирюльников.

С четырех часов утра на «биржах» уже толпился народ. Чернорабочие могли ходить сюда безрезультатно недели и месяцы. Специалисты — каменотесы, каменщики, плотники, штукатуры — устраивались быстрее.

Зачастую мастеровых еще с зимы нанимали подрядчики, наезжая в деревни или засылая туда своих приказчиков. Каждый год в Петербурге возводилось около сотни «обывательских» домов, а на строительство таких грандиозных зданий, как новое Адмиралтейство, Главный штаб или Исаакиевский собор, продолжавшееся десятилетия, требовались многие тысячи рабочих.

Архитектор Монферран писал о русских работных людях: «Двадцать лет, посвященных мною постройке Исаакиевского собора, позволили мне высоко оценить трудолюбие этих людей, которые ежегодно приходят на работы в Петербург. Я отметил у них те большие достоинства, которые трудно встретить в какой-либо другой среде… Русские рабочие честны, мужественны и терпеливы. Одаренные недюжинным умом, они являются прекрасными исполнителями…»

Роскошная внутренняя отделка дворцов и особняков, мебель, наряды дам и костюмы светских франтов, мундиры военных и штатских, драгоценные украшения — множество всевозможных изделий, не говоря уже о нужнейших предметах домашнего обихода, — все это было делом рук мастеровых-художников, петербургских ремесленников.

В 1815 году их в Петербурге насчитывалось почти 6500 человек, в 1831 году — около 12 000. Примерно две трети их составляли те же оброчные крестьяне и дворовые, отпущенные по паспортам. И лишь около трети жили в городе постоянно.

Среди последних большинство, как гоголевский портной Петрович из «Шинели», трудились в одиночку и в недавнем прошлом принадлежали помещикам.

Были среди постоянных петербургских жителей ремесленники с деньгой, которые содержали мастерские и нанимали работников. В больших мастерских трудилось человек по двадцать-двадцать пять подмастерьев и учеников. В маленьких — два-три подмастерья и несколько мальчиков. Сюда-то и нанимались пришлые крестьяне и петербургские ремесленники победней.

Рабочий день в таких мастерских начинался в шесть утра и кончался в шесть часов вечера. Пища шла от хозяина, жили и спали там же, где работали, — в мастерской. Младшие мастера и подмастерья получали мало. Мальчикам-ученикам ничего не платили. Эти крепостные мальчики попадали в обучение к ремесленнику по приказу барина. «Наберите их, несмотря ни на какие отцов и матерей отговорки, и пришлите их сюда, — наказывал в письме в свою вотчину служивший в Петербурге богатый украинский помещик Г. А. Полетика. — Намерен я отдать одного в портные, другого в сапожники, третьего в столяры, четвертого в кузнецы, пятого в седельники, шестого в каретники, седьмого в живописцы». Девяти-десятилетние дети, оторванные от семей, отданы были в полную власть хозяину. Нередко случалось, что учили, кормили и одевали их плохо, употребляя для домашних дел. Никакое зверство хозяина не давало права мальчику уйти от него. Ведь и взрослые рабочие во многом зависели от произвола хозяина. По его жалобе они могли угодить и в «смирительный дом» — тюрьму.

Все желающие заниматься ремеслом, и городские и пришлые, должны были записываться в цехи. Постоянные ремесленники именовались вечно-цеховыми, пришлые — временно-цеховыми.

В Петербурге существовали десятки всевозможных ремесленных цехов: шляпный, перчаточный, пуговичный, трубочистный, ткацкий, пильный, гончарный, фельдшерский, парикмахерский, конфетный, пряничный и даже цех прививания, то есть завивки, конских хвостов и грив. Но самыми многочисленными были портновский, столярный, башмачный, слесарный, булочный, переплетный, медно-бронзовый, шорный и малярный.

Среди столичных ремесленников попадались весьма незаурядные таланты. Некоторые из них сделались знамениты. Так, в ряду самых примечательных петербуржцев на картине Чернецова «Парад на Царицыном лугу» изображен бородатый мастеровой в поддевке и смазных сапогах. Это — кровельщик Петр Телушкин. В 1830 году он прославил себя удивительным предприятием, осуществить которое помогли ему ум, смекалка и отчаянная храбрость. Обнаружилось, что фигура летящего ангела с крестом на шпиле колокольни Петропавловского собора накренилась и требует срочного ремонта. Колокольня Петропавловского собора была самым высоким строением Петербурга. Высота ее 122,5 метра, высота фигуры ангела 3,2 метра, размах крыльев 3,8 метра, высота креста 6,4 метра. При этом фигура ангела — флюгер, свободно вращающийся под напором ветра. Строить леса для ремонта стоило бы больших денег. Власти призадумались: как быть? И тут объявился Петр Телушкин и подал по начальству письменное прошение, в котором изъявил желание «лично произвесть все исправления в кресте и ангеле без пособия лесов, прося зарплаты только за материалы, которые потребует работа; награду же трудов своих представляя усмотрению начальства». Власти согласились. И отважный мастеровой с одной только веревкой, на глазах у тысячной толпы, сумел, высунувшись из отверстого люка, набросить петлю на вершину шпиля, затянуть ее и по веревке взобраться на огромную высоту по совершенно гладкой поверхности, чтобы укрепить там веревочную лестницу. Шесть недель лазал по ней Телушкин, пока не закончил ремонт.

Восхищенным вниманием современников не был обделен и другой самородок — резчик по дереву Василий Захаров. Появился он на свет в Костроме, в семье лавочника. Когда мальчик немного подрос, отец поставил его зазывалой у дверей своего заведения. Но Василий от дела отлынивал, а все больше строгал палочки да рисовал углем, за что не раз бывал бит. Однако он не на шутку пристрастился к художеству, и розги от врожденной этой болезни его не излечили. Кончилось тем, что отец отдал его учеником к столяру-резчику. В 15 лет Василий Захаров изготовил такой резной иконостас для сельской церкви, что даже отец признал в сыне решительный талант. В 1810 году с двадцатью пятью рублями в кармане Захаров пришел в Петербург и нанялся в мастерскую резчика Силантьева. В столице первую известность принес ему большой деревянный двуглавый гербовый орел, которого купил у него провизор Голингер и повесил над входом в свою аптеку на Невском проспекте. Это была отменная реклама. Захарова пригласили отреставрировать рамы для трюмо, выточенные когда-то Петром Великим. Потом он сделал рамы для больших портретов в Галерее 1812 года в Зимнем дворце. Потом архитектор Росси заказал ему резной декор интерьеров Михайловского дворца. По его же заказу Захаров украшал зрительный зал Александринского театра; потом с архитектором Брюлловым трудился над внутренним убранством Михайловского театра. Работал он и со Стасовым, и с Монферраном. В августе 1834 года «Северная пчела» сообщила, что Академия художеств намеревается присвоить резчику Захарову звание свободного художника.

Но, пожалуй, самым оригинальным из числа известных нам петербургских мастеровых гениев был некто Илья Юницын. А началось все с того, что на съезжую, то есть в полицейское отделение, Московской части привели рослого детину с рыжей бородою, в красной рубахе и синем армяке. Мужика сдал будочнику какой-то господин, который, случайно на улице разговорившись с бородачом, узнал от него, что тот родом из Вологодской губернии, ремеслом каменотес, работает при Александровской колонне, получает в месяц 60 рублей, а кроме того, умеет делать железные замки с ключиками, которые их отворяют, и притом очень крохотные, размером чуть больше блохи, и такие легкие, что в 140 замках с ключиками весу всего только один золотник (то есть четыре с четвертью грамма), почему господин и решил, что имеет дело с помешанным сумасбродом, и, подозвав будочника, велел для порядка отвести дурака в полицию. Так рыжий детина и оказался на съезжей, где повторил частному приставу все то же самое, что объявлял прохожему барину. При обыске нашли у каменотеса сверток, в котором и вправду обнаружилось несколько необыкновенно маленьких замков с ключиками такой величины, что хорошенько разглядеть их можно было лишь сквозь увеличительное стекло. Никто из присутствовавших не смог совладать с крошечными ключиками, но мастеровой Илья Юницын своими огромными пальцами ухватил былинку и едва видимым ключиком отпер микроскопический замок. После чего был отпущен из полиции с честью.

Замки Юницына показаны были на петербургской Выставке отечественных изделий 1833 года. Любопытствующим объясняли, что умелец работает без помощи каких-либо мудреных машин, самым простым и грубым слесарным инструментом, и может за одно утро сделать пару замков. Юницын предлагал желающим приобрести его поделки по рублю за штуку. В «Северной пчеле» указан был и адрес умельца: у Вознесенского моста, по Екатерининскому каналу в доме Дьячкова под № 235.

«Конечно, это вещь ненужная, — писал тогда же про юницынские блошиные замочки журналист Владимир Бурьянов, — но вещь редкая, за которую англичане готовы дать огромные деньги и которая достойна внимания по редкости своей и потому, что свидетельствует о необыкновенных способностях этого мастера».

Судя по всему, именно каменотес и слесарь Илья Юницын послужил прототипом бессмертного лесковского Левши.

Рассказывая о метаморфозах Невского проспекта, происходящих в течение дня, А. Башуцкий пишет: «Гулянье хорошей публики продолжается до четвертого часа; тогда появляются новые лица. Люди в широких сюртуках, плащах, кафтанах, с седыми, черными, рыжими усами и бородами или вовсе без оных; в красивых парных колясочках или на дрожках, запряженных большими, толстыми, рысистыми лошадьми, едут из разных улиц к одному пункту. На задумчивых их лицах, кажется, начертано слово: расчет; под нахмуренными бровями и в морщинах лба гнездится спекуляция; из проницательных быстрых глаз выглядывает кредит; по этим признакам вы узнаете купцов, едущих на биржу».

Купец был весьма заметной фигурой тогдашнего Петербурга. Фамилии некоторых крупных торговцев, чьи заведения были известны всем горожанам, а потому служили привычными ориентирами простонародной столичной топографии, естественным образом вросли в наименования многих петербургских мест и местностей. Так, один из островов в устье Невы назвали Резвым, поскольку с середины XVIII века им владел рыболов-промышленник Терентий Резвый, поставщик «разных родов живых и свежих рыб» к императорскому столу. Сын рыболова Резвого был петербургским городским головою. А внуки выбились в дворяне. Портрет одного из них, генерал-майора артиллерии Дмитрия Резвого, красуется в Военной галерее Зимнего дворца. Гутуевский остров получил свое имя от купца и фабриканта Конона Гутуева. Калашниковская набережная — от знаменитых хлеботорговцев Калашниковых. От купеческих фамилий происходят названия нескольких переулков — Басков, Загибенин, Зимин. А упоминавшийся уже Кокушкин мост через Екатерининский канал был наречен в честь близлежащего питейного заведения, известного питерскому люду под именем Кокушкин кабак. В пушкинское время торговое дело купцов Кокушкиных процветало. В июне 1834 года Правительствующий Сенат удостоил звания потомственного почетного гражданина купца первой гильдии Антия Кокушкина. Известно, что родители Пушкина осенью 1835 года жили в доме купца Кокушкина в Шестилавочной улице.

Купцы владели весьма значительными капиталами. Торговля лесом, строительными материалами, дровами, железом, стеклом, бумагой, свечами, мукой, спиртными напитками была в их руках. Им же принадлежали многие доходные дома столицы. Так, богатейшие купцы Жадимировские, у одного из которых на Большой Морской улице снимал квартиру Пушкин, имели в Петербурге несколько домов. Дом на Мойке, где умер Пушкин, в начале XIX века княгиня Волконская купила у А. Я. Жадимировского.

В 1811 году в Петербурге числилось 719 купцов, в 1821-м — 10 023.

Ряды петербургских купцов пополнялись за счет иногородних, переехавших в столицу на жительство, богатых ремесленников, предприимчивых мещан, а также крестьян, нажившихся на подрядах, в торговле и получивших вольную.

Купцы делились на три гильдии. Чтобы записаться в первую, надо было «объявить» капитал в 50 тысяч рублей. Для второй гильдии требовался капитал в 20 тысяч, для третьей — в 8 тысяч. Купцов первой и второй гильдий было немного. Но именно в их руках сосредоточивались самые крупные капиталы, они играли главенствующую роль в торговой жизни города. Купцам первой гильдии разрешалось вести внутренний и заграничный торг, владеть кораблями, заводить фабрики с любым количеством рабочих, брать подряды на любую сумму. Они назывались первостатейными и имели право на почетное звание коммерции советника или мануфактур-советника, что приравнивало их к чиновникам 8-го класса (коллежским асессорам). У купцов второй гильдии было меньше привилегий. А купцам третьей гильдии разрешалось заниматься лишь розничной торговлей, содержать трактиры, питейные дома, брать подряды на сумму не свыше 20 тысяч рублей и иметь заводы и фабрики не более чем с тремя десятками рабочих.

Деньги приобретали все большее значение. И среди дворян находилось немало таких, которые готовы были променять свои сословные привилегии на капитал. В обер-полицмейстерских отчетах за 1833 год указано, что 35 дворян записались в купцы. В 1838 году эта цифра увеличилась до 41. Фигура дворянина средней руки, который для поправки своего состояния женится на купеческой дочери, в 1830-е годы появляется в литературе и на сцене.

Даже аристократы уже не считали зазорным жениться на богатых купеческих дочерях. Приятель Пушкина полковник В. В. Энгельгардт взял в жены дочь богатейшего купца Кусовникова. Он получил за ней огромное приданое, в том числе дом на Невском проспекте. Тесть Энгельгардта — купец Михайло Кусовников был одним из так называемых «петербургских чудодеев». Он ходил по Петербургу в мужицком платье — длиннополом зипуне и лаптях, часто держа в руках лукошко с яйцами или бочонок с сельдями. В таком виде он приходил в лучшие ювелирные магазины, где покупал драгоценности, изумляя приказчиков тем, что доставал из карманов огромные пуки ассигнаций.

Каждый год в начале июня, в Духов день, устраивалось в Летнем саду большое купеческое гулянье, так называемый «смотр невест». Сюда со всего города съезжались купеческие семьи и множество любопытных. Купцы с женами и дочерьми, одетыми в богатые праздничные наряды, выстраивались вдоль аллей. Мимо них прохаживались молодые купчики в пуховых шляпах и франтовских длинных сюртуках, высматривая невест.

Петебургское купечество еще во многом придерживалось обычаев старины, но и оно менялось, следуя духу времени. Купцы старшего поколения носили окладистую бороду и длиннополый русский кафтан. Их жены повязывали голову платком и поверх немецкого платья надевали салоп, телогрейку. Но дочери шили наряды по последней парижской моде, дополняя их по праздникам богатыми и часто неуместными украшениями — жемчугами, бриллиантами, цветами, страусовыми перьями. Сыновья старались выглядеть франтами, перенимая светский лоск. Пожилые, придя в гости, крестились на иконы, а после кланялись обществу. Молодежь — жала руки, обменивалась поцелуями и лепетала по-французски.

Богатые купцы не жалели денег на воспитание своих сыновей. Молодой купчик, сидя в лавке в Гостином дворе, встречал покупателя с калачом и стаканом сбитня в руке. Но стоило покупателю спросить что-нибудь по-немецки или по-французски, как слышался ответ на том же языке.

В жилищах этих купцов рядом с простой неказистой мебелью, иконами в богатых окладах и неугасимыми лампадками перед ними можно было видеть хрусталь, бронзу, золоченые карнизы, зеркала и изделия лучших мебельных мастеров. Все было по последней моде: на кухне — повар, в передней — лакей «для доклада», у подъезда — карета. Купцы тянулись за дворянами.

Но сословные перегородки еще оставались незыблемы. Купец не имел главного, что позволяло претендовать на общественное уважение, — чинов.

Право вступать в государственную службу оставалось одной из привилегий дворянства. Выходцы из податных сословий, даже купцы второй и третьей гильдий, этим правом не пользовались. Исключения были крайне редки.

Конкуренцию дворянам на чиновничьем поприще составляли только семинаристы, поповичи. Характерный пример — судьба одного из самых влиятельных деятелей русской администрации начала XIX века, государственного секретаря М. М. Сперанского, родом из «церковнических детей». Будущий сановник и граф начал с того, что, пройдя семинарский курс, преподавал в Петербургской семинарии, а заодно поступил личным секретарем к князю Куракину. В куракинском дворце обедал он в людской вместе с лакеями. Через много лет, когда при орденах и звездах граф Сперанский гулял по петербургским улицам, он иногда встречал старуху кухарку, что в свое время покровительствовала ему на барской кухне, подкладывая в тарелку кусок повкуснее, — и с удовольствием вспоминал эпоху своего канцелярского ничтожества. При императоре Павле князь Куракин стал генерал-прокурором Правительствующего Сената и своего домашнего секретаря определил в сенатские чиновники. Вскоре Куракин был уволен, а Сперанский остался. При Павле сменилось четыре генерал-прокурора — Сперанский пересидел их всех. Порою терпел от начальников грубости и обиды, даже плакал тихомолком, но умел угодить, умел быть полезным. В начале александровского царствования его пригласил в сотрудники министр внутренних дел граф Кочубей. Когда министр бывал болен, то поручал Сперанскому докладывать дела государю. Царь заметил необыкновенную способность молодого чиновника быстро и ясно излагать суть самых запутанных и сложных вопросов. И вот тут и было положено основание головокружительной карьере недавнего бурсака…

Чиновники, служащие в различных департаментах и коллегиях, составляли значительную часть столичного населения. В царствование Николая I число их резко увеличилось. Если в 1804 году в Петербурге насчитывалось 5416 чиновников, то к 1832 году их стало 13 528. Это был целый мир, управляемый Табелью о рангах, со своими понятиями и нравами. Приезжему Петербург казался городом чиновников. «Все служащие и должностные, все толкуют о своих департаментах да коллегиях», — так писал в 1829 году молодой Гоголь.

Каждый день после восьми часов утра на петербургских улицах появлялось множество людей во фраках, сюртуках, плащах, измятых шляпах, старых шинелях, со свертками бумаг в руках. Это титулярные советники, губернские секретари, коллежские регистраторы, писцы и прочая мелкая канцелярская сошка, делая большие концы, пешком добирались до места своей службы.

Мелкие чиновники, живущие на жалование, влачили незавидное существованье.

Это строки из неоконченной поэмы Пушкина «Езерский». Ее герой — потомок древнего дворянского рода, как и Евгений из «Медного всадника», — бедный чиновник.

Все изображенное Пушкиным вполне соответствовало действительности. Гоголь сообщал из Петербурга матери: «Жить здесь не совсем по-свински, т. е. иметь раз в день щи да кашу, несравненно дороже, нежели думали, за квартиру мы плотим восемьдесят рублей в месяц, за одни стены, дрова и воду. Она состоит из двух небольших комнат и права пользоваться на хозяйской кухне. Съестные припасы тоже не дешевы». Эту квартиру снимали на двоих. Затем Гоголь, уже один, нашел себе помещение подешевле. С трудом устроившись писцом в Департамент государственного хозяйства и публичных зданий, он получал 400 рублей в год. Такое жалование платили многим мелким чиновникам. Можно себе представить, как они существовали, если тот же Гоголь, получавший еще денежную помощь из дому, едва сводил концы с концами. Посылая матери отчеты о своих расходах, он писал о тратах за декабрь 1829 года: за квартиру 25 р., на стол 25 р., на дрова 7 р., на свечи 3 р., водовозу 2 р., на чай, сахар и хлеб 20 р., в библиотеку для чтения 5 р., на сапоги 10 р., прачке 5 р., на содержание человека 10 р., куплено ваксы на 1 р. 50 к. Итого 113 р.50 к. Кроме того, за мытье полов заплачено 1 р. 50 к., на лекарство 3 р. 70 к., на цирюльника 1 р. 50 к. Итого 6 р. 70 к.

А жалования шло всего 33 рубля с копейками в месяц. Неудивительно, что Гоголь целую зиму «отхватил» без теплой шинели.

Необходимость «построить» шинель была для маленького чиновника почти неразрешимой проблемой. В 1831 году портной мастер отказался чинить шинель чиновника Жукова, объясняя это тем, что она изношена донельзя. Чиновник воспротивился, а шинель была отправлена на оценку в портновский цех. Мастера этого цеха оценить шинель не смогли — она ничего не стоила и брались сшить новую за 110 рублей, то есть за четверть годового жалования чиновника.

С середины 1830-х годов положение мелких чиновников еще более ухудшилось. В апреле 1835 года профессор А. В. Никитенко записал в своем дневнике: «Новое постановление: не представлять чиновников к ежегодным денежным наградам. До сих пор каждый из них, получая жалование, едва достаточное на насущный хлеб, всегда возлагал надежды на конец года, который приносил ему еще хоть треть всего оклада: это служило дополнением к жалованию и давало возможность кое-как перебиваться… Теперь этого не будет, так как решили, что чиновники и тогда уже достаточно благоденствуют, если являются на службу не с продранными локтями».

Размеры жалования, пособий, установленные еще в начале века, не менялись.

так в черновиках «Медного всадника» изобразил Пушкин радужные мечтания своего героя, которому приходится жить на мизерное чиновничье жалование.

Но даже собственный «щей горшок» был доступен далеко не каждому обитателю Петербурга. Столицу наводняли тысячи нищих.

В 1814 году тогдашний министр полиции генерал С. К. Вязмитинов предписал городским властям очистить Петербург от «просящих милостыню» казенных и помещичьих крестьян и дворовых. Из этого предписания явствовало, что просили подаяние даже отставные штаб- и обер-офицеры. Несмотря на все правительственные старания, количество нищих в Петербурге росло. В 1837 году решили создать особый Санктпетербургский комитет для искоренения нищенства. Комитету выделили собственный дом в Коломне близ Аларчина моста, и он занялся «разбором всех лиц обоего пола, забираемых полициею за прошение подаяния и бродяжничество, для распределения и призрения их и для изыскания действительных средств к искоренению нищенства». За один год признали нищенствующими по уважительным причинам 1516 человек, которых и «призрели». Однако в голодные годы по стране разбредались мужики целых уездов и губерний. Да и разорившемуся купцу или мещанину или лишившемуся места чиновнику зачастую ничего другого не оставалось, как идти по миру с сумой. И потому искоренить нищенство не удавалось.

Ранним утром на улицах города, пишет в «Панораме Санкт-Петербурга» А. Башуцкий, «появляются люди в черных ветхих салопах, дурных кафтанах, заплатанных шубах; они робко, как тени, тянутся под стенами, заходят за углы домов, заглядывают в окна нижних ярусов и, жалобно сгибаясь, останавливаются у запертых еще дверей лавок и магазинов, дожидая их открытия. Это нищие… Спросите: где спали эти люди, так рано встающие? Может, в каком-нибудь отдаленном переулке под дождем и ветром, за углом забора, в сыром подвале… До обедни они будут бродить из лавки в лавку, кланяясь в каждой; в русских сиделец безмолвно подаст им во имя Христа грош; в иностранных из двадцати в одной им дадут его, в других же скажут Бог даст, пошел».

Жалким бездомным нищим кончает свою жизнь пушкинский Евгений:

Заглянув в корень отечественной истории, поэт в «Медном всаднике» уловил роковую связь участи мелкого чиновника и судеб самой невской столицы. Едва ли не главной достопримечательностью выросшего на болоте великого города было отсутствие в нем естественных хозяев, потомственных бюргеров, истинных горожан. Петербуржец был изначально чужим в стенах собственного города. И такая досадная странность полуевропейской российской цивилизации заставила Пушкина ощутить Петербург городом, подвластным призраку, фантому, историческому наваждению.

Разноликое и пестрое петербургское население четко подразделялось на две основные категории — на тех, кто носил платье, сшитое на русский манер, и тех, кто предпочитал европейский покрой. Мужики, мещане, купцы, духовенство одевались по-русски. Блюстители отеческих нравов составляли в общей сложности три четверти обитателей столицы. Носившие немецкое платье господа — дворяне, разночинцы, иноземцы — являли собою, соответственно, остальную четверть жителей города, что в конце 1810-х годов равнялось примерно ста тысячам человек. Причем, из-за границы, из чужих краев были родом тысяч тридцать ремесленников, разночинцев и российских дворян. «Масса иностранцев в Петербурге образовалась из подданных почти всех государств, — свидетельствовал И. Пушкарев в своем „Описании Санкт-Петербурга“, — как-то: австрийцев, великобританцев, германцев, швейцарцев, пруссаков, французов, итальянцев, нидерландцев, шведов, датчан и весьма малого числа одних только мужчин испанцев, португальцев, греков, турок, молдаван, индийцев, персиян, американцев, бухарцев и даже одного китайца, совершенно разнствующих между собою как в образе жизни, так в нравах и обычаях».

Самой многолюдной иноземной колонией в Петербурге была немецкая. По полицейской ведомости 1818 года немцев в городе числится 23 612. В жизни столицы с немецким названием они играли особенную роль. Начать с того, что многие члены российского августейшего семейства были родом из Германии. Тамошние принцессы, выходя замуж за русских императоров и великих князей, приглашали в Петербург свою многочисленную родню. Так, при Павле I явился в Россию, бросив австрийскую службу, брат императрицы герцог Александр Вюртембергский. Будучи назначен главноуправляющим водными коммуникациями, он построил судоходную систему, соединившую Северную Двину с Волгой. (Сооружение, правда, получилось не вполне удачным — каналы оказались узковаты и мелковаты для крупных барж.) Другой герцог, Леопольд Саксен-Кобургский, в возрасте семи лет был зачислен Павлом I в русскую службу и получил при этом чин полковника Измайловского полка, поскольку его старшая сестра Юлиана была замужем за великим князем Константином Павловичем. В 1808 году юный герцог сопровождал царя Александра I в Эрфурт, на свидание с Наполеоном. По настоянию французского императора герцог вскоре вынужден был оставить русскую службу, но в 1813 году снова надел русский мундир, был произведен в генерал-лейтенанты и отличился в сражении под Лейпцигом. Затем он в свите Александра присутствовал при сдаче Парижа и посетил Лондон. Вскоре русский генерал женился на английской принцессе Шарлотте и получил титул герцога Кендальского. Тут поприще его политической деятельности значительно расширилось: в 1830 году ему была предложена греческая корона, от которой он, однако, отказался, но в 1831 году бывший командир лейб-гвардии Кирасирского полка, чей портрет в Военной галерее Зимнего дворца соседствует с портретами генералов Сазонова 1-го и Сазонова 2-го, занял бельгийский трон и, начав править в Брюсселе, принял имя короля Леопольда I.

Еще один петербургско-немецкий принц, племянник императрицы Марии Федоровны, малолетний Евгений Вюртембергский едва не стал претендентом на российский престол. Дело в том, что император Павел I, намереваясь отправить в ссылку супругу и старших сыновей, решил было сделать своим наследником юного немца. Осуществлению этого плана помешало убийство Павла. Подросший Евгений Вюртембергский воевал против Наполеона, командовал пехотной дивизией, затем пехотным корпусом, и его портрет также красуется в Военной галерее Зимнего дворца. Надо сказать, что среди сотен русских генералов, принимавших участие в кампании 1812–1814 годов, едва ли не треть носила немецкие фамилии. Рассказывали забавный анекдот насчет генерала от кавалерии графа Беннигсена. Во время войны с Наполеоном отряд казаков поймал вражеского полковника. Пленного привели на допрос к начальнику штаба русской армии Беннигсену. И вдруг, к немалому изумлению окружающих, пленный враг и русский военачальник бросились в объятия друг друга и стали целоваться. Оказалось, что полковник был не француз, а саксонец, посланный воевать за Наполеона, что некогда они с Беннигсеном вместе учились и начинали службу в Германии… Рядом с портретом Беннигсена в Военной галерее висят изображения Александра Христофоровича Бенкендорфа 1-го и Константина Христофоровича Бенкендорфа 2-го, Георгия Максимовича Берга 1-го и Бурхарда Максимовича Берга 2-го, Карла Ивановича Бистрома 1-го и Адама Ивановича Бистрома 2-го. Вообще офицеров немецкого происхождения и в гвардии, и в армии было множество. И значительная их часть воспитывалась в петербургском Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, где молодым людям давали широкое образование — и по-французски, и по-немецки кадеты говорили, как по-русски, французских и немецких книг в корпусной библиотеке было больше, чем русских, среди профессоров попадались ученые с мировой известностью — например, здесь некогда преподавал сам великий Леонард Эйлер. А Пажеским корпусом в начале века заведовал немецкий писатель, автор драмы «Буря и натиск» (давшей имя целому литературному направлению), русский генерал Федор Иванович Клингер.

Еще при самом основании Шляхетского корпуса императрица Анна повелела завести здесь немецкую церковь для кадетов лютеранского вероисповедания. Надобность в такой церкви имели и кадеты Второго кадетского корпуса, открытого уже в 1802 году.

Немецкое училище существовало при церкви Св. Екатерины на Васильевском острове. Стараниями заводчика Кестнера немецкая школа и сиротский приют появились при лютеранской церкви Св. Анны, что стояла на Кирочной улице. Самой большой в Петербурге лютеранской церковью был собор Св. Петра на Невском проспекте. Собор гордился монументальным Распятием работы Карла Брюллова и еще несколькими написанными им образами.

Помимо трех приходских лютеранских церквей, в Петербурге имелся еще и евангелическо-реформатский приход при Общей немецкой и французской церкви в Большой Конюшенной улице. Как явствует из документов, в середине 1830-х годов немцев-прихожан здесь числилось около двух тысяч — все больше купцы, учителя, врачи, ремесленники.

Искусство, трудолюбие и добропорядочность немецких мастеровых и ученых людей были чрезвычайно важны для нарождавшейся российской цивилизации. Однако простой народ немцев не любил, как не любил и самой цивилизации. И не разделял умиления просвещенных бытописателей насчет отличительных черт природного характера петербургского немца — бережливости и аккуратности и относительно того, что в квартирке небогатого мастерового царят чистота и уют, что во всем заметен строгий порядок; что, наконец, немец остается скромен в забавах, умерен в веселии и, «даже оскорбленный наглостью русского, бранится на немецком или другом диалекте».

С начала XVIII века в руках немцев традиционно находились некоторые отрасли петербургской мелкой промышленности. Так, например, им принадлежали во множестве петербургские пекарни.

В немецких булочных существовали цеховые порядки, обычаи и обряды, вывезенные из Германии. Учеников здесь посвящали в тайны мастерства чрезвычайно долго и основательно — учили 4–5 лет. Ученик не получал платы, но находился на полном иждивении хозяина. По окончании курса наук ученик получал диплом ремесленной управы на звание подмастерья. Особая цеховая управа ведала делами подмастерьев. Под ее надзором находились общежития для подмастерьев, именовавшиеся «собрания», или «герберге». В уставе петербургского иностранного пекарского цеха говорилось, что иностранные и русские подданные должны иметь отдельные общежития, но при найме на работу различие в подданстве роли не играло. Квартиры-пристанища представляли собою своего рода дома отдыха для пекарей: работавшие подмастерья жили при булочных. Труд хлебника был весьма утомителен, даже самые выносливые не выдерживали беспрерывного стояния у раскаленной печи, поэтому, проработав две недели — на языке булочников это называлось «фирцентаг», — подмастерье получал право отдохнуть в герберге. Каждым общежитием подмастерьев управлял кругстаг, то есть общее собрание, выбиравшее старосту — брегес-фатера. Общее собрание созывали раз в два месяца, приходили и работающие булочники. Здесь торжественно принимали в члены собрания новых подмастерьев. Председательствующий в таких случаях троекратно ударял по столу пятигранным серебряным жезлом. Новичок пил вино из большого серебряного, вызолоченного кубка и подносил его всем присутствовавшим: совершавшие это братское возлияние из кругового кубка пили «на брудершафт»…

Помимо ремесленного цеха, официально именовавшегося Немецко-булочным, среди петербургских русских цехов был еще и Немецко-скорняжный. Почти все петербургские аптекари в то время были немцами, как и большинство столичных лекарей. Не случайно поэтому первое петербургское общество врачей основали немцы. Общество возникло в 1819 году и называлось оно Deutsche Arztliche Verein.

Следует заметить при этом, что в тогдашнем Петербурге жители официально никак не разделялись по этническим или расовым признакам. П. А. Вяземский рассказывает, что один из придворных служителей, желая получить прибавку к пенсии, просил отставить его, «не в пример прочим, арапом». То есть понятие «арап» означало в этом обиходе не национальность, а должность.

Происхождение не имело значения. Зато обращали внимание на вероисповедание.

Свои собственные протестантские церкви имели в Петербурге шведы, голландцы, финны.

Поляки, итальянцы, испанцы, португальцы и большинство французов посещали католические храмы — Св. Станислава в Коломне, Св. Иоанна Иерусалимского в Пажеском корпусе (тут по праздникам молились преимущественно дипломаты). Самой старой и красивой была католическая церковь Великомученицы Екатерины на Невском проспекте. Всякий, кто входил сюда, мог, помимо прочего, поклониться бренным останкам покоившегося здесь последнего польского короля Станислава-Августа Понятовского, а также праху прославленного генерала французской революции Жана Виктора Моро.

Друг молодости императрицы Екатерины II, посаженный на польский престол русскими войсками, красавец Понятовский русскими же войсками был с престола свергнут, когда поневоле поддержал конфедератов во главе с Костюшкой. После взятия Варшавы императрица Екатерина распорядилась отправить своего давнишнего поклонника в ссылку в Гродно, а год спустя его заставили подписать отречение от престола. Благоволивший ко всем, кого притесняла его мать, император Павел I переселил Понятовского в Петербург, и здесь, окруженный роскошью и почетом, бывший король доживал свои дни. На его пышных похоронах царь сам командовал войсками, сопровождавшими до могилы низложенного монарха.

Не менее драматичной была судьба генерала Моро, чье надгробие в петербургской церкви столь же разительно напоминало о решающем российском участии в тогдашних европейских делах, как и могила опального короля. Вступивший в 1790 году волонтером в революционный отряд, молодой Моро вскоре обнаружил незаурядные воинские таланты. В 1794 году он уже командовал Северной армией Французской республики, в 1796 году — Рейнской армией. В 1799 году в Италии генерал Моро потерпел поражение от Суворова при реке Адда и при Нови. Однако вскоре он наголову разбил австрийцев при Гогенлинде. Его популярность в народе почти равнялась популярности Бонапарта. И потому Моро не признал притязаний Наполеона на единоличную власть. Генерал вышел в отставку, а в 1804 году был арестован за причастность к заговору роялистов, намеревавшихся убить новоявленного французского владыку. Моро был осужден на два года тюрьмы, но вскоре помилован Наполеоном, после чего эмигрировал в Соединенные Штаты. В разгар заграничного похода, в 1813 году, император Александр I пригласил Моро вернуться в Европу, и тот, переплыв океан, сделался советником при штабе коалиции, с которой некогда столь отважно дрался. В Дрезденском сражении генерал получил смертельную рану. Ни в империи Наполеона, ни в королевстве Бурбонов ему не было места ни живому ни мертвому. И тело доблестного генерала Великой революции принял город изгнанников, переселенцев, пришельцев — странноприимный Петербург.

Эмигрантская волна хлынула в Россию из Франции в конце XVIII века. Бежали аристократы, бежали буржуа, ремесленники, даже школьники. Некто Гаврила Леонтьевич Лаббе де Лонд, дававший в Петербурге частные уроки французского языка, рассказывал, как однажды в детстве во время революции, идучи в Париже по улице, он увидел толпу ликующего народа. Взобравшись на бочку, чтоб лучше разглядеть, что происходит, он вдруг увидел болтавшуюся на шесте голову принцессы де Ламбаль, и весельчак, несший шест, шутки ради ударил мертвой головою мальчика по лицу. Лаббе, сорвавшись с бочки, пустился бежать. Он добрался до Руана, нашел корабль, отправлявшийся в Россию, и уговорил капитана взять его с собой. В Петербурге у него был брат, владелец картонажной мастерской. Живя у брата и работая в его заведении, мальчик украдкою учился — изучил латинскую грамматику, потом французскую и, освоившись с русским языком, пошел в учителя.

Живым напоминанием о трагической и славной Революции был и другой педагог-француз, профессор французской словесности, обучавший Пушкина в Царскосельском Лицее, — Давид Иванович де Будри, родной брат неистового Марата.

После реставрации Бурбонов многие французы отправились из России на родину. Тем не менее в конце 1810-х годов в Петербурге было около 4000 французов. А еще 2360 шведов, 1200 поляков, 900 англичан… Самым наглядным и разительным свидетельством петербургского «смешения языков» было двуязычие здешних уличных вывесок. Такого не знала ни одна другая европейская столица, поскольку ни одна из них не была до такой степени иностранным городом в собственной стране. Почти все магазины, мастерские и прочие заведения Невского проспекта и других парадных улиц заявляли о себе разом по-русски и по-французски. Вывески имели такой вид: «Гессен, портной из Парижа. Gessen, de Paris», «Мебельная фабрика. Fabrique de meuble», «Трактир. Tracteur», или просто: «Dentiste», без перевода.

Иностранцы приезжали в Петербург, кто спасаясь от нужды или преследований, кто в поисках приключений и удачи, а кто в надежде найти в сказочно хорошевшем и грандиозно разраставшемся городе применение своим силам и талантам, ибо в этой самой холодной и сырой, самой северной европейской столице возможен был такой разворот творческих способностей, такой широкий размах деятельности, какого не сулила работа ни в каком другом городе мира.

В Петербурге обосновалось немало европейских знаменитостей. Самой, пожалуй, колоритной фигурой среди них был испанец Августин Августинович Бетанкур. Родился он на Канарских островах. Происходил по прямой линии от Иоанна де Бетанкура, открывшего в 1402 году этот райский архипелаг. Юноша учился в Париже, потом служил в Испании, был командирован в европейские страны для изучения новейших достижений в инженерном деле. В 1797 году его арестовали в Лондоне и обвинили в промышленном шпионаже, когда по заданию испанского короля Карла IV он попытался детально вникнуть в устройство машин, применявшихся англичанами на золотых и серебряных рудниках. Высланному из Англии Бетанкуру поручают устройство светового телеграфа между Мадридом и Кадиксом, а затем — учреждение корпуса инженеров путей сообщения. Он становится членом Совета финансов, директором Королевского кабинета машин, интендантом армии и, наконец, главным директором почт. Нелады с верховной властью заставили его покинуть Испанию. В 1807 году Бетанкур издает в Париже ряд сочинений по гидравлике и механике. А в 1808 году он уже причислен к свите императора Александра I в чине генерал-майора. В России блистательные организационные и научные таланты Бетанкура находят себе достойное применение. Он перестраивает Тульский оружейный завод, проектирует завод для литья артиллерийских орудий в Казани, модернизирует Императорскую Александровскую мануфактуру в Петербурге, строит Таицкий водопровод для снабжения водою Царского Села, первые арочные чугунные мосты в Ижоре, Петергофе и на Каменном острове; организует в Петербурге Экспедицию заготовления государственных бумаг, для которой сам конструирует множество машин. С 1816 года Бетанкур — председатель Санкт-Петербургского городского строительного комитета, с 1819-го — директор Главного управления путей сообщения. Он руководил переводом Макарьевской ярмарки в Нижний Новгород, изобрел огромную машину для очистки Кронштадтского порта, которая, по словам современника, была замечательна своею мощностью и точностью движений. Ему принадлежат все инженерные расчеты, связанные со строительством Исаакиевского собора…

Автор «Описания Санкт-Петербурга» был не совсем точен, утверждая, что в русской столице можно найти «одних только мужчин испанцев, португальцев, греков, турок, молдаван». В Петербурге обитали, например, природные турчанки, из числа взятых в плен во время русско-турецких войн. Так, маленькой девочкой попала с берегов Дуная на невские берега Прасковья Ивановна Чепегова, которая на счет императрицы Марии Федоровны воспитывалась в известном пансионе мадам Ришар, а впоследствии стала начальницей Мариинского института.

Насчет упоминаемого в том же описании единственного тогда в городе китайца никаких иных сведений не сохранилось. А вот насчет петербургских индусов кое-что известно. Актер П. А. Каратыгин рассказывает в своих записках о богатом ростовщике, называвшемся по-русски Моджерамом Мотомаловым. «Эту оригинальную личность можно было встретить ежедневно на Невском проспекте в своем национальном костюме… бронзовое лицо его было татуировано разноцветными красками, черные зрачки его, как угли, блистали на желтоватых белках с кровавыми прожилками, черные широкие брови, сросшиеся на самом переносье, довершали красоту этого индийского набоба…» Есть основания полагать, что живописный ростовщик послужил прототипом таинственного и сатанинского персонажа гоголевского «Портрета».

Другого индуса, полузамерзшего зимою на Фонтанке, подобрал президент Академии художеств А. Н. Оленин, и незадачливый факир прижился в оленинском доме. Он развлекал своих хозяев, их гостей поразительными трюками, в частности, усевшись на полу, быстро вращал движением головы маленькие светящиеся мячики, которые при этом уподоблялись яркому венку. Завсегдатай оленинского дома, Иван Андреевич Крылов, насмотревшись на ловкого факира, решил повторить мастерский фокус. Достав подходящие мячики, баснописец на несколько недель заперся у себя дома, с утра до вечера на разостланном ковре упражнялся в трудном искусстве жонглера и в конце концов продемонстрировал у Олениных блестящий результат своего упорства.

— Ведь индиец такой же человек, как я, — сказал при этом Иван Андреевич. — Почему же русскому не сделать того, что делает индиец?

Поэт был прав. Русские люди упорно и успешно перенимали полезные навыки и понятия у стекавшихся в Петербург иностранцев. Само существование в России Петербурга доказывало необыкновенную способность страны усваивать чужое обличие, чужие формы и чужой лоск. С содержанием дело, к сожалению, обстояло сложнее.

Повседневный надзор за городом и присмотр за населением осуществляла полиция.

Для удобства надзора Петербург еще со времен Екатерины II был разделен на полицейские отделения, части и кварталы. В начале XIX века отделений было три, а частей — одиннадцать: первая Адмиралтейская, вторая Адмиралтейская, третья Адмиралтейская, четвертая Адмиралтейская, Московская, Литейная, Рождественская, Каретная, Васильевская, Петербургская, Выборгская. В 1811 году из состава Московской части выделили Нарвскую. В 1828 году была создана еще одна часть — Охтинская: в черту города вошла расположенная на правом берегу Невы Охтинская слобода. Городских частей уже стало тринадцать, а кварталов — пятьдесят шесть. В 1833 году для усиления полицейского надзора утверждено еще и положение «О присоединении к Санкт-Петербургской столице дач, мест и островов, вокруг оной находящихся».

Четыре Адмиралтейские части расположены были в виде полукружия вблизи Адмиралтейства, от которого и получили свое название.

Первая Адмиралтейская часть простиралась между Невой и Мойкой. Она включала в себя центральные площади города — Дворцовую, Адмиралтейскую, Исаакиевскую, Петровскую, или Сенатскую, Марсово поле (Царицын луг), Адмиралтейский бульвар, Большую и Малую Миллионные, Большую и Малую Морские, Почтамтскую, Галерную, часть Невского проспекта до Мойки, часть набережной Мойки и Гороховой улицы.

Вторая Адмиралтейская часть занимала пространство между Мойкой, Екатерининским и Крюковым каналами. Сюда входила набережная Мойки, площадь перед Большим театром, а из значительных улиц — Большая и Малая Конюшенные, Большая, Средняя и Малая Мещанские, переулки — Столярный, Новый, Демидов, часть Невского, Екатерингофского и Вознесенского проспектов.

Ко второй Адмиралтейской части примыкала третья, расположенная между Екатерининским каналом и Фонтанкой. В нее входили улицы — Большая и Малая Садовые, Караванная, Итальянская, часть Гороховой, три Подьяческие, переулки — Чернышев, Мучной, Спасский, частично проспекты Обуховский, Екатерингофский и Вознесенский, а также Сенная площадь с примыкающими к ней переулками.

Четвертая Адмиралтейская часть простиралась к западу от Крюкова канала, между Мойкой и Фонтанкой, в сторону взморья, и заключала в себе местность, которую называли Коломной. Наиболее примечательными здесь были Офицерская, Торговая, Канонерская улицы, а также Английский и частично Екатерингофский проспекты, удаленная от центра города часть набережной Фонтанки и Крюкова канала.

Южнее, между Финским заливом и Обуховским проспектом и между Фонтанкой и Обводным каналом, располагалась пятая — Нарвская — часть. Здесь пролегали Измайловский, частично Обуховский и Петергофский проспекты, Фуражная и Болотная улицы. К Нарвской части приписаны были острова Гутуевский и Резвый.

Границами шестой — Московской — части служили с одной стороны Невский проспект за Фонтанкой до Лиговского канала, с другой — Обуховский проспект, переходивший в большую Московскую дорогу. Главными улицами этой части считались часть Невского проспекта, Московского тракта, Загородный проспект, Владимирская, Большая Офицерская, Стремянная, Поварская и Хлебная улицы.

Седьмая — Литейная — часть шла от Невского проспекта к Неве и от Фонтанки к Лиговскому каналу. Особо примечательной в этой части города была Литейная улица, вблизи которой располагались Моховая, Симеоновская, Бассейная, Кирочная, Пантелеймоновская, Фурштадтская, Сергиевская, Захарьевская, Знаменская улицы и Воскресенский проспект.

Восьмая — Рождественская — часть находилась за Литейной, в пространстве, ограниченном излучиной Невы. В этой части было восемь Рождественских улиц, различавшихся по номерам, две Болотные, множество переулков и две набережные: Невская и Воскресенская.

В девятую часть — Каретную — входил отрезок Невского проспекта, который шел от Знаменской площади до Александро-Невской лавры. Сюда же относились набережная Лиговского канала, Гончарная и Боровая улицы. Каретная часть, как и Нарвская, считалась окраинной.

Эти десять частей расположены были на так называемом Адмиралтейском острове.

Десятая часть — Васильевская — занимала весь Васильевский остров, омываемый Большой и Малой Невою и водами Финского залива. Улицы здесь назывались линиями. Причем на каждой улице линий было две — по числу сторон. Всего их насчитывалось 24. Эти линии пересекались тремя проспектами — Большим, Средним и Малым, протянувшимися через весь остров. Были и большие площади — между Биржей и зданием Коллегий, между Первым Кадетским корпусом и Академией художеств с обелиском «Румянцева победам», перенесенным сюда в 1819 году с Марсова поля.

На территории Васильевской части находились Торговый порт и Галерная гавань с Галерной слободой.

Одиннадцатая часть называлась Петербургской — по своему местоположению на Петербургской стороне. К Петербургской части принадлежали острова: Петровский, Каменный, Елагин, Аптекарский. Последний получил свое название от Аптекарского огорода лекарственных трав, заведенного еще при Петре I и позднее преобразованного в Ботанический сад.

Двенадцатая и тринадцатая части города — Выборгская и Охтинская — располагались на правом берегу Невы. Выборгская часть имела мало «порядочных» улиц. Почти все обитаемые участки расположены были здесь по обе стороны Большого Сампсониевского проспекта, переходящего в Выборгскую дорогу. На Охте «порядочных» улиц не было вовсе.

Три полицейских отделения и тринадцать полицейских частей осуществляли неусыпный надзор за общественным порядком. Управляли ими обер-полицмейстер, три полицмейстера и тринадцать частных приставов.

Полицейская часть объединяла несколько кварталов, в каждом из которых распоряжался квартальный надзиратель. Он выполнял свои обязанности вместе с одним или двумя помощниками, а также городовым унтер-офицером и вице-унтер-офицером, или, как их еще называли, хожалыми.

В каждой части имелся Съезжий дом. В нем жил частный пристав, помещались канцелярия, арестантские камеры и лазарет. Здесь же находилась пожарная команда «с инструментом» и команда фонарщиков. Особое помещение отводилось для произведения экзекуций. Там секли провинившийся простой народ (дворяне телесным наказаниям не подлежали). Из этого помещения, как вспоминают современники, нередко доносились свист розог и крики истязуемых.

В то время как низы общества нередко страдали от грубости и притеснений полиции, верхи терпели от ее бездеятельности и беспечности. «Улицы не безопасны, — записал Пушкин в „Дневнике“ в декабре 1833 года. — Сухтелен был атакован на Дворцовой площади и ограблен. — Блудова обокрали прошедшею ночью». А под 20 марта 1834 года читаем: «Из кареты моей украли подушки, но оставили медвежий ковер, вероятно, за недосугом».

Между тем квадратная фигура полицейского в треугольной шляпе маячила чуть ли не на каждом петербургском углу.

Если в конце XVIII века в штате Управы благочиния — как именовали полицейское управление — состояло всего 647 человек, то в 1838 году в полиции служило одних только «нижних чинов» — рядовых и унтер-офицеров — 1753 человека. И еще при обер-полицмейстере имелась специальная воинская команда почти из семисот человек, да будочников было около тысячи.

Во всех частях города, особенно «в приличных местах», стояли черно-белые, в елочку, полицейские будки. В них днем и ночью дежурили будочники, так называемые градские сторожа. Они должны были днем следить, чтобы не возникало шума, ссор и беспорядков, а ночью, бодрствуя, окликать прохожих и смотреть, чтобы на улице не было людей подозрительных.

Домовладельцам предписывалось незамедлительно сообщать о всех вновь прибывших и отъезжающих. А если случалась просрочка, то за сутки взимался штраф в размере 10 рублей — деньги по тем временам немалые. Тот же, кто давал убежище беспаспортным, бродягам и беглым, платил еще дороже — 25 рублей в сутки и привлекался к суду, ибо по закону подобных лиц надлежало ловить и предъявлять начальству. Подозрительные люди тотчас же арестовывались и отправлялись на Съезжую, а оттуда в «смирительный дом».

Тюрьмами также ведала полиция.

Полиция следила за исполнением жителями ряда повинностей. Все владельцы домов обязаны были вывозить сор за город в указанные места, зимою тротуары или часть улицы между домами и каналами посыпать песком, разравнивать снежные ухабы; весною, когда стает снег, счищать и «свозить навоз, грязь»; летом — подметать. Для этого каждый владелец большого дома содержал одного или нескольких дворников, многие из которых были платными агентами полиции, следившими за своими жильцами и извещавшими начальство «об особенных случаях».

Ночью в центральных кварталах дворники по очереди дежурили у домов. Впрочем, многие хозяева не надеялись на усердие дворников и проворство полиции. «На днях возвращаюсь ночью домой, — рассказывал Пушкин в письме к жене летом 1834 года, — двери заперты. Стучу, стучу; звоню, звоню. Насилу добудился дворника. А я ему уже несколько раз говорил прежде моего приезда не запирать — рассердясь на него, дал я ему отеческое наказание. На другой день узнаю, что Оливье на своем дворе декламировал противу меня и велел дворнику меня не слушаться и двери запирать с 10 часов, чтоб воры не украли лестницы».

Для петербургских жителей существовало немало ограничений и запретов. Следить за нарушением их предписывалось полиции. Ей следовало пресекать распространение предосудительных политических слухов, запрещать недозволенные «общества, товарищества, братства», а также искоренять азартные игры под названием «лото, фортунка, орлянка», не разрешать «как при прогулках пешком, так и проезде в экипажах курить в городе цигарки», и т. д., и т. п.

Кто же были те люди, что надзирали за благочинием петербуржцев?

Вскоре по выходе из Лицея Пушкин познакомился со столичным обер-полицмейстером Иваном Саввичем Горголи, с которым имел объяснение по поводу скандала в театре. Пушкин, как передают, поссорился с неким чиновником, обругав того «неприличными словами».

— Ты ссоришься, Пушкин, кричишь! — выговаривал юному поэту обер-полицмейстер.

На что Пушкин будто бы отвечал:

— Я дал бы и пощечину, но поостерегся, чтобы актеры не приняли это за аплодисмент…

Назначив Горголи начальником столичной полиции, император несомненно рассчитывал угодить петербургскому обществу. Дело в том, что Иван Саввич в здешнем модном свете был своим человеком. В молодости, служа в гвардии, он слыл записным удальцом, силачом и щеголем. «Никто так не бился на шпагах, никто так не играл в мячи, никто не одевался с таким вкусом, как он», — свидетельствовал журналист Н. Греч. Горголи знаменит был тем, что первый в Петербурге стал носить высокие тугие галстуки на свиной щетине, прозванные в его честь «горголиями». Император Александр при всем том не простил Горголи участия в убийстве Павла. Как замечает тот же Греч, «его от двора и из города не удаляли, но держали в черном теле». Горголи долго не мог продвинуться по службе и в конце концов вынужден был пойти служить в полицию. Он сохранил при этом прежние благородные гвардейские замашки, так же как и барскую беспечность и безалаберность, то есть из него вышел плохой, но добродушный обер-полицмейстер.

Пушкин был хорошо знаком и с одним из столичных полицмейстеров — Борисом Антоновичем фон Адеркасом. Судьба и карьера этого блюстителя порядка и незаурядны, и вместе с тем характерны для тогдашнего Петербурга. Родом из лифляндских дворян, Адеркас был беден и не надеялся выбиться в люди иначе как усердной службою. Учился он в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, откуда вышел в гвардию поручиком. Под началом Суворова воевал в Польше. А в 1799 году, уже в майорском чине, участвовал в Швейцарском походе и дрался в рядах корпуса Римского-Корсакова под стенами Цюриха. В 1804 году Адеркаса взял в адъютанты генерал от инфантерии граф Буксгевден. Они вместе были в Аустерлицком деле. В этом сражении Адеркас отличился и получил орден Владимира 4-ой степени с бантом. В 1806 году воевал в Пруссии, в возрасте тридцати лет стал подполковником. Но тут внезапно счастье изменило честному служаке — его патрон граф Буксгевден был уволен в отставку, а вместе с ним должен был отправиться из армии и адъютант. Прошение об увольнении от военной службы Адеркас подал в марте 1807 года, а в апреле поступил в петербургскую полицию частным приставом. Два года спустя получил при высочайшем рескрипте алмазный перстень «за отличную деятельность и ревность в открытии шайки воров, произведших кражу более чем на 11 т. рублей». Еще через год получил второй перстень и стал полицмейстером. Императрица Мария Федоровна также одарила Адеркаса в знак благоволения «за хороший распорядок во время бывшего в Павловске праздника» 27 июля 1814 года — того самого праздника, на котором присутствовали царскосельские лицеисты и в их числе юный Пушкин. Вскоре «за успешные действия при большом пожаре на Щукином дворе» старательному полицмейстеру был пожалован при очередном высочайшем рескрипте орден Владимира 3-ей степени. Не побрезговав полицейской службой, упрямый лифляндец спас свою карьеру. В сорок лет Адеркас стал генералом, получив чин действительного статского советника и назначение гражданским губернатором во Псков. Здесь-то и свела с ним судьба опального Пушкина. Бывший полицмейстер умел ладить с людьми. «Губернатор также был весьма милостив; дал мне переправлять свои стишки-с», — сообщает поэт Вяземскому осенью 1825 года из Михайловского, описывая свое знакомство с псковским бомондом. Приятельница и соседка Пушкина по имению, Прасковья Александровна Осипова, говоря об Адеркасе, замечала, что он «хотя человек и добрый, но был прежде полицмейстер». Такая оговорка в устах почтенной барыни отнюдь не случайна. В глазах тогдашних светских людей служба в полиции выглядела зазорной. Порядочные люди полицию презирали, и дворяне «хороших фамилий» в полицию не шли, почитая полицейские занятия грязным, недостойным дворянина делом. И когда лицейский друг Пушкина, будущий декабрист Иван Пущин, в начале 1820-х годов, решая для себя вопрос, где больше всего творится беззаконий и безобразий, надумал пойти в квартальные надзиратели, сестры на коленях умоляли его не позорить семью и отказаться от неприличного намерения. И бесстрашный Жано не осмелился бросить столь дерзкий вызов общему мнению — поступил в должность надворного судьи, тоже, конечно, незавидную для гвардейского офицера и внука адмирала, но все же не столь одиозную и презренную, как должность квартального.

Пущин рассказывал, что, увидав его на балу, старик князь Юсупов воскликнул:

— Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное…

Можно вообразить, какое впечатление произвело бы появление на балу в мазурке или в кадрили фигуры квартального. В аристократических домах полицейских чиновников не принимали. За исключением самых высших, во главе которых стоял столичный генерал-губернатор. Его должность была одной из ключевых в тогдашней государственной администрации.

Генерал-губернатор был хозяином города. При нем состоял целый штат чиновников. Ему подчинялись гражданский губернатор, который отвечал за деятельность гражданских учреждений в столице и губернии, военный комендант и городская полиция. Городская чертежная с архитекторами. Комитет городских строений, Комитет для строений и гидравлических работ. Контора правления санкт-петербургских запасных магазинов, в которых сохранялись запасы провианта, Контора адресов — для выдачи видов на жительство, Аукционная камера для продажи движимого имущества по суду. Все они относились к канцелярии генерал-губернатора.

Вместе с тем петербургский генерал-губернатор в чрезвычайных обстоятельствах мог распоряжаться не только полицейскими силами, но и расквартированными в столице гвардейскими полками. Этим определялась его первостепенная роль в общегосударственных делах.

Когда в 1800 году родители привезли годовалого Пушкина в Петербург, городом управлял граф фон дер Пален. Именно он возглавил гвардейский заговор против Павла I и своей дерзкой решимостью существенно повлиял на дальнейший ход российской истории.

Не меньшую роль в судьбах страны сыграл другой петербургский генерал-губернатор — граф Милорадович. В ноябре 1825 года, после внезапной кончины Александра I, он твердо заявил великому князю Николаю, что тот не может и не должен надеяться унаследовать престол; что законы империи не дозволяют располагать престолом по завещанию; что притом завещание Александра неизвестно в народе; что Александр, если хотел, чтобы Николай взошел после него на трон, должен был при жизни обнародовать свою волю и согласие на нее Константина, тем более что наследника по первородству нет в столице; что, наконец, гвардия решительно откажется принести Николаю присягу в таких обстоятельствах, из чего неминуемо произойдет возмущение. И великий князь Николай волей-неволей подчинился диктату генерал-губернатора.

— Послушайте, однако, граф! — сказал в эти дни Милорадовичу один из друзей. — Что, если Константин настоит на своем отречении — тогда присяга ваша будет как бы вынужденной. Вы очень смело поступили…

Милорадович отвечал:

— Имея шестьдесят тысяч штыков в кармане, можно говорить смело.

При этом граф ударил себя по карману.

Милорадович вообще любил покрасоваться и обожал картинные жесты и громкие слова. Рассказывали, например, что когда по жалобе директора театров генерал-губернатор посадил в крепость актера Каратыгина, якобы нагрубившего начальнику, и когда мать и невеста арестованного пришли просить за него, Милорадович совершенно некстати, но с истинно трагической величавостью воскликнул:

— Меня слезы не трогают, я видел кровь!

Впрочем, это не помешало графу через два дня освободить молодого человека, за которого ходатайствовали юные актрисы — ученицы Театральной школы. Им Милорадович усердно покровительствовал.

Боевой генерал, любимец Суворова, в молодости участвовавший в Итальянском походе, герой 1812 года, Милорадович был личностью весьма своеобразной, сочетая в себе отвагу, рыцарство, щедрость с самодурством и невежеством. Беспорядок в подчиненных ему войсках был всегда велик. Хорошо знавший его Денис Давыдов рассказывал, что Милорадович прославился в армии своим необыкновенным мужеством и невозмутимым хладнокровием во время боя, а также расточительностью, большой влюбчивостью, страстью изъясняться на незнакомом ему французском языке и танцевать мазурку. Он получил несколько богатых наследств, но промотал их очень скоро.

Образ жизни и нрав Милорадовича видны как на ладони в его переписке с друзьями. «Прошу тебя наиубедительнейше, — пишет граф из армии в Петербург своему приятелю, коменданту столичной крепости Сафонову, — выкупя брильянты мои из ломбарда, паки оные в ломбард положить на шесть месяцев, а деньги употребить на заплату в казенной лавке всех вещей, мною там заказанных, и на доставку оных ко мне… Между тем, имев много горилки в деревне, я буду стараться, дабы оная была продана, и тогда удовлетворю всех кредиторов».

И в должности главного столичного администратора Милорадович сохранил свои картинные кавалерийские ухватки. Примером тому может служить дело Пушкина.

В 1820 году обличительные стихи Пушкина вызвали гнев властей. Милорадовичу было предписано арестовать Пушкина и взять его бумаги. Но граф предпочел поступить деликатней — он вызвал поэта к себе и потребовал объяснений. Пушкин заявил, что бумаги свои сжег, но предложил тут же по памяти написать все, что разошлось в публике. Исписал целую тетрадь. Милорадович, читая ее, очень смеялся и в ответ на смелый поступок поэта сделал благородный жест: от имени царя объявил ему прощение. Царь, однако, не одобрил такой снисходительности. Он-то не прочь был упрятать Пушкина в Соловецкий монастырь или услать в Сибирь. Только благодаря заступничеству влиятельных друзей поэта дело окончилось ссылкой на юг России…

Олицетворением мрачной эпохи в истории Петербурга, которая наступила после 14 декабря, был генерал-губернатор П. К. Эссен, управлявший городом в 30-х годах. Служившие под его началом солдаты сложили поговорку: «Эссен — умом тесен». В самом деле, граф не отличался сообразительностью; не обладал он и административными талантами.

«Этот человек, — писал об Эссене лицейский товарищ Пушкина дельный чиновник М. А. Корф, — без знания, без энергии, почти без смысла, упрямый лишь по внушениям, состоял неограниченно в руках своего, привезенного им с собою из Оренбурга, правителя канцелярии Оводова, человека не без ума и не без образования, но холодного мошенника, у которого все было на откупу и которого дурная слава гремела по целому Петербургу. Эссен лично ничего не делал, не от недостатка усердия, а за совершенным неумением, даже не читал никаких бумаг, а если и читал, то ничего в них не понимал.

Бывало, просматривая бумаги, Эссен спрашивал у Оводова:

— Это кто ко мне пишет?

— Это вы пишете.

— А, это я пишу… О чем?

И, получив ответ, подмахивал бумаги…»

Еще с екатерининских времен в Петербурге помимо государственных органов управления городом существовали выборные — Общая и Шестигласная думы. Их избирали все свободные сословия, «городовые обыватели», имеющие доход не менее 100 рублей в год и не моложе 21 года, — по одному депутату, «гласному», от каждой части города. Три купеческие гильдии — по одному гласному от каждой гильдии. Ремесленники — по одному гласному от каждого цеха. Иностранные купцы — по одному гласному от каждой национальности. «Именитые граждане», то есть лица, обладающие большим капиталом, а также ученые и художники (архитекторы, живописцы, скульпторы, музыканты, имеющие аттестат) тоже обладали правом посылать своих гласных в Думу. Этим же правом пользовались и «посадские», то есть мещане.

Общая дума из своего состава избирала Шестигласную — по одному представителю от каждой группы населения.

Председателем ее, как и Общей думы, был городской голова.

Шестигласная дума действовала постоянно и должна была собираться не реже раза в неделю, между тем как Общая дума собиралась лишь несколько раз в год. Из обширного и сложного городского хозяйства Дума ведала немногим: перевозами, рынками, постоялыми дворами, общественными скверами, некоторыми зданиями. Она выдавала торговые патенты, переводила купцов из гильдии в гильдию, контролировала цены на съестные припасы и наем лавок, отводила места под застройку на городских землях.

При помощи особой торговой полиции Дума наблюдала за торговлей. Эта полиция должна была следить за мерами и весом, препятствовать торговцам обманывать покупателей. Например, следить за булочниками, чтобы не продавали хлеб сырой и маловесный, «чтобы лучший белый хлеб за восемь копеек весил один фунт и шесть лотов^[6], черный за одиннадцать копеек — один фунт и двенадцать лотов, ржаной за пять копеек один фунт и восемь лотов». Но и здесь полиция оставалась верна себе. Современники утверждали: «Частные, квартальные получают свою плату за то, чтоб не мешали торговать, и они никого не беспокоят».

В жизни Петербурга Дума играла незначительную роль. Она не имела реальной власти и во всем зависела от высшего городского и губернского начальства. А высшее начальство с нею не больно-то церемонилось. Поэтому звание гласного Думы никого не привлекало. Наоборот, гласные манкировали своими обязанностями, не желали посещать заседаний, и думский секретарь нередко посылал им дела на подпись на квартиру. Думская канцелярия во многом напоминала пресловутую канцелярию Управы благочиния. По словам одного ревизора, петербургская Дума являла собою «образец медлительности, упущений, запутанности, беспорядка и злоупотреблений».

Некогда в юношеском стихотворении «Лицинию», переведенном якобы с латинского, а на самом деле сочиненном им самим, Пушкин восклицал:

Ни консулов, ни трибунов в Петербурге не было, но все остальное, сказанное о Древнем Риме, вполне могло быть отнесено к родной столице, ее порядкам и нравам, ее администрации.

Петербург был центром управления Российской империей, управления многосложного и запутанного.

Во главе государства стоял самодержавный властитель — царь.

Главной царской резиденцией в Петербурге был Зимний дворец, возведенный Б.-Ф. Растрелли в середине XVIII века и заключающий в себе сотни зал и комнат.

Личные апартаменты Александра I и его жены императрицы Елизаветы Алексеевны помещались во втором этаже дворца. Детей у Александра не было: две его дочери — Мария и Елизавета — умерли в младенчестве.

Апартаменты преемника Александра — Николая I — находились в третьем, верхнем этаже Зимнего дворца. Императрица Александра Федоровна, наследник престола будущий царь Александр II и другие сыновья Николая — великие князья — занимали обширные покои во втором этаже. Дочери царя — великие княжны — в бельэтаже. А в подвалах дворца жили придворные служители.

Когда царь находился в столице, над Зимним дворцом развевалось желтое знамя с черным двуглавым орлом — императорский штандарт. В Зимнем дворце решались все основные вопросы внутренней и внешней политики, что делало его важнейшим государственным учреждением.

В грандиозных парадных залах второго этажа — Белом, Георгиевском, Фельдмаршальском — принимали послов и устраивали торжественные дворцовые церемонии.

Вот как описывает петербургский литератор В. Бурьянов Тронную залу Зимнего дворца: «В Тронной находится великолепный трон в старинном вкусе с четырьмя ступенями, покрытыми красным бархатом. Самый трон состоит из больших кресел, покрытых также алым бархатом, с балдахином, украшенным императорскою короною. При публичных аудиенциях стоят государственные регалии подле трона на бархатных подушках, лежащих на маленьких столиках… Большая корона, вся литая из золота, подложена красным бархатом и осыпана крупными драгоценными каменьями. Верх украшен большим яхонтом необыкновенной величины. Малая корона также осыпана брильянтами. Верхняя оконечность скипетра украшена огромным алмазом, купленным императрицей Екатериной II… за полмиллиона рублей… Он весит 194 карата и огранен в Индии. Государственная держава с золотым крестом покрыта более нежели до половины на поверхности разными драгоценными каменьями».

Из владельцев Зимнего дворца Пушкин знал двоих.

Об Александре I в десятой главе «Евгения Онегина» сказано:

В детстве усвоивший великодушные идеи своего воспитателя швейцарского республиканца Лагарпа и вместе с тем окруженный придворной ложью и подлостью, Александр вырос скрытным, мнительным, жестоко презирающим своих приближенных и свою страну. Не раз он открыто высказывал нелюбовь к России.

После победы над Наполеоном Александр пожинал лавры, добытые русскими полководцами и солдатами. Во второй половине своего царствования он мало бывал в Петербурге, текущими делами занимался неохотно и, по собственным его словам, когда его советники спорили между собою, не вслушивался в их прения, а про себя молился Богу, чтобы спорщики пришли к согласию и чтоб не нужно было царской волею решать, кто из них прав.

Что касается Николая I, то, вступив на престол, он вплотную и рьяно занялся государственными делами, вникая во все мелочи и подробности и именно мелочам и подробностям уделяя главное внимание.

Поднимаясь чуть свет, он до полудня читал и подписывал бумаги, принимал министров. «В первом часу дня, — сообщает мемуарист, — невзирая ни на какую погоду, государь отправлялся, если не было назначено военного учения, смотра или парада, в визитацию, или, вернее, инспектирование учебных заведений, казарм, присутственных мест и других казенных учреждений. Чаще всего он посещал кадетские корпуса и женские институты… В таких заведениях он входил обыкновенно во все подробности управления и почти никогда не покидал их без замечания, что одно следует изменить, а другое вовсе уничтожить». Однако неуемная деятельность царя, мелочная и суетливая, не приносила полезных плодов. Большинство должностных преступлений и злоупотреблений обычно сходило с рук. Лишь изредка случайно они обнаруживались, и тогда, по выражению М. А. Корфа, царь видел себя перед «зияющей бездной всевозможных мерзостей, бездною, открывшейся не сегодня, не вчера, а образовавшейся постепенно, через многие годы, неведомо ему перед самым его дворцом».

Управление страной царь осуществлял с помощью сосредоточенного в Петербурге громоздкого государственного аппарата.

Высшим правительственным учреждением империи являлся Государственный Совет, который заседал тут же в Зимнем дворце. Государственный Совет был образован в 1801 году Александром I как совещательный орган при императоре. В его обязанности входило разрабатывать предложенные царем законы, обсуждать их и выносить на утверждение царя. Первоначально предполагалось, что царь будет соглашаться лишь с мнением большинства и ставить резолюцию: «Вняв мнению Государственного Совета, утверждаем». Но так как часто утверждалось мнение меньшинства, Николай I в 1827 году сменил эту формулу на другую: «Быть по сему». Так писал он на бумагах и ставил свое имя…

В сатирическом ноэле Пушкина «Сказки» Александр I обещает подданным:

Место закона петербургский обер-полицмейстер мог занимать потому, что закон не почитался ни во что. Его не соблюдали. Цари управляли страной посредством высочайших повелений, именных указов, рескриптов и распоряжений. Каждый царский указ и становился законом впредь до нового, отменявшего прежний или противоречившего ему. Один за другим летели из Петербурга эти указы по всей империи — от Польши в Европе до Аляски в Америке. Право царя вмешиваться в деятельность любого учреждения, изменять и отменять любые постановления и приговоры низводило даже высших сановников до роли безгласных исполнителей.

При Александре I Государственный Совет делился на четыре департамента: законов, гражданских и духовных дел, военных дел, государственной экономии. При Николае I был образован еще департамент по делам Царства Польского.

В 1810 году, после преобразования Государственного Совета, председателями департаментов были назначены граф П. В. Завадовский, князь П. В. Лопухин, граф А. А. Аракчеев, граф Н. С. Мордвинов. «Известно, — писал Корф, — что продолжительным прениям о том, как их рассадить, и даже нескольким последовавшим пересадкам мы обязаны остроумною баснею Крылова „Квартет“.

таков был взгляд баснописца на пригодность этих лиц к государственной деятельности.

При Государственном Совете состояли Комиссия составления законов, Комиссия прошений, подаваемых на Высочайшее имя, Государственная канцелярия и Канцелярия Комитета министров. Комитет этот должен был во время отсутствия императора решать все дела, «разрешение коих превышает предел власти, вверенной каждому министру». Комитет министров, как и Государственный Совет, заседал в Зимнем дворце.

Судебная система империи отличалась той же бюрократической злокозненностью, что и прочие отрасли российской власти.

Тяжбы между петербургскими жителями — в зависимости от их сословной принадлежности — разбирали уездный, надворный и земский суды в первой инстанции и губернское правление, казенная палата, уголовный и гражданский суды — во второй.

Вопиющее неправосудие было делом обычным. О многих преступлениях, творившихся в судах, знал и рассказывал в обществе друг Рылеева и Бестужева писатель-декабрист Ф. Н. Глинка, служивший чиновником по особым поручениям при петербургском генерал-губернаторе Милорадовиче. Вот один из его рассказов.

Унтер-офицерская жена Ромашева нанялась в услужение к «двум сестрам-девицам, имевшим наружность знатных господ, но в самом деле во всем смысле развратным». Заподозрив Ромашеву в краже вещей, одна из сестер, состоявшая в связи с квартальным надзирателем, подала заявление в Съезжий дом, и безвинную Ромашеву бросили в тюрьму при Управе благочиния, «ужасную по зловонию и нечистоте». «Оттоле она перешла все узаконенные мытарства и через надворный суд в уголовную палату. Нигде не чинили ей допроса, никуда налицо не приводили, но, судя ее за глаза, приговорили к наказанию плетьми и ссылке в Сибирь. По объявлении сего ужасного приговора и наказав плетьми, повергли опять невинную в ужасное заточение»…

Высшей судебной инстанцией империи был Правительствующий Сенат. Он помещался на Петровской, или Сенатской, площади, в бывшем дворце канцлера А. П. Бестужева-Рюмина, а с 1834 года — в новом великолепном здании, возведенном по проекту К. И. Росси.

Сенат делился на восемь департаментов. Пять из них находились в Петербурге, три — в Москве. Сенату подчинялись все административно-хозяйственные учреждения, он наблюдал за отправлением правосудия, разбирал апелляции и, кроме того, ревизовал губернии.

О том, как велось делопроизводство в Сенате, рассказывает в своих «Записках современника» С. П. Жихарев: «Отец писал, чтоб я похлопотал по березняговскому делу и попросил кого-нибудь в Межевом департаменте Сената о скорейшем окончании этого несчастного процесса, продолжающегося более 17 лет. Рано утром отправился я в Сенат и провозился там до двух часов, отыскивая секретаря Булкина, к которому прежде для справок и наставлений отец адресоваться мне приказал. Булкин с великим огорчением объявил, что он не заведывает более нашим делом и что оно по приказанию обер-прокурора… передано другому секретарю, Степану Степановичу Ватиевскому. „А где ж Ватиевский?“ — спросил я у Булкина. — „А вон сидит там“, — отвечал Булкин. Я обратился к Ватиевскому. Презрительно посмотрев на меня, он спросил довольно грубо: „Что вам угодно?“ Я объяснил, в чем дело. „Сегодня день не присутственный, — сказал он, — извольте прийти в другой раз“. На просьбу Жихарева ответить только, в каком положении дело, секретарь объявил: „Не от нас зависит-с, а от обер-секретаря“». Добравшись наконец до обер-секретаря Крейтера, Жихарев узнал, что дело остановилось за неполучением каких-то новых справок. При этом Крейтер ободрил его и посоветовал «сыскать какую-нибудь протекцию». «Я отвечал, — рассказывает Жихарев, — что… знаком с сенатором И. С. Захаровым, у которого буду сегодня на литературном вечере. „Ну, так и слава Богу! Чего ж, батюшка, лучше? Христос с вами! Успокойте родителей ваших“».

Без протекции даже очевидное дело могло тянуться годами.

Окончательной инстанцией судебной власти, как и законодательной, опять же являлся царь.

В ноябре 1833 года Пушкин отметил в дневнике: «Выдача гвардейского офицера фон-Бринкена курляндскому дворянству. Бринкен пойман в воровстве; государь не приказал его судить по законам, а отдал на суд курляндскому дворянству. Это зачем? К чему такое своенравное различие между дворянством псковским и курляндским; между гвардейским офицером и другим чиновником? Прилично ли государю вмешиваться в обыкновенный ход судопроизводства? Или нет у нас законов на воровство?.. Вот вопросы, которые повторяются везде».

О проделке подпоручика лейб-гвардии Семеновского полка Рихарда фон-ден-Бринкена рассказал К. Булгаков в письме брату 29 сентября 1833 года: «Говорят, поддели Английский магазин на несколько тысяч. Кто-то приехал в мундире, выбрал разных вещей для больной своей жены и просил прислать к ней близко в трактир Лондон с кем-нибудь из commis, называясь гр. Ламсдорфом. Тот является. Девка с мнимым Ламсдорфом выходит и говорит своему барину, что к барыне нельзя теперь войти. Он, чтобы англичанину не дожидаться, берет у него вещи, входит в спальню, и кончается тем, что он и девка исчезают через заднюю лестницу. Подождав с час, англичанин вглядывается в мнимую спальню — нет никого, далее видит лестницу и догадывается, что его обманули. Пошел к хозяину; тот говорит, что не знает жильца, что он за час пришел посмотреть квартиру, дал задаток и сказал, что пойдет за пашпортом; вместо того — скорее в Английский магазин и успел его обокрасть». Некоторое время спустя, когда проказник захотел подобным же образом надуть русского купца, владельца оружейной лавки, его схватили. При обыске у него нашли и серебро, украденное в Английском магазине. Курляндское дворянство вынесло фон-ден-Бринкену приговор, однако царь и тут вмешался, приговор переиначил, и определил вору наказание необыкновенное, никакими законами не предусмотренное. Николай предписал: «Лишив подпоручика Рихарда фон-ден-Бринкена чинов, дворянского достоинства, знаков отличия и исключив его из числа дворян Курляндской губернии, отослать его к командиру Отдельного Оренбургского корпуса для определения на службу в один из тамошних линейных батальонов рядовым без выслуги, под именем Рихарда Егорова, с воспрещением навсегда именоваться фамилиею фон-ден-Бринкен». При этом приговор Николая не подлежал огласке. А в приказе по Семеновскому полку было сказано, что подпоручик исключается из службы за «нерадение». Рихард фон-ден-Бринкен отныне никогда и нигде не должен был более упоминаться. Такова была секретная воля монарха, сочинившего сугубо самодержавную казнь для своего курляндского подданного: взамен рутинного разжалования подпоручика имело место уничтожение личности, упразднение прежнего и сотворение нового человека. Царь брал на себя прерогативы Божьи.

Николай I, как и его старший брат Александр, стоял над законом.

Высшими исполнительными учреждениями империи были министерства. Их учредили в 1802 году вместо старых коллегий. При Александре I существовало семь министерств: военное, морское, иностранных дел, внутренних дел, духовных дел и народного просвещения, финансов, юстиции. При Николае к ним еще прибавились Министерство императорского двора и Министерство уделов.

То, что два карманных царских ведомства возведены были в ранг важнейших государственных учреждений, уже само по себе характеризует стиль тогдашнего самодержавного управления.

Министерство императорского двора «находилось в одном только ведении государя императора и не отдавало отчета в действиях своих ни одному правительственному месту». Оно заключало в себе Кабинет Его Императорского Величества, заведовавший доходами с многочисленных заводов и фабрик, являвшихся личной собственностью царя; Придворную контору, ведавшую всеми расходами на содержание двора; Гоф-интендантскую контору, имевшую в своем ведении придворные здания и селения; Егермейстерскую контору, ведавшую охотой и разными «царскими забавами»; Конюшенную контору, Экипажный комитет и прочее. Сюда же принадлежали Дирекция императорских театров, Эрмитаж, Академия художеств, Певческая капелла, Пажеский корпус, Ботанический сад…

Министерство уделов также «находилось в одном только ведении государя императора» и имело своим «предметом» управление доходами и расходами «по имениям, отчисленным в удел лиц высочайшей фамилии».

Министерствами и департаментами заняты были огромные и великолепные здания. В середине 20-х и в 30-е годы Министерство уделов размещалось в особняке на Дворцовой набережной, выходившем и на Большую Миллионную улицу; Министерство иностранных дел — в восточном крыле здания Главного штаба на Дворцовой площади (до того резиденцией его был просторный особняк на Английской набережной); Министерство внутренних дел — в особняке на набережной Мойки, близ Синего моста, а позже — в новом здании у Чернышева моста; Министерство народного просвещения — в домах по Большой Садовой и Чернышеву переулку, а затем также в новом здании возле Чернышева моста; Министерство юстиции — в генерал-прокурорском доме по Малой Садовой; Министерство финансов — в особняке на Дворцовой набережной и других казенных зданиях; Главное управление путей сообщения и публичных зданий — в казенных домах по набережной Фонтанки у Обухова моста; Главное управление почты — в домах Почтамта, близ Исаакиевской площади.

До середины 20-х годов в Петербурге с раннего утра, если не сказать с ночи, наибольшее оживление наблюдалось не у министерств и департаментов, а возле скромного деревянного дома на углу Литейной и Кирочной улиц. Дом этот принадлежал Второй артиллерийской бригаде, и занимал его шеф бригады генерал Аракчеев, Рассказывали, что как-то Александр I предложил Аракчееву:

— Возьми этот дом себе.

— Благодарю, государь, на что он мне? Пусть останется вашим. На мой век станет, — скромно ответил генерал.

Уверяли, что бескорыстие Аракчеева в данном случае объяснялось простым расчетом: ветхий казенный дом освещала, отапливала и ремонтировала казна, а перейди он к Аракчееву, все расходы легли бы на хозяина.

Царь видел в Аракчееве, которого назначил председателем Военного департамента Государственного Совета, инспектором всей артиллерии и начальником военных поселений, лучшего исполнителя своих предначертаний.

Какова именно была роль, что отводил Александр узколобому и длиннорукому временщику, язвительнее и точнее всех сказал Иван Андреевич Крылов в своей басне «Пестрые овцы». Речь там идет о том, что царь зверей Лев не взлюбил пестрых овец, однако попросту передушить их не хотел, так как желал «сберечь свою на свете славу». И правосудный монарх воспользовался лукавым советом Лисы:

Эта крыловская басня — единственный случай! — в 1823 году была запрещена цензурой и при жизни автора не печаталась. Слишком прозрачным оказалось уподобление басенного царя царю петербургскому и басенных душителей «овец» — главному российскому людоеду Аракчееву, которого Александр еще в павловское время, не обинуясь, называл мерзавцем. Ему как раз и была поручена роль мерзавца. Щепетильный Александр нуждался в мрачном живодере, готовом взять на себя ответственность за бесчеловечное внедрение военных поселений, кровавую муштру в армии, периодические гонения на просвещение, либерализм и здравый смысл. Петербургское общество охотно винило во всех внутриполитических безобразиях не свободомыслящего императора, а «подлого» и «гнусного» Аракчеева. Между тем граф, прекрасно осознавая цели Александра, изо всех сил старался быть полезным царю и как мог подыгрывал хозяину, изображая из себя, по собственному выражению, «неученого русского дворянина», эдакого цепного императорского пса. Граф всячески выставлял напоказ свою преданность государю, а после смерти Александра свою близость с покойным и преданность его памяти. Так, Аракчеев самовольно, без цензурного разрешения, напечатал письма к нему Александра. Император Николай приказал это издание изъять и сжечь. В своем завещании Аракчеев сделал, между прочим, следующую запись: «Я, нижеподписавшийся, генерал-от-артиллерии, граф Алексей Андреев сын Аракчеев, благоговея и за пределами гроба к незабвенным подвигам и душевным добротам беспредельно чтимого и любимого мною Государя Всероссийского Императора Александра Павловича, удостоившего меня Высочайшей своей доверенности, взношу в нынешнем 1833 году пятьдесят тысяч рублей ассигнациями в Государственный Заемный банк, — с тем, чтобы сия сумма оставалась в оном девяносто три года неприкосновенною со всеми приращенными на оную в продолжение сего времени процентами, без малейшего ущерба и изъятия. Сумма сия назначается тому из Российских писателей, который через сто лет от кончины в бозе почившего Венценосца, то есть в 1925 году, напишет на российском языке „Историю царствования Императора Всероссийского Александра I“ лучше всех, то есть полнее, достовернее и красноречивее».

Надо заметить, что завещанная Аракчеевым будущему историку значительная сумма составляла весьма малую часть капитала, который сумел нажить скромный граф. После него осталось движимого имущества и ценных бумаг на два миллиона рублей, да имение Грузино, за которое, в случае продажи, он рассчитывал получить не менее десяти миллионов.

Назначенный царем «для доклада и надзора по делам Комитета министров», Аракчеев считал своим долгом надзирать за всем. Вставал он по-военному рано. Просителей принимал с четырех часов утра. Уже перед рассветом возле дома на углу Литейной стояли кареты министров, сенаторов, членов Государственного Совета. Без Аракчеева почти невозможно было добиться аудиенции у царя. Даже знаменитому писателю и историку Н. М. Карамзину, когда он захотел говорить с Александром, пришлось прежде отправиться на поклон к Аракчееву. Приехавшая в Петербург просительница сообщала родственникам: «…а насчет дел, кажется, ни по каким ничего не будет. Государя нет и, думаю, прежде 6 января не будет. Аракчеев нездоров и все дела сдал». Когда царь уезжал, а Аракчеев болел, течение дел останавливалось.

Многие желающие получить теплое местечко, повышение в чине, орден действовали через любовницу Аракчеева, жену синодального обер-секретаря Пукалову. Эта дама за соответствующую мзду «помогала» просителям. При этом госпожа Пукалова была дама весьма своенравная и резвая. Она сама впоследствии вспоминала о своей безраздельной власти над временщиком и о проказах, которые она себе позволяла, пользуясь этой властью. «Я помню один ее рассказ, — пишет мемуарист. — По окончании каждого смотра или развода Аракчеев заезжал к ней. Как балованная барыня, она лежала до 12 часов в постели. Генералы, приезжавшие к ней, ждали ее выхода в приемной зале, а главное, им хотелось показаться Аракчееву, когда он проходил в будуар к своей красавице и уходил от нее. В один из дней посещения ее Аракчеевым она заспорила о чем-то с ним и держала пари. Аракчеев проиграл. Что же сделала проказница? Она потребовала, чтобы Аракчеев вывез ее в одной батистовой рубашке на своих плечах в залу к собравшемуся генералитету, и верхом на плечах всесильного временщика объехала в таком виде зал. Аракчеев был так ею очарован, что исполнял все ее прихоти». Разумеется, это анекдот. Но анекдот характерный.

Аракчеев попустительствовал прелестнице Пукаловой, император — мерзавцу Аракчееву.

так писал Пушкин в оде «Вольность», рисуя положение дел в России при Александре I.

Что же сделал, вступив на престол, Николай I? Еще более сгустил административную мглу.

Департамента полиции, Министерства внутренних дел и городской петербургской полиции для наведения порядка в стране и в столице ему показалось мало. И, предугадывая желание царя, уже в начале января 1826 года генерал Бенкендорф представил Николаю «Проект об устройстве высшей полиции». В проекте говорилось: «События 14-го декабря и страшный заговор, подготовлявший уже более десяти лет эти события, вполне доказывают ничтожество нашей полиции и необходимость организовать новую полицейскую власть по обдуманному плану, приведенному как можно быстрее в исполнение». Николай одобрил проект своего генерал-адъютанта. 25 июня 1826 года был издан указ о создании жандармской полиции во главе с Бенкендорфом. Еще через неделю Особую канцелярию Министерства внутренних дел преобразовали в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, и начальствовал здесь все тот же Бенкендорф.

Третье отделение, разместившееся на Мойке в доме купца Таля, недалеко от Красного моста, первоначально было совсем небольшим — штат его составляли всего шестнадцать чиновников. Зато предоставленная в его распоряжение жандармская полиция (впоследствии Отдельный корпус жандармов) была весьма многочисленна. Империю поделили на пять жандармских округов. Во главе каждого округа стоял генерал. В каждую губернию назначили одного штаб-офицера и несколько обер-офицеров, в ведении которых находилась жандармская команда. Кроме того, Третье отделение пользовалось услугами многочисленных агентов — платных и добровольных.

Третье отделение обязано было искоренять крамолу, бороться с казнокрадством и взяточничеством, ловить фальшивомонетчиков и особо опасных уголовных преступников, следить за иностранцами и надзирать за русской литературой. Круг интересов Третьего отделения оказался столь обширен потому, что это учреждение призвано было контролировать деятельность и всего государства в целом, и каждого подданного в отдельности. В делах Третьего отделения имелись сведения о мужике, распространявшем слух про будто бы объявившегося где-то атамана Метелкина и утверждавшем, что «Пугачев пугал господ, а Метелкин пометет их». Здесь же находилась характеристика министра внутренних дел графа А. А. Закревского, в которой говорилось: «Гр. Закревский деятелен и враг хищений, но он совершенно невежда».

В бумагах Третьего отделения постоянно мелькало имя состоявшего под тайным надзором поэта Пушкина.

Задуманное и создававшееся для «охраны благополучия и достоинства жителей империи», Третье отделение на деле занялось мелочной, докучной опекой и слежкой в отношении всех и вся.

Вообще, петербургские власти не просто управляли страной, но стремились строго контролировать повседневное существование своих граждан. И оттого в ведении государства или под его пристальным покровительством находились и Общество для поощрения лесного хозяйства, и Комитет призрения заслуженных гражданских чиновников, и Общество поощрения художников, и Императорское Вольное экономическое общество, и Комитет попечительного общества о тюрьмах, ибо не хотели допустить излишней общественной самодеятельности в заботе о живописцах, чиновниках, лесах, преступниках или экономике.

Примечательна история возникновения комитета, заботившегося об узниках. Он был организован частными лицами, но по высочайшему повелению. Случилось это в 1819 году. Британские квакеры, посетившие петербургские тюрьмы, сочли условия содержания заключенных крайне неудовлетворительными, о чем и сообщили императору Александру I. Царь распорядился учредить в филантропических целях Комитет попечительного общества о тюрьмах — по примеру основанного за несколько лет до того в Лондоне. Главную свою задачу попечители видели в нравственном исправлении преступников, наставлении их в правилах христианского благочестия, а также занимались улучшением их существования. Заботились о приискании для узников «приличных упражнений», то есть о полезной и посильной работе. Помимо того, общество ежегодно выкупало из долговой ямы от 70 до 120 человек. С благотворителями соперничали в человеколюбии благотворительницы, организовавшие Санкт-Петербургский дамский комитет из 17 членов и председательницы тайной советницы Агафоклеи Марковны Сухаревой. Президентом Попечительного общества несколько лет состоял близкий друг императора князь А. Н. Голицын. Он же возглавлял и учрежденное в 1816 году Императорское Человеколюбивое общество, помещавшееся в собственном доме на Литейном проспекте против Артиллерийских казарм. Это была разветвленная сеть богоугодных заведений.

Медико-филантропический комитет под председательством лейб-медика Рюля составляли 14 частных врачей, призванных оказывать бесплатную скорую помощь неимущим больным. Члены Попечительного комитета о бедных надзирали за всеми тринадцатью частями столицы и в еженедельных заседаниях, рассматривая прошения о пособии, подававшиеся на высочайшее имя, назначали денежные выплаты по ходатайствам попечителей. Общество содержало Институт слепых, Дом воспитания бедных детей, Дом призрения убогих, Ивановскую богадельню, а также иногородние попечительные комитеты о бедных в Москве, Казани, Воронеже, Уфе и Слуцке. Судя по отчету за 1837 год, общество оказало вспоможение 24 144 семействам и отдельным лицам. Из них 5496 получали ежемесячный пенсион, 10 269 выданы были единовременные пособия, врачи безденежно пользовали 5740 больных, в приютах и школах на средства общества обучалось и воспитывалось 399 мальчиков и 302 девочки, а в богадельнях содержалось 1948 человек. В общей сложности за год общество расходовало более миллиона рублей. «Правительство наше, руководимое волею Венценосных Благодетелей, принимает участие в положении угнетенных бедностию», — восклицает тогдашний филантроп. Именно такой казенный контроль за человеколюбием составлял существенное отличие российской благотворительности от европейской, где в этом деле преобладала инициатива отдельных граждан и общественных организаций, например церкви. В Петербурге и благотворительность имела явно официозный, даже полицейский оттенок. Недаром однажды при упоминании какого-то нелепого названия Пушкин заметил, что есть название еще более странное. «Какое же, например?» — «Императорское Человеколюбивое общество»…

Петербург был центром управления не только государственными, но и церковными делами империи. Здесь находился Святейший Правительствующий Синод. Ему были подведомственны все российские епархии, настоятели и настоятельницы монастырей и все духовные чины, две синодальные конторы — московская и грузинско-имеретинская, духовные академии и семинарии. С начала 1830-х годов Синод занимал огромное здание на Сенатской площади рядом с Сенатом.

У Пушкина в материалах к «Истории Петра» есть запись: «По учреждению Синода духовенство поднесло Петру просьбу о назначении патриарха. Тогда-то (по свидетельству современников — графа Бестужева и барона Черкасова) Петр, ударив себя в грудь и обнажив кортик, сказал: „Вот вам патриарх“».

Духовенство в России целиком подчинялось царю. Патриаршество было упразднено. Главою православной, греко-российской, церкви на деле являлся царь.

Председательствовал в Синоде санкт-петербургский митрополит, но членов этого учреждения (из духовных лиц) назначал царь. При Синоде имелась должность обер-прокурора, занимаемая светским лицом, — «око государя и стряпчий по делам государственным». Обер-прокурор Синода обладал правами министра. Он объявлял Синоду распоряжения царя и докладывал царю о положении дел в Синоде. Он же осуществлял связь Синода со светскими правительственными учреждениями.

Такие полномочия обер-прокурор Синода получил с начала царствования Александра I. Взойдя на престол, Александр захотел иметь в Синоде доверенное лицо. И, к всеобщему изумлению, назначил на эту должность своего любимца князя А. Н. Голицына — человека, щеголявшего в узком кругу вольномыслием и даже безбожием. Заняв должность обер-прокурора Синода, недавний богохульник разительно переменился — впал в набожность и даже в мистицизм на новомодный европейский манер. В предоставленном ему правительством доме на Фонтанке, против Летнего сада, Голицын устроил роскошную и мрачную домовую церковь.

В верхнем этаже дома Голицына жили друзья Пушкина — братья Александр Иванович и Николай Иванович Тургеневы (первый был директором Департамента духовных дел и иностранных исповеданий). И, приходя к ним, Пушкин слышал заунывное церковное пение, доносившееся из домовой церкви князя Голицына, видел знатных особ, приезжавших сюда молиться.

С 1817 года Голицын возглавлял Министерство духовных дел и народного просвещения.

Вся придворная атмосфера с середины 1810-х годов была пропитана мистицизмом и религиозной экзальтацией. Придворные дамы и царедворцы слушали заезжих проповедников, прорицателей, выискивали «святых людей». Тогда же с благословения Голицына, по примеру парижского и лондонского, появилось петербургское Библейское общество, ставившее своей целью изучение и распространение Библии. Оно помещалось в подаренном ему царем доме на Екатерининском канале. В Общество были приглашены представители всех христианских вероисповеданий, жившие в Петербурге. На его собраниях рядом с петербургским митрополитом Михаилом и ректором Духовной академии Филаретом сидели лютеранские и англиканские проповедники, католический епископ Сестренцевич.

Александр I еще в 1812 году предался напряженным мистическим переживаниям. Во время заграничного похода он встречался и беседовал со знаменитыми европейскими богоискателями — с Юнгом-Штиллингом, с госпожой Крюднер. Православный царь терпел традиционную веру как государственную необходимость, но сам лично склонялся к учению европейских мистических сект. Он покровительствовал немецким евангелистам, американским и английским квакерам, приглашал их в Петербург. Кое с кем из них царь дружески встречался в Зимнем дворце. Так, в исходе 1818 года он дал частную аудиенцию двум миссионерам-квакерам — Вильму Аллену и Стефану Грелье. Царь долго беседовал с ними, вспоминал их первое свидание в Лондоне, рассказывал о своем детстве, о том, как мало развивали в нем религиозное чувство и как оно пробудилось, когда он стал читать Библию. Потом предложил, по квакерскому обычаю, провести вместе некоторое время в религиозном самоуглублении и внутренней молитве. «Это была торжественная минута, — писал впоследствии Аллен, — доказательство божественного осенения было ясно, сильно, неоспоримо; это было точно восседание на небесах во Иисусе Христе. Затем Стефан заговорил самым приятным образом, и император, без сомнения, долго будет вспоминать его слова; я подумал, что мне следует теперь принести молитву, но это казалось мне так страшно, что я решился на это только с большим трудом; наконец, я встал, повернулся и опустился на колени, император подошел к софе и стал на колени подле меня, и тогда мне дана была сила, какой я не чувствовал никогда прежде, и драгоценная сила сопровождала слова. Когда это кончилось, я несколько времени молчал и затем встал; вскоре он также встал, и мы просидели несколько минут в молчании». Император, взволнованный и расчувствовавшийся, был в слезах и, прощаясь, взял руку Аллена, поднес ее к губам и поцеловал.

Рассказывали, что Александр посещал в Петербурге келью какого-то схимника, бывал у скопцов, покровительствовал мистикам-мартинистам.

С 1817 года в столице вновь выходит масонский журнал «Сионский вестник», в числе подписчиков которого значится князь А. Н. Голицын. Журнал этот издавал вице-президент Академии художеств А. Ф. Лабзин. Тут читатели находили витиеватые рассуждения о «внутренней церкви», свидетельства духовидцев, то есть людей, общавшихся с духами, а также рассказы о чудесах, совершаемых силою веры и молитвы. Например, в июньской книжке, в заметке «Услышанная молитва», сообщалось, что дворовая женщина одной госпожи, по имени Катерина Игнатьева, служившая в доме кастеляншею, то есть смотрительницею за бельем, «страдала глазами», но скрывала свою болезнь. Когда барыня, выведенная из терпения замызганностью скатертей и салфеток, велела привести кастеляншу, та явилась с поводырем. Истина обнаружилась. Барыня сжалилась над несчастной и призвала врача. Врач назначил операцию в надежде спасти больной один глаз. Катерина ударилась в слезы и долго молилась перед образом, прося избавления от операции. «Между тем, — рассказывал журналист, — наступил праздник Николая-чудотворца, и отчаянная слепая просила мужа, чтоб он разбудил ее ночью и свел к заутрене, дабы ей помолиться сему Помощнику скорбящих, дав обет отслужить ему молебен. — Сон утомленной страдалицы прерываем часто был ее усердием к Святителю, так что при первом благовесте к заутрене она тотчас сама проснулась. Первое, что ее поразило, было то, что она впотьмах, при слабом свете лампы, видела лучше, нежели прежде днем; могла сама одеться и даже сама пойти к заутрене. Усердие ее тем более воспламенилось, и она, благословляя Господа, отстояла заутреню, потом обедню раннюю, потом отстояла молебен и, возвратясь домой, легла отдохнуть, уснула и пробудилась уже совсем здоровою». Чтобы у читателей не было сомнений в подлинности происшествия, Лабзин — с разрешения Катерининой барыни, благочестивой графини Апраксиной, — назвал точную дату события: 6 декабря 1816 года — и адрес, по которому желающие могли удостовериться в истинности рассказанного: в Петербурге, в Семеновском полку, в 4-ой роте, в доме под № 653…

В обществе немало было разговора о привидениях и магнетизме. Ради спасения души старики читали мистические книги, молодежь листала подобные сочинения из любопытства, из любви к таинственному и фантастическому. О конце света рассуждали как о деле вполне сбыточном, но не самом важном. «Ты говоришь мне о сочинении Штиллинга, которое ты теперь читаешь: я знаю его хорошо понаслышке, — пишет юная госпожа Салтыкова (вскоре вышедшая замуж за пушкинского приятеля Дельвига) своей подруге и ссылается на другой опус в том же роде. — Автор этого сочинения думает, что конец света очень близок, и доказывает это довольно наглядным образом, по знамениям, которые Иисус Христос указал нам, как предтечи этой великой катастрофы; некоторые из них уже проявились, и, по всем признакам, другие не замедлят осуществиться, и мы, может быть, вскоре увидим пришествие Антихриста…» Несмотря на столь жуткую перспективу, девица, однако, весело щебечет о милых пустяках и не забывает передать поклон от общих приятелей…

Куда серьезнее отнеслись к разливу западного мистицизма православные ортодоксы. Напуганное симпатией царя к еретикам, духовенство открыто роптало. Во главе церковных оппозиционеров стал известный в Петербурге своим истым благочестием и грубой бесцеремонностью неуемный архимандрит Фотий. В эпиграмме на него Пушкин восклицал:

Задумав свалить Голицына, Фотий развил бурную деятельность. Он неусыпно следил за всеми действиями мистиков, читал их книги, делал выписки. Скупал и жег масонские издания, чтобы они не разошлись в публике. Подкупал слуг в тех домах, где устраивались собрания мистиков, чтобы из потаенного места все видеть и слышать.

Дело кончилось публичным скандалом.

Голицыну пришлось подать в отставку…

При всем том придворная карьера Голицына не пострадала. А православная церковь всего лишь отстояла право по-прежнему служить властям и занимать узаконенное место в системе казенных учреждений.

Священникам вменялось в обязанность доносить на своих духовных чад. Недаром после подавления восстания 14 декабря 1825 года Николай I сразу же постарался привлечь церковь к политическому сыску.

Декабрист Михаил Бестужев рассказывал, как, будучи брошен в Петропавловскую крепость и ожидая близкой смерти, встретил явившегося к нему священника: «Спокойно, даже радостно я пошел к нему навстречу — принимать благословение, и, принимая его, мне казалось, что я уже переступил порог вечности, что я уже не во власти этого мира, и мысленно уже уносился в небо. Он сел на стул подле стола, указывая место на кровати. Я не понял его жеста и стоял перед ним на коленях, готовый принести чистосердечное покаяние на исповеди, перед смертью.

— Ну, любезный сын мой, — проговорил он дрожащим от волнения голосом, вынимая из-под рясы бумагу и карандаш, — при допросах ты не хотел ничего говорить; я открываю тебе путь к сердцу милосердного царя. Этот путь есть чистосердечное признание…

С высоты неба я снова упал в грязь житейских дрязг… В служителе алтаря я должен был признать не посредника между земною и небесною жизнию, не путеводителя, на руку которого опираясь, я надеялся твердо переступить порог вечности, но презренное орудие деспотизма, сыщика в рясе! Я не помню, не могу отдать верного отчета, что сталось со мною. Я поднялся с колен и с презрением сказал:

— Постыдитесь, святой отец! что вы, несмотря на ваши седые волосы, вы, служитель Христовой истины, решились принять на себя обязанность презренного шпиона?»

В соответствии с возложенными на них полицейскими функциями святые отцы порой выступали и в роли тюремщиков: политических преступников иногда ссылали на покаяние в монастыри. Такому наказанию подверглись некоторые декабристы.

Ссылка в Соловецкий монастырь, как уже говорилось, угрожала Пушкину.

Церковники не без основания морщились от пушкинской поэзии. А. В. Никитенко в марте 1834 года записал в своем дневнике слышанный им «забавный анекдот» о том, как митрополит Филарет жаловался Бенкендорфу на то, что в описании Москвы в «„Евгении Онегине“ сказано: „И стая галок на крестах“». Здесь Филарет нашел оскорбление святыни. Цензор, которого призвали к ответу по этому поводу, сказал, что «галки, сколько ему известно, действительно садятся на крестах московских церквей, но что, по его мнению, виноват здесь более всего московский полицмейстер, допускающий это, а не поэт и цензор». В конце 1820-х годов по инициативе петербургского митрополита Серафима было начато дело против Пушкина из-за его — самой, быть может, богохульной в русской поэзии — поэмы «Гавриилиада»…

В заметках, дневниковых записях и письмах Пушкина немало резких критических суждений о православной церкви и ее служителях.

В поэме «Цыганы», рисуя картину современного ему общества, в том числе и петербургского, Пушкин выделяет как его необходимую принадлежность «суеверные алтари»:

Эти строки остались в черновике поэмы, опубликовать их Пушкин, конечно, не мог — защитой «суеверным алтарям» служила вся мощь самодержавного государства.

В 1801 году в Петербурге проживало 520 служителей православной церкви. Через двадцать лет число их увеличилось до 1991 и продолжало расти.

Священники и причт жили в церковных домах. Высшее духовенство — в Александро-Невской лавре.

Петербург был город молодой и деловой, церквей в нем было сравнительно немного. В конце 1830-х годов насчитывалось православных соборов и приходских церквей 46, домовых — 100, часовен — 45. По праздникам звонили в 626 колоколов.

Российское правительство воздвигало храмы не только для совершения религиозных обрядов и вознесения молитв. Здесь была и другая, мирская, цель — сделать столичный город Санкт-Петербург еще пышнее и торжественнее. Поэтому для постройки парадных церквей и соборов отпускались огромные суммы (так, Исаакиевский собор стоил более 23 миллионов рублей). Воздвигать их поручали выдающимся зодчим.

Петропавловский собор, собор Смольного монастыря, официально именовавшийся храмом Воскресения Спасителя всех учебных заведений, Никольский Морской, Троицкий собор в лавре, Казанский, Троицкий в Измайловском полку, Преображенский — творения Д. Трезини, Б.-Ф. Растрелли, С. И. Чевакинского, И. Е. Старова, А. Н. Воронихина, В. П. Стасова — замечательные образцы петербургского зодчества, сокровища русской архитектуры. Грандиозность и красота этих зданий поражали воображение. Внутреннее убранство тоже было великолепным. Иконостасы создавали талантливые мастера, иконы и роспись — лучшие художники, скульптуру — лучшие скульпторы. На оклады старинных «нерукотворных» и «чудотворных» икон, так же как на церковную утварь, не жалели ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней.

Главным кафедральным столичным собором был храм во имя Святых апостолов Петра и Павла в Петербургской крепости. Под его сводами хоронили всех российских императоров и императриц, начиная с Петра I. Только юный царь Петр II, умерший в Москве и не любивший невской столицы, был похоронен в Первопрестольной. В соборе имелось особое Императорское место — помост под бархатным балдахином с вытканными на пологе российским гербом и коронами. Рядом находился еще один помост — для членов императорской фамилии. Напротив — вблизи огромного резного золоченого иконостаса сооружена была кафедра, с которой архипастырь произносил надгробное слово при погребении кого-либо из высочайших особ. Ни крещений, ни венчаний в этом храме не совершалось.

Около иконостаса помещались святые мощи: «Многоцелебная риза Спасителя в небольшом ковчежце, глава мученика Иакова Персиянина в ковчеге, разных святых в одном большом складном ковчеге».

Вблизи алтаря за железною решеткою стояли гробницы российских венценосцев. Надгробие Петра I украшала большая золотая медаль, на одной стороне которой художник поместил профиль Преобразователя в лавровом венке; по краю шла надпись: «От благодарного потомства», а на другой стороне — фигуру Геркулеса, опирающегося на изображение Петербурга. Медаль эта вручена была в 1803 году, в день празднования столетия города, императору Александру I депутацией жителей столицы. На саркофаге Александра I лежала серебряная медаль в память войны 1812 года, а на гробе цесаревича Константина Павловича — ключ от крепости Модлина.

Над окнами, вдоль карнизов и по стенам собора развесили военные трофеи, добытые в войнах с турками: знамена, вымпелы, бунчуки; тут же находилось трофейное оружие и ключи от крепостей… У могилы Петра I лежало знамя турецкого капудан-паши, доставшееся русским при разгроме турецкого флота в Чесменской битве в 1770 году и торжественно возложенное сюда самой Екатериной II. После русско-турецкой войны 1828 года собор походил на текстильную лавку — здесь показывали 424 стяга, отнятые у турок. Среди главных достопримечательностей показывали и маленький ковчежец с хлебом, и ключ от города Варшавы, поднесенные Суворову после штурма варшавского предместья Праги в октябре 1794 года. Казанский собор был в пушкинское время также общегородским храмом — прихода у него не было. Здесь совершались торжественные молебствия в праздничные дни, иногда в присутствии двора. Здесь же совершались и бракосочетания членов августейшей фамилии. И в этом храме имелось особое Императорское место — площадка из разноцветного мрамора, над которой простерта была «мантия» зеленого бархата с вытканными золотом двуглавыми орлами. Иконостас собора — серебряный, чеканной работы — весил около 100 пудов. Из них 40 пудов пожертвовало Донское войско: казаки отбили сокровища, награбленные французами в Москве.

Одну из самых почитаемых на Руси икон — образ Казанской Божьей Матери — привезли в Петербург еще при Петре I. При освящении Казанского собора в 1811 году икону поместили в новом храме, обрамив ее ризой из чистого золота, украшенной драгоценными каменьями и жемчугом, половина которых пожертвована была императрицами Елизаветой Алексеевной и Марией Федоровной, а синий яхонт — великою княжной Екатериной Павловной. Все украшения ризы оценивались более чем в 100 тысяч рублей.

Жарким летним днем 1812 года Михаил Илларионович Кутузов, отслужив молебен в соборе, возложил на грудь свою Чудотворный образ и, сопровождаемый толпою народа, сел в коляску и отправился принимать начальство над действующей армией.

В Казанском соборе висело 107 французских знамен, лежали ключи от крепостей и городов, взятых во время заграничного похода, а также жезл наполеоновского маршала Даву.

Под сенью трофейных знамен покоился в соборе прах Кутузова.

писал Пушкин о гробнице Кутузова.

Дважды в году совершали петербуржцы Крестный ход от Казанского собора — в Невскую лавру 30 августа и к Владимирской церкви 20 июля. Крестный ход в Невскую лавру был самой главной из столичных церемоний этого рода…

Новый Преображенский собор, отстроенный после пожара в конце 1820-х годов, был полковой церковью старейшего гвардейского Преображенского полка. Внутри собора хранились военные трофеи, а ограду составляли красиво сгруппированные и соединенные цепями стволы турецких пушек, захваченных у неприятеля во время русско-турецкой войны 1828 года.

Двадцать девятого августа во всех церквах служили панихиду по русским воинам, павшим на поле боя; 25 декабря — благодарственный молебен за избавление России от нашествия Наполеона и «двунадесяти языков». Торжественные богослужения бывали на Рождество, на Пасху и еще несколько раз в году.

К Пасхальной заутрене во дворец съезжались придворные чины, генералитет, министры. В 11 часов вечера Страстной субботы раздавался пушечный выстрел с крепости, через полчаса — еще один, и наконец третий — в полночь. И тогда мгновенно город освещался огнями торжественной иллюминации и оглашался звоном колоколов. Император христосовался с приближенными.

Особый, петербургский характер был у богослужений по праздникам, связанным с водой. В Крещение на Неве против Зимнего дворца сооружали деревянный храм с широкой террасой и открытой галереей. На первой совершался молебен, на второй размещались знамена гвардейских полков, принесенные для «освящения» водой из проруби — иордани. В церкви Зимнего дворца митрополит служил молебен, и оттуда Крестный ход через главный подъезд спускался к иордани. Воду «святили» — в прорубь погружали крест. При этом в крепости палили пушки, а выстроенные тут же солдаты гвардейских полков стреляли из ружей. В связи с этим главный подъезд Зимнего дворца получил название Иорданского, а главная парадная лестница — Иорданской. В день Преполовения, праздновавшийся весной, Крестный ход устраивали у Невы, на стенах Петропавловской крепости, и молились о том, чтобы не было наводнений.

В апреле 1828 года друг Пушкина писатель П. А. Вяземский сообщал жене: «Сегодня праздник Преполовения, праздник в крепости. В хороший день Нева усеяна яликами, ботиками и катерами, которые перевозят народ… Сегодня и праздник ранее, и день холодный, но, однако же, народа было довольно. Мы садились с Пушкиным в лодочку… Пошли бродить по крепости и бродили часа два»…

Все жители Петербурга считались паствой ближайшей к их дому церкви. Здесь они должны были молиться, исповедоваться, причащаться. Те, кто не ходил в церковь, могли быть обвинены в вольнодумстве. Здесь венчались, крестили младенцев и отпевали умерших. Правда, простых людей отпевали обычно в кладбищенских церквах.

Живя в Коломне, в доме Клокачева, Пушкины были прихожанами Покровско-Коломенской церкви, которая стояла недалеко от их дома, на Покровской площади. В «Домике в Коломне», рассказывая о жизни своей героини Параши, Пушкин вспоминал эту церковь:

В церкви Покрова Пресвятыя Богородицы в Большой Коломне хранился необычный образ Николая Чудотворца, считавшийся истинным, то есть портретным, изображением главного отечественного святого, написанный, как рассказывали, по наитию неким священником, которому Угодник явился во сне.

Составить представление о реальном обличье упомянутой Пушкиным толпы прихожан Покровской церкви помогает список домовладельцев этого церковного прихода. Дворян и чиновников числилось здесь 40 человек, купцов и мещан — 33, разночинцев, крестьян и других обывателей — 25. Тут же 7 дворов принадлежали раскольникам и 15 иноверцам, но те в православной церкви не бывали.

Случалось, что по праздникам Пушкины всей семьей отправлялись в церковь Театральной школы, находившуюся неподалеку. Одна из воспитанниц этой школы актриса А. М. Каратыгина-Колосова впоследствии вспоминала: «Пушкины и графиня Ивелич на Страстной неделе говели вместе с нами в церкви Театрального училища (на Офицерской улице, близ Большого театра). Помню, как графиня Екатерина Марковна рассказывала мне, что Саша Пушкин, видя меня глубоко растроганною за всенощной Великой Пятницы, при выносе святой плащаницы, просил сестру свою Ольгу Сергеевну напомнить мне, что ему очень больно видеть мою горесть, тем более что Спаситель воскрес; о чем же мне плакать? Этой шуткой он, видимо, хотел обратить на себя мое внимание…»

Юный Пушкин ходил в церковь Театрального училища, чтобы увидеть будущих актрис. То в одну, то в другую он время от времени влюблялся. Девушек держали строго. Церковь была единственным местом, куда допускались посторонние…

Двадцать пятого января 1828 года в метрической книге собора Святой Троицы — церкви Измайловского полка, в графе «Кто именно венчан», была сделана следующая запись: «Состоящий в ведомстве Государственной коллегии иностранных дел чиновник 9-го класса Николай Павлищев с дочерью статского советника Сергея Пушкина, девицей Ольгой, как жених, так и невеста первым законным браком венчаны священником Симеоном Александровым». За этой краткой записью скрывалась необычная история замужества сестры Пушкина — Ольги Сергеевны, которая обвенчалась со своим женихом, не спросясь согласия родителей.

В метрической книге Владимирской церкви за июль того же, 1828 года в графе «Кто именно померли» есть запись: «5-го класса чиновника Сергея Пушкина крепостная женщина Арина Родионова». В графе «Лета» проставлен возраст умершей — 70 лет. Няня Арина Родионовна последние месяцы жизни провела в Кузнечном переулке у своей воспитанницы Ольги Сергеевны. Выйдя замуж и обзаведясь собственным домом, Ольга Сергеевна вызвала себе в помощь из села Михайловского свою старую няню. Но вскоре Арина Родионовна заболела. В записи священника в графе «Какою болезнию» указано: «Старостию».

И еще одна церковь в Петербурге связана с именем Пушкина — церковь Конюшенного ведомства, построенная В. П. Стасовым на Конюшенной площади, вблизи того места, где жил Пушкин. После смерти поэта отпевать его предполагалось в Исаакиевском соборе Адмиралтейства. Однако 1 февраля 1837 года А. В. Никитенко записал в своем дневнике: «Народ обманули: сказали, что Пушкина будут отпевать в Исаакиевском соборе — так было означено и на билетах, а между тем тело было из квартиры вынесено ночью, тайком и поставлено в Конюшенной церкви».

Третьего февраля в полночь, опять-таки тайно, тело Пушкина из Конюшенной церкви было увезено в Псковскую губернию, в Святогорский монастырь. Поэт завещал похоронить себя на родовом кладбище. «Умри я сегодня, — писал он жене летом 1834 года, — что с вами будет? Мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и еще на тесном Петербургском кладбище, а не в церкви на просторе, как прилично порядочному человеку». Весной 1836 года, когда Пушкин ездил в Святые Горы хоронить мать, он купил подле могилы матери место для себя…

Среди столичных кладбищ были и привилегированные, были и попроще.

Наиболее заслуженных и знатных особ хоронили в Александро-Невской лавре. Этот большой монастырь, находившийся в самом конце Невского проспекта, начали строить еще при Петре I.

В Благовещенском соборе лавры был похоронен Суворов. Об этом гласит лаконичная надпись на бронзовой доске: «Здесь лежит Суворов». Так велел написать сам великий полководец. Под пышными надгробиями покоились военачальники, вельможи, царедворцы. Под сводами этой церкви были погребены и царевна Наталия Алексеевна — сестра Петра I, его малолетний сын царевич Петр Петрович, великая княгиня Наталия Алексеевна — первая жена великого князя Павла Петровича, великая княжна Ольга Павловна, грузинская царица Дария Георгиевна, дочери Александра I великие княжны Мария и Елизавета. Над их могилами стоял памятник, изображавший парящих над урнами двух ангелов с венцом и трубою в руках. Фигуры ангелов отлиты были из серебра.

На Лазаревском и Ново-Лазаревском (Тихвинском) кладбищах лавры хоронили известных писателей, художников, скульпторов, архитекторов, ученых. Здесь могилы М. В. Ломоносова, Д. И. Фонвизина, Н. М. Карамзина, Н. И. Гнедича, скульптора М. И. Козловского, архитекторов И. Е. Старова и А. Н. Воронихина. Впрочем, в лавре хоронили не только знатных и великих людей, но и тех, кто мог заплатить немалую цену за место в пышном некрополе. Среди величавых и строгих памятников, изваянных утонченными мастерами, попадались и произведения ремесленного резца, зачастую снабженные затейливыми и не вполне грамотными эпитафиями, вроде такой: «Здесь лежит, любезные дети мои! мать ваша, которая на память оставила вам последнее сие завещание, живите дружелюбно и имейте всегда между собою любовь, а есть ли которая из вас запомнит сие приказание, то прииди и взгляни на скрижаль сию, притом помните и то, что Ириной звали ее, в супружестве была за Петербургским купцом Васильем Крапивиным 19 лет и 44 дня, от роду имела 34 года 11 месяцев и 16 дней, к несказанной же моей и вашей печали разлучилась с вами, оставя мир вам и благословение 1777 года, Марта 30 дня, по полудни в 7 часов. Молите за меня Бога».

Привилегированным считалось и Волково кладбище. В. Бурьянов в 1838 году писал о нем как об очень хорошо убранном и устроенном. «Прогулка по кладбищу, устроенному в виде сада и цветника, с множеством превосходных памятников, не может не быть интересна».

На Смоленском кладбище хоронили небогатых купцов, лиц «среднего сословия», то есть мещан, людей «простого звания». Здесь была похоронена Арина Родионовна. Об этом имеется запись в «Ведомости города Санкт-Петербурга церкви Смоленския Божия матери, что на Васильевском острове при кладбище».

Еще скромнее было Большеохтинское кладбище, о котором упоминается в поэме «Домик в Коломне»:

Летом 1836 года, живя с семьей на даче на Каменном острове, Пушкин заходил на ближайшее, Благовещенское, кладбище.

Вид столичного кладбища — того пристанища, что было уготовано петербуржцам после смерти, — являл глазам поэта те же нелепые черты, которые отталкивали его и в петербургской жизни.

Во вступлении к «Медному всаднику» Пушкин писал:

Пушкин не случайно назвал Петербург военной столицей. Город просыпался под звуки барабанов. По торжественным случаям, а также при вскрытии Невы и при подъеме в ней воды, из Петропавловской крепости, из Адмиралтейства, из Галерной гавани усердно палили пушки.

В Петербурге к середине 1830-х годов было около 50 тысяч солдат и матросов, что составляло более десяти процентов населения. На улицах то и дело мелькали эполеты, кивера, султаны.

В это время в столице постоянно размещалось двенадцать пехотных и кавалерийских гвардейских полков, две гвардейские артиллерийские бригады, гвардейская конная артиллерия, Гвардейский экипаж, множество отдельных эскадронов, дивизионов, учебных частей, а также Военная академия, Артиллерийское и Инженерное училища, Школа гвардейских подпрапорщиков, сухопутные кадетские корпуса, Морской кадетский корпус, Дворянский полк, Школа кантонистов и многие другие военные учебные заведения.

В Петербурге находились, как уже сказано, Военное министерство и Морское министерство. Главным зданием Военного министерства стал приобретенный в казну дворец князя Лобанова-Ростовского на Исаакиевской площади. Морское располагалось через дорогу — в здании Адмиралтейства.

Для поддержания довольства и мощи самого многочисленного в Европе войска требовалась неусыпная забота. В середине 1830-х годов военным хозяйством и всей административной частью русской армии ведали девять министерских департаментов. Один из них — Генеральный штаб — занимался составлением полевых карт, топографическими и геодезическими съемками и прочими стратегическими рекогносцировками необозримых российских просторов. Начальствовал в этом деле генерал-квартирмейстер и генерал-лейтенант Ф. Ф. Шуберт. Под его руководством был снят, в частности, уникальный — самый подробный из всех существовавших — план Санкт-Петербурга. Другой департамент, Инспекторский, следил за комплектованием войск, определением, увольнением и производством (то есть переводом из чина в чин) офицеров и генералов. Этому департаменту был придан Фельдъегерский Его Императорского Величества корпус — военная курьерская служба. Артиллерийский департамент заботился о вооружении войск и крепостей. Ему были подведомственны все арсеналы, оружейные и пороховые заводы, а также петербургские Техническая и Коновальная школы. Инженерный департамент руководил всеми фортификационными и прочими военными строительными работами. Комиссариатский — распоряжался финансами, заготовлением «мундирных и амуничных вещей», устройством и содержанием госпиталей. Были еще Провиантский департамент, департамент Военных поселений, Медицинский и Аудиторский (ведавший военными судами и прокуратурой). Созданный в 1815 году Главный штаб Его Императорского Величества с 1832 года присоединен был к Военному министерству. Помещался он в правом крыле огромного здания на Дворцовой площади, в левом крыле которого располагался Генеральный штаб. Помимо военного министра к Главному штабу причислены были начальник императорской Военно-походной канцелярии, генерал-квартирмейстер, командующий императорской главной квартирою, комендант императорской главной квартиры, дежурный генерал, главный по армии медицинский инспектор, генерал-вагенмейстер, военно-походный шталмейстер, обер-священник, генералы, состоящие при особе и в свите Его Величества, а также генерал-адъютанты и флигель-адъютанты.

Морское министерство во многом сходствовало с сухопутным. Только названия некоторых его департаментов напоминали о флотской специфике: Гидрографический, Кораблестроительный, Корабельных лесов…

В 1837 году на Дворцовой площади, на месте экзерциргауза, началось строительство монументального Штаба гвардейского корпуса. Таким образом, царский дворец оказался со всех сторон окружен зданиями военного главнокомандования.

Монументы на центральных площадях столицы тоже напоминали о ратных подвигах. Петр I перед Михайловским замком был представлен в доспехах римского полководца. Александровская колонна славила победу в войне 1812 года. Остальные памятники воздвигли фельдмаршалам: Румянцеву-Задунайскому, Суворову-Рымникскому, Кутузову-Смоленскому и Барклаю-де-Толли.

Сразу после триумфального завершения войны с Наполеоном император Александр I, отнюдь не чуждый гражданственного и даже республиканского пафоса, решил создать небывалый памятник своим сотоварищам по оружию. Несколько залов царского дворца перестроили в грандиозную галерею, чтобы в ней разместить портреты русских генералов, командовавших войсками в годы Отечественной войны. Из Англии был выписан знаменитый портретист Д. Доу. В помощь себе он нанял двух петербургских живописцев — А. В. Полякова и В. А. Голике. Художники работали семь лет, и в конце 1826 года Военная галерея Зимнего дворца была открыта для обозрения.

Пушкин знал многих из тех, чьи портреты украшали Военную галерею.

Во всех частях военной столицы стояли казармы гвардейских полков. В самом центре города близ Зимнего дворца на Большой Миллионной — казармы Первого батальона Преображенского полка. На Марсовом поле — Павловского полка. У Исаакиевской площади — Конного полка и Конногвардейский манеж. На Кирочной улице близ Таврического сада — казармы двух батальонов Преображенского полка. В том же районе, на Воскресенском проспекте, — корпуса огромных казарм Кавалергардского полка и Кавалергардский манеж. В четвертом квартале Московской части, на Загородном проспекте и в «ротах», — Семеновского полка. На Литейной улице — Первой гвардейской артиллерийской бригады. У Семеновского моста на набережной Фонтанки — Московского полка. В районе Обводного канала — Егерского полка. На Петербургской стороне, вдоль набережных реки Карповки и Большой Невки, тянулись казармы Гренадерского полка. На 18-ой и 19-ой линиях Васильевского острова помещался Финляндский полк. На Выборгской стороне — Литовский полк. В Нарвской части — Измайловский полк, и за Шлиссельбургской заставой — Казачий полк. На Охте — Вторая гвардейская артиллерийская бригада. Казармы Гвардейского экипажа находились на Екатерингофском проспекте близ Никольского собора.

Гвардейские казармы обычно представляли собой целый комплекс зданий. Сюда входили солдатские корпуса, офицерский корпус, хозяйственные и служебные помещения, склады, госпиталь, полковая церковь. Часто здания казарм строились по проектам выдающихся архитекторов и становились украшением города, как Павловские или Конногвардейские.

Семеновский и Измайловский полки занимали такие обширные участки, что улицы здесь, как уже говорилось, называли «ротами». И вполне штатский петербуржец писал свой адрес так: «В Измайловском полку, в такой-то роте».

Полки, квартировавшие в центре города, проводили свои учения на Марсовом поле. Семеновский полк обучали на обширном Семеновском плацу. Войска, расположенные на Васильевском острове, совершали свои «экзерциции» на огромном Смоленском поле. «Как велико, как пространно это поле, — писал в 1838 году автор „Прогулки по Санкт-Петербургу“. — Здесь рота солдат Финляндского полка учится стрелять в цель; здесь толпа мальчиков пускает змей; а там барышник на беговых легких дрожках наезжает своего коня; а там пасется стадо; эти коровы вечером, отягченные молоком, придут к домовитым хозяйкам Васильевского острова…»

В 1814 году, уже через несколько дней после возвращения гвардии из заграничного похода, был отдан приказ по Гвардейскому корпусу об учениях по полкам. Собственно военной подготовкой занимались мало. Руководствовались мнением, что «война портит солдат». Как некогда при Павле, подлинную военную науку заменили муштра, «экзерциции» и «эволюции». «Шагистика вошла в полную свою силу», — вспоминает декабрист И. Д. Якушкин.

Каждодневно — кроме конца лета, когда солдаты уходили на «вольные работы» либо в отпуск, — происходили учения войск. То перед казармой на плацу, то в манежах, то на одном из городских полей. Зимою случалось, что одну роту какого-нибудь полка вели во дворец и учили в большой дворцовой зале под наблюдением самого императора.

Петербургский житель В. Н. Каразин, человек отнюдь не либеральных взглядов, занес в свои «Дневные записки»: «Вчера был у нас разговор о пристрастии государя к строям и учению войск. Кто-то (уже не помню) уверял, будто Его Величество в Царском Селе иногда по целому дню бьется над солдатом (одним, порознь), обучая лично, и так далее. Я не мог не улыбнуться…»

Каждодневные учения чередовались со смотрами. Смотры назначались регулярно — то одному полку, то сразу нескольким. На смотрах войска производили движения колоннами «дробных частей батальонов и рот», «походной колонной» и «к атаке». Строились в каре — против кавалерии и против пехоты. О плац-парадной выучке солдат можно судить по отзыву большого знатока «фрунтового дела» великого князя Константина Павловича. Побывав на смотре одного из гвардейских полков, он писал: «Необычайная тишина, осанка, верность и точность беспримерны, маршировка цельным фронтом и рядами удивительны, в перемене фронта взводы держали ногу и шли параллельно столь славно, что должно уподоблять движущимся стенам, и вообще, должно сказать, что не маршируют, но плывут, и словом, чересчур хорошо, и право, славные ребята и истинные чада российской лейб-гвардии». Когда же эти «истинные чада российской лейб-гвардии» после Березины, после изгнания Наполеона из России предстали на смотру перед великим князем в изорванных в непрерывных боях и походах мундирах, идущие без тонкостей плац-парадной маршировки, он негодующе воскликнул: «Эти люди умеют только драться!»

Дорого стоили солдатам фрунтовые красоты! Изнуряющая муштра была, пожалуй, опасней неприятеля.

Под Бородином Конногвардейский полк потерял 18 кирасир, а в мирном 1817 году из полка выбыло 66 унтер-офицеров и кирасир. Одни умерли от болезней, другие сами лишили себя жизни.

Случаи самоубийства солдат не были редкостью. Декабрист М. И. Муравьев-Апостол в своих воспоминаниях рассказывает: «Я шел… через Исаакиевский мост, видел, как солдат Гренадерского полка перелез через перила носовой части плашкоута, снял с себя кивер, амуницию, перекрестился и бросился в Неву. Когда он это снимал, я не понимал, что он делает. Мне не приходило в голову, что он собирается лишить себя жизни. Часто случалось, что солдат убивал первого встречного, предпочитая каторгу солдатской жизни».

В гвардию отбирали самых рослых, красивых и сильных солдат. Но, обреченные почти четверть века нести воинскую службу, они гибли от непосильного напряжения. То приходилось подолгу маршировать, неестественно вытягивая носки, то часами стоять неподвижно под дождем, ветром, на морозе. Идя на дежурство во дворец, гвардейцы даже зимой натягивали на голое тело мокрые лосины, чтобы сидели как влитые. Людей губили цинга, чахотка, лихорадка, наказания шпицрутенами. Губили унижения и издевательства — не в силах вынести их, солдаты топились и вешались. Потому-то так велика была убыль рядовых в гвардейских полках в мирные годы. Царь знал об этом, но ничего не менялось.

Даже самые рьяные приверженцы шагистики, включая самого императора, безусловно понимали, что умение безукоризненно совершать «эволюции», стоять по стойке «смирно», маршировать, выбрасывая ногу под определенным углом, и так прямо держать при этом корпус, чтобы полный стакан воды, поставленный на кивер, не расплескался, ни в какой степени не пригодится солдатам на поле сражения. Но, зная, что после поражения Наполеона безопасность русских границ обеспечена на много десятилетий вперед, Александр I думал о другом. Его пристрастие к муштре, так же как и подобное пристрастие его отца и младших братьев, вовсе не было причудой или манией. Оно было следствием деспотической системы власти, необходимости для самодержавного режима постоянно опираться на вымуштрованную военную силу.

Рабский навык слепого, бездумного, механического повиновения порою оборачивался против тех, кто его насаждал. П. А. Вяземский передает характерный анекдот: «На Каменном острову Александр Павлович заметил на дереве лимон необычной величины. Он приказал принести его к нему, как скоро он спадет с дерева. Разумеется, по излишнему усердию приставили к нему особый надзор, и наблюдение за лимоном перешло на долю и на ответственность дежурному офицеру при карауле. Нечего и говорить, что государь ничего не знал об устройстве этого обсервационного отряда. Наконец роковой час пробил: лимон свалился. Приносят его к дежурному офицеру. Это было далеко за полночь. Офицер, верный долгу и присяге своей, идет прямо в комнаты государя. Государь уже почивал в постели своей. Офицер приказывает камердинеру разбудить его. Офицера призывают в спальню. „Что случилось? — спрашивает государь, — не пожар ли?“ — „Нет, благодаря Богу о пожаре ничего не слыхать. А я принес вашему величеству лимон“. — „Какой лимон?“ — „Да тот, за которым ваше величество повелели иметь особое и строжайшее наблюдение“. Тут государь вспомнил и понял, в чем дело. Александр Павлович был отменно вежлив, но, вместе с тем, иногда очень нетерпелив и вспыльчив. Можно предположить, как он спросонья отблагодарил усердного офицера…»

Между тем основной обязанностью императорской гвардии в ту эпоху была именно «обсервационная» и сторожевая служба. Гвардии надлежало охранять — императорские фрукты, самого императора и его семейство, его министров, его резиденцию и столицу, охранять существующий порядок вещей. Гвардию готовили для несения полицейской, карательной службы и внутри страны, и за ее границами.

Раз в 7–10 дней каждый из расквартированных в Петербурге гвардейских полков «заступал в караул». Караульных постов было множество. Караулы назначали на главные гауптвахты в Зимнем дворце и в Петропавловской крепости, на Сенатскую площадь, в Аничков дворец, в Арсенал, в губернские присутственные места, в Ассигнационный банк, в Воспитательный дом, на Сенную площадь… Разводы караулов, за которыми наблюдало высшее начальство, происходили «с церемонией».

Главным, что требовалось от гвардии в целом и от каждого солдата в отдельности, было послушание. Беспрекословное, бездумное, совершенно механическое подчинение любому приказу. Того же требовали от офицеров. «Служба в гвардии стала для меня несносна», — писал И. Д. Якушкин.

Дерзкий критик самодержавия, лифляндский дворянин фон Бок в посланной Александру I записке утверждал: «Парад есть торжество ничтожества, — и всякий воин, перед которым пришлось потупить взор в день сражения, становится манекеном на параде, в то время как император кажется божеством, которое одно только думает и управляет…»

Парады устраивали по различным поводам — в день рождения императора и императрицы, на Крещение, в годовщину вступления русских войск в Париж, по случаю приезда иностранных монархов…

Бывали они грандиозны: на Марсовом поле или на Дворцовой площади выстраивали 20–30 тысяч солдат — пехоту, конницу и артиллерию. Придерживались определенного распорядка: сперва — торжественный молебен, затем — преклонение знамен, бой барабанов, «музыка всех полков и трубы кавалерии», церемониальный марш. И зимой солдаты маршировали на смотрах и парадах в одних мундирах. Если было более 10 градусов мороза, то к месту парада следовали в шинелях, а затем снимали их и складывали позади фронта.

Парады привлекали множество зрителей. Один из петербургских жителей писал: «Кто станет отрицать, что военные эволюции, как ни механическими нашей гражданской философии кажутся, пленительны; что это многолюдство, составляющее правильные фигуры, движущиеся, переменяющиеся одна в другую по одному мановению как бы волшебным образом, что эта приятная и блестящая пестрота среди единообразия занимает взор необыкновенно, как звук музыки и гром пушек — слух».

Шестого октября 1831 года на Марсовом поле по приказу Николая I был устроен грандиозный парад. «Смотр и вся церемония были прекрасны, — писал царь в Варшаву фельдмаршалу Паскевичу, — войска было 19 000 при 84 орудиях, погода прекрасная и вид чрезвычайный». Чтобы увековечить этот парад, Николай поручил художнику Г. Г. Чернецову изобразить его на полотне. Так родилась картина «Парад на Царицыном лугу», где кроме массы войск — конных и пеших — художник представил и «весь Петербург», целую портретную галерею — 223 человека. И все списаны с натуры. Среди прочих — писатели: Крылов, Жуковский, Гнедич, Пушкин. На подготовительном карандашном рисунке Чернецов сделал надпись: «Александр Сергеевич Пушкин. Рисовано с натуры 1832 года, апреля 15-го. Ростом 2 арш. 5 верш. с половиной» (то есть 166,5 сантиметра).

Для Пушкина парады были не только великолепным зрелищем, но прежде всего напоминанием о военной славе России:

Но с тех пор как ему пожаловали унизительное для него звание камер-юнкера, Пушкин избегал посещать парады, он не хотел появляться на людях в придворном мундире среди своих «собратьев» — камер-юнкеров. По этой причине за пять дней до торжественного открытия Александровской колонны поэт уехал из Петербурга.

Огромный парад по случаю открытия Александровской колонны состоялся 30 августа 1834 года на Дворцовой площади. В нем участвовало стотысячное войско. Мимо колонны за дворцовыми гренадерами прошли воспитанники военно-учебных заведений, за ними пехота в сомкнутых колоннах, пешая артиллерия, кавалерия в эскадронных колоннах, конная артиллерия, пионерный эскадрон. В параде участвовали и войска Пруссии — союзницы России в войне с Наполеоном. Парад начался в одиннадцать часов утра, а кончился в четвертом часу дня.

Однако площадям и плацам Петербурга суждено было стать не только местом смотров и парадов гвардейских полков, но и местом их восстаний…

На политической арене Европы после падения Наполеона ведущая роль досталась двум державам — России и Англии. Влияние Англии на мировые дела определялось ее преобладанием на морях, ее экономической мощью. Влияние России зависело прежде всего от ее сухопутных военных сил. Все понимали, что именно русские войска нанесли решающее поражение «великой армии», и поэтому европейские монархи вынуждены были признавать главенство Александра I.

И после войны русский царь всеми силами старался сохранить за собой положение вершителя судеб Европы. Он был инициатором Священного союза. Это соглашение монархов имело целью не только поддержание международного, но и гражданского мира, борьбу с революциями. Александр I играл главную роль на «конгрессе государей» в Троппау и Лайбахе, где было принято решение выступить в защиту неаполитанского короля Фердинанда IV, которого народ принудил дать стране конституцию. В Италию послали австрийские войска, и в помощь им Александр готов был отрядить русский корпус. Царь стал главным действующим лицом и на конгрессе в Вероне, где монархи договорились об интервенции в революционную Испанию…

Но основные интересы европейских держав отнюдь не всегда совпадали. Глава Священного союза, как, впрочем, и его партнеры, стремился не столько помочь другим, сколько упрочить свое собственное влияние и славу. Петербург стал центром, где пересекались интересы всех европейских — да и не только европейских — государств.

С петровских времен внешней политикой России управляла Коллегия иностранных дел. Список ее чиновников был непомерно длинен. Дело в том, что именитые русские дворяне, тем более столичные аристократы, почитали для себя зазорным смолоду идти в гражданскую службу — дворянину приличествовало носить военный мундир. Исключением была лишь дипломатическая карьера. И молодые люди «хороших фамилий», те, что не могли или не хотели служить в гвардии, поступали в Коллегию. Множество чиновников здесь лишь числилось, не имея ни жалования, ни надежды на завидные чины. «Похлопочи, чтобы тебя перевели, — советовал вельможа князь П. В. Лопухин молодому дипломату, своему знакомцу, — …а то в Коллегии столько вас, что ни до чего не добьешься». Среди состоявших при Коллегии, но не служивших были, впрочем, и люди чиновные — действительные и даже тайные советники. Все они именовались «состоящими при разных должностях».

В разряд не служивших чиновников попал после Лицея и восемнадцатилетний Пушкин, числившийся в Коллегии переводчиком. Занятия «по части иностранных дел» (как иронически писал он о дипломатической карьере в эпиграмме «На Александра I») привлекали поэта так же мало, как и любые другие чиновничьи занятия. Фиктивная служба его вполне устраивала. В Коллегию были приняты еще несколько выпускников Царскосельского лицея. Некоторые из них получили назначения на низшие должности в русские дипломатические миссии за границей. Александр Горчаков уехал в Лондон, Сергей Ломоносов — в Вашингтон…

После отставки канцлера Н. П. Румянцева в 1814 году Александр I поставил во главе иностранного ведомства двух статс-секретарей, которые дважды в неделю являлись к нему для доклада по делам Коллегии.

Первый статс-секретарь, Карл Нессельроде, был всего лишь очень исполнительным и деятельным чиновником. Второй, Иоанн Каподистрия, отличался светлым умом, просвещенными понятиями и образованностью.

Не сходствовали и пути того и другого к вершинам русского и европейского политического Олимпа.

Нессельроде по происхождению был немецкий аристократ. Дед его занимал должность конференц-министра курфюрста Пфальцского. Отец служил поочередно Австрии, Голландии, Франции и Пруссии. В 1778 году он был приглашен Екатериной II на русскую службу, получил звание действительного камергера и был послан полномочным министром в Лиссабон. Здесь у графа Максимилиана Юлия Вильгельма Франца Нессельроде и родился сын Карл Роберт, которого по-русски звали Карлом Васильевичем. Крещен он был по англиканскому обряду за неимением в португальской столице другой протестантской церкви. А первоначальное образование получил в берлинской гимназии. Семнадцати лет начал службу мичманом на русском Балтийском флоте. Вскоре, однако, был приближен ко двору. В 1801 году царь Александр I, по прошению молодого Нессельроде, определил его сверх штата в русскую берлинскую миссию. Шесть лет спустя он был назначен советником посольства в Париже. И вот тут и начался резкий взлет нессельродовской карьеры. По совету тогдашнего царского любимца Сперанского графу поручена была секретная миссия — он стал тайным посредником между Александром I и наполеоновским министром иностранных дел Талейраном, который за сходную цену охотно продавал своего повелителя. Нессельроде посылал зашифрованные донесения в Экспедицию дешифровки депеш Иностранной коллегии в Петербург, а оттуда его сообщения поступали прямо в царский кабинет, минуя даже и канцлера. Примечательно, что, помимо того, Нессельроде втайне от императора имел переписку со Сперанским. Царь высоко оценил пронырство своего агента. По возвращении в Петербург граф стал статс-секретарем по иностранным делам, а вскоре затем и управляющим делами министерства.

Политический курс Александра I определялся постоянным стремлением одновременно идти в двух противоположных направлениях: он равно поддерживал и легитимистов, и либералов. Потому наряду с Нессельроде императору понадобился Каподистрия.

Тоже аристократ и граф, Каподистрия учился в Падуанском университете, потом вернулся на родной остров Корфу и в 1803 году стал министром иностранных дел Республики Ионических островов, основанной адмиралом Ушаковым после побед над турками в Архипелаге. В 1806 году Каподистрия был назначен послом Республики при петербургском дворе, но не успел отправиться к месту службы — началась новая русско-турецкая война. По Тильзитскому соглашению 1807 года Россия уступала Франции протекторат над Ионическими островами. Отклонив предложение французов участвовать в их администрации, Каподистрия уехал на берега Невы. В 1809 году он был причислен к Коллегии иностранных дел в чине статского советника. Через два года его посылают секретарем русской миссии в Вену. Здесь он основал Гетерию филомуз — Союз греческих патриотов. Вскоре после этого Каподистрия взялся заведовать дипломатическими сношениями главнокомандующего русской Дунайской армией. После соединения ее с большой армией осенью 1812 года Каподистрия продолжал прежнюю деятельность при фельдмаршале Барклае-де-Толли. Во время заграничного похода блестящий ум и благородные принципы Каподистрии понравились царю, который приблизил его к себе. В 1816 году Каподистрия был назначен статс-секретарем.

Иностранные дипломаты, приезжавшие в Петербург, первым делом являлись к статс-секретарю Нессельроде, жившему в 1820-х годах в Караванной улице, в доме Гурьевой, в 30-х — на Дворцовой площади, в здании министерства. Пробыв некоторое время в русской столице, они обыкновенно старались завязать знакомство и со статс-секретарем Каподистрией, которого царь поселил в бывших покоях государственного канцлера Румянцева на Дворцовой площади. «Господин Нессельроде, — сообщал в Париж французский поверенный в делах, — обычно связан с дипломатическим корпусом и ведет официальные беседы, но ничего сегодня не делается без господина Каподистрии, у которого тайком получают частную аудиенцию». Многие из русских посланников, отправляя официальные донесения Нессельроде, поддерживали частную переписку с Каподистрией.

Каподистрия вел в Петербурге жизнь довольно уединенную. Ближайшими его друзьями были несколько живших в русской столице греков. Кроме того, он водился с петербургскими литераторами. Еще в начале 1810-х годов Каподистрия познакомился в Молдавии с писателем и историком, издателем журнала «Отечественные записки» Павлом Свиньиным. В Петербурге он встречался с И. И. Дмитриевым, В. А. Жуковским, А. И. Тургеневым, дружески сошелся с Н. М. Карамзиным. По просьбе Тургенева Каподистрия помог определить поэта К. Н. Батюшкова на службу в русскую миссию в Неаполе. Члены дружеского литературного общества «Арзамас», в которое входил и юный Пушкин, избрали Каподистрию почетным членом общества (или, как это называлось по-арзамасски, «почетным гусем») наряду с И. И. Дмитриевым и Н. М. Карамзиным. Автор «Истории государства Российского» называл Каподистрию «умнейшим человеком петербургского двора».

Когда в 1820 году Карамзин попросил Каподистрию заступиться за Пушкина, которому грозила ссылка в Сибирь, статс-секретарь принял близкое участие в судьбе двадцатилетнего поэта. Вероятно, именно Каподистрия предложил Александру I придать высылке Пушкина из Петербурга вид перевода на службу в Екатеринослав, в канцелярию главного попечителя иностранных колонистов Южной России генерал-лейтенанта И. Н. Инзова. В то время когда решалась судьба Пушкина, состоялось назначение Инзова наместником Бессарабии. Управление этой провинцией находилось в непосредственном ведении Каподистрии. В письме Инзову граф дал на диво умную и благожелательную характеристику Пушкину, он просил генерала принять крамольного поэта под свое благосклонное покровительство. «Исполненный горестей в продолжение всего своего детства, — писал Каподистрия, — молодой Пушкин оставил родительский дом, не испытывая сожаления. Лишенный сыновней привязанности, он мог иметь лишь одно чувство — страстное желание независимости. Этот ученик уже рано проявил гениальность необыкновенную… Его ум вызывал удивление, но характер его, кажется, ускользнул от взора наставников. Он вступил в свет, сильный пламенным воображением, но слабый полным отсутствием тех внутренних чувств, которые служат заменою принципов, пока опыт не успеет дать нам истинного воспитания. Нет той крайности, в которую бы не впадал этот несчастный молодой человек, — как нет и того совершенства, которого не мог бы он достигнуть высоким превосходством своих дарований… Карамзин и Жуковский, осведомившись об опасностях, которым подвергся молодой поэт, поспешили предложить ему свои советы, привели его к признанию своих заблуждений и к тому, что он дал торжественное обещание отречься от них навсегда. Удалив Пушкина на некоторое время из Петербурга, доставив ему занятия и окружив его добрыми примерами, можно сделать из него прекрасного слугу государства или, по крайней мере, первоклассного писателя…»

Каподистрия назначил ссылаемого Пушкина министерским курьером — причем курьер повез Инзову депешу, в которой генералу предлагался высокий пост наместника Бессарабии. Вернувшись вечером 4 мая 1820 года из Царского Села, где он вместе с Нессельроде был на докладе у царя, Каподистрия утром 5 мая пишет записку директору хозяйственного департамента Коллегии В. А. Поленову: «Император приказал вчера, чтобы Коллегия выдала г-ну Пушкину, переводчику, тысячу рублей на дорожные расходы. Я прошу Вас, дорогой Поленов, сделать так, чтобы этот молодой человек смог получить эти деньги сегодня, с тем чтобы ему выехать завтра рано утром. Я хочу поручить ему срочную депешу для г-на генерала Инзова».

Человек умеренных взглядов, Каподистрия при этом был решительным противником «австрийской системы» вооруженной контрреволюции, к которой с 1820 года все более склонялся Александр I. Свое несогласие с политикой царя Каподистрия смело высказывал на конгрессах Священного союза. Никогда не перечивший царям Нессельроде злорадно сообщал жене из Лайбаха: «Доверие к „восьмому мудрецу“ значительно уменьшилось, и расположение к нему уже не прежнее… Каподистрия сам вызвал перемену настойчивостью и неосторожностью, с которыми он выражал мнения, по совести, ошибочные».

Революционные события в Испании и в Италии, начавшееся восстание греков против турецкого господства занимали, конечно, не только дипломатов. Известно, что Пушкин мечтал отправиться в Грецию и, подобно Байрону, сражаться за свободу эллинов. «Уведомляю тебя о происшествиях, которые будут иметь следствия, важные не только для нашего края, но и для всей Европы, — писал Пушкин одному из друзей в начале 1821 года. — Греция восстала и провозгласила свою свободу… Важный вопрос: что станет делать Россия… Перейдем ли мы за Дунай союзниками греков и врагами их врагов?»

Отношение к греческому восстанию на некоторое время стало центральной проблемой русской внешней политики. Именно греческие дела окончательно развели царя и графа Каподистрию. Надо сказать, что Каподистрия пытался удержать соотечественников от восстания, опасаясь неудачи. Но когда восстание все-таки началось, он счел, что Александр I обязан выступить в защиту греков. Царь, однако, не склонен был поддерживать бунтовщиков — даже когда речь шла об освобождении единоверцев от чужеземного господства. Весною 1822 года отставка Каподистрии была решена. Несколько лет граф провел в Италии. В 1827 году, в разгар войны за независимость, его избрали первым президентом Греческой республики…

А во главе российского иностранного ведомства остался один Нессельроде. При Николае I ведомство иностранных дел было реорганизовано. Нессельроде стал именоваться вице-канцлером. Оставался он в этом звании до 1856 года.

Вице-канцлер, управлявший министерством, имел собственную канцелярию: при нем состояли три советника и пять «чиновников особых поручений». Текущие дела вели четыре департамента. Департамент внешних сношений имел три экспедиции и литографию для изготовления дипломов и грамот. Азиатский департамент включал в себя два отделения и семь драгоманов (переводчиков). В его ведении находились Оренбургская и Троицкосавская (в городе Кяхте, на границе с Китаем) пограничные комиссии. Департамент хозяйственных и счетных дел подразделен был на два отделения. Департамент церемониальных дел состоял из обер-церемониймейстера и семи церемониймейстеров.

В ведении министерства находились также архивы: Государственный, Главный Санкт-Петербургский и Главный Московский.

Министерство должно было следить за «торговыми и прочими делами» русских подданных в других странах, наблюдать за «азиатцами» в империи, хранить государственные акты, конвенции, трактаты и все договоры, заключенные с другими державами. Но главной его задачей было, разумеется, проведение внешней политики посредством постоянных дипломатических сношений с иностранными правительствами — и через русские заграничные миссии, и через иностранные представительства в Петербурге.

Уже в начале XIX века Петербург получал регулярные дипломатические донесения из Европы, Азии и Америки. Конечно, самые тесные связи существовали у Петербурга с европейскими правительствами. Но интересы России пересекались также с интересами Турции, Персии, Китая. С первыми двумя странами Россия в начале XIX века неоднократно воевала, а потом вела дипломатические переговоры и заключала соглашения. В Тегеране и Стамбуле Россия имела своих послов. Время от времени русское правительство посылало миссии в китайскую столицу.

Известно, что в 1829 году Пушкин безуспешно просил Николая I причислить его к русскому посольству, отправлявшемуся в Китай. С этой миссией в Пекин направлялись знакомые Пушкина — известный востоковед-синолог Н. Я. Бичурин (в монашестве отец Иакинф) и дипломат, ученый-изобретатель П. Л. Шиллинг.

В 1810-х годах в поле зрения русского дипломатического ведомства попали даже острова Океании. В 1817 году в Петербурге было получено сообщение, что владетель двух островов Гавайского архипелага — король Каумуалии — желает принять русское подданство. В обмен на это русский эмиссар доктор Шеффер предложил вождю военную помощь в междоусобной борьбе на Гавайях. Вопрос о присоединении к России двух Гавайских — или, как тогда говорили, Сандвичевых — островов долгое время обсуждался и взвешивался Александром I, Нессельроде, русским послом в Лондоне князем Ливеном. В начале 1818 года в связи со слухами, будто один из Сандвичевых островов занят русскими, журнал «Сын отечества» напечатал подробную записку о Сандвичевых островах историка и географа В. Н. Берха (который также занимался историей Петербурга и имя которого упоминается в пушкинских примечаниях к «Медному всаднику»). В конце концов, решено было ограничиться всемилостивейшим пожалованием королю Каумуалии золотой медали с надписью: «Владетелю Сандвичевых островов Томари в знак дружбы его к россиянам», которую положено было вручить именем русского царя с Анненской лентой для ношения на шее. Кроме того, островному владетелю были назначены подарки — кортик и «кармазинный плащ с золотыми кистями и газом», то есть плащ из ярко-алого сукна на шелковой подкладке. Принять короля Каумуалии под свою высокую руку русский царь не решился. Дело в том, что присоединение островов, лежащих на важных торговых путях, неминуемо повлекло бы за собой серьезные осложнения в отношениях с Англией и Соединенными Штатами.

Русско-английские отношения после Венского конгресса становились все более прохладными. В то же время все большее сближение происходило между Россией и Соединенными Штатами. Когда в 1817 году в Петербург прибыл американский посланник Уильям Пинкни, Александр I принял его чрезвычайно дружественно и говорил ему о «поразительном сходстве между двумя странами». Американский посланник в донесении из Петербурга объяснял это расположение самодержавного императора к республиканским Соединенным Штатам следующим образом: «Мне удалось обнаружить, что между Россией и Англией существует сильное соперничество… В таких условиях растущее значение Соединенных Штатов как морской державы, естественно, привлекает внимание всех и особенно России, которая полагает, что они в недалеком будущем станут соперником Англии». Некоторое время спустя о том же самом писал в своих инструкциях русскому послу в Вашингтоне вице-канцлер Нессельроде и добавлял: «Между Россией и Соединенными Штатами существует союз, который мы считаем важным развивать».

По предложению Соединенных Штатов на третейский суд Александра I было передано толкование первой статьи Гентского договора. Русский царь истолковал статью в пользу американских плантаторов. А когда в 1819 году из-за отказа Испании ратифицировать договор с Соединенными Штатами об уступке Флориды возникла опасность войны между двумя странами, в это дело активно вмешался Александр I. Русский посол в Мадриде П. Д. Татищев пытался уговорить испанского короля не противиться требованиям американцев. В то же время посланник в Вашингтоне П. И. Полетика удерживал Соединенные Штаты от решительных действий.

П. И. Полетика был знакомцем Пушкина и приятелем Жуковского, членом «Арзамаса», где он имел прозвище «Очарованный челнок» — верно, потому, что долгое время обретался вдали от родных берегов.

Весной 1820 года в послании Конгрессу президент Монро заявил о желании Соединенных Штатов урегулировать спор с Испанией в соответствии с пожеланиями русского императора. В свою очередь Александр I в беседе с американским посланником в Петербурге сказал, что его тронула манера, в которой президент упомянул о нем в своем послании Конгрессу. В 1824 году в доме графини Гурьевой в Караванной улице, где жил Нессельроде, проходила дипломатическая конференция, в ходе которой был заключен договор о разграничении владений России и Соединенных Штатов на севере Американского континента. В 1832 году между Россией и Соединенными Штатами был заключен торговый договор, в то время как ни с какой другой державой (кроме непосредственных соседей — Пруссии и Швеции) Россия подобных соглашений не имела.

Из европейских держав к концу 1820-х годов Россия сближается с Пруссией и Францией. Берлинский двор находился в наиболее тесных отношениях с петербургским двором — Николай I был женат на прусской принцессе. Русский император часто ездил в Берлин, а члены прусской королевской семьи посещали Петербург. Также чрезвычайно благоволил Николай I к Бурбонам. Когда Карл X послал экспедиционный корпус для завоевания Алжира, Николай I приказал на основании российского опыта, приобретенного на Кавказе, составить специальную записку о способах ведения войны в «восточных странах» и о гигиенических мерах, которые надлежит принимать в этих «нездоровых землях». Записка была передана французскому правительству.

Дружественные отношения существовали также между Петербургом и Мадридом. Своей ролью в подготовке интервенции Священного союза в революционную Испанию Александр I снискал признательность короля Фердинанда VII. Русского посла в Мадриде П. Д. Татищева считали весьма влиятельным человеком при испанском дворе. Свое влияние на Фердинанда VII Петербург стремился использовать для урегулирования отношений Испании и ее бывших колоний в Южной Америке.

Таким образом, в пушкинское время русская дипломатическая активность простиралась от Гавайских островов на востоке до Аргентины и Перу на западе.

К концу 1830-х годов в Петербурге было более двадцати постоянных иностранных представительств. Крупные страны, такие как Франция, Англия, Австрия, Испания, Пруссия, Соединенные Штаты, Дания, Швеция, Королевство Обеих Сицилий (или Неаполитанское королевство), были представлены не только послами или посланниками, но и консулами разных рангов — генеральными, просто консулами, вице-консулами. Страны поменьше или не имевшие в России значительных интересов — Швейцария, Бразилия, герцогство Макленбург-Шверинское, Ольденбургское, вольные города Ганновер, Гамбург, Бремен, Франкфурт-на-Майне, — присылали в Петербург только консулов.

Лишь две миссии имели в Петербурге собственные дома: французское посольство владело особняком на Дворцовой набережной близ Зимнего дворца, прусское посольство — на Гагаринской улице. Некоторые послы покупали в Петербурге дома.

Но большинство дипломатов арендовали дома или обширные квартиры. Так, в 1830-х годах в особняке Салтыкова на Дворцовой набережной жил австрийский посланник, в доме Всеволожского на Английской набережной — английский посол, в доме Ефимова на Сергиевской улице — греческий чрезвычайный посланник, на набережной Фонтанки — датский посланник, в доме Остермана-Толстого на Английской набережной — чрезвычайный посланник Королевства Обеих Сицилий, в доме Таля на Большой Морской улице (затем в доме Голицыной на Невском проспекте) — нидерландский посланник, в доме Раля на Дворцовой набережной — португальский посланник, в доме Ожаровского на Дворцовой набережной — шведский поверенный в делах.

Появление иностранного представителя в Петербурге обставляли сравнительно просто или, напротив, весьма пышно — в зависимости от ранга посла, характера его миссии и других обстоятельств.

Когда в августе 1830 года в Кронштадт прибыл американский посланник Бьюкенен, он провел первую ночь на корабле, а поутру его приветствовали начальник порта и комендант Кронштадтской крепости адмирал Рожков. Под гром орудийного салюта Бьюкенен пересел на пироскаф, который доставил его в Петербург. В порту посланника встречал американский консул. Посланник известил о своем прибытии исполнявшего в отсутствие Нессельроде обязанности главы Министерства иностранных дел князя Ливена и попросил назначить время для встречи. Во время беседы с Ливеном американский дипломат узнал, когда он будет представлен императору. Беседа с царем была весьма дружественной, но краткой и деловой. Некоторое время спустя Бьюкенен писал сестре в Америку: «Мои домашние условия весьма комфортабельны. Я занял очень хороший дом на берегу Невы с прекрасным видом на эту величественную реку и корабли, входящие в изумительный и роскошный город… Летом здесь много капитанов американских кораблей и лиц, сопровождающих грузы».

По-иному выглядели встреча и пребывание в Петербурге посла персидского шаха Аббаса принца Хозрев-Мирзы, который явился в русскую столицу в августе 1829 года. Младший сын шаха приехал в Петербург, чтобы принести извинение за совершенное тегеранской толпою убийство русского посла А. С. Грибоедова. Хозрев-Мирза привез императору в виде выкупа огромный алмаз. Николай стремился сохранить дружественные отношения с Персией. Гибель Грибоедова его особенно не волновала. И принц был принят с почестями, подобающими особе царской крови. «Его высочество принц Хозрев-Мирза, — сообщала „Северная пчела“, — прибыл в здешнюю столицу водою, 4-го августа, и около 8 часов по полудни вышел на берег у Таврического дворца, приготовленного для его принятия». Принца приветствовали обер-гофмаршал двора и генерал-губернатор. Несколько дней спустя ему была назначена публичная аудиенция у императора. В 10 часов утра из Таврического дворца в Зимний двинулась пышная процессия, напоминавшая шествие из балетной феерии. Впереди — дивизион Конной гвардии, следом — унтер-шталмейстер императорского двора верхом и два берейтора, за ними — двенадцать дворцовых верховых лошадей в «богатом уборе». Далее следовала придворная карета, в которой приехал за принцем граф Сухтелен, четыре дворцовые кареты, где сидели персидские чиновники, затем — шесть дворцовых конюхов верхом, четыре скорохода, два камер-лакея и двадцать четыре лакея — все в ярких одеждах. Наконец, за лакеями следовала дворцовая карета цугом. В ней сидели принц и граф Сухтелен. Рядом с каретой ехали два камер-пажа и четыре кавалергардских и конногвардейских офицера. Шествие заключал дивизион кавалергардов.

Посол по прибытии во дворец был встречен высшими чинами двора. В «камере ожидания» ему было поднесено угощение — кофе, десерт и шербет. Пригласив посла следовать за собой, обер-камергер открыл шествие через Георгиевскую залу к царскому трону. Император и императрица, как того требовал церемониал, стояли на предпоследней ступени трона. Наследник престола и императорская фамилия расположились по правую руку от них. «В приличном расстоянии» от императора стояли министр двора, вице-канцлер и дежурный генерал-адъютант. Далее располагались члены Государственного Совета и Сената, генералы, штаб- и обер-офицеры гвардии, дипломатический корпус и чиновники первых четырех классов. Чиновники пятого класса, купечество и прочие приглашенные находились в соседних залах.

Посол в сопровождении своих придворных и чиновников приблизился к трону, неся верительную грамоту. Сделав три поклона, посол произнес речь на персидском языке. Тут же чиновник Министерства иностранных дел прочел перевод. Император затем принял от посла грамоту и передал ее вице-канцлеру, а тот, положив грамоту на специально приготовленный стол, отвечал послу от имени императора на французском языке. Переводчик посла прочел речь Нессельроде по-персидски. По окончании официальной части аудиенции Николай I пригласил посла в соседнюю залу, где они беседовали с глазу на глаз через переводчика. Завершился прием представлением посла императрице. После аудиенции процессия с принцем прежним порядком двинулась из Зимнего дворца в Таврический.

Принц Хозрев-Мирза гостил в Петербурге несколько недель и участвовал в придворных развлечениях. «Вчера, в воскресенье, — извещала читателей „Северная пчела“, — принц Хозрев-Мирза был в большом концерте, данном на Каменноостровском театре. Первые артисты (гг. Бем, Бендеры, Този, г-жа Мелас, Бертран и пр.) участвовали в оном. Казалось, что более всего восхищен он был пением госпожи Мелас». Шутники уверяли, что на одном балу принц высказал желание купить несколько петербургских дам для своего гарема.

Пышный прием, оказанный персидскому принцу, долго помнили в Петербурге. Гоголь иронически упомянул о пребывании в столице Хозрев-Мирзы в повести «Нос», которую впервые напечатал Пушкин в «Современнике» в 1836 году.

Не столь красочными, но также весьма торжественными бывали в Петербурге приемы в честь европейских монархов и их родственников.

Что касается постоянно аккредитованных в Петербурге дипломатов, они очень деятельно участвовали в придворной жизни. Летом посланников нередко приглашали в загородные царские резиденции. В Павловске их принимала вдовствующая императрица Мария Федоровна — угощала, возила на прогулки в открытых экипажах, вела с ними беседы. Николай I ежегодно устраивал роскошные летние праздники в Петергофе, Царском Селе и Гатчине: по утрам высшее общество и дипломаты наблюдали парады и маневры войск, а вечерами присутствовали на придворных балах и концертах. Французский поверенный в делах барон Бургоэн вспоминал о небывало блестящих праздниках 1830 года в Петергофе, где присутствовали принц Вильгельм Прусский, будущий король, и шведский наследник престола принц Оскар. Бургоэн пишет и о пышных балах зимой 1829/30 года по случаю заключения Адрианопольского мира. «Самый замечательный из них был бал при дворе, в котором явились боги и богини Олимпа, одни в богатых и изящных костюмах, другие в комическом одеянии. Русские и французские стихи были читаны или петы этими аллегорическими лицами».

Примечательны среди стихов те, что прочел И. А. Крылов, приглашенный на бал в костюме музы комедии — Талии, а также шесть строк, что прочитала Е. Ф. Тизенгаузен, внучка Кутузова, одетая в костюм Циклопа. Стихотворную речь Циклопа сочинил для нее Пушкин:

Время от времени в Зимнем дворце устраивались утренние приемы для дипломатического корпуса. Дипломатов выстраивали в шеренгу, как солдат, и император, следуя вдоль ряда, здоровался и беседовал то с одним, то с другим. Порою Николай приглашал с собой дипломатов в инспекционные поездки. То он отправлялся осматривать Кронштадтскую крепость вместе с английским поверенным в делах, чтобы продемонстрировать представителю Лондона морскую мощь России. То, уезжая в Новгородские военные поселения, брал с собой французского дипломата, дабы похвастаться порядками, заведенными графом Аракчеевым.

Многие иностранные представители побывали в 1828 году на театре русско-турецкой войны — кто в качестве наблюдателя, а кто и волонтером — французский посол герцог де Мортемар, австрийский посланник принц Гессен-Гомбургский, советник прусского посольства генерал Ностиц и другие.

Большинство иностранных дипломатов стремилось к сближению с русским двором и высшим обществом. Такое сближение было существенным для успеха дипломатической деятельности в любой столице, а в Петербурге — особенно. «Петербургское общество, — писал французский дипломат, служивший в России в конце 1820-х — начале 1830-х годов, — всегда очень сдержанное в своих речах относительно вопросов внутренней русской политики, выражалось часто с некоторой свободою о делах других государств. При таких отзывах, особенно по делам Франции, можно было отличить оттенки партий…» В России не было ни парламентской, ни газетной полемики, в которой высказывали бы свои взгляды представители различных общественных сил. Получить информацию о том, что действительно происходит в стране, о настроениях в обществе и в правительстве, иностранный дипломат мог только в столичных гостиных. Иностранные послы были постоянными посетителями гостиных вице-канцлера Нессельроде, председателя Государственного Совета Кочубея, петербургского почт-директора Булгакова.

Многие иностранные дипломаты устраивали у себя приемы, вечера и балы, на которых собирался петербургский высший свет. В 1830-х годах одним из самых примечательных был салон австрийского посла Фикельмона. Его жена Дарья Федоровна приходилась внучкой Кутузову. В доме посла жила и мать Дарьи Федоровны, дочь Кутузова — Елизавета Михайловна Хитрово. О собраниях, хозяйкой которых по утрам бывала Е. М. Хитрово, а вечерами — ее дочь, поэт П. А. Вяземский впоследствии вспоминал: «Утра ее (впрочем, продолжавшиеся от часу до четырех пополудни) и вечера дочери ее, графини Фикельмон, неизгладимо врезаны в памяти тех, которые имели счастье в них участвовать. Вся животрепещущая жизнь европейская и русская, политическая, литературная и общественная, имела верные отголоски в этих двух родственных салонах. Не нужно было читать газеты: в салонах этих можно было запастись сведениями о всех вопросах дня».

Частым гостем в доме Фикельмонов и Хитрово был Пушкин. В январе 1831 года поэт писал Е. М. Хитрово из Москвы: «Ваши письма — единственный луч, проникающий ко мне из Европы». Обсуждая в следующем письме к ней европейские дела, Пушкин замечал: «Итак, г-н Мортемар в Петербурге, и в вашем обществе одним приятным и историческим лицом стало больше. Как мне не терпится очутиться среди вас…» Пристально следя за развитием международной ситуации, грозившей новой войной с Францией, Пушкин в это время особенно интересовался политическими новостями из Парижа. Летом 1831 года поэт отозвался на европейские события стихотворениями «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина».

Размышляя о судьбах России, изучая ее историю, Пушкин много занимался прошлым русской дипломатии. Вместе с тем он взглядом историка оценивал современную ему внешнюю политику страны. Составить достаточно полное представление о ней Пушкину помогало знакомство со многими русскими и иностранными дипломатами. В ноябре 1833 года поэт, например, записывает в дневник свой «любопытный разговор» с английским посланником Блаем, с которым они вместе рассматривали карту России. Пушкин был хорошо знаком и с французским послом в Петербурге Варантом, сменившим Мортемара. Будучи литератором, Барант интересовался состоянием авторского права в России. Сохранилось письмо к нему Пушкина на эту тему.

Зловещую роль в великосветской интриге против Пушкина сыграл нидерландский посланник в Петербурге барон Геккерн. По отзыву современника, это был человек, «которому все средства казались позволительны для достижения своей цели, известный всему Петербургу злым языком, перессоривший уже многих, презираемый теми, которые его проникли». Скандальная роль Геккерна в дуэльной истории Пушкина заставила Николая I выслать нидерландского посла из Петербурга.

В общественной жизни России Пушкин играл столь существенную роль, что известие о его смерти стало предметом обширной дипломатической переписки.

«Смерть Пушкина представляется здесь как несравнимая потеря страны, как общественное бедствие… — писал своему правительству прусский посланник. — Думаю, что со времени смерти Пушкина и до перенесения его праха в церковь в его доме перебывало до 50 000 лиц всех состояний, многие корпорации просили о разрешении нести останки умершего».

Во вступлении к «Медному всаднику» Пушкин передал надежды основателя Петербурга на будущее новой столицы как центра торговых связей России с Европой и всем миром.

К началу второго столетия существования северной столицы эти надежды уже вполне оправдались. Петербург стал важнейшим торговым центром всей империи, крупнейшим портом, принимавшим большую часть приходивших в Россию купеческих кораблей.

Корабли приходили из Германии, Англии, Франции, Дании, Голландии, Швеции, портов Америки и Африки — до двух тысяч в год. Как сообщала газета «Северная почта» 18 июня 1815 года, только «с 23 мая по сие число прибыло к здешнему порту 327 купеческих судов, в том числе российских 16, английских 182, прусских 22, шведских 19, норвежских 7, датских 17, португальских 5, голландских 5, гамбургских 1, любекских 8, ростокских 14, мекленбургских 18, ольденбургских 3, бременских 3 и американских 7. Из сих судов 198 прибыли с балластом, а прочие с разным товаром, как-то: с вином, устрицами, сельдями, плодами, буковым деревом и проч.».

Общий оборот Петербургского порта составлял более половины всего внешнеторгового оборота России, хотя годовая продолжительность его работы не превышала 210 дней (остальное время он был скован льдом).

Вывозили через столичный порт все, что издавна составляло предметы русского экспорта, — «товары в первоначальном виде, рукоделию служащие», то есть сырье: лес, сало, лен, пеньку, щетину, шерсть, а также рожь, пшеницу, уральское железо, некоторые ткани, кожи. Ввозили «колониальные товары» — кофе, чай, сахар, экзотические фрукты, в немалом количестве высокосортные виноградные вина. Сколько именно каждого сорта заморских напитков доставлено в город, петербуржец мог узнать, заглянув в газету. Так, например, в июле 1825 года «Северная пчела» сообщала для любопытствующих «самое верное исчисление» количества привезенных вин в оксафтах и пипах — мерах жидкости, равных приблизительно 500 литрам: «французского вина из Бордо 6358 оксафтов и 787 ящиков; из Марселя и Сетта 213 оксафтов и 74 ящика; мадеры 210 пип; мадеры Фаяльской 170 пип; тенерифского 299 пип; хересу 20 пип; портвейну 37 пип; лиссабонского 230 пип; беникарло 100 пип; малаги 198 пип; сицилийского 10 пип; шампанского Клико 1906 ящиков, по 60 бутылок каждый; шампанского разных марок 846 ящиков; бургонского 107 оксафтов и 94 ящика; рейнвейну 162 ома; портеру 346 оксафтов; коньяку 16 пип».

Ввозили в Петербург шелка и сукна, редкие сорта древесины и предметы роскоши —

Товарооборот Петербургского порта увеличивался из года в год. Если в 1816–1820 годах он выражался по вывозу в сумме 93,5 миллиона рублей ассигнациями и по ввозу в сумме 114,5 миллиона рублей, то в 1831–1835 годах эти суммы выросли до 106,5 миллиона рублей по вывозу и 122,5 миллиона рублей по ввозу.

До середины XIX века порт находился на Стрелке Васильевского острова, в самом сердце столицы. Лес мачт с пестрыми флагами был виден из разных концов города.

Многочисленные сооружения порта занимали обширную территорию. Причальные линии располагались со стороны Малой Невы.

В начале века архитектор А. Д. Захаров создал проект благоустройства территории порта. Во второй половине 1820-х — начале 1830-х годов на месте старых, сильно пострадавших от наводнений складов построены новые каменные пакгаузы, защищенные от затопления. Размеры их были весьма значительны — только верхний этаж одного из них вмещал, например, 300 тысяч пудов сахара. Пакгаузы располагались симметрично к югу и к северу от Биржи по набережным Большой и Малой Невы. Рядом с северным пакгаузом поднялось парадное трехэтажное здание Таможни, с белоколонным портиком и башней (архитектор И. Ф. Лукини). У самой оконечности стрелки, где в XVIII веке стоял «иллюминационный театр» и в дни торжеств сжигали фейерверки и устраивали иллюминации, был разбит сквер, привлекавший в весеннее и летнее время немало гуляющей публики.

Столичный житель, приближаясь к порту, уже издали чувствовал что-то необычное. «Мы слышим какой-то шум, гам, крик. Что это значит?.. Человеческие голоса, крик зверей, пение птиц, пение вас оглушающее. Что бы это могло быть такое? На наш вопрос нам отвечают: Разгружают корабли».

Во всем городе не было места более людного и шумного. Разноязыкая речь доносилась с кораблей. Перекликались портовые рабочие, переносившие на плечах или с грохотом катившие на тачках огромные тюки, мешки, ящики, бочки. Рабочих было множество — главным образом из числа приходивших на заработки в столицу оброчных крестьян. Купцы и маклеры делились коммерческими новостями. Матросы и шкиперы многих наций громко предлагали всякого рода диковинные товары — «богатства всех поясов земли». Множество зевак толпилось вокруг них.

Здесь можно было купить шелка и алмазы, устрицы и апельсины, попугая и обезьянку, ньюфаундлендскую собаку и шотландского пони, даже вывезенного из Константинополя арапчонка… «Это страна коммерции, торговых оборотов, прибежище иностранцев, негоциантов и спекулянтов», — восклицал петербуржец. Оживленная торговля шла в Старом и Новобиржевом гостиных дворах, особенно в ларях, погребах и в лавках, построенных на площади перед зданием Биржи. В 1820-х годах их насчитывалось более 250. Здесь жители столицы могли полакомиться редкими заморскими кушаньями. П. А. Вяземский 12 мая 1828 года писал жене: «Вчера ездили мы с Карамзиными Невою на Биржу есть устрицы и слушать тысячи птиц, которые в клетках расставлены на несколько этажей… То-то было бы тебе объедение на Бирже: устрицы, сыры, разные сласти».

Величественное монументальное здание Биржи в духе античных храмов, на высоком гранитном стилобате, окруженное мощной колоннадой, украшенное на фронтонах скульптурами Нептуна, Навигации и Меркурия, символизировало экономическую мощь Российской империи. Это был центр всей оживленной коммерческой деятельности портового города. В огромном светлом зале, занимавшем центральную часть здания, купцы, русские и иностранные, спорили, торговались, заключали сделки и подписывали контракты на многие миллионы рублей, марок, франков, фунтов стерлингов…

В заключении сделок большую роль играли биржевые маклеры — ловкие, пронырливые дельцы, знавшие иностранные языки, хорошо осведомленные в биржевой конъюнктуре и всегда готовые прийти на помощь своим клиентам, конечно не без существенной для себя выгоды (они работали на процентах). Выгода эта была столь значительна, что наряду с маклерами штатными, «утвержденными правительством по выбору и удостоверению купечества» в количестве ста человек, появлялись незаконные, самозванные, с которыми властям приходилось вести борьбу.

Биржа, как определял ее биржевой устав, изданный в 1832 году, «есть собрание принадлежащих к торговому сословию лиц, которые собираются в одном известном месте для удобности взаимных сношений и сделок по всем оборотам торговли и промышленности». Петербургское купечество собиралось в огромном зале Биржи ежедневно, кроме воскресенья и больших праздников, с 2 до 5 часов пополудни. Два дня в неделю, вторник и четверг, накануне отправления заграничной почты, считались курсовыми, в эти дни объявлялись новые курсы ценных бумаг. Раз в год (биржевой год начинался 1 мая, с началом навигации) созывалось общее собрание биржевого купечества, которое выбирало Биржевой комитет. В обязанности Комитета, председателем которого был городской голова, входило следить за благочинием собраний, не допускать незаконных маклерских сделок, выступать посредником в спорах, ограждать купцов «от неудовольствий и обид».

Заключать биржевые сделки разрешалось купцам первой и второй гильдий, как русским, так и иностранным, заводчикам, фабрикантам. «Иностранные гости» — лица, занимавшиеся оптовой торговлей и принявшие временное подданство в приморских портовых городах, — также пользовались правом заключать биржевые сделки и вести торг, но с ограничениями: только по месту жительства, не более шести месяцев, продавая свои товары только русским купцам и покупая товары для внешнего отпуска также только у русских купцов.

Важная роль в деятельности порта принадлежала Таможне. Недаром для нее, как и для Биржи, выстроили такое торжественно-величественное здание в непосредственной близости от причалов.

Таможенные узаконения были строгие. За нарушение их полагалось суровое наказание — крупный штраф и конфискация товара, а то и тюремное заключение. Согласно этим узаконениям, корабельщик по приходе в гавань обязан был «в 24 часа, считая как бросит якорь, выключая бури, явиться лично в Таможню и по представленным коносаментам^[7] написать о своем грузе декларацию в дубликате. В ней означаются: имя корабля и корабельщика и какой нации; откуда пришел, в сколько дней, к кому адресован; сколько корабль его имеет ластов и на сколько футов имеет в глубину; товары, груз корабля составляющие; число пассажиров; имена корабельных служителей и кто из них какой нации…» Декларация писалась корабельщиком на родном языке, на листе гербовой бумаги стоимостью 50 копеек.

Каждому входящему в порт судну корабельный смотритель устанавливал строго определенное место стоянки и место выгрузки товаров, предварительно самым тщательным образом проверив паспорта, карантинные виды и коносаменты. Затем он «опечатывал все люки, проходы и места так, чтобы ничего вынуть нельзя было», и для присмотра ставил на корабль досмотрщика. Пока это не сделано и корабль не досмотрен, никто не должен был на него входить и что-либо сносить с корабля.

Таможенные пошлины были весьма значительны и приносили казне ежегодно десятки миллионов рублей дохода. Однако правительство в целях расширения внешнеторговых связей время от времени их снижало. Так, 26 марта 1830 года был издан высочайший указ, по которому снижались пошлины на ввоз многих товаров. «Меры сии, — говорилось в указе, — будут иметь благодетельное влияние на ход нашей промышленности, возрождая соревнование в русских фабрикантах и прекращая всякие монополии».

Вся деятельность столичного порта, с Биржей и Таможней, находилась под контролем Министерства финансов, во главе которого с 1822 года в течение более двадцати лет стоял Е. Ф. Канкрин — один из самых образованных и деятельных сановников в тогдашнем правительстве. В составе Министерства был специальный Департамент внешней торговли, помещавшийся в 1820-х годах на набережной Мойки, близ Синего моста, а позже — в здании Главного штаба. Департамент имел четыре отделения: торговых внешних сношений, таможенное, судное и счетное. В обязанности его входил сбор сведений о конъюнктуре на мировом рынке, выяснение потребности в русских товарах за границей и наблюдение за их транспортировкой и сбытом, а также за транспортировкой ввозимых в Россию товаров и их продажей, утверждение тарифов и уставов, борьба с контрабандой. Последней уделялось особое внимание.

Торгово-коммерческой деятельностью в Петербурге занимались не только отдельные купцы, но и акционерные общества и компании. Активную деятельность развернула созданная еще в 1799 году Российско-Американская компания, имевшая целью освоение богатств русских владений на Аляске и вдоль западного побережья Северной Америки и установление торговых связей со странами Американского континента. Ей было предоставлено право на монопольную добычу пушнины и на торговлю с местными жителями.

«Принадлежащий Российско-Американской компании бриг „Волга“, отправленный мая 4-го сего года из Главной фактории колоний, Ново-Архангельского форта, что на острове Баранове (Ситхе), прибыл 6-го июля на Охотский рейд с значительным грузом пушных товаров, — гласило объявление, напечатанное в сентябре 1825 года „Северной пчелой“. — Плавание имел он благополучное. Главное Правление Российско-Американской компании, извещая о сем гг. ее соучастников, долгом постановляет уведомить их, что, по донесениям, в колониях состоит все благополучно; в продовольствии всякого рода совершенный достаток, а с окружающими народами мир и доброе согласие».

Главным предметом хозяйственной деятельности Компании была ловля «морских и земных зверей». Особенно прибыльным оказался промысел «морских котов» и «морских бобров» у Алеутских островов и в Беринговом проливе. За первые двадцать лет своего существования от промысла пушнины, моржовой кости, китового уса Компанией было выручено 16 370 тысяч рублей. И если бы не бесхозяйственность и воровство чиновников, объем промысла и вырученная сумма могли бы быть значительно больше. За это время Компания основала 15 поселений, с центром в Ново-Архангельске, где проживало 220 русских и 1000 туземцев. Всего в Русской Америке было 350 русских — корабельных мастеров, чиновников, в большинстве служащих Компании, солдат — 250 креолов и 8500 местных жителей — индейцев, алеутов, эскимосов. Для промысла «морского зверя», для связи с метрополией, а также со странами Северной и Южной Америки Российско-Американская компания в разное время построила сама и приобрела 32 судна.

Деятельность Компании много содействовала развитию русско-американской торговли. В Петербурге американцы основали несколько крупных торговых фирм. Среди них особенно выделялись торговые дома Д. Льюиса, Клеменца и Берса, Л. Штиглица, Д. Вильсона. В 1820 году из Петербургского порта вышло 66 принадлежавших им кораблей, а в следующем, 1821 году только Льюис отправил 25 и в его адрес прибыло 34 корабля — из Соединенных Штатов, Бразилии, Кубы, европейских стран — с грузом сахара, кофе, хлопка, красок. Главными предметами вывоза из Петербурга в Америку были: полосовое железо, пенька, снасти, парусиновое полотно. Лишь объем английской торговли с Россией был больше американского.

Российско-Американская компания сначала находилась в ведении Министерства внутренних дел, затем — Министерства финансов. Возглавляло ее Главное управление, состоявшее из нескольких директоров. В 1820-х годах оно занимало просторный особняк на набережной Мойки, возле Синего моста.

Правителем канцелярии Компании с 1824 года был К. Ф. Рылеев, который квартировал в том же доме. Здесь жил и литератор, журналист Орест Сомов. У него осенью 1825 года поселился Александр Бестужев. Когда Сомова вызвали в Следственную комиссию по делу декабристов, на вопрос, где он служит, Сомов отвечал:

— В Российско-Американской компании.

— Нечего сказать! Хороша собралась у вас компания! — воскликнул Николай I.

Декабристы и передовая молодежь вообще проявляли к деятельности Компании живой интерес. Декабрист Д. И. Завалишин, совершивший в 1822–1824 годах кругосветное плавание и побывавший в русских селениях Америки, предложил властям значительно расширить калифорнийский форт Росс. Как вспоминал другой декабрист, А. П. Беляев, они мечтали, «что это местечко, населившись, должно сделаться ядром русской свободы».

В 1828 году А. С. Грибоедов представил правительству проект Российской Закавказской компании, создание которой должно было способствовать экономическому развитию южных окраин империи. Однако царь не одобрил замыслов Грибоедова — смелые и обширные начинания, даже если они касались только торговли и промышленности, были враждебны правительственной системе неусыпного бюрократического контроля за всяким проявлением общественной самостоятельности.

Тем не менее жизнь брала свое.

С ростом внешней торговли и промышленности быстро развивалась кредитно-финансовая деятельность. В столице не было еще частных банков, но действовали государственные банки, подведомственные Министерству финансов. Государственных банков было три: Заемный, Ассигнационный и Коммерческий.

Государственный Заемный банк вел свои операции в солидном собственном доме близ Банковского моста, на углу Большой Мещанской улицы и Конного переулка. Операции состояли из приема вкладов из расчета 4 % годовых и выдачи займов под залог имений, фабрик, горнозаводских предприятий, каменных домов (минимальный размер ссуды составлял 5000 рублей на три срока — 15, 26 и 37 лет, в течение которых заемщик должен был внести занятый капитал с соответствующими процентами). В 1837 году сумма всех операций банка составляла 2 448 156 рублей серебром.

Государственный Ассигнационный банк, занимавший великолепное здание, построенное Кваренги на Большой Садовой, имел своим назначением выпуск ассигнаций и обмен их на медную монету. В его ведении находилась Экспедиция заготовления государственных бумаг, владевшая собственным домом на Фонтанке.

Государственный Коммерческий банк, помещавшийся на Екатерининском канале, близ Невского проспекта, отличался тем, что в правление его кроме правительственных чиновников входили представители петербургского купечества. Он главным образом и призван был содействовать развитию промышленности и торговли, особенно внешней — «поддерживать русских купцов, торгующих при С.-Петербургском порте». Операции включали прием вкладов из расчета 4 % годовых и выдачу ссуд под учет векселей и под товары. Частный коммерческий кредит осуществлялся в виде кредита под векселя и ростовщических операций.

Ростовщиков в Петербурге было много — из купцов, мещан, а то и из дворян. Законом предусматривалось, что «заимодавцам дозволяется брать рост с капитала, отданного в долг, но не свыше шести рублей на сто в год; взимание роста в количестве, свыше узаконенного, именуется лихвою, которая наказывается лишением всего капитала». Однако закон оставался законом, а ростовщики грабили нуждающихся как могли. Некоторые из них нажили значительные состояния.

Не раз в трудные минуты приходилось пользоваться услугами петербургских ростовщиков и Пушкину. В 1830 году он взял по заемному письму у некоего полковника Л. И. Жемчужникова 12 500 рублей, и процентов по этому долгу было уплачено 1385 рублей. В 1834 году у титулярного советника И. И. Татаринова поэт занял «за указанные проценты» 4000 рублей. В течение 1836 года, также «за указанные проценты», у прапорщика В. Г. Юрьева — 13 900 рублей и у отставного подполковника А. П. Шишкина под залог 12 500 рублей (к этому ростовщику Пушкин обращался и ранее, оставляя в залог столовое серебро, драгоценности и даже шали Натальи Николаевны).

Финансово-коммерческими операциями занимались и такие учреждения, как Государственная комиссия погашения долгов и Санкт-Петербургский Опекунский совет при Воспитательном доме, основанный еще в конце XVIII века. Последний имел в своем составе Сохранную казну, принимавшую в заклад имения и различную недвижимость, а также денежные вклады с выдачею процентов; Ссудную казну (ломбард), выдававшую ссуды от 10 до 1000 рублей под заклад вещей, и Вдовью казну для обеспечения содержания вдов и семейств после смерти вкладчиков.

В Опекунском совете была заложена и перезаложена едва ли не бóльшая часть родовых дворянских поместий. Не составляли исключения и нижегородские деревни Сергея Львовича Пушкина, который в 1824 году, заложив 563 крепостных, получил 112 600 рублей, то есть по 200 рублей за душу, а в ноябре 1830 года, перезаложив тех же мужиков, получил еще 28 150 рублей, то есть еще по 50 рублей за каждого. Таким образом, долг его казне составил более 140 000 рублей и к 1833 году он обязан был выплатить процентов по полученной им ссуде 12 000 рублей. Когда в 1834 году Пушкин принял на себя управление отцовским имением, ему не раз пришлось побывать в Опекунском совете, который находился на Большой Мещанской улице. А в письмах родителей Пушкина постоянно мелькает слово «пеликанка» — так в просторечии называли закладные билеты (квитанции) Опекунского совета: пеликан как эмблема был изображен на всех бумагах этого учреждения.

В 1827 году было открыто в Петербурге «Первое Общество для застрахования от огня домов и прочего имущества». Вскоре появилось и второе такое общество, затем и третье, а также «Общество застрахования пожизненных капиталов».

Одно за другим возникали различные, основанные на акционерных началах общества. К 1836 году в Петербурге их было уже более двадцати. В числе учредителей некоторых из них оказались виднейшие сановники. Около тысячи акций «Второго страхового от огня общества» приобрели члены Государственного Совета.

На столичной Бирже началась торговля акциями, «биржевая игра». Биржевые спекуляции достигли значительного размаха. Люди, малосведущие в коммерции, скупали подряд все «ценные бумаги», не заботясь о том, приносят ли они какой-либо реальный доход. Нашлись мошенники, которые стали продавать акции фиктивных предприятий. Присвоив деньги, они исчезали. Дело кончилось разорением многих доверчивых простаков и шумным скандалом.

Воздействие делового Петербурга — торгового и финансового центра государства — на повседневную жизнь петербуржцев было двойственно. С ростом коммерческой деятельности эта жизнь становилась разнообразнее и напряженнее, но вместе с тем ею все больше овладевал дух меркантилизма, все явственнее тяготела над нею власть денег.

Пушкин подметил те новые черты, которые нес с собою «век-торгаш», и создал образ героя, на многие годы ставшего, по выражению Ф. М. Достоевского, «самым петербургским типом» русской литературы. «Деньги — вот чего алкала его душа!.. Ни слезы бедной девушки, ни удивительная прелесть ее горести не тревожили суровой души его. Он не чувствовал угрызения совести при мысли о мертвой старухе. Одно его ужасало: невозвратная потеря тайны, от которой ожидал обогащения», — писал Пушкин о своем Германне в «Пиковой даме».

Представление о разрушающей людскую душу силе золота, о выдвигающейся на первый план фигуре «приобретателя» (ведь это Пушкин подарил Гоголю сюжет «Мертвых душ») возникало в сознании Пушкина как результат обобщения бесчисленных ежедневных впечатлений, которыми дарил его огромный торговый и промышленный город.

Стекавшиеся в столицу и в столице изготовлявшиеся товары продавали петербургские гостиные дворы и рынки, торговые ряды, а также отдельные магазины и лавки: серебряные, галантерейные, парфюмерные, модные, суконные, меховые, шляпные, перчаточные, сапожные, холстяных и шелковых товаров, военных вещей, мужского, женского и маскарадного платья, табачные, мыльные, писчебумажные, щеточные, ламповые, посудные, игрушечные, чайные, хлебные, кондитерские, фруктовые, овощные, колониальных товаров, водочные, виноградных вин, сбитенные… А еще были мучные лабазы, живорыбные садки.

Во второй половине 1830-х годов почти полумиллионное население Петербурга потребляло ежегодно около 4 000 000 пудов хлеба, более 168 500 пудов говядины и баранины, выпивало в год более 1 000 000 ведер хлебного вина, около 250 000 ведер пива. Ежегодно в Петербург доставлялось до 500 000 саженей дров, до 1 500 000 пудов сена.

Сухопутные и водные пути прочно связывали Петербург с внутренними губерниями страны. К старой Вышневолоцкой водной системе, соединявшей бассейны Невы и Волги, в начале XIX века прибавились две новые: Мариинская и Тихвинская. Расстояние от Петербурга до Астрахани по Волге и Вышневолоцкой системе составляло 3962 версты, по Волге и Мариинской системе — 3623 версты, по Волге и Тихвинской системе — всего 3397 верст. До Ростова-на-Дону (учитывая и 80 верст, которые баржи тащили волоком от донской станицы Качалинской до волжского посада Дубовки) от Петербурга считалось: по Вышневолоцкой системе — 4382 версты, по Мариинской — 4043 и по Тихвинской — 3817 верст.

По рекам и каналам, ведущим в столицу, тянулись караваны барж, по дорогам — обозы со всевозможным грузом. Зерно, крупу и муку доставляли главным образом из черноземных губерний и Поволжья; мясо — с Украины, из Оренбурга, из «земель казаков», а также от калмыков и киргизов — оттуда большими и малыми гуртами пригоняли быков на убой; дичью снабжали Олонецкая и Вологодская губернии, рыбой — Беломорье и Астрахань; хлебное вино привозили из Лифляндии, Смоленска, Нижнего Новгорода, Пензы…

Снабжали Петербург съестными припасами, особенно овощами, и пригородные деревни, соседние уезды. Но большую часть продовольствия везли издалека.

Склады для оптовой торговли, так называемые буяны, находились на берегах Невы. Сальный буян — в Четвертой Адмиралтейской части. Масляный, Сельдяной и еще один Сальный — на Васильевском острове. Пеньковый буян — на Петербургской стороне. Оптовая торговля хлебом велась на Бирже, а также в трактире «Хлебная биржа» на Калашниковской набережной. Там была главная стоянка барж с хлебом. Грубо сколоченные баржи и другие плоскодонные суда, на которых доставляли продовольствие в Петербург, после разгрузки ломали, бревна и доски пускали на дрова и плотницкие поделки — гнать пустые барки обратно, особенно против течения, не было расчета. Оптовая торговля мясом, маслом, яйцами производилась главным образом на Никольском рынке. Овощами и фруктами — в Апраксином и Щукином дворах. Скот гуртом продавали на Мытном дворе и Торговом, близ Московской заставы.

Описывая раннее петербургское утро, А. Башуцкий рассказывает: «Между тем изредка начинает быть слышим шум колес; мостовые звучат под тихим и мерным шагом больших, здоровых ломовых лошадей, которые тащат роспуски, тяжело нагруженные дровами, припасами и строительными материалами; с этим шумом смешиваются какие-то странные крики, какие-то чудные напевы, звонкие, отрывистые, продолжительные, пискливые или хриплые. Это продавцы овощей, мяса, рыбы; молочницы, колонисты с картофелем и маслом; они идут и едут с лотками, корзинами, кувшинами».

Пожалуй, самой заметной фигурой на петербургской улице, невольно привлекавшей внимание, была фигура мужика-разносчика с подносом на голове, или с лотком перед грудью, или с тележкой, или с санками. Сотни и сотни этих «расхожих продавцов» оглашали улицы города криками:

— Сайки, сайки! Белые, крупчатые, поджаристые!

— Садовый вареный чернослив крупный! По грушу, по варену, по грушу!

— Прекрасные фиалы! Левкои, гвоздики, фалкомеры, ерани! Купите, барыня!

— Сахарны конфекты! Коврижки голландски! Жемочки медовы! Патрончики! Леденчики! Кто бы купил, а мы бы продали!

На Садовой, на Гороховой, на Вознесенском, на Фонтанке бойко шла торговля вразнос сбитнем и апельсинами, дичью и рыбой, студнем и солеными грибами, книгами и кухонной посудой, гипсовыми бюстами греческих философов и поношенной одеждой…

В те ранние часы, когда на улицах появлялись первые разносчики, повара и кухарки из богатых домов, а также хозяйки что победнее, сами покупающие провизию, отправлялись на рынки.

В первой трети века в Петербурге было несколько рынков.

Круглый рынок, названный так по своей конфигурации, помещался на Мойке, против здания Главных конюшен. Он обслуживал аристократическую Первую Адмиралтейскую часть города. Здесь торговали главным образом мясом, рыбою, мукой, зеленью.

Большой и Малый Никольский рынки находились в Третьей Адмиралтейской части, у Никольского собора. Здесь можно было найти муку, рыбу, мясо, кур, масло, овощи, а также веревки, пеньку, краску, нитки и разные мелочи.

Так называемый Пустой рынок в Литейной части, у церкви Св. Пантелеймона, торговал всевозможными съестными припасами.

На Андреевском рынке — между 5-й и 6-й линиями Васильевского острова — также продавали съестные припасы.

Сытный, или Обжорный, рынок на Петербургской стороне, против крепости, торговал в деревянных лавках и ларьках съестными припасами, железом, посудой, пенькой.

В Московской части имелось два рынка: Ямской и Кузнечный.

Торговый рынок, или Мясной ряд, был против Большого театра в Четвертой Адмиралтейской части.

Самым большим, самым дешевым, а потому и самым многолюдным рынком столицы был расположенный на Сенной площади, которую рассекала надвое проходящая через нее Большая Садовая улица. Рынок тянулся по обе ее стороны. В 1830-е годы его отделили от проезжей части улицы деревянной балюстрадой. На Сенном рынке торговали в лавках, с ларей, с возов и вразнос. Здесь можно было купить корм для многочисленных петербургских лошадей и коров — овес, сено, солому, кроме того — глиняную посуду и другую домашнюю утварь, всевозможные съестные припасы. «Здесь селянин обыкновенно сбывает с рук свои произведения, — указывал „Новейший путеводитель по Санкт-Петербургу“ 1820 года, — а потому и толпящегося народа великое множество, так что часто с трудом продраться можно». Особенно изобилен бывал Сенной рынок накануне Рождества. Глазам покупателей открывалось бесчисленное количество саней с замороженными осетрами, белугами, стерлядями, горами дичи и ощипанных гусей, с белыми тушами свиней, с бесконечным количеством живности; блеяли пригнанные на продажу овцы, мычали телята, подавали голоса поросята, куры, гуси, индюки. Покупателей собирались тысячи, и всякий выбирал товар по своим возможностям. Дворецкий знатного барина здесь торговал целый воз дичи, красноносый повар выбирал поросенка, чиновник в потертой шинели прижимал к груди купленную на последний рубль утку, жительница Коломны отсчитывала медяки за гусиные потроха. С раннего утра до позднего вечера на Сенном рынке не прекращалась торговля.

Живя с осени 1836 года в доме Волконской на Мойке, Пушкины пользовались ближайшим, Круглым рынком. После смерти поэта среди бесчисленных его долгов были и долги в лавки Круглого рынка. В свечную лавку купца Богомолова, где брали ламповое масло, восковые и сальные свечи, фитили, мыло, задолжали 614 рублей 84 копейки. Долг за съестные припасы, купленные на рынке, составил более 100 рублей.

За январь 1837 года Пушкиным было забрано в лавке купца Дмитриева, на Невском проспекте в Милютинских рядах, — масла, сыру, чаю, кофе, лимонов и прочего, а также лампового масла, фитилей и другого на 204 рубля 80 копеек, в булочной — на 26 рублей 98 копеек и в других лавках еще разной провизии на 570 рублей 42 копейки. За дрова в месяц уплатили 210 рублей.

В городе было много мелочных лавочек, так называемых «лавок под домами», часто помещавшихся в подвальных этажах. Здесь торговали всем: хлебом и мылом, пирогами и селедками, мануфактурой, сахаром, кофе, чаем, бумагой, свечами.

Эти лавочки служили своего рода клубами для невзыскательных покупателей. Сюда заходили слуги, извозчики, солдаты, забегали посыльные, разносчики, ремесленники. Здесь обсуждали городские новости, толковали о политике и других материях.

Лавки и лавочки были разбросаны по всему городу. Кондитерские, «магазины с товарами» и «магазины с модами» располагались почти все в центре. Так, в середине 1810-х годов из 134 «магазинов с товарами» 90 находились в Первой Адмиралтейской части. Из 54 «магазинов с модами» — 48 торговали в трех Адмиралтейских частях.

Торговым центром города был Невский проспект с прилегающими к нему улицами — «постоянное торжище и самое деятельное и живое место всей столицы». На Невском проспекте не составляло труда одеться с головы до ног, удовлетворить все свои прихоти, истратить уйму денег. «Оглянитесь, вот горы хрусталя, фарфора, бронзы, бриллиантов, золота!.. Смотрите прямо на бесконечную полосу единственной, прекраснейшей из всех существующих улиц!» — восклицал современник.

К Невскому проспекту был обращен своим главным фасадом Большой Гостиный двор. Это огромное двухъярусное здание с открытой галереей, построенное в XVIII веке архитектором Б. Валлен-Деламотом, выходило еще на три улицы: Большую Садовую, Чернышев переулок и Думскую улицу. Каждая сторона Гостиного двора называлась линией. Обращенная к Невскому — Суконной. Та, что выходила на Думскую улицу, — Большой Суровской, или Шелковой. Обращенная к Большой Садовой — Зеркальной. Протянувшаяся по Чернышеву переулку — Малой Суровской.

Оптовая торговля всевозможными товарами велась внутри двора, где были склады. Розничная — на внешней стороне, в лавках на всех четырех линиях. Лавок насчитывалось более трехсот. На Суконной продавали сукна, шерстяные ткани, бархат. На Большой Суровской, вернее Сурожской, — шелка, которые привозили из-за Сурожского, то есть Азовского, моря, а также из Франции. На Зеркальной торговали «светлым товаром» — зеркалами, фарфором, фаянсом, женскими украшениями, галантереей, обувью. И еще в Гостином дворе производилась торговля «мебелями», бронзой, железным, медным, оловянным и жестяным товаром, инструментами, книгами, писчей бумагой, картинами, игрушками и прочим.

Гостинодворские купцы и их приказчики умели как никто зазывать покупателей. Стоя перед лавкой, они в самых заманчивых выражениях расхваливали свои товары, их дешевизну и добротность. Завидев хорошо одетого прохожего, буквально хватали его за полы и тащили в лавку. Отделаться от них было непросто.

В 1830 году в нескольких номерах газеты «Северная пчела» печатались очерки под названием «Письма провинциалки из столицы», рассказывающие о разных сторонах столичной жизни. Вот что писала «провинциалка» о Гостином дворе: «Я хоть и патриотка, но не люблю покупать в Гостином дворе. Для меня несносен этот гостинодворский обычай зазывать в лавку. Чуть взглянешь на двери, тотчас и зашикали: чего прикажете-с, чего угодно-с, есть лучшие товары-с, мериное-с, петинеты-с, шелковые материи-с, кружева-с. Войдешь в лавку, спросишь чего-нибудь, начинается раскладка товаров, сперва самой низкой доброты, а потом постепенно все лучше и лучше: если приметят, что знаются на товарах. Беда неопытным! К цене никак нельзя примениться; запрашивают вдесятеро и более, торгуются, складывают товары, опять раскладывают, то выпускают из лавки, то удерживают, то просят возвратиться! Настоящая комедия! И точно надобно уметь сыграть свою роль, не показать ни голосом, ни движением, что вещь нравится, а не то запросят в двадцать раз более настоящей цены. А между тем пока торгуешься, холодный ветер продувает насквозь, сырость падает на грудь».

Лавки в Гостином дворе не отапливались. Торговля кончалась засветло. Во избежание пожаров зажигать огонь запрещалось.

Людей из «общества» шокировали замашки, обычаи и нравы гостинодворцев. «Недавно случилось с одною моей знакомою странное происшествие, — говорится в „Письмах провинциалки“. — Она присела в лавке и раздавила блин, который положил на стуле второпях завтракавший сиделец».

Недалеко от Большого Гостиного двора, близ Екатерининского канала, находился Малый Гостиный двор. Между Большим и Малым Гостиными дворами — Перинный, или Бабий, ряд. Напротив, в первом этаже здания Городской думы, помещались лавки; те, что выходили на Невский проспект, назывались Серебряные ряды.

В нескольких минутах ходьбы от Большого Гостиного двора и Невского проспекта по Большой Садовой находились Щукин и Апраксин дворы.

В двухстах шестидесяти лавках и лавочках Щукина двора торговали всем на свете, начиная от изделий из серебра и кончая певчими птицами. Здесь можно было купить шерстяные и льняные ткани, свечи, разную посуду, обувь, немецкую и русскую одежду, иголки, нитки, ленты, травы и семена, фрукты, грибы, а также картины и гравюры.

В Апраксином дворе, где было также более 200 лавок, торговали платьем, обувью, холстами, кожами, железом, новой и подержанной мебелью. Там же внутри был толкучий рынок, «мелочная продажа разного платья и разных вещей, составляющих потребность простолюдья».

О размахе торговых операций можно судить хотя бы по тому, что в течение 1830-х годов граф Апраксин, владевший Апраксиным двором, ежегодно получал от купцов, арендовавших у него лавки, около 400 тысяч рублей.

Светская публика предпочитала лавкам магазины.

Роскошные магазины лишь в редких случаях принадлежали русским купцам. Из их числа в 1820-е годы славился красивою наружностью и «обоняния приятным запахом, предвестником добрых товаров», магазин купца Барсукова в доме Кусовникова. Торговали здесь чаем всевозможных сортов, преимущественно китайским.

Большинство фешенебельных магазинов содержали иностранцы. Английский магазин, Итальянский, Голландский… Вывески пестрели иностранными фамилиями. Магазин лучших в городе шляп Циммермана, магазин отличных ситцев русского изделия Битенпажа, старейший в Петербурге косметический магазин Герке, магазин мужского платья Едера. «Прелестные галстуки можно найти в Итальянском магазине у Аничкова моста. Кстати об Итальянском магазине: знают ли наши читательницы и читатели, что французские перчатки, особенно лучших сортов, например дамские с розетками и мужские механические, скоро вздорожают! Это верно, потому что на них положены большие пошлины. Советуем запастись ими и уверяем наших читателей, что они нигде не найдут их лучше и дешевле, как в том же Итальянском магазине». Так усердствовала «Северная пчела». А в «Письмах провинциалки из столицы» содержится настоящий панегирик Английскому магазину Никольса и Плинке, который находился на углу Невского проспекта и Большой Морской. Это был первый в Петербурге универсальный магазин. «Английский магазин есть столица всех магазинов. Не знаю, почему он называется Английским, ибо в нем продаются русские, французские, немецкие и всякие товары, бриллианты и глиняная посуда, золото, серебро, бронза, сталь, железо, посуда, всевозможные ткани для женских уборов и платья, все принадлежности дамского и мужского туалета, и… вместе с духами, помадою и кружевами, вино, ликеры, горчица и даже салат в банках… Тут охотничье ружье, там хрусталь; тут кисея, ситцы, там шелковые ткани; здесь мужские шляпы, там дамские италианские; здесь кожаные чемоданы, ковры, тут бриллиантовые вещи и ордена, а там иголки; здесь готовые платья, плащи, шинели… Непостижимое дело! Мне кажется, что этот магазин должен называться не английским, а универсальным». По мнению «провинциалки», магазины выгодно отличались от гостинодворских лавок: «В магазинах… никто тебя не беспокоит. Товары лежат: смотри, любуйся, хочешь — купи, не хочешь — сядь и отдохни… Здесь не торгуются в магазинах: сказано слово и должно платить… Впрочем, купцы в магазинах такие вежливые, услужливые, так хорошо одеты и, кажется, такие образованные, что торговаться право стыдно».

«Высшее общество» покупало в магазинах. Возле них останавливались кареты, из которых выходили нарядные дамы. Сюда спешили светские франты. 8 марта 1819 года офицер лейб-гвардии Гусарского полка Василий Олсуфьев записал в своем дневнике: «Погода прекрасная. Обедал у Чаадаева, где был Пушкин; много говорили; он нам читал свои сочинения. Потом я с Чаадаевым пошел пешком, заходил в Английский магазин».

Посещение модных магазинов было любимым занятием дам. 19 июля 1830 года Надежда Осиповна Пушкина писала дочери: «Сейчас 9 часов утра, и мы идем бегать по магазинам с Малиновскими, которые завладели мною на весь день».

В 1830-е годы в магазинах на Невском проспекте можно было встретить молодую красавицу, которая, близоруко щурясь, рассматривала товары, — Наталья Николаевна Пушкина охотно посещала модные магазины. Несмотря на стесненные обстоятельства, Пушкину приходилось тратить много денег на наряды жены. Так, в январе 1837 года он заплатил только за головные уборы Натальи Николаевны в модный магазин Мальпар 411 рублей. В Английский магазин Пушкин остался должен 2015 рублей 12 копеек. В счете, среди прочего, значилось: 9 аршин шелковой материи — 58 рублей 50 копеек, 16 аршин гро-грена — 104 рубля, 44 аршина гро-грена — 264 рубля, 3½ аршина бархата — 70 рублей, платок — 40 рублей, пара серег — 110 рублей, браслет — 150 рублей и т. п. Опека, учрежденная над детьми и имуществом Пушкина после смерти поэта, заплатила и его долг Английскому магазину.

Цены в Английском магазине были доступны немногим. Говорили, что здесь «самая мелкая ходячая монета есть пятидесятирублевая ассигнация».

Как свидетельствует статистика, жизнь в Петербурге с каждым десятилетием дорожала. Бумажный ассигнационный рубль резко падал в цене, стоимость товаров, и прежде всего предметов первой необходимости, повышалась. С 1804 по 1838 год цена на ржаную муку возросла более чем в три раза, на пшеничную — более чем в два, на мясо — почти втрое.

Один из полицейских агентов доносил по начальству: «Всеобщая безденежность, нищета у многих и у некоторых совершенная невозможность существования имеет свою опасность. Голодный превращается в зверя и не имеет никаких способов к пропитанию; неимущие могут решиться резать и грабить тех, кои имеют что-либо. Столица наводнена людьми, которые, проснувшись, совершенно не знают, чем пропитать себя».

На литографированной «Панораме Невского проспекта» В. Садовникова и П. Иванова (1830–1835 гг.), где изображены со всеми подробностями обе стороны главной улицы столицы, на одном из домов левой, солнечной, стороны — доме католической церкви — есть вывеска «Шоколадная фабрика». Далее, по той же стороне, на фасаде дома на углу Невского проспекта и Садовой улицы — вывеска с надписью «Цыгарочная фабрика». Несмотря на столь громкие названия, все эти «фабрики» по существу представляли собою предприятия ремесленников. И таких предприятий разбросано было по всему Петербургу множество.

Наряду с ними в начале XIX века в Петербурге уже имелось более ста промышленных предприятий мануфактурного типа. К 1830 году количество их увеличилось примерно до ста пятидесяти и продолжало расти.

В столице работали такие большие казенные производства, как Адмиралтейство, Арсенал, пороховые заводы. Было здесь несколько инструментальных и металлообрабатывающих заводов, были заводы по производству кирпича, стекла, фарфора, мыла, пива, свечей, сахара. Были прядильные, ткацкие, ситцевые, шелковые, суконные, ленточные, тесемочные, кожевенные, табачные, канатные и другие фабрики. Начиналось и машиностроение. Но легкая промышленность преобладала.

Крупные предприятия строились обычно вблизи воды. Больше всего заводов и фабрик находилось на левом берегу Невы. На правом берегу — на Выборгской и Петербургской стороне — промышленных предприятий имелось еще не много. Но дело шло к тому, чтобы бóльшую часть заводов и фабрик перевести на окраину и там же строить новые. Для этого, как уже говорилось, в безводной южной части города прорыт был Обводный канал.

Петр I велел строить корабельную верфь (Адмиралтейство) и Литейный пушечный двор поблизости от своих дворцов — Зимнего и Летнего. Но времена изменились, и в XIX веке для правителей России весьма важен стал парадный вид столицы, ее центральных кварталов. К тому же некоторые промышленные предприятия не только портили вид улиц, но и наполняли их едкими запахами, дымом, загрязняли воду. Поэтому в 1830-е годы их поделили на три класса. В первый входили «безвредные» — изготовлявшие экипажи, шляпы, искусственные цветы; воскобойни, прядильни, лесопильни и т. п. Ко второму классу отнесли «заведенья, которые дозволяются в населенных частях города с соблюдением особых предосторожностей». Такими считались водочные и сахарные заводы, волосяные, горшочные, заведения, приготовляющие краски, кислоты, купорос «мокрым путем», кузницы, небольшие литейные и т. п. К третьему классу относились промышленные предприятия, «которые ни под каким видом не могут быть допущены в населенных частях города»: производящие белила, химические соединения «сухим путем», выделывающие ворвань, кожу, меха, ситценабивные, красильные. Их разрешалось заводить на островах — Гутуевском, Голодае, Канонерском, в некоторых частях Петровского острова и на Васильевском, вниз от 25-й линии.

С самого своего основания Петербург стал центром русского кораблестроения. В 1820-х годах в трех «рабочих экипажах», занятых на казенных верфях, трудилось 2500 человек, набранных из рекрутов. Кроме того, в помощь им Адмиралтейское ведомство ежегодно нанимало множество плотников и других мастеров. Так, в 1830 году в Главном Адмиралтействе трудилось 2210 вольнонаемных рабочих. К 1830-м годам в одном только Главном Адмиралтействе имелось пять доков для постройки судов. С 1801 по 1825 год здесь был построен целый флот — 44 больших корабля самого высокого достоинства. «Здесь вообще все суда строятся из казанского дуба и отличаются чистотою отделки и красотою», — свидетельствует современник.

Спуск корабля на воду был одним из примечательных петербургских событий. Толпы зрителей заполняли набережную и возле Адмиралтейства, и на Васильевском острове.

Вот характерный газетный отчет о спуске линейного корабля 22 сентября 1825 года: «В прошедшую субботу, 19-го числа, спущен здесь на воду построенный в Главном Адмиралтействе мастером 7-го класса Курепановым осьмидесятичетырехпушечный корабль „Гангут“. Он первый построен в России по системе знаменитого английского кораблестроителя Сеппингса. Спуск сего корабля последовал при прекраснейшей погоде, в 1-м часу пополудни, в присутствии г. Начальника Морского Штаба, знатных особ, иностранных министров и при великом стечении любопытных зрителей на обоих берегах Невы».

Любопытные взбирались на крыши, высовывались из окон. Тут же на берегу выстраивались войска. На новом корабле взвивались три флага: государственный, адмиралтейский и императорский штандарт. Капитан порта, командующий церемонией и сопровождающий судно в Кронштадт, отдавал команду в рупор. Громада корабля оседала на «сани», густо смазанные салом, и, извлекая из желобов дымок, двигалась к воде. Оглушительное «ура!», звуки музыки, гром салютующих пушек… И корабль с шумным плеском, среди тысячи брызг сходил в воды Невы. Иногда в церемонии участвовал сам император. В этом случае инженер, руководивший постройкой, получал из рук царя на серебряном подносе по три серебряных рубля за каждую пушку на борту.

Описанную здесь картину поэт наблюдал 10 августа 1833 года при спуске на воду 84-пушечного корабля «Владимир».

Помимо Главного Адмиралтейства корабли строили в Новом Адмиралтействе, в Охтинской слободе, в Главном гребном порту. Все эти казенные верфи пополняли российский флот многопушечными линейными кораблями, фрегатами, малыми судами. Для постройки малых судов в 1828 году заложили еще верфь на Галерном острове.

Кроме казенных верфей имелись и частные. «На Охте находится корабельная верфь для постройки военных судов — сообщает В. Бурьянов. — Тут же верфь для постройки частных судов купца Громова, который занимает нынче одно из первейших мест в Российском торгующем сословии: он человек необычайной деятельности и смышлености. Из бедного крестьянина он достиг до звания именитейшего купца, строит свои корабли и отправляет их за моря, владеет миллионами, и при этом (подивитесь) слеп и не знает грамоте».

В трех верстах за Охтинской слободой расположены были казенные Охтинские пороховые заводы. В 1816 году здесь было устроено военное поселение.

Изуверская идея взвалить на солдата двойной гнет, посадить армию на землю и заставить кормить самое себя, а крестьян обучать солдатскому делу, отрывая от хозяйства, принадлежала Александру I. Исполнителем — жестоким и рьяным — был Аракчеев. О военных поселениях рассказывали чудовищные вещи: там даже будто бы щи в печь бабы ставили по особому сигналу.

Пушкин писал своему приятелю офицеру Мансурову, посланному в командировку в Новгородскую губернию: «Поговори мне о себе — о военных поселеньях. Это все мне нужно — потому, что я люблю тебя — и ненавижу деспотизм».

Военные поселения являлись крайним проявлением самодержавного деспотизма. Но это было далеко от Петербурга. А тут появилось такое поселение рядом. Рабочих самого опасного — порохового — производства поделили на роты, куда входили хлебопашцы и ремесленники. Хлебопашцам выделили казенные дома и наделы земли, обязали не только изготавливать порох, но и возделывать землю, содержать себя и семью, а также иметь при себе двух постояльцев-ремесленников. Те хоть и получали казенный паек, но приварок им шел от хозяина. В «уважение» к опасной работе с порохом рабочим положена была высокая по тем временам плата — по 10 копеек в день на человека (что, однако, не всегда соблюдалось). Срок службы на пороховых заводах был как и в армии — 25 лет.

С петровских времен на берегу Невы, недалеко от Летнего сада, помещался Литейный двор, занимавший пространство от Литейной до Гагаринской улицы. Здесь отливали пушки.

Позднее в самом начале Литейной улицы построили Старый и Новый Арсеналы.

Старый Арсенал превращен был в музей и склады.

В Новом Арсенале изготовлялось артиллерийское вооружение.

Вдоль фасада длинного двухэтажного здания Нового Арсенала, по обе стороны его главных ворот, на возвышении стояли на лафетах старинные пушки и мортиры. Одна из этих пушек, весящая 454 пуда, была отлита еще при Иване Грозном литейным мастером Андреем Чоховым. В двух этажах располагались мастерские. В круглом зале второго этажа, украшенном военными реликвиями, рядами стояли готовые пушки. «Вот вместилище громов российских! Вот откуда ниспосылаются перуны на поражение врагов России!» — восклицал Бурьянов.

Еще в начале 1810-х годов для производства самых тяжелых работ в Арсенале, как и в Адмиралтействе, установили паровые машины. Но это незначительно облегчило тяжелый труд тысяч мастеровых, занятых изготовлением артиллерийских орудий. Рабочие Арсенала, набранные из рекрутов, жили в казармах, подчинялись военной дисциплине. В 1811 году им стали платить по 5 копеек в день, а некоторым, семейным, снимавшим квартиры в городе, — еще и «квартирные». Служили здесь также 25 лет. Из каждых ста рабочих ежегодно умирало шесть человек.

Казенным предприятием с необычайно тяжелыми условиями труда был и находившийся в Петропавловской крепости Монетный двор. Господа, желая особо наказать своих крепостных, посылали их туда для «исправления». Ф. Н. Глинка в своих показаниях Следственной комиссии по делу декабристов рассказывал об отставном подполковнике Эссипове, который, всячески измываясь над своим крепостным человеком, отдал его на Монетный двор, в крепость: там просидел он два месяца как в аде.

Металлообрабатывающая и машиностроительная отрасли промышленности развивались в Петербурге медленно. С начала века до конца 1830-х годов было открыто всего десять заводов. Крупные металлообрабатывающие заводы принадлежали казне. Исключение составлял лишь большой завод предприимчивого шотландца Чарльза Берда, находившийся на левом берегу Невы, недалеко от взморья. Он был основан еще в 1792 году. Сперва завод выпускал утюги, вьюшки, камины, балконные перила, ступени винтовых лестниц, печи для сахарных заводов, валы для мельниц. Затем его продукция усложнилась. Изготовив паровую машину, которая стала главным двигателем на его заводе, Берд перешел к производству паровых машин. За первую четверть XIX века он выпустил 130 заводских и 11 судовых паровых двигателей. Со временем на заводе занялись и художественным литьем. Так, бронзовые украшения для пьедестала Александровской колонны отливали у Берда. «Северная пчела» хвасталась, что это «заведение, одно из первых», то есть одно из лучших, в Европе, обслуживают «только русские мастеровые».

Петербургский казенный литейный завод находился сперва в Кронштадте. В самом начале века его перевели на взморье, на четвертую версту от Калинкина моста по Петергофской дороге. Место было низкое, и наводнение 1824 года разрушило и новую чугунолитейную мастерскую, и другие заводские здания. При этом погибло более 150 рабочих. После наводнения чугунный завод перевели за Невскую заставу, на Шлиссельбургский тракт, и стали именовать Александровским.

Во второй половине 1830-х годов Шлиссельбургский тракт являл собой средоточие петербургской промышленности. Кроме Александровского чугунолитейного завода здесь находились казенный Александровский механический завод, шелковая фабрика Бинара, Императорские стекольный и фарфоровый заводы, целый городок — Александровская мануфактура. Это было не случайно. Проведенный Обводный канал соединил эту местность с морем, Петербургским портом и Кронштадтом. Стало легче доставлять сырье и топливо. Сюда шел хлопок из-за границы, в частности из Америки, и лен, пенька, железо — из глубины России. К тому же наличие воды благоприятствовало устройству паровых машин.

Петербургские газеты называли Александровский чугунолитейный завод «отцом» других мануфактур. Литейная и кузнечная мастерские этого завода представлялись современникам чудом прогресса: «Везде действуют паровые машины: они приводят в движение тысячи различных орудий, раздувают огонь, поднимают тяжести, а руки человеческие дают только формы вещам, изобретенным умом. Вошед в мастерскую, кажется, что находимся во внутренности огромных часов: повсюду движутся сами собою, разумеется, от действия паровой машины, вальки, колеса, молоты, поршни; шум, стук и всеобщее движение изумляют зрителя». И все же это была типичная мануфактура, где имелись паровые двигатели, но основой производства оставались «руки человеческие» — ручной труд.

Рабочий день на Александровском заводе был установлен по 14 часов в сутки, но фактически он длился 18 часов. Твердый заработок рабочего был до крайности скуден — всего 30–31 рубль в год. Полагались еще и наградные, но их выдача зависела от усмотрения начальства.

Непосильный труд был уделом целой армии рабочих, набранных, в основном, из рекрутов, перешедших из рабства у барина в рабство у казны. Рабочие не имели права уйти с завода. Самовольно ушедшие считались беглыми и, будучи пойманы, жестоко наказывались плетьми.

Не легче были условия труда и на Императорских фарфоровом и стекольном заводах. Вот как пишет современник о цехе, где изготовляли зеркала: «Идем в другую палату, также имеющую вид сарая, потому что она без фундамента, на земле. Вы поражены при входе: вся палата, кажется, пылает, огненная лава разлита на досках, которые со стуком и шумом везут по сараю прямо на вас люди в черных балахонах, в черных шляпах, с распущенными полями, как у похоронных факельщиков; люди, которые от влияния сильного света кажутся какими-то страшными привидениями. Здесь производится литье зеркал. Огненная масса наливается на особенные, нарочно тут приготовленные столы, до которых она довозится на этом колесном ходу. Когда масса остынет, ее режут для делания зеркал».

Металлическую фольгу, применявшуюся для производства зеркал, в начале XIX века привозили из Англии. Поэтому стеклянные зеркала стоили дорого. Секрет изготовления фольги разгадал, однако, сын купца 1-ой гильдии Петр Ливенцов. Его фольга заменила английскую на петербургских зеркалах. Разноцветную фольгу Ливенцова стали употреблять для обертки конфет, мыла, ею обклеивали внутри чайные ящики, деревянные табакерки. Купить фольгу всякий желающий мог в доме католической церкви Св. Екатерины на Невском проспекте.

Помимо зеркал на Императорском стекольном заводе изготовляли и посуду, и люстры. А однажды под руководством старейшего заводского мастера коллежского советника Левашева соорудили даже кровать для персидского шаха. Кровать эта, голубого стекла, 3½ аршина ширины и 5¾ аршина и 13 вершков длины, стояла на ступенчатом хрустальном основании и была украшена хрустальными вазами-фонтанами.

В четырех верстах от стекольного завода находилась Александровская мануфактура.

«Мы видим каменный город и огромные строения, правильность и оригинальность размеров которых свидетельстуют, что это должно быть какое-нибудь мануфактурное заведение. Мы не ошиблись — это известная, знаменитая Александровская мануфактура. Ничто не может быть величественнее наружного вида Александровской мануфактуры, состоящей из множества великолепных зданий в английском вкусе, расположенных на берегу Невы в самом приятном местоположении» — так описывает житель Петербурга внешний вид этого крупнейшего в столице предприятия. Здесь трудились и жили тысячи рабочих, которые обслуживали несколько фабрик. Одна из них — бумагопрядильная — давала почти половину бумажной пряжи, вырабатываемой в России. На других пряли лен и пеньку. Была здесь и ткацкая фабрика с 75 механическими и 275 ручными станками. На них ткали парусное «фляшское» и другое полотно, до 600 тысяч аршин в год, не считая цветных салфеток и узорного столового белья.

Были здесь и подсобные мастерские, и особая карточная фабрика. Она приносила огромные доходы, так как монопольно изготовляла игральные карты (все другие карты считались фальшивыми, и их производство каралось законом).

Александровская мануфактура находилась в ведении Воспитательного дома — приюта для подкидышей.

Это было основанное еще в XVIII веке государственное учреждение, куда отдавали незаконнорожденных детей. Воспитательный дом занимал огромные здания на набережной Мойки между Красным и Полицейским мостами, располагая значительными средствами и обширным штатом прислуги, учителей, чиновников. Детей туда «подкидывали» так: приносивший младенца дергал дверной колокольчик, и по его сигналу сверху спускали корзину для ребенка. Позднее просто отдавали младенцев швейцару. Каждый год приносили по нескольку тысяч детей. Только немногие из них оставались в самом Воспитательном доме. Большую часть отправляли на воспитание в деревню к «поселянам». Многих подросших мальчиков отдавали в учение ремесленникам, девочек — в услужение на разные предприятия. И большое количество — в Александровскую мануфактуру.

В 1830-е годы здесь работало 800 детей (600 мальчиков и 200 девочек).

Всего на Александровской мануфактуре трудилось около 4000 человек — несколько сот казенных крестьян и приписанных к мануфактуре мастеровых, три роты солдат-инвалидов (они же несли караульную службу) и около 1000 вольнонаемных рабочих.

Булгаринская «Северная пчела» на все лады расхваливала порядки в мануфактуре, благоденствие ее «питомцев», их «сытные, вкусные и здоровые кушанья». Но, по словам историка Петербурга П. Н. Столпянского, это был «скверный работный дом, с работой из-под палки, с сильным принуждением, с работою кое-как, лишь бы сбыть заданный урок».

До 1830-х годов в петербургской промышленности частный капитал не играл значительной роли. Но с этого времени положение резко изменилось. Одно за другим открывались частные предприятия, особенно текстильные, как наиболее прибыльные. Если в первой четверти века была открыта лишь одна фабрика, изготовлявшая ткани из хлопка, то в 1830-е годы таких фабрик открылось пять.

В условиях крепостного права для развивавшейся промышленности не хватало рабочих рук. И владельцы предприятий то и дело публиковали в «Санкт-Петербургских ведомостях» объявления такого рода: «На бумажной фабрике принимаются для обучения по сходным ценам молодые господские и вольные люди», «Некоторый иностранец желает принять в ученье на сходных условиях господских мальчиков», «Сим объявляется, что желающие детей своих отдавать учиться чулочному делу могут договариваться на фабрике».

Правительство поощряло частное предпринимательство. Заводчикам и фабрикантам предоставлялись различные привилегии. Иностранцам, «которые перевозят в Россию свои капиталы, искусство или мастерство», разрешалось «устраивать фабрики, заводы и записываться в гильдии без вступления в подданство на 10 лет».

Среди частных фабрик имелись уже весьма солидные предприятия. Так, на большой фабрике Бинара, выпускавшей гладкие и узорные шелка, разного рода плюши и всевозможные фуляры, работало 1200 вольнонаемных крестьян. Они жили тут же, при фабрике.

Положение фабричных рабочих на частных предприятиях было нисколько не лучше, чем на казенных. «Посмотрите на фабричного: бледно, бедно, босо, наго, холодно и голодно… Может ли такой человек быть счастлив и сохранит ли нравственность?.. Мастеровой принужден довольствоваться платою, которую ему дает фабрикант и которая обыкновенно бывает самая малая… Фабричные по большей части бывают хворые, чахоточные, калеки, скоро пухнут и укорачивают свой век… Разделение работ много способствует усовершенствованию изделий… но оно делает мастерового машиною; тут ему не о чем рассуждать, нечего соображать. Ум его тупеет, человеческая природа в нем унижается…» — таково свидетельство очевидца.

Бесправие фабричных рабочих на частных предприятиях узаконило изданное в 1835 году «Положение об отношениях между хозяевами фабричных заведений и рабочими людьми, поступающими на оные по найму». По этому «Положению» рабочие не имели права уйти с предприятия или требовать прибавки жалования до конца срока договора. Хозяин же мог уволить рабочего в любое время, выставив причиной его «лень» или «дурное поведение».

Своеобразные порядки завел на своей фабрике табачный фабрикант В. Г. Жуков, выпускавший знаменитый «жуковский табак». Жуков был личностью весьма примечательной. Смекалистый, ловкий, оборотистый «русский самородок», как его называли, он из простого плотника сумел сделаться богатейшим 1-ой гильдии купцом-миллионером. Имя его часто мелькало в газетах. Этого он добивался щедрой благотворительностью. Актер П. А. Каратыгин, знавший будущего фабриканта в те годы, когда тот был плотником в петербургском Большом театре, писал о нем: «Какой прозорливый мудрец мог бы тогда предвидеть, глядя на Васюху Жукова в грязном зипуне, что он сделает такую блестящую фортуну, будет ходить в мундире, вышитом золотом, и с регалиями на шее. Такие превращения почище театральных». Жуков за заслуги получил звание коммерции советника, соответствующий мундир, ордена, стал городским головою Петербурга.

Фабрика Жукова с середины 1830-х годов помещалась на левом берегу Фонтанки, между Чернышевым и Семеновским мостами.

Рабочие его, как и большинство других, жили тут же, при фабрике. Пользуясь этим, Жуков установил за ними круглосуточный надзор. Для этой цели существовали особые дневальные, затем «старшие», набранные из отставных унтер-офицеров, и часовые у ворот. Из каждодневных рапортов хозяин знал все о поведении рабочих, об их малейших проступках: кто вернулся в позднее время, не ночевал дома, был пьян, проявил «мотовство» и «щегольство» — провинившегося ждали строгий выговор от хозяина, временное запрещение отлучаться, задержка части жалования. В магазин за покупками такого рабочего сопровождал староста. Кроме явных надзирателей существовали тайные. Жуков вербовал их из рабочих. За каждый донос награждал. Платил он жалование самолично, выспрашивая у новопринятых всю подноготную и давая им наставления. «Новопринятый, — рассказывал Жуков, — получает от меня всевозможные ободрительные наставления с указанием на тех же рабочих моих, примеру которых он должен следовать для достижения собственной пользы, а чаще всего указанием на меня самого, как прежде бывшего работника, сделавшегося хозяином посредством труда, честности и послушания старшим. Порядок на фабрике господствует неимоверный».

Жуков очень гордился полутюремным режимом на своей фабрике и даже описал его в «Журнале мануфактур и торговли»: «У меня не было никогда ни тюрьмы, допущенной на многих иностранных фабриках и необходимой там по причине буйства рабочих, ни штрафов, …ни телесных наказаний, ни даже жалоб в полицию…: все эти меры, столько же неприятные, сколько почти бесполезные, заменяются на моей фабрике бдительным надзором».

Ироническое упоминание Жукова есть у Пушкина в незаконченном стихотворении «Французских рифмачей суровый судия…»:

Пятнадцатого мая 1829 года в Петербурге, в здании Биржи, открылась Всенародная выставка российских изделий. Это была первая в России промышленная выставка. В ней приняли участие русские фабриканты, заводчики и ремесленники, а также и обосновавшиеся в России иностранные. Представили свои изделия и казенные заводы и мануфактуры.

Выставка пользовалась большим успехом. «Сия экспозиция сделалась ныне любимой прогулкою и сходбищем особ первых сословий, — писала „Северная пчела“ — …Вельможи, генералы и другие знатные особы, с семействами своими, ходят по великолепным залам, любуются плодами русского досужества и смеются, встречая тут под русским клеймом то, что доныне втридорога покупали в иностранных магазинах под фирмою Парижа и Лондона. Иностранные министры и путешественники, вместе с нашими знатными господами, громогласно отдают справедливость русским дарованиям, искусству и терпению и предсказывают нам со временем на мирном поприще такое же превосходство над совместниками, какое мы приобрели на поле брани и побед. Большая часть выставленных здесь товаров уже раскуплена посетителями, и фабрикантам сделаны сверх того значительные заказы».

В те дни (вторник и пятница), когда выставку посещали по пригласительным билетам «особы первых сословий», простой люд сюда не пускали.

Выставку расположили в нескольких залах. В самом большом, двухъярусном, с галереей, поместили громоздкие, тяжелые экспонаты: машины, экипажи, башенные часы, изделия чугунные, медные и стальные, а также сахар, ковры, клеенки и т. п. На галерее вокруг зала разложили шерстяные, бумажные и полотняные ткани, писчую бумагу, обои. Здесь же стояли мебель и музыкальные инструменты. В шести меньших залах были выставлены шелка, парча, бархат, ленты, вышитые вещи, стеклянная и фарфоровая посуда, бронза, хрусталь, люстры, часы, изделия из золота, серебра и платины.

При изделиях каждой фабрики имелась особая надпись. Например: «Свинцовые белила фабрики С. П. б. купца Степана Усова, в С.-Петербурге». На каждом предмете висел ярлык с номером и указанием цены.

В залах дежурили чиновники Департамента мануфактур и внутренней торговли и несколько таможенных служащих, наблюдавших за порядком. Тут же было много заводчиков и фабрикантов, которые отвечали на вопросы посетителей, объясняли способы изготовления своих изделий, выслушивали замечания.

По поводу замечаний посетителей «Северная пчела» писала, что ни одна поэма Пушкина не была так «расщипана» критиками, как разобраны были дамами качество, достоинство и недостатки шелков и других тканей, лент, шляпок, выставленных в Бирже.

Качество многих товаров было превосходно. Рассказывали, будто комиссионер, представлявший в Петербурге одну из заграничных фирм, торгующих «мануфактурными товарами», осмотрев выставку, сказал: «Мне теперь нечего более у вас делать. Придется воротиться домой и ездить на охоту». По постановлению Мануфактурного совета владельцам фабрик и заводов, а также «мастерам и художникам», представившим на выставку изделия, признанные лучшими, были выданы награды — большие и малые золотые и серебряные медали, денежные премии. А особо отличившимся присваивали звания мануфактур-советников и награждали медалями на орденских лентах. Среди прочих награды получили: «петербургский Крез» — отец приятеля Пушкина камергер Всеволожский — «за усовершенствование разных изделий из железа», петербургский фабрикант Битенпаж — «за отличные ситцы и набивку по шелковой материи». Их удостоили большой золотой медали. Петербургский каретный мастер Иохим удостоился «за ландодер отличной работы» малой золотой медали. Серебряную большую медаль получил придворный механик Гамбс за свою знаменитую мебель. Звание мануфактур-советников получили петербургские фабриканты Сазонов и Казолет «за отличную выделку канатов и по важности предмета сего в российской торговле». Медаль на Анненской ленте дана была петербургскому фабриканту Бинару «за отличное изделие гладких шелковых материй, равняющихся с лионскими». Много награжденных было среди петербургских мастеров.

Надо сказать, что на всех фабриках, владельцы которых удостоились наград, работали русские рабочие. А на шелковой фабрике Бинара и мастера были тоже русские.

В середине 1810-х годов в Петербурге насчитывалось 8102 казенных (кавалерийских, обозных, пожарных, почтовых), 7519 обывательских (верховых, выездных, тяжеловозов) и 2476 извозчичьих лошадей. В среднем по одной лошади на каждые пятнадцать жителей.

В редком номере газеты «Санкт-Петербургские ведомости» не было объявлений вроде следующих: «Продается пара крепких белых каретных лошадей»; «Продаются четыре каретные пестрые лошади. Пара темно-гнедых и пара саврасых»; «Продается несколько лошадей лучшей породы, в числе коих и рысак».

Несколько раз в неделю поблизости от Невского проспекта, не доходя Лавры, на Конной площади производился торг лошадьми. Здесь можно было купить и прекрасного рысака, и искусно «подновленную» барышником полуживую клячу.

По улицам столицы скакали верховые, неслись украшенные гербами кареты, щегольские коляски и дрожки, английские возки с зонтиками, дормезы, кабриолеты, фаэтоны, линейки, таратайки. И по тем же улицам бок о бок с ними катились тяжело груженные телеги и фуры. Даже на парадном Невском проспекте каретам то и дело преграждали путь возы с сеном, мешками, дровами. Зимой повсюду скрипели сани. Часто кузовы карет тоже ставили на полозья.

Движение в центре города было настолько оживленным, что рассеянный пешеход рисковал попасть под колеса кареты или под копыта лошади. Кучера «остерегали» зазевавшихся пешеходов громким криком, а тех, кто победнее, — кнутом:

А вот какое уличное происшествие изображено в неоконченном романе Лермонтова «Княгиня Лиговская», действие которого разворачивается в Петербурге 1833 года: «Спустясь с Вознесенского моста и собираясь поворотить направо по канаве, вдруг слышит он крик: „берегись, пади!“ — прямо на него летел гнедой рысак; из-за кучера мелькал белый султан и развевался воротник серой шинели. Едва он успел поднять глаза, уже одна оглобля была против его груди, и пар, вылетавший клубами из ноздрей бегуна, обдал его лицо; машинально он ухватился руками за оглоблю и в тот же миг сильным порывом лошади был отброшен несколько шагов в сторону на тротуар… раздалось кругом: „задавил, задавил“, извозчики погнались за нарушителем порядка, — но белый султан только мелькнул у них перед глазами и был таков». Рысак богача — гвардейского офицера едва не задавил бедного чиновника.

Говоря о том, какие удобства предоставляет пешеходу Петербург с его широкими улицами, гранитными набережными, плиточными тротуарами, посыпанными песком, автор «Панорамы Санкт-Петербурга» в то же время остерегает своих читателей: «Будьте только осторожны сами, и сердитая лошадь не сомнет вас под ногами, экипаж богача не раздавит вас и не забрызгает грязью».

Французский аббат Жоржель, посетивший русскую столицу в начале прошлого века, утверждал, что «извозчичьи экипажи в Санкт-Петербурге гораздо многочисленнее, чем в самых больших городах Европы, улицы заставлены ими».

Бесчисленные извозчики — «ваньки» — в синих поддевках и высоких шапках были не менее характерными фигурами для петербургской улицы, чем вездесущие торговцы вразнос. Они терпеливо дожидались седоков на каждом углу и, завидев по-господски одетого прохожего, дружно кричали: «Барин! Куда изволите? Прикажите подавать!» Только специальных стоянок — бирж — насчитывалось в городе более трехсот.

Извозчики обычно были крепостными, приходившими в город на заработки, чтобы добыть денег на оброк. Один из таких извозчиков в начале 1820-х годов рассказывал другу Пушкина декабристу Н. И. Тургеневу, что «принадлежит графу Петру Разумовскому, деревня в Рембовском [Ораниенбаумском] уезде, что крестьяне в сей деревне платят по 32 рубля с ревизской души, что прежде они платили гораздо менее, но что недавно Разумовский увеличил оброк». Так было в 1820-е годы, а несколько позднее размер оброка петербургского извозчика достиг 100 рублей, «не считая паспортных денег и податей».

Явившись в Петербург, будущий извозчик первым делом выправлял в полицейской конторе адресов билет и номер, который обязан был всегда иметь при себе. Жестяной номер вешали на спину, чтобы седок его видел и мог запомнить. В случае, если извозчик не потрафил седоку, вел себя «дерзко», рекомендовалось с виноватым своеручно не управляться, а заявить в полицию, указав номер, — там «тотчас удовлетворят».

В билете кроме номера, имени и фамилии указывалась часть города, где проживал извозчик. Обычно это была Московская часть, Ямская слобода возле Лиговского канала. Постоянные жители Ямской слободы еще с петровских времен обязаны были «править гоньбу» — выставлять для казенных надобностей по три лошади с ревизской души. Некоторые ямщики, разбогатев, держали извозчичьи дворы. От них работали извозчики, не имевшие ни собственных лошадей, ни экипажей.

Извозчики в Петербурге стоили дорого. За проезд от Аничкова моста на Невском проспекте до дома Клокачева в конце Фонтанки Пушкин платил 80 копеек — дневной заработок мелкого чиновника.

Но вот в марте 1830 года «Северная пчела» сообщила, что с лета текущего года в Петербурге появляются «городские кареты», известные в Париже под названием omnibus, для доставления небогатой, то есть многочисленной, части публики, средства за небольшую плату посещать загородные места, для освобождения оной от монополии летних извозчиков, которые тогда именно набавляют цену за перевоз, когда большей части публики настает в этом надобность.

На Невском проспекте за Аничковым мостом, в доме купца Миняева открылась контора омнибусов. Омнибусы ходили по трем маршрутам: от Казанского моста к Крестовскому острову через Каменноостровский мост; от Казанского моста к Старой Деревне через Каменноостровский, Строгановский и Чернореченский мосты, вдоль Новой Деревни; от Думы до конца Новой Деревни, по Большому проспекту Петербургской стороны на Карповский и Каменноостровский мосты. Отходили омнибусы в 9 часов утра, в 11, 2, 4, 6 часов дня и в 9 часов вечера. Сверх того отвозили желающих в Каменноостровский театр и на Крестовский и Елагин острова в праздничные дни.

Омнибусы представляли собою большие кареты, запряженные четверкой лошадей. Впереди сидел кучер, сзади, снаружи, на особом сиденье, кондуктор с трубой. Карета разделена была на две половины. В каждой помещалось по шесть человек, сидящих по три в ряд лицом друг к другу. Такое же количество пассажиров помещалось на империале — на крыше кареты, где стояли скамьи; туда поднимались по откидной лесенке. Отправлялся омнибус по сигналу кондуктора.

Открытие омнибусного сообщения вызвало у петербуржцев большой интерес. В первый день возле Думы собралась толпа народа, чтобы поглазеть на новшество. Места в омнибусе брали с бою.

Привилегированная часть публики, люди богатые, не пользовались ни извозчиками, ни омнибусами. Они ездили в собственном экипаже, на собственных лошадях, щеголяя друг перед другом красотой лошадей, экипажа и упряжи. За хорошую породистую лошадь платили от тысячи до четырех тысяч рублей.

Петербургские каретные мастера придерживались в своей работе «английского вкуса», соединяя солидность и прочность с удобством и легкостью. Быстрая езда (в Петербурге ездили очень быстро), большие расстояния и булыжная мостовая требовали от экипажей особой прочности. Известные каретные мастера, такие как Иохим, наживали капиталы.

В сараях столичных богачей стояли экипажи на все случаи жизни — от легких дрожек и саней до больших дорожных карет. В таких каретах выезжали не только с кучером, но и с форейтором на правой «выносной» паре лошадей и с лакеями на запятках. Кучера с окладистой бородой, в красивых кафтанах, облегающих сверху и широких книзу, перетянутых кушаками с «персидским узором», в высокой шляпе с загнутыми полями, ловко управлялись с четырьмя крестообразно схваченными плетеными вожжами. Форейторы (их выбирали из красивых крепостных мальчиков) в таком же наряде, как кучера, сидя в высоком седле, управляя поводьями передней парой, звонко кричали прохожим:

— Пади! Пади! Вправо держи!

Как в «Онегине»:

Кучера принадлежали к привилегированным слугам. Лейб-кучер императора был известной персоной. В 1822 году на заседании совета Академии художеств президент А. Н. Оленин внес предложение избрать в почетные любители графа Аракчеева, графа Гурьева и графа Кочубея, как людей особо близких к государю. На это вице-президент Академии А. Ф. Лабзин возразил, что если считают нужным выбрать этих трех лиц за их близость к государю, то он предлагает в почетные любители Илью Байкова, который не только близок к государю, но даже сидит впереди него — Илья Байков был лейб-кучером Александра I. За эту дерзость Лабзина вскоре выслали из Петербурга в дальнюю глухую деревню.

От царского кучера в самом деле порою зависело больше, чем от министра. Случалось, что его подкупали богатым подарком, чтобы он в нужном месте придержал лошадей — тогда проситель мог кинуться на колени и подать царю прошение.

Когда Александра I хоронили в Петропавловском соборе, церемониймейстеры про Илью Байкова забыли и назначили в траурную процессию других кучеров. Илья сам явился к начальству и заявил:

— Я его при жизни возил, отвезу и в последний раз.

И верного кучера уважили, разрешили править царским катафалком.

На картине Г. Г. Чернецова «Парад на Царицыном лугу» запечатлен в ряду прочих исторических лиц лейб-кучер Числов, возивший императора Николая I…

Специальное придворное Конюшенное ведомство ведало многочисленными дворцовыми лошадьми и экипажами. Огромное здание ведомства, построенное В. П. Стасовым в 1817–1823 годах, боковым фасадом было обращено к набережной Мойки. Здесь располагались конюшни и экипажные сараи, а также Конюшенная контора, квартиры чиновников, помещения для кучеров и конюхов, седельные и шорные мастерские, сеновалы и склады овса.

В здании придворных конюшен помещался и музей, где хранились экипажи, сбруя, седла, попоны, чепраки. Здесь был выставлен дорожный возок Петра I, сработанный рядовыми Архангельского полка. В нем Петр ездил зимой. Черный, с четырьмя слюдяными оконцами в кожаных переплетах, обитый внутри простым солдатским сукном, снабженный сзади сундуком для царской одежды, возок был весьма скромен. Зато городские и парадные сани Елизаветы Петровны и Екатерины II блистали великолепием: резные, с позолотой, с малиновыми бархатными полостями, подбитыми бобром. Особенно роскошны были парадные кареты Екатерины II и Павла — снаружи золоченые, украшенные росписью, внутри обтянуты бархатом с шитьем и галунами. Позолоченная семейная карета Павла I поражала огромностью — она вмещала двенадцать человек. Слепили роскошью кареты, попоны, седла, усыпанные драгоценными камнями, — подарки русским царям от европейских и восточных правителей. Здесь было и чучело любимого рыжего коня Екатерины II по кличке Солдат, и множество других диковин, имеющих отношение к царским выездам.

Не меньше, чем экипажей на улицах, было в Петербурге всякого рода лодок на реках и каналах. Мостов в городе не хватало. К тому же наплавные мосты через Неву для прохода кораблей разводили, а в бурную погоду снимали, и сообщение между обоими берегами прекращалось.

На Большой Неве существовало двенадцать перевозных пристаней с лодками и другими судами. Имелись перевозы на Малой Неве, на Большой Невке и на других реках и каналах — всего по городу больше тридцати. Все перевозы Городская дума сдавала с торгов частным лицам. И те взымали с переправляющихся плату по таксе. На больших пристанях Невы и Невки за переправу на судах с двумя гребцами брали по четыре копейки с человека. На двух пристанях — Мытнинской и Охтинской — по две копейки. Во время разведения мостов на всех этих перевозах взымали по шесть копеек. А если кто желал переправляться один, то платил за лодку с одним гребцом десять копеек, а с двумя гребцами — двадцать. В дурную погоду, когда Нева волновалась, плату набавляли до гривенника:

Переправа через каналы стоила одну копейку. Военные и охтинские плотники от платы за перевоз освобождались.

За перевозку на лодках и других судах тяжестей платили: за бочки с грузом до 10 пудов — 20 копеек, от 10 до 25 пудов — 30 копеек. За шкаф, комод и прочую мебель — по 15 копеек с большой вещи и по 2 копейки с малой. За куль муки и прочих припасов — по 5 копеек. За карету — по 2 рубля. За дрожки — 1 рубль. За телегу или сани — по 30 копеек. За лошадь — 25 копеек. За большой рогатый скот — по 10 копеек с головы, за мелкий — по 2 копейки.

В 1815 году в городе насчитывалось 520 лодок, 295 яликов, 268 вельботов, 60 голиотов, 38 катеров, 45 швертботов, 65 небольших мореходных судов.

От берега к берегу сновали лодки перевозчиков. Под удалые песни гребцов и роговую музыку скользили по воде прогулочные лодки богатых бар, позолоченные, с сиденьями, обитыми бархатом. На тех, что побольше, устраивали шелковые шатры. Гребцы носили одежду особого рода. Так, «гондольеры» князя Юсупова были наряжены в вишневого цвета куртки, богато отделанные, и шляпы с перьями. Красиво разодеты были и гребцы на лодках, принадлежащих Адмиралтейству.

Катание на лодках с поющими гребцами было излюбленным развлечением петербургской публики.

Сохранилось воспоминание, как однажды юный Пушкин катался на лодке по Неве с отцом и знакомыми. Погода стояла прекрасная. Вода была так прозрачна, что просматривалось дно. Пушкин вынул из кошелька несколько монет и одну за другой бросал в воду, любуясь их падением и блеском. Можно себе представить, что испытывал при этом скупой Сергей Львович…

Важным событием для жителей столицы были ледостав и ледоход на Неве. Поздней осенью, когда Нева начинала замерзать, и весною, когда ее «ломало», мосты снимали. На несколько дней, а случалось, и недель прекращалось сообщение между левым берегом — Адмиралтейской стороной и правым — Петербургской и Выборгской, а также с Васильевским островом, «к крайней досаде публики». Весной и осенью замерзание или вскрытие Невы было главным предметом толков, а часто и закладов, то есть споров, пари.

Пушкинский знакомец С. П. Жихарев в своих записках передает разговор директора императорских театров Нарышкина с неким петербургским барином, Нарышкин сетовал, что корабли с устрицами опоздали, потому что Нева вскрылась слишком поздно.

— Да уж мне эта Нева! — подхватил собеседник. — Я проиграл в Английском клубе два заклада за нее, проклятую; осенью держал пари, что она станет не прежде 4 ноября, а нынче, Великим постом, что вскроется прежде 20 апреля, и, к несчастью, не случилось ни того ни другого. Кто ж мог предвидеть, что эта капризница в первом случае поспешит, а в другом опоздает?

О поведении реки сообщали для общего сведения газеты. Так, осенью 1830 года, по свидетельству «Северной пчелы», «расстройство сие кончилось невероятно скоро». В воскресенье 16 ноября было 6 градусов мороза. При появлении льда на Неве мосты сняли. А в среду 19 ноября уже переходили по льду с Васильевского острова за Горным корпусом. В воскресенье 23 ноября навели Исаакиевский мост, а во вторник 25-го — Воскресенский.

В зимнее время через Неву переправлялись главным образом по льду. С берега на берег шли пешеходы, катились сани и поставленные на полозья кареты. Опасные места, проруби отмечали елками.

Чаще всего Нева замерзала в ноябре, а вскрывалась в первой половине апреля (по старому стилю).

Еще с петровских времен торжественно отмечался праздник вскрытия Невы и начала по ней судоходства. В этот день по особому сигналу с Адмиралтейской стороны начальник над Городской верфью пускался на катере с развевающимся флагом к Петропавловской крепости. Его сопровождало множество гребных судов. Достигнув крепости, катер салютовал ей семью выстрелами из маленькой пушки — фальконета. Крепость отвечала тоже пушечными выстрелами. Из крепости на катере выезжал комендант, и вся флотилия направлялась к Зимнему дворцу. Комендант крепости отдавал рапорт царю и подносил ему серебряный кубок с невской водой. Как только комендант вступал во дворец, судоходство на Неве возобновлялось. Пушки стреляли, матросы на судах кричали «ура!», бесчисленное множество лодок, яликов, катеров стремилось от берега к берегу. Тысячи жителей толпились на набережных. Зрелище было впечатляющее.

От полноводной судоходной красавицы реки в немалой степени зависело благосостояние северной столицы. Но от нее же петербуржцам приходилось постоянно ожидать гибельных бедствий.

1814 году петербургский литератор и путешественник П. П. Свиньин, два года проживавший в Соединенных Штатах Америки, напечатал в журнале «Сын отечества» статью «О стимботах, или паровых судах американских». Это было первое известие об изобретении Роберта Фултона, о первых пароходах, построенных им в Америке. А уже в следующем, 1815 году, в том же «Сыне отечества» появилась статья «Стимбот на Неве». На Неве испытывалось первое русское паровое судно, оно представляло собой «обыкновенную тихвинскую лодку», то есть небольшую баржу в 60 футов длиной, в трюме которой предприимчивый Чарльз Берд установил паровой двигатель. По бокам стимбота, упрятанные сверху в деревянные футляры, крутились два гребных колеса, на палубе возвышалась труба в 25 футов высотою. При попутном ветре она служила мачтой для поднятия паруса. В кормовой части под парусиновым навесом устроены были скамьи для пассажиров. Стимбот двигался со скоростью 10 верст в час. Двенадцать часов работы паровой машины обеспечивала сажень полуторааршинных березовых дров.

Вскоре паровое судно демонстрировалось членам царской фамилии. Оно полтора часа курсировало по большому пруду у Таврического дворца, и его удостоили своим посещением мать Александра I, вдовствующая императрица Мария Федоровна, и сестра царя Анна Павловна. Они катались на стимботе в сопровождении свиты. Очень важно было расположить к новшеству власть имущих.

Русской торговле и промышленности необходимы были новые быстроходные, требующие меньших затрат человеческого труда виды транспорта. Ведь путь от низовья Волги до Петербурга совершали нередко в две навигации. На одной только Волге трудились сотни тысяч бурлаков. Из них каждый год погибало до семи тысяч, и десятки тысяч возвращались домой больными и калеками.

Говоря о значении пароходов для России, тот же журнал «Сын отечества» замечал: «Не трудно исчислить, какое влияние иметь будет сие сбережение сил и людей на земледелие и ремесла! Конечно, надобно много времени, трудов и попечений для общего введения сего изобретения. Но способности и искусство русских художников изведаны». Слово «художники» здесь употреблено в широком смысле.

В 1815 году Ч. Берд открыл в Петербурге первое пароходство. Его пароходы — пироскафы (английское «стимбот» не привилось) — начали курсировать между Петербургом и Кронштадтом. Путешествие длилось три с половиной часа.

На набережной Невы толпились любопытные, наблюдая невиданную картину: на реке без парусов двигалось судно с двумя огромными колесами по бокам к дымящейся трубой на палубе. Это шел первый русский пароход. Через год появился и второй, а затем еще. В 1820-е годы пироскафы регулярно ходили в Кронштадт два раза в сутки — в девять часов утра и в пять часов дня.

Вот как описывает такое путешествие А. В. Никитенко: «С судна подали сигнал; пассажиры толпою хлынули на палубу, и минуту спустя мы уже были на середине реки. Изобретение парохода одно из чудес нашего века. Стоя на палубе, спокойно сидя в каюте, вы с невероятной быстротой, почти незаметно, переноситесь вдаль: так ровен ход судна, до такой степени двигающая его сила подавляет колебание волн. Один только шум колеса, которое быстро вращается под действием пара и, как плуг, взрывает водную равнину, нарушает тишину… Я остался на палубе, желая насладиться видом моря. Петербург убегал от наших глаз: „Казалось, он в волнах свинцовых утопал“. Еще только шпицы Петропавловской башни сверкали во мгле призрачного тумана, да белели некоторые здания. Правый берег залива, суровый и дикий, еще синею полосой извивался вдали и наконец исчез. Левый берег, усеянный дачами и деревеньками, представлял оживленную картину. Предо мной мелькнули: Сергиевский монастырь, Стрельна, Петергоф и Ораниенбаум. Берег этот, сначала пологий, постепенно возвышается, тянется цепью холмов, увенчанных лесом, и в заключение точно утопает в бездне вод. Прямо против глаз проносились другие суда на всех парусах. В восемь часов мы приблизились к Кронштадту и поплыли вдоль гавани… Гавань от множества корабельных мачт имеет вид леса, обожженного молнией. Корабли стояли очень тесно».

Теперь жители столицы, желающие совершить далекое морское путешествие, плыли в Кронштадт на «Бердовой машине», а там пересаживались на парусные корабли, идущие в порты России и Европы.

Летом 1824 года такое путешествие через Кронштадт в Ревель совершил президент Академии художеств и директор Публичной библиотеки А. Н. Оленин вместе с И. А. Крыловым.

Намереваясь возвращаться сухим путем, Оленин заблаговременно послал в Ревель кучера с коляской. Готовясь к путешествию, он записал для памяти: «1. Почтовые лошади, мелкие деньги. 2. Подорожная и билеты для станции. 3. Коляску приготовить, пилу, топор, веревки, бечевки, огниво, кушанье».

Как проходило путешествие, явствует из «Дневной записки славного путешествия двух странствующих по синему морю»: «(Среда) 23 июля 1824 г. в пять часов после обеда выехали из П-га на пароходе в Кронштадт, где и ночевали. (Четверток) 24 июля во втором часу пополудни, приехав на голеот „Факел“, снялись с якоря… (Пятница) 25 июля… Погода нас целый день била… (Суббота) 26 июля. Ночью погода усилилась и продержалась до вечера. В это время небо прояснило и ветер начал утихать. Мы были угрожаемы штилем. Это в море хуже погоды, и зыбь уже начиналась. (Воскр.) 27 июля. Утро было прекрасное, ветер поднялся довольно попутный, и в 10-ть часов утра мы на всех парусах вошли в новую ревельскую гавань, после 3-х суточного плавания».

В 1820–1830-е годы Пушкин несколько раз совершал прогулки на пароходе из Петербурга в Кронштадт. В мае 1828 года ему сопутствовали А. С. Грибоедов, П. А. Вяземский и семейство Олениных. Их попутчиком оказался живописец Д. Доу, который закончил работу над портретами для Военной галереи Зимнего дворца и должен был из Кронштадта отплыть на родину в Англию. На пароходе он зарисовал Пушкина. И Пушкин тут же сочинил обращенное к Доу стихотворение: «Зачем твой дивный карандаш рисует мой арапский профиль?..» Поэт просил художника запечатлеть юную Анну Алексеевну Оленину, в которую был в это время влюблен.

Незадолго до того Вяземский писал жене: «Смерть хочется… возвратиться в июне в Петербург и отправиться в Лондон на пироскафе… Вчера были мы у Жуковского и сговорились пуститься на этот европейский набег: Пушкин, Крылов, Грибоедов и я».

Пушкин еще мальчиком мечтал о путешествиях: «С детских лет путешествия были моей любимой мечтой». Он мечтал побывать в Европе, но за пределы Российской империи его не выпускали. Он мог плыть туда лишь в своем воображении: «Участь моя решена. Я женюсь… Если мне откажут, думал я, поеду в чужие края, — и уже воображал себя на пироскафе. Около меня суетятся, прощаются, носят чемоданы, смотрят на часы. Пироскаф тронулся, морской свежий воздух веет мне в лицо; я долго смотрю на убегающий берег. My native land, adieu^[10]. Подле меня молодую женщину начинает тошнить, это придает ее бледному лицу выражение томной нежности. Она просит у меня воды — слава Богу, до Кронштадта есть у меня занятие…»

Уже в первые месяцы появления пароходов петербуржцы на опыте убедились в их преимуществе перед парусниками, всецело зависящими от превратностей погоды. С 1827 года казенный Ижорский завод под Петербургом начал строить пароходы для Камы и Волги.

С конца 20-х годов из Петербурга в немецкий порт Щеттин ходил пароход «Ижора». Регулярные рейсы из Петербурга в немецкий порт Любек совершал английский пароход «Георг IV». Но весною 1830 года владелец неожиданно продал его, и рейсы прекратились.

Настоятельная потребность привела к тому, что в том же 1830 году в Петербурге составилось «Общество акционеров для учреждения постоянного сообщения между Санкт-Петербургом и Любеком посредством пароходов». Общество получило исключительную привилегию на перевозку грузов и пассажиров в гавани и из гаваней Балтийского моря к югу от 55° северной широты. Такое благоволение властей объяснялось просто — председателем комитета учредителей был некто иной, как шеф жандармов А. X. Бенкендорф, охотно принявший доходную синекуру. Контора общества помещалась на Английской набережной, в доме Коммерческого клуба.

С весны 1831 года два больших парохода, «Александра» и «Наследник», уже перевозили из Петербурга в Любек и обратно пассажиров и грузы. «Сообщение российских гаваней Балтийского моря с остальною Европою, — писал журналист, — производится посредством пароходов, и известия об этом печатаются в „Северной пчеле“».

В самом деле, булгаринская газета регулярно печатала расписание движения пароходов, отправляющихся из Кронштадта, а также и цены на билеты. Так, в середине 1830-х годов проезд в каюте 1-го класса до немецкого порта Травемюнде стоил 250 рублей ассигнациями, в каюте 2-го класса — 175 рублей, каюта для семейства из 4-х особ стоила 900 рублей, для 3-х особ — 700 рублей, за детей до 10 лет платили половину полной стоимости билета, за служителей при господах — 100 рублей, за провоз багажа — 175 рублей, столько же стоил билет для лошади, а за собаку надо было платить всего 25 рублей.

Еще прежде, чем морской, появился сухопутный междугородный транспорт.

«Наш век не без оснований называют веком промышленности житейской. Сколько придумано удобств, сколько новых средств к сближению людей и их мыслей, к облегчению затруднений, к сбережению издержек, к сокращению времени и пространства! — восклицал петербургский газетчик. — И в отечестве нашем являются сии плоды общего порыва к улучшению житейского быта: по пространной России разъезжают удобные дилижансы…»

Первая в России крупная Акционерная компания по устройству пассажирских рейсов в дилижансах между Петербургом и Москвой учреждена была еще в 1820 году. «Дилижансы, по акциям графом Воронцовым и другими учрежденные, устроены… — писал в ноябре 1820 года Н. И. Тургенев брату Сергею Ивановичу. — Я намерен воспользоваться сим учреждением».

Дилижансы представляли собой большие многоместные кареты, запряженные обычно четверкой лошадей. Дилижансы быстро завоевывали популярность. «Охотников ездить в дилижансах очень много, — извещал Н. И. Тургенев брата, — записываются за две недели, чтобы иметь место».

В 1830-е годы, наезжая в Москву из Петербурга, Пушкин тоже пользовался дилижансом.

«Я приехал в Москву, вчера в среду, — пишет он Наталии Николаевне в сентябре 1832 года. — Велосифер, по-русски Поспешный дилижанс, несмотря на плеоназм, поспешал как черепаха, а иногда даже как рак. В сутки случилось мне сделать три станции. Лошади расковывались, и — неслыханная вещь! — их подковывали на дороге. 10 лет езжу я по большим дорогам, отроду не видывал ничего подобного. Насилу дотащился в Москву… Теперь послушай, с кем я путешествовал, с кем провел я пять дней и пять ночей. То-то будет мне гонка! с пятью немецкими актрисами, в желтых кацавейках и в черных вуалях. Каково? Ей-Богу, душа моя, не я с ними кокетничал, они со мною амурились в надежде на лишний билет. Но я отговаривался незнанием немецкого языка…»

Путешествие по русским дорогам требовало не только выносливости, но и отваги. Иностранцы утверждали, что тут всякий подвергается такой же опасности, как солдат на войне. «В твердом убеждении, что дилижанс не может сломаться, я пустилась в путь, намереваясь ехать день и ночь и спать спокойно, — писала дочери Надежда Осиповна Пушкина в мае 1833 года, по прибытии из Москвы в Петербург. — Вообрази же мой испуг: только лишь я задремала, как вдруг чувствую, что я едва что не на земле и коляска вот-вот перекинется, но, к счастию, мы без труда вышли через дверцу».

Ухабы на дорогах, поломки колес и осей становились причиною печальных происшествий. Сам царь Николай I, путешествуя по Поволжью, вылетел из коляски, сломал ключицу и несколько недель пролежал в уездном городке Чембаре.

надеялся Пушкин.

В 1833 году было наконец закончено длившееся семнадцать лет строительство шоссе между Петербургом и Москвою. Это способствовало тому, что рейсы дилижансов стали регулярными, и этот вид транспорта прочно вошел в быт москвичей и петербуржцев.

Местом отправления московских дилижансов была Исаакиевская площадь. Первая контора дилижансов помещалась на Малой Морской улице в доме Бреммера.

В середине 1830-х годов в Петербурге уже имелось несколько контор дилижансов, и рейсы совершались не только между столицами, но и между Петербургом, Ревелем и Ригою, между Петербургом и городами Финляндии. От Обухова моста ежедневно в 9 часов утра отправлялся дилижанс в Петергоф, и отсюда же дважды в день — в Царское Село. Сведения о времени отправления дилижансов, о ценах на места и плате за доставление посылок печатались в газетах и месяцесловах, то есть календарях, издававшихся Академией наук.

Место в карете до Москвы и обратно стоило зимою 75 рублей. Летом билеты были дешевле.

В 1836 году в Петербурге возникло акционерное «Общество Царскосельской железной дороги», учредителями которого были граф Бобринский, негоциант Крамер и австрийский дворянин Герстнер. Контора Общества помещалась в Столярном переулке, в доме купца Дирсена.

«В течение последнего времени, — сообщал И. Пушкарев в своем „Описании Санкт-Петербурга“, — ни один предмет технической механики не занимал столь сильно всеобщее внимание, как устройство железных дорог».

Действительно, вопрос о строительстве железных дорог в России вызывал ожесточенные споры в журналах, в публике, в правительственных сферах. У железных дорог были горячие сторонники. Были и не менее рьяные противники — среди помещиков-крепостников, боявшихся всяких новшеств, владельцев дилижансов и судовладельцев, опасавшихся конкуренции. «Я полагаю, — докладывал Николаю I обершталмейстер князь В. В. Долгоруков по поводу устройства железных дорог, — что для России, как государства весьма обширного и по его обширности весьма малонаселенного, неудобства сии, по роду их, слишком увеличиваются и делают заведение подобных дорог столь же мало выгодным, как и затруднительным». Сторонники железных дорог доказывали, что быстрые и дешевые пути сообщения — необходимый залог развития торговли и промышленности, важнейшее условие прогресса. Молодой ученый Н. П. Щеглов выступил со статьей «О железных дорогах и преимуществах их над обыкновенными дорогами и каналами». Статью он напечатал в 1830 году в издаваемой им столичной газете «Северный муравей». У Щеглова оказалось немало единомышленников. «В части физических применений мы, русские, во многих случаях опережали других европейцев; чугунные дороги не новы, они существуют на многих железных заводах для перевозки руды Бог знает с которой поры», — писал декабрист Н. А. Бестужев из сибирской ссылки брату.

В 1835 году в Петербурге появился австрийский предприниматель и инженер Ф. А. Герстнер и подал прошение о предоставлении ему монополии на постройку железных дорог в России сроком на двадцать лет. В монополии Герстнеру отказали, но разрешили в виде опыта построить железную дорогу между Петербургом, Царским Селом и Павловском.

Железнодорожное депо разместилось в Московской части города на территории Семеновского полка. Там подле полковой церкви стояло временное деревянное строение, из которого выходили рельсы. Они тянулись вдоль Введенского канала, по Семеновскому плацу, по Новому мосту через Обводный канал и дальше, вплоть до Павловска. Неподалеку от депо был построен первый вокзал, очень скромное, небольшое деревянное здание.

Двадцать седьмого сентября 1836 года состоялась первая пробная поездка по железной дороге от Царского Села до Павловска. Для этой цели на рельсы поставили два шарабана — открытые широкие повозки с шестью рядами скамеек и два вагона по тридцать мест в каждом. Шарабаны и вагоны попарно сцепили между собой — получилось два экипажа на шестьдесят человек. В каждый впрягли «гусем» по две лошади, и экипажи один за другим двинулись по рельсам. Скорость движения не превышала обычной, но изумляло то, что две лошади везли огромный груз — больше двухсот пудов весом. «Движение ровное, приятное, изредка дающее чувствовать, что колеса экипажей и шины^[11] дороги еще, по новости своей, не обтерлись; от Царского Села до Павловского парка, пространство трех верст, проезжали в 15 минут… Удовольствие и одобрение были всеобщие. Катанье продолжалось до сумерек. Опасностей, страха, испуга ни малейших!» — так рассказывал об этой поездке журналист.

Царскосельская железная дорога — первая в России пассажирская железная дорога — была торжественно открыта 30 октября 1837 года. К отправлению первого поезда собралась огромная толпа. Множество столичных обывателей с любопытством наблюдали за происходящим. Поезд отошел по удару колокола в 12 часов 45 минут. Он состоял из восьми украшенных флагами вагонов, в которых разместилось 250 человек. К пассажирским вагонам были прицеплены платформы с рогатым скотом и строительными материалами, чтобы все видели — по железной дороге можно перевозить и пассажиров, и грузы. Зрители стояли по обе стороны дороги, любопытные выскакивали на рельсы перед самым паровозом. Во избежание несчастных случаев паровоз двигался с небольшой скоростью. Он проходил версту в две — две с половиной минуты. Причем в Павловск паровоз шел впереди вагонов, а обратно гнал их перед собой.

Плата за проезд была высокой; билет от Петербурга до Царского Села и обратно стоил в первом классе 5 рублей, во втором — 3 рубля 60 копеек, в третьем — 2 рубля 40 копеек.

До весны 1838 года паровоз пускали лишь по воскресеньям. В будние дни его заменяли лошади. Затем паровоз уже ходил ежедневно, и количество экипажей увеличилось. Вот как описывает один из жителей столицы поездку по железной дороге из Петербурга в Царское Село: «Наши знакомые и приятели помещаются в удобные и просторные берлины, вагоны и шарабаны, по желанию и по цене взятого в кассе билета, и едва успели усесться, как длинная цепь двенадцати огромных экипажей, по звонку, величественно приходит в движение. Это, право, что-то похожее на чародейство! Слышите ли оглушительный, дикий рев огненного коня, застилающего путь густою пеленою! Нельзя себе представить ничего величественнее этой силы, непреодолимой и вместе с тем послушной, которая несется быстрее ветра. На первом шагу радостный крик вырывается из гордой пасти могущественного паровоза, но вскоре он усмиряется, бежит ровно… Сидящие в экипажах не чувствуют никакого движения: все летит вместе с ними; ветер хлещет крыльями по лицу и освежает горящее чело, сердце бьется медленнее: по железной дороге не едешь, а скользишь, и приедешь когда, кажется, еще и не уезжал».

Царскосельская железная дорога перевозила только пассажиров. Экономического значения она не имела. Но все же появилась надежда, что близится время, когда чугунные рельсы протянутся на много верст в глубь страны, и это будет способствовать развитию промышленности и торговли.

«Век железный», о котором писал Пушкин в стихотворении «Разговор книгопродавца с поэтом», вступал в свои права.

«На другой день Чарский в темном и нечистом коридоре трактира отыскивал 35-ый номер. Он остановился у двери и постучался. Вчерашний итальянец отворил ее… Чарский сел на чемодане (из двух стульев, находившихся в тесной конурке, один был сломан, другой завален бумагами и бельем). Импровизатор взял со стола гитару — и стал перед Чарским, перебирая струны костлявыми пальцами и ожидая его заказа» — так в повести «Египетские ночи» Пушкин описывает встречу петербургского аристократа и заезжего артиста: в нескольких словах весьма наглядно предстает и обстановка дешевой столичной гостиницы, и фигура характерного ее постояльца.

В Петербург ежегодно различными путями приезжали и приплывали тысячи людей из-за границы, приезжали и приходили десятки тысяч из провинции, из деревень. И всем нужно было найти приют. Поэтому гостиницы, трактиры (то есть гостиницы с ресторанами), «заездные дома», постоялые дворы в этом городе переселенцев и временных жителей имели особенное, только Петербургу присущее значение.

Первые пристанища для путников появились здесь еще в 1720-х годах. С середины XVIII века специальные законоположения определяли порядок содержания этих заведений, открываемых «ради приезжающих из иностранных государств иноземцев и всякого звания персон, и шкиперов, и матросов, а также для довольства Российского всякого звания людей, кроме подлых и солдатства». Содержатели были люди «воздержанные и с поведением», главным образом иностранные подданные, поэтому постоялые дворы и трактиры часто именовались «гербергами» и носили громкие названия по странам и городам, откуда происходили владельцы: «Шведский трактир», «Лондон», «Париж», «Любек»…

В изданном в 1822 году С. Аллером «Указателе жилищ и зданий в Санкт-Петербурге» перечислены 9 гостиниц, 25 постоялых дворов и другие «пристанища для приезжающих», расположенные в центральных, Адмиралтейских, и в окраинных, Московской и Каретной, частях города.

Однако ни один путеводитель по городу не сообщал о тех многочисленных петербургских «пристанищах», где постояльцам сдавали не номера, не комнаты, а углы комнат. В «угловых домах», как называли в столице такого рода пристанища, обитали по преимуществу мастеровые, лакеи, лишившиеся места, разносчики с Сенной, отставные солдаты и многочисленные нищие.

По словам автора первого «Медико-топографического описания Санкт-Петербурга», изданного в 1820 году, постояльцы жили здесь в настоящей свалке. Небольшие «угловые дома» подчас вмещали одновременно до тысячи человек. Некоторые здесь жили месяцами, другие снимали угол на одну ночь. Угловой жилец платил в месяц от двух до пяти рублей ассигнациями. Плата за ночлег составляла пять — десять копеек.

Именно в различного рода заведениях для приезжающих наиболее отчетливо была видна чрезвычайно сложная структура столичного населения. «Угловые дома» являли во всем разнообразии типы простонародья — от профессиональных нищих до мелких торговцев с толкучего рынка. В гостиницах для «чистой публики» можно было встретить заезжих помещиков, иностранцев-ремесленников, генералов, сановников, послов.

«Новейший путеводитель по Санкт-Петербургу», изданный Ф. Шредером в 1820 году, сообщал: «Места, где путешествующий может остановиться, суть: Hotel de Londres, на Дворцовой площади, против Бульвара; у Демута на Мойке, между Конюшенным и Полицейским мостами; также в называемом Ревельском трактире, в Новом переулке, и в Калмыковом доме у Каменного моста».

Гостиница «Лондон» считалась одной из лучших в Петербурге. В 1823 году ее владелец извещал через «Санкт-Петербургские ведомости», что «трактир Лондон, имея прекраснейшее местоположение среди столицы, против бульвара и поблизости Императорского Зимнего дворца, ныне вновь по примеру иностранных гостиниц отделан. В нем можно иметь меблированные по новейшему вкусу комнаты за умеренные цены».

В 1830-е годы популярностью пользовались гостиница «Париж» («Отель де Пари»), помещавшаяся в доме надворного советника Калержи на углу Малой Морской улицы и Кирпичного переулка. Содержал ее француз, некий Луи. В этой гостинице останавливались Н. О. и С. Л. Пушкины.

Самой известной в Петербурге на протяжении многих лет была гостиница Демута (или Демутов трактир). Основанная еще в 1770 году неким Филиппом Якобом Демутом, купцом из Страсбурга, гостиница эта вскоре была признана одной из лучших в столице. Успеху в немалой степени способствовало ее местоположение — на набережной Мойки, в двух шагах от Невского проспекта. Поначалу Демутов трактир был невелик — всего шесть номеров. Затем здание перестроили. Оно протянулось от набережной Мойки до Большой Конюшенной улицы, куда выходил другой его фасад; номеров в трактире было более пятидесяти, и притом на все вкусы и средства: номера из одной, из двух комнат, с окнами на темный грязный двор; были апартаменты из нескольких комнат окнами на Мойку и на Конюшенную.

Помещица В. П. Шереметева, останавливавшаяся здесь в октябре 1825 года, свои первые впечатления записала так: «Мы прибыли в Петербург… Я еще ничего не видела, кроме огромных домов, мимо которых проехали, и прибыли в гостиницу Демут. Она так полна, что мы едва нашли три небольшие комнаты в четвертом этаже, это меня нисколько не смутило, в случае наводнения мы довольно высоко… Лестницы, ведущие к нам, каменные; не согласились поместить нас менее чем на неделю, и представьте — эта несчастная квартира 65 руб. в неделю, кроме того 2 руб. за воду. Так как мы прибыли сюда без всякого хозяйства, то нельзя получить чашки, не беря порции чая или кофе, и все ужасно дорого; то же самое за обедом».

Кто только не жил у Демута! Здесь останавливались М. М. Сперанский и А. П. Ермолов, П. И. Пестель и П. Я. Чаадаев. Здесь живали родители Пушкина. Здесь путешественник и коллекционер князь Алексей Салтыков, прозванный Индейцем за то, что по многу лет жил в Индии, наезжая в Петербург, нанимал роскошный номер, окнами на Мойку, в бельэтаже. «…Входим в залу, — рассказывает об убранстве этого княжеского жилища один из приятелей Салтыкова, — увешанную до потолка персидскими коврами, а по углам украшенную индийским оружием: длинными копьями, гиндустанскими саблями, маленькими кривыми малайскими кинжалами». Выписанный в Россию Николаем I итальянский художник Козоре Дузи снял здесь себе мастерскую. А французский литератор Дюпре де Сен-Мора в зале гостиницы читал лекции о французском театре и литературе.

Двадцать пятого мая 1827 года в трактире Демута поселился вернувшийся в Петербург после ссылки Пушкин. Поэт занял «бедный нумер, состоявший из двух комнаток» в той части гостиницы, где окна обращены были на двор к северо-западу. На экземпляре «Цыган», подаренном А. П. Керн в начале 1828 года, поэт написал: «Ее превосходительству А. П. Керн от господина Пушкина, усердного ее почитателя. Трактир Демут, № 10». Этот адрес значится и в документах неотступно следившей за поэтом полиции.

Летом 1827 года Пушкин продолжал здесь работу над «Евгением Онегиным», держал корректуру отданных в печать глав романа, готовил для представления «самодержавному цензору» поэму «Граф Нулин», «Отрывок из Фауста», «Песни о Стеньке Разине» и другие произведения.

В гостинице Демута осенью 1828 года была написана Пушкиным поэма «Полтава». Со слов самого Пушкина современник рассказывал: «Это было в Петербурге. Погода стояла отвратительная. Он уселся дома, писал целый день. Стихи ему грезились даже во сне, так что он ночью вскакивал с постели и записывал их впотьмах… Таким образом слагались у него сотни стихов в сутки. Иногда мысли, не укладывавшиеся в стихи, записывались им прозой. Но затем следовала отделка, при которой из набросков не оставалось и четвертой части… Он кончил „Полтаву“, помнится, в три недели».

В «заездном доме Демута» собирались у Пушкина друзья. «Третьего дня мы провели вечер и ночь у Пушкина, — писал в мае 1828 года П. А. Вяземский жене, — с Жуковским, Крыловым, Хомяковым, Мицкевичем, Плетневым и Николаем Мухановым. Мицкевич импровизировал на французской прозе и поразил нас, разумеется, не складом фраз своих, но силою, богатством и поэзией своих мыслей… Удивительное действие производит эта импровизация». Польский поэт был выслан из Вильны в центральную Россию и в конце 1827 года приехал в Петербург.

Весной 1828 года в Демутовом трактире поселился А. С. Грибоедов. Автор «Горя от ума» приехал в Петербург 14 марта с текстом мирного договора между Россией и Персией, заключенного в Туркманчае при деятельном его участии. Оба поэта много времени проводили вместе в откровенных дружеских беседах. Пушкин говорил о Грибоедове: «Это один из самых умных людей в России, любопытно послушать его».

В это же время жил у Демута А. Д. Тырков — отставной штаб-ротмистр, новгородский помещик, однокашник Пушкина по Лицею (лицейское прозвище его было Кирпичный Брус). В номере Тыркова 19 октября 1828 года Дельвиг, Илличевский, Яковлев, Корф, Стевен, Комовский, Тырков и Пушкин праздновали семнадцатую лицейскую годовщину. Сохранился шуточный протокол этого празднования, написанный Пушкиным и кончавшийся его стихами:

Действительно, на следующий день, 20 октября, Пушкин покинул Демутов трактир и уехал из Петербурга в Тверскую губернию, а оттуда в Москву.

Снова жил Пушкин у Демута в 1830 году, а затем в 1831-м — несколько дней, приехав в Петербург с молодой женой. С осени этого года Пушкин вновь становится петербуржцем — живет в столице уже постоянно, снимая квартиры.

С самыми отдаленными селениями страны Петербург имел постоянную и по тем временам довольно скорую связь, прежде всего — почтовую.

Сразу после основания Петербурга, по приказу Петра I, собраны были во множестве ямщики со всех губерний России (кроме Сибири) и переселены в Петербургскую губернию. Им отвели земли по берегам рек Тосно и Волхов, а также в самом городе, близ Невского монастыря.

При Петре I на новых трактах, ведущих к Петербургу, заведены были почтовые станции. Возчики почты стали называться почтарями, а лошади — почтовыми. Они менялись на каждой станции. Отсюда пошло выражение: езда «на почтовых», «на перекладных».

Что собой представляли почтовые станции в первой трети прошлого века, Пушкин описал в повести «Станционный смотритель».

Главное почтовое управление находилось в Петербурге. В царствование Екатерины II были куплены казною на Ново-Исаакиевской улице два дома у частных лиц для размещения в них Главного почтамта. В одном из домов, ранее принадлежавшем графу Ягужинскому, разместилось Почтовое управление. Вскоре, в 1782–1789 годах, архитектор Н. А. Львов возвел здесь еще одно большое здание. Первоначально оно имело подсобное значение. Во втором и третьем его этажах находились казармы для «почтальонской команды» и жили чиновники. При этих домах был большой внутренний «черный» двор, где полукругом располагались конюшня для почтовых лошадей, сараи, мастерские, ледник и другие хозяйственные постройки. К этим домам примыкали еще три двора «средней величины». Все это вместе взятое называлось Почтовым станом.

В самом начале XIX века Почтовое управление перевели в здание, построенное Львовым. С тех пор это здание стало именоваться Главным почтамтом.

В Петербургском почтамте имелось семь экспедиций: текущих дел, счетная, приходящих почт российских, приходящих почт иностранных, отходящих почт российских, отходящих почт иностранных, секретная. В 1820 году к ним прибавилось еще несколько экспедиций, в том числе экспедиция приема денег, страховых писем, документов и дорогих посылок «на все главные российские почты», позже — газетная.

Направлений, куда отсылалась и откуда приходила почта, было множество. Московская почта, Малороссийская, Белорусская, Рижская, Выборгская, Архангельская, Ярославская, Кронштадтская и т. д. Каждая приходила и уходила в определенные дни недели. В месяцесловах и газетах, среди всякого рода полезных сведений, печатались и известия о том, когда приходит и отходит почта в Петербурге и Москве. В 1830-е годы быстрой и надежной была почтовая связь между Петербургом и Варшавой. Здесь существовала даже экстра-почта, которая приходила на 9-й день. «Быстрота почты поощряет меня к переписке», — замечала Н. О. Пушкина в письме дочери в Варшаву 28 мая 1833 года.

В то время когда царский двор находился под Петербургом, в Царском Селе или Петергофе, действовала так называемая «суточная» колясочная почта. Она ежедневно отправлялась из столицы в летние царские резиденции и доставляла туда депеши и бумаги. За особую плату принимали частные письма местным жителям.

Петербургским почт-директором с 1819 по 1835 год, до самой своей смерти, был К. Я. Булгаков. От подписки на иностранные газеты и журналы он получал огромный доход — сто тысяч рублей комиссионных ежегодно и жил вельможей.

В яркоосвещенных комнатах почтового дома два раза в неделю принимал он гостей. Его бильярдная, по словам Ф. Ф. Вигеля, была своеобразной биржей, не для торговых, а для гражданских оборотов. Здесь сенаторы, статс-секретари, обер-прокуроры, директоры департаментов договаривались о взаимных услугах, служебных сделках, протекциях.

Как свидетельствуют современники, Булгаков сумел поставить вверенное ему учреждение «на высокую ногу» и придать своей должности важность в глазах правительства. Последнему почт-директор был весьма полезен тем, что не стеснялся, как и его старший брат — московский почт-директор, читать чужие письма и сообщать куда следует их содержание. Гоголевский почтмейстер Шпекин не был одинок. Распечатывали даже письма В. А. Жуковского, состоявшего воспитателем наследника престола. Возмущенный поэт писал в конце 1827 года А. И. Тургеневу: «Что могут узнать теперь из писем? Кто вверит себя почте? Что выиграем, разрушив святыню, веру и уважение к правительству? Это бесит. Как же хотят уважения к законам в частных лицах, когда правительство все беззаконное себе позволяет?»

Постоянной перлюстрации подвергались письма Пушкина. Неосторожное выражение в одном из них послужило поводом к его высылке из Одессы в село Михайловское. Распечатывали и читали письма Пушкина к жене. 10 мая 1834 года поэт записал в своем дневнике: «Несколько дней тому получил я от Жуковского записочку из Царского Села. Он уведомлял меня, что какое-то письмо мое ходит по городу и что государь о нем ему говорил… Какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства. Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться…» «Я не писал тебе потому, — сообщал Пушкин жене, — что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силе».

Сохранилась обширная переписка братьев Булгаковых, в которых они, не боясь чужого глаза, живо и откровенно сообщали друг другу петербургские и московские новости, слухи, сплетни, события государственной и частной жизни. Пушкин, хорошо знакомый петербургскому и московскому почт-директорам, тоже фигурирует в их переписке.

При К. Я. Булгакове были открыты в Петербурге первые городские почтовые отделения. Необходимость их он мотивировал так: «Жители отдельных частей Санкт-Петербурга нередко находят затруднения в доставлении в почтамт своих писем. Живущие на Васильевском острове, Петербургской и Выборгской сторонах, за Литейной улицей и в Ямской должны проходить несколько верст для подачи одного письма на почту». 1 марта 1821 года открылись почтовые отделения: первое — в Литейной части города на Воскресенском проспекте, второе — в Московской части на Офицерской улице, третье — в Петербургской части на Большом проспекте. В начале 1830-х годов было открыто еще два городских почтовых отделения: четвертое — на Васильевском острове, пятое — между Калинкиным и Обуховским мостами. Последнее — «для большей удобности подачи корреспонденции обывателями Большой Коломны, равно живущими близ Московской заставы, казармах Измайловского полка и рабочего люда, занимающегося на лесных дорогах, расположенных на Фонтанке, между означенными местами».

Когда в 1831 году Пушкин с женой поселился в Петербурге на Галерной улице, корреспонденция его шла через почтамт. Свой адрес поэт писал так: «Адрес мой — в Галерной, дом Брискорн». Живя в 1833–1834 годах в Литейной части на Пантелеймоновской улице в доме Оливье, поэт сдавал письма в первое городское почтовое отделение на Воскресенском проспекте. «Его высокоблагородию М. г. Павлу Воиновичу Нащекину в Москве на Остоженке против Воскресения в доме священника» — так написано на одном из конвертов рукою Пушкина. И стоит штемпель первого почтового отделения.

Адреса тогда писали начиная с имени, отчества и фамилии адресата, а затем уже указывали место назначения. «М. г. Наталье Николаевне Пушкиной в С. Петербурге у Цепного моста против Пантелеймона в доме г. Оливье». Это адрес на письме Пушкина из Болдина к жене. А вот надпись на конверте, отправленном Соболевскому: «С. А. Соболевскому в Париже (что в П. Б. на Малой Морской)». То есть имелась в виду петербургская гостиница «Париж». Надежда Осиповна в 1831 году адресовала письма дочери в Петербург: «Ольге Сергеевне Павлищевой в Казачьем переулке в доме купца Дмитриева близ Семеновского моста».

Адресуя письмо, почти никогда не указывали на конверте номер дома, а только фамилию владельца. И недаром. Хотя все дома в Петербурге были пронумерованы, но весьма причудливо. Дело в том, что в середине XVIII века учинили сквозную нумерацию домов каждой части города, в результате чего на одной и той же улице, в разных ее концах, порой повторялись одни и те же номера, если улица пересекала две или три полицейские части. От такой путаной нумерации было больше недоразумений и неудобств, чем пользы. Решительный император Павел приказал в 1798 году перенумеровать все столичные дома сплошь, подряд — от первого до последнего. Повторяющихся номеров не стало. Но зато на большинстве домов теперь красовались четырехзначные числа, которые худо понимали и с трудом запоминали непривычные горожане. Спустя два года Павел признал неудобство новой методы и велел вернуться к прежней. Только в июне 1834 года особым царским указом предписано было впредь «домам по каждой улице и набережной иметь свой порядок номеров, начиная с первого и продолжая до конца именованию улицы». Четные номера шли по правой стороне улицы, нечетные — по левой. Владельцы угловых домов обязаны были вывешивать соответственно два номера. Полагалось писать номера на досках из листового железа, по утвержденному образцу, черными цифрами по светло-желтому полю, означая также имя владельца дома. Помещали номера над воротами…

Нарочно для жителей, уезжавших на дачу под Петербург, столичный почтамт с мая 1832 года учредил на летние месяцы временные почтовые отделения: первое — близ Охты, второе — на третьей версте по Петергофской дороге, третье — близ Новой Деревни и четвертое — в Первом Парголовском селе.

Корреспонденцию во всех почтовых отделениях принимали ежедневно, кроме воскресенья.

С 1831 года для ускорения доставки писем Петербург был разделен на 20 округов. Каждый округ обслуживали два почтальона — с сумкой, в мундире и при сабле. В длинные весенние и летние дни письма разносили не один раз, а два.

С января 1833 года начала действовать в Петербурге первая в России внутригородская почта. 14 января «Северная пчела» писала: «Во вторник 17-го сего месяца воспримет свое начало здесь в Санкт-Петербурге Городская почта для разноски писем и билетов по городу». В приложении к газете напечатано было об этом объявление на русском, французском и немецком языках.

Организована Городская почта была своеобразно. 45 мелочных лавок, преимущественно на перекрестках улиц и у мостов, объявили «приемными местами». На этих лавках появились вывески: «Прием на городскую почту №…» Лавки торговали с раннего утра и до позднего вечера, и все это время здесь принималась корреспонденция. Принимал ее лавочник. Он же получал установленную плату: за каждое письмо 20 копеек медью, за каждый пересылаемый билет (визитный, пригласительный) 10 копеек медью. Затем письмо опускали в запертый почтовый ящик.

Почтовые ящики различной формы имели два отделения. Одно на замке — для опускания писем. Другое открытое — для хранения тех писем, адресатов которых не смогли отыскать. Ключ от почтового ящика хранился у письмоносца — так в отличие от почтальонов называли разносчиков внутригородской почты.

У этой почты были свои округа — всего 17. Два письмоносца по очереди обходили лавки в своем округе, открывали ящики, забирали письма и доставляли их в почтовые отделения города. Оттуда уже три раза в день — в восемь утра, в час дня и шесть часов вечера — письма доставлялись адресатам. Причем отправители требовали, чтобы опущенное утром послание до обеда попадало к адресату По этому поводу «Северная пчела» предупреждала: «Многие особы пользуются городского почтою для рассылки визитных карточек в день Светлого праздника, но, не зная в точности установленного порядка, они большею частию опускают карточки в приемные ящики в самый день праздника, утром, уже после обхода письмоносцев: от этого билеты лежат в приемниках без действия более пяти часов, до второй полуденной раздачи. Нам поручено объявить, что особы, желающие, чтобы визитные карточки их были разнесены в первую утреннюю передачу с семи часов утра, должны опускать оные накануне праздника».

Собранная плата за письма распределялась так: с каждого рубля 10 копеек — лавочнику, 20 копеек — письмоносцу, 20 копеек — чиновникам и служителям почтамта. Остальные 50 копеек — Почтовому ведомству.

В приемных пунктах можно было приобрести специальную почтовую бумагу с гравированными видами Петербурга. В 1834 году количество пунктов приема внутригородской корреспонденции увеличилось до 108. Нововведение вполне оправдало себя.

А с 1825 года в Петербурге появился оптический семафорный телеграф. Он связывал Зимний дворец и Царское Село. «Это махина, устроенная на возвышении, через которую посредством разных знаков можно извещать о том, что происходит или что открыто. Телеграфы делаются один от другого в таком расстоянии, чтобы можно было способом зрительной трубы ясно рассмотреть знаки оного, которые повторяются ближайшими, а от сего другими, и так далее, через что в самое короткое время можно узнать, что происходит или какое получено известие за несколько десятков миль» — так разъяснял сущность оптического телеграфа С. А. Тучков — автор «Военного словаря», вышедшего в конце 1820-х годов. Днем, в ясную погоду, сообщения передавались при помощи семафорных сигналов, ночью — световыми сигналами, в туман или снегопад телеграф бездействовал. Один из пунктов оптического телеграфа находился на Невском проспекте, на башне Городской думы.

С 1835 года линии оптического телеграфа связывали Петербург с Кронштадтом и Варшавой.

Развитие почтовой и телеграфной связи, вызванное насущными потребностями дня, способствовало и умственному прогрессу, удовлетворению возрастающей потребности в обмене информацией и идеями.

Наряду с экстренными сообщениями оптического телеграфа, наряду с депешами и письмами, доставлявшимися почтой, источником всевозможных новостей для жителей столицы была пресса.

В первой четверти XIX века в Петербурге одновременно выходило несколько газет и множество журналов.

С 1728 года при Петербургской Академии наук издавалась официальная газета «Санкт-Петербургские ведомости». В начале XIX века она выходила ежедневно на двух листах небольшого формата. Почти каждый номер сопровождался «Прибавлениями» — порой на нескольких листах. Газета публиковала официальные известия — петербургские, провинциальные и заграничные, правительственные сообщения, а также казенные и частные объявления. Каждое объявление обыкновенно печатали по три раза — из номера в номер — о вызове кредиторов, должников и наследников; продажах с публичного торга имений, домов и прочего имущества; предлагаемых услугах; прибывающих в порт иностранных кораблях; приехавших в Петербург и отъезжающих господах; книгах, изданных Академией наук; подрядах. Например: «Желающие поставлять к высочайшему двору… шляпы треугольные с золотым галуном и петлицами, бантами и вязкою совсем готовыми могут для торга и условий являться в придворную контору ежедневно, кроме воскресных и праздничных дней, с узаконенными о залогах и состояниях свидетельствами».

С 1809 до 1819 года в столице два раза в неделю выходила также официальная «Северная почта, или Новая Санкт-Петербургская газета». Издавал газету почтовый департамент, а руководил изданием известный сановник (одно время министр внутренних дел), стихотворец и переводчик О. П. Козодавлев. Близость редактора к высшим сферам позволяла «Северной почте» подробно рассказывать своим читателям о придворной жизни, о приемах иностранных послов. Видимо, статьи такого рода писал сам Козодавлев, очевидец событий, потому что никакая другая петербургская газета подобными материалами не располагала: «В минувшее воскресенье, 25 числа, было в Павловске у ее императорского величества государыни императрицы Марии Федоровны весьма многочисленное собрание знатнейших обоего пола особ, в числе коих находились и французский посол, и министры английский и сардинский. Все сие собрание, как обыкновенно, приглашено было к обеденному столу ее величества. Ввечеру в седьмом часу государыня императрица со всем собранием прогуливаться изволила на линейках, и потом был полдник в розовом павильоне. Маленький ее величества сад, которым проходили, чтоб садиться на линейки, украшен был лилеями». Газета постоянно печатала иностранные и внутренние известия.

Благодаря связи почтового ведомства со всей империей внутренние известия в «Северной почте» были особенно подробны, хотя зачастую не слишком значительны: «Из Шацка (Тамбовской губернии). В некоторых местах здешнего округа шел 12-го числа прошедшего месяца весьма крупный град, побивший на полях не малое количество хлеба…», «Из Хорола (Полтавской губернии) от 14 июля. Сего месяца 9-го числа проехал наш город по тракту к Полтаве г. тайный советник и сенатор М. Н. Миклашевский» и т. п. С 1811 года к «Северной почте» присоединили выходившие ранее отдельно «Санкт-Петербургские коммерческие ведомости». Потому газета постоянно сообщала о ценах на биржах Петербурга, Архангельска, Одессы, о привезенных товарах, о новостях торговли и промышленности — например, «о железном плуге особой конструкции», присланном министру внутренних дел из Англии.

В 1813 году, в разгар войны с Наполеоном, чиновник и литератор П. П. Пезаровиус начал издавать газету «Русский инвалид». Выходила она сначала один раз, потом дважды в неделю. Целью издания был сбор денег в пользу увечных воинов и их семейств, сообщения о нуждающихся и публикации о пожертвованиях. В 1817 году выручку от издания и нерозданные пожертвования, а также право на издание газеты Пезаровиус передал правительственному Комитету по делам инвалидов. Однако до 1822 года он оставался редактором газеты, которая получила наименование «Русский инвалид, или Военные ведомости» и выходила теперь ежедневно.

О новостях политики, экономики, науки, а также литературы сообщали петербуржцам не только газеты, но и многочисленные столичные журналы. Правда, читателей у них было сравнительно мало, тираж самых популярных изданий редко превышал 600 экземпляров. Русское дворянство в массе своей не любило словесности, тем более отечественной. Даже образованные светские люди, особенно женщины, как правило, читали лишь французские книги. «Ей сна нет от французских книг, а мне от русских больно спится», — сетует Фамусов, говоря о вкусах дочери.

И не случайно Пушкин писал о Татьяне Лариной, что она «журналов наших не читала».

События Отечественной войны внесли заметное оживление и в петербургскую журналистику. С этого времени она начинает играть все более заметную роль в общественной жизни.

Военной поре обязан своим появлением самый примечательный петербургский журнал первой четверти XIX века — «Сын отечества». Журнал был основан в 1812 году и первое время печатал преимущественно политические и исторические статьи, имевшие большее или меньшее отношение к войне с Наполеоном. Журнал рассказывал о доблести русских воинов, сражавшихся с французами, о походе Дария в Скифию, о борьбе Испании за независимость, об освобождении Швеции от тиранства Христиана II и об узурпации власти Наполеоном. Вперемежку с военными реляциями здесь появлялись актуальные басни Крылова — «Волк на псарне», «Обоз», «Ворона и Курица».

После окончания войны «Сын отечества», помимо политических и исторических статей, стал публиковать статьи научные, литературные, а также старался сообщать обо всех выходящих в России книгах; наконец, печатал небольшие стихотворения — оды, послания, элегии.

В это время авторами «Сына отечества» становятся Жуковский, Гнедич, Грибоедов, Кюхельбекер, Рылеев, А. Бестужев. При этом Гнедич и Грибоедов на страницах «Сына отечества» спорят о балладах Жуковского и Катенина, Кюхельбекер развивает свои идеи о романтизме, Рылеев, в канун восстания декабристов, печатает статью «Несколько мыслей о поэзии».

То и дело мелькает в журнале имя Пушкина. Много месяцев «Сын отечества» ведет спор о его поэме «Руслан и Людмила». В этот спор вступил даже никогда не участвовавший в журнальной полемике Крылов — он напечатал в «Сыне отечества» (правда, без подписи) эпиграмму на критиков поэмы:

В 1822 году Вяземский поместил здесь подробный разбор «Кавказского пленника», а Веневитинов в 1825 году — статью об «Евгении Онегине».

Направление журнала отличалось явным либерализмом. Так, в «Сыне отечества» появилась статья профессора права А. И. Куницина «О конституции», в которой исчислялись выгоды представительного правления, был напечатан сочувственный отзыв о книге Н. И. Тургенева «Опыт теории налогов», основная мысль которой клонилась к необходимости отмены крепостного права в России. «Жиденькие книжки „Сына отечества“ первой четверти XIX века были полны выразительных, даже бешеных статей», — писал в своих мемуарах Ф. Ф. Вигель.

Книжки «Сына отечества» действительно были тонкими — журнал выходил недельными выпусками. Тираж его достигал 600 экземпляров — как говорилось, для 1810–1820-х годов цифра очень значительная. Издатель журнала Н. И. Греч вел дело единолично — сам содержал типографию, сам отбирал и редактировал материалы, сам правил корректуру. Когда в 1814 году Греч тяжело заболел, выход «Сына отечества» чуть было не прекратился. По этому поводу издатель счел нужным объясниться со своими подписчиками: «Внезапная и сильная болезнь воспрепятствовала мне принять надлежащие меры к продолжению сего журнала, и если б не вошел в состояние его один приятель (которому я сим изъявляю чувствительную благодарность), то все издание могло бы остановиться; но при должностных занятиях своих, едва ли имел он время взглянуть на корректуру; о выборе и выправлении статей нельзя было и думать: они отсылаемы были в типографию как найдены в моих бумагах в самом черновом виде и без дальнейшего порядка».

Журналистские нравы были патриархальны. Очередные номера журналов часто запаздывали, случалось, не выходили вовсе.

Своей издательской беспечностью особенно славился известный в то время поэт, председатель Вольного общества любителей словесности, наук и художеств А. Е. Измайлов, который с 1818 по 1826 год выпускал журнал «Благонамеренный». В 1824 году не вышло два полумесячных выпуска журнала, в 1825 году — двенадцать недельных, в 1826 году — тоже двенадцать, но полумесячных.

Пушкин вспоминал, как Измайлов, не выпустив журнала, однажды «печатно извинился перед публикой тем, что он на праздниках гулял». Извинение было стихотворным:

Органом другого литературного общества был журнал «Соревнователь просвещения и благотворения, или Труды Вольного общества любителей российской словесности». Выходил он с 1818 по 1825 год. На обложке журнала была напечатана программа, которой «Соревнователь» постоянно следовал: «I. Науки и художества, Словесность древняя и новая. Исследования о свойстве языков. Древности. Описание земель и народов. Исторические отрывки и биографии знаменитых мужей. Ученые путешествия, разные рассуждения, речи и вообще все любопытное по части наук и искусств. Новые изобретения, открытия и т. п. II. Изящная проза. Живописные путешествия, изображения характеров, повести. III. Стихотворения. IV. Смесь». Что касается художественной прозы, то ее в журнале было мало. Поэтический отдел, напротив, бывал обширен, и в нем часто встречались стихи Ф. Н. Глинки, К. Ф. Рылеева, В. К. Кюхельбекера, басни Крылова. Несколько стихотворений поместили там Пушкин, Жуковский, Баратынский, Дельвиг, Гнедич.

Журнал Вольного общества любителей российской словесности упомянут в пушкинской «Истории села Горюхина» как издание популярное и хорошо известное читающей публике: «Позвольте спросить… вы г. Б., коего прекрасные статьи имел я счастье читать в „Соревнователе Просвещения“?» Упоминается этот журнал и в черновиках поэмы «Езерский». Герой ее — бедный чиновник.

Основное место в «Соревнователе» занимали научно-популярные статьи по истории, географии, этнографии, фольклористике. Здесь можно было прочесть об испанских тореадорах, о донских казаках в XVI столетии, о Карле V, о свадебных русских обрядах, о народных песнях, былинах и преданиях.

Журналом, печатавшим по преимуществу исторические, этнографические и биографические материалы, были «Отечественные записки», которые с 1820 по 1830 год издавал П. П. Свиньин. Он же вместе с А. Ф. Кропотовым с 1816 по 1818 год выпускал периодическое издание «Пантеон славных российских мужей». Рассказывая об исторических лицах, а в особенности о своих современниках, среди которых Свиньин неустанно разыскивал самородные таланты, он нередко впадал в преувеличения, выдавая воображаемое за действительное.

Этот порок Свиньина Пушкин высмеял в ироническом «детском рассказе», озаглавленном «Маленький лжец», где, между прочим, писал: «Павлуша был опрятный, добрый, прилежный мальчик, но имел большой порок. Он не мог сказать трех слов, чтоб не солгать. Папенька его в его именины подарил ему деревянную лошадку. Павлуша уверял, что эта лошадка принадлежала Карлу XII и была та самая, на которой он ускакал из Полтавского сражения».

Истории, этнографии и ориенталистике был посвящен журнал «Сибирский вестник», позже переименованный в «Азиатский вестник». Здесь публиковались избранные сочинения и переводы, касавшиеся наук, искусств и словесности стран Востока, а также описания путешествий по этим странам и «разные новейшие сведения». Издавал журнал в 1818–1827 годах член Вольного общества любителей российской словесности Г. И. Спасский.

Члены этого Общества были активными участниками и другого столичного журнала — «Невский зритель». Здесь основное внимание уделялось вопросам политической истории и политической экономии. Основатель журнала Иван Сниткин приехал в столицу в конце 1818 года. Незадолго перед тем он окончил с серебряной медалью Московский университет и, получив степень магистра этико-политических наук, был определен на службу в Петербург, в Департамент горных и соляных дел. Молодой магистр в конце 1819 года вместе с почтовым чиновником Гаврилой Кругликовым получил разрешение на издание «Невского зрителя».

Сниткин поместил в журнале ряд статей — о причинах расцвета и упадка Древней Греции, о правлении и законодательстве раннего Рима, статью, которая называлась «Должен ли быть позволяем привоз всех иностранных товаров или только некоторых, и каких более?», другую статью под заглавием «О влиянии фабрикантов на промышленность», исследование о философии Монтескье и еще несколько сочинений. Рецензент «Сына отечества» в 1821 году писал о Сниткине, что цель его деятельности есть «благоденствие отечества и счастие рода человеческого». Однако власти смотрели на дело иначе. Министр просвещения князь Голицын летом 1820 года писал попечителю Санкт-Петербургского учебного округа, занимавшемуся делами цензуры: «В книжке журнала „Невский зритель“, часть первая, март, помещена опять целая статья под названием „О влиянии правительства на промышленность“, в коей делаются замечания правительству о постановлениях и распоряжениях его, и делаются оному наставления, весьма неприличные ни в каком отношении. Такое смелое присвоение частными людьми права критиковать и наставлять правительство ни в каком случае не может быть позволено».

Постоянно сотрудничали в «Невском зрителе» Рылеев, Кюхельбекер, Александр Бестужев, Федор Глинка, Баратынский. Здесь в октябре 1820 года было напечатано стихотворение Рылеева, впервые обратившее на поэта всеобщее внимание, — сатира «К временщику». Хотя стихи были названы подражанием латинскому, все поняли, что имеется в виду некто иной, как граф Аракчеев — «монарха хитрый льстец и друг неблагодарный, неистовый тиран родной страны своей». Начался было скандал, но тот же самый князь Голицын, который возмущен был дерзкой статьей Сниткина, имел свои счеты с Аракчеевым. В ответ на требование временщика провести расследование, ему предложили указать, какие именно ругательства в стихах Рылеева принял он на свой счет. Стать общим посмешищем Аракчеев не захотел, скандал удалось замять.

Вероятно, Рылеев был в достаточно дружеских отношениях с издателем «Невского зрителя», поскольку в декабре 1820 года сообщал жене, что собирается войти с ним в компанию. Но план этот не осуществился. В середине 1821 года Сниткин, не решаясь далее гневить начальство, счел за благо прекратить выпуск журнала и вернуть подписчикам деньги за невышедшие номера.

В начале 1820-х годов цензурные гонения на журналы усилились. Жертвою их стал и другой примечательный ежемесячник — «Дух журналов, или Собрание всего, что есть лучшего и любопытнейшего во всех других журналах, по части истории, политики, государственного хозяйства, литературы, разных искусств, сельского домоводства и пр.». Издатель «Духа журналов» Г. М. Яценко занялся сравнением общественного устройства России и других стран, заговорил о крепостном праве, развивал либеральные идеи. В 1820 году — на шестом году издания — ему приказано было закрыть журнал.

Вместе с тем чем дальше, тем менее охотно власти разрешали издание новых журналов. Цензурный комитет в своем представлении начальству утверждал, что нет пользы «в неограниченном размножении журналов, издаваемых частными лицами, которые еще неизвестны полезными трудами».

Желание избежать постоянной утомительной борьбы с цензурой, а также стремление наполнить свой журнал одними только первоклассными сочинениями — стремление и в то время трудно выполнимое — привело Александра Бестужева и Рылеева к мысли выпускать ежегодник — периодическое издание, заключающее в себе только отборные произведения лучших столичных писателей Так родился альманах «Полярная звезда», выходивший с 1823 по 1825 год. «При составлении нашего издания Рылеев и я имели в виду более чем одну забаву публики. Мы надеялись, что по своей новости, по разнообразию предметов к достоинству пьес, коими лучшие писатели удостоили украсить „Полярную звезду“, она понравится многим…» — писал Бестужев по выходе первого номера альманаха.

В «Полярной звезде» Пушкин поместил отрывки из «Братьев-разбойников» и «Цыган» и много стихотворений. Дельвиг напечатал здесь свои «русские песни», Жуковский — переводы из Шиллера, Гнедич — строфы из «Илиады», Крылов — несколько басен, Баратынский — лирические стихотворения, Грибоедов — «Отрывок из Гете», Рылеев — «Думы» и отрывки из «Войнаровского» и «Наливайко».

В «Полярной звезде» на 1825 год были напечатаны пророческие стихи Рылеева:

Стихи эти, по свидетельству декабриста Беляева, «были знакомы каждому и повторялись во всех дружеских и единомышленных кругах». Дух независимости и вольномыслия отличал направление альманаха. Он сказывался и в повестях Бестужева, и в его годовых обзорах русской литературы, в стихах Кюхельбекера и Федора Глинки, в очерках историка Корниловича.

«Полярная звезда» имела небывалый успех. Первая книжка альманаха была отпечатана в количестве 600 экземпляров. Их расхватали менее чем за неделю. Вторую книжку отпечатали тиражом 1500 экземпляров, и она разошлась в три недели. До того ни одно периодическое издание в России не пользовалось подобной популярностью. Материальный успех предприятия дал возможность издателям щедро расплатиться с авторами. (В то время издатели журналов, как правило, гонораров не платили вовсе.) Александр Бестужев однажды сказал Льву Пушкину, просившему по пять рублей за каждый онегинский стих: «Ты промахнулся, Левушка… не потребовав за строку по червонцу… Я бы тебе и эту цену дал, но только с условием — напечатать нашу сделку в „Полярной звезде“ для того, чтобы все знали, с какой готовностью мы платим золотом за золотые стихи…»

С легкой руки Бестужева и Рылеева в столице появляется множество альманахов. Следом за «Полярной звездой» начинают выходить «Северные цветы», «Невский альманах», «Альциона», «Подснежник»… Обилие журналов и альманахов, богатство содержания многих из них — свидетельство напряженной и разнообразной духовной жизни Петербурга в преддекабрьское десятилетие.

Но еще полнее, чем в печати, стесненной правительственной цензурой, интеллектуальные силы столицы являли себя в петербургских литературных кружках, литературных обществах и небывалых до того в России тайных политических союзах.

П. А. Вяземский назвал вечера в одной из петербургских гостиных «изустной, разговорной газетой». Именно такие разговорные газеты — то есть обмен новостями и наблюдениями, чтение литературных произведений, критические суждения о них, споры и иная азартная игра ума — были в первые десятилетия XIX века излюбленным занятием светских интеллектуалов.

Писатели, по большей части происходившие из почтенных дворянских семейств, состояли в неразрывной связи с миром гостиных. И здесь вопреки легкомысленной скуке и важной глупости нередко звучал разговор

В небольших, скромно обставленных комнатках, в просторных и богато убранных покоях складывались мнения, произносились приговоры, формировались литературные партии. Подобно газетам и журналам, каждый кружок и каждый салон имел свое направление, свою окраску или хотя бы оттенок. В каждом были свои литературные кумиры, которых почитали, которыми гордились.

Едва ли не самым примечательным среди литературных салонов тех лет был салон президента Академии художеств и директора Публичной библиотеки А. Н. Оленина.

Малого роста, невзрачный с виду, Оленин обладал недюжинным умом, весьма обширными познаниями в науках и был предан русскому искусству как своему кровному делу. Десяти лет от роду его отправили на воспитание к родственнице — Е. Р. Дашковой, той самой, которая много лет возглавляла Петербургскую Академию наук, а также литературную Российскую академию, созданную по ее замыслу. Воспитанника Дашковой приметила Екатерина II и приказала записать его в Пажеский корпус. Затем он изучал науки в Страсбурге и артиллерийское дело в Дрездене. Из военной службы он позднее перешел в штатскую и в ней преуспел.

Будучи за границей, Оленин прочитал знаменитую «Историю искусств древности» Винкельмана и с той поры увлекся историей и археологией. За труд, посвященный «толкованию многих русских старинных речений», его удостоили избрания в Российскую академию.

В 1810-х годах Оленин жил в собственном доме на правом берегу Фонтанки между Семеновским и Обуховским мостами. Этот трехэтажный особняк он получил в приданое за женой Елизаветой Марковной, урожденной Полторацкой.

В гостеприимном доме Олениных собирались писатели, художники, артисты. «Предметы литературы и искусства занимали и оживляли разговор… Сюда обыкновенно привозились все литературные новости, вновь появлявшиеся стихотворения, известия о театрах, книгах, картинах», — рассказывал посетитель салона.

Завсегдатаями оленинского кружка были И. А. Крылов и переводчик «Илиады» Н. И. Гнедич. Здесь бывали К. Н. Батюшков и В. А. Жуковский, художник О. А. Кипренский, прославленная актриса Е. С. Семенова и знаменитый актер И. И. Сосницкий.

Здесь любил бывать и юный Пушкин.

В отличие от других петербургских гостиных у Олениных не в чести были карты. Им предпочитали другие игры — особенно шарады, фанты. В играх участвовали и знаменитые гости. «Не помню, за какой-то фант Крылова заставили прочитать одну из его басен. Он сел на стул посередине залы, мы все столпились вокруг него, — рассказывала А. П. Керн, племянница Е. М. Олениной, — и я никогда не забуду, как он был хорош, читая своего Осла! И теперь еще мне слышится его голос и видится его разумное лицо и комическое выражение, с которым он произнес: „Осел был самых честных правил“».

В 1819 году у Олениных Пушкин впервые увидел А. П. Керн:

В 1820-х годах Оленины поселились на набережной Мойки, возле Синего моста.

Младшая дочь Олениных — Анна Алексеевна — задумала писать роман с реальными персонажами, теми, что окружали ее в родительском доме. В июле 1828 года она занесла в дневник: «Пушкин и Киселев — два героя моего настоящего романа. Сергей Голицын (Фирс), Глинка, Грибоедов и в особенности Вяземский — персонажи более или менее интересные». Роман не состоялся, а дневник А. А. Оленина вела исправно. «Стали приезжать гости. Приехал милый Сергей Голицын (Фирс), Крылов, Гнедич, Зубова, Михаил Глинка… Приехал по обыкновению Пушкин».

После возвращения из ссылки, наезжая в Петербург, Пушкин постоянно бывал у Олениных. Особенно привлекала его Анна Алексеевна. Покидая Петербург в 1820 году, он оставил ее ребенком. Теперь это была прелестная девушка — живая, остроумная, прекрасно образованная. Пушкин увлекся ею и даже решил жениться. Он сделал предложение, но ему отказали. Олениных не устраивала его репутация, его неблагонадежность. К тому же Анна Алексеевна не была увлечена им всерьез.

Пушкин, обидевшись, перестал посылать в Императорскую Публичную библиотеку «обязательные экземпляры» тех своих книг, которых сам был издателем. Не помогали и официальные запросы Оленина по этому поводу.

А в русской поэзии неизгладимым следом безответной любви остался ряд пушкинских стихотворений, посвященных Олениной.

Человеком, известным в литературном и художественном мире столицы, был хозяин другого аристократического салона — граф И. С. Лаваль. В своем роскошном особняке на Английской набережной возле Сенатской площади он принимал не только весь высший свет, но и знаменитых писателей, музыкантов. Лаваль был французом-эмигрантом. Некоторое время учительствовал в Морском кадетском корпусе, а в петербургский большой свет попал благодаря женитьбе на богатой купеческой дочке. Юная Александра Козицкая влюбилась без памяти в пригожего графа-парижанина, и когда ее мать наотрез отказала бедному иноземцу, подала отважное прошение самому императору Павлу. Царь, как рассказывают, велел выяснить, на каком основании был отвергнут жених. Мать Козицкой объявила, что фрацуз-де чужой веры, никто его не знает, и чин у него больно мал. На эти резоны Павел отвечал: «Во-первых, он христианин; во-вторых, я его знаю; в-третьих, для Козицкой у него чин достаточен, и потому обвенчать». Дворец на берегу Невы построил для Лаваля тоже француз и тоже эмигрант Тома де Томон. По уверению современника, писателя Жозефа де Местра, гранитная лестница лавалевского дома была самой прекрасной в Петербурге. А в залах дворца хранилась редкостная коллекция картин и антиков.

Посреди всего этого великолепия в доме Лаваля собирались, между прочим, члены революционного Северного общества, молодые гвардейские офицеры — дело в том, что один из главных заговорщиков, будущий «диктатор» 14 декабря, князь С. П. Трубецкой был женат на дочери графа Екатерине Ивановне, которая отсюда, из блистательного дворца, отправилась за мужем в Сибирь…

В 1817–1820 годах у Лавалей не раз бывал Пушкин. Хозяева, по словам очевидца, «с удовольствием видели у себя молодого поэта». Посещал Пушкин салон на Английской набережной и по возвращении из ссылки. Так, 16 мая 1828 года в присутствии Крылова, Грибоедова, Мицкевича поэт читал здесь еще не разрешенную к печати трагедию «Борис Годунов».

В конце 10-х годов литераторы, маститые и начинающие, а также любители словесности собирались по субботам в квартире Жуковского, который жил тогда у Кашина моста, на углу Крюкова канала и Екатерингофского проспекта, в доме Брагина.

На собраниях в его квартире царила непринужденность, светских церемоний не было и в помине. Собиралось только мужское общество. Приходили Крылов, Гнедич, бывали Батюшков и наезжавший в столицу Вяземский, недавние лицеисты — Кюхельбекер, Дельвиг и Пушкин.

Пушкин писал «Руслана и Людмилу», приносил сюда и читал песнь за песнью. Когда же была прочитана последняя песнь, Жуковский подарил молодому поэту свой портрет с надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя, в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила. 1820 марта 26, Великая пятница».

Недавние выпускники Лицея — Дельвиг, Кюхельбекер, Илличевский — часто собирались в доме Софьи Дмитриевны Пономаревой. Сестра одного из лицеистов второго выпуска, она навещала брата и свела дружбу с юными поэтами еще тогда, когда они не сняли лицейских мундиров. С. Д. Пономарева, которая, по словам одного из ее почитателей, была —

в своем доме устраивала литературные вечера, на которых бывали и писатели старшего поколения — А. Е. Измайлов, автор идиллий В. И. Панаев, Н. И. Гнедич, порою сам И. А. Крылов, — и молодежь: кроме упомянутых лицеистов первого выпуска, Е. А. Баратынский, П. А. Плетнев, П. Л. Яковлев, О. М. Сомов. Любезная и веселая хозяйка салона, державшая себя с гостями весьма просто и свободно, подстрекала поэтов блистать остроумием и талантами. Альбом Пономаревой был наполнен мадригалами и посланиями, в которых сказывалось самое искреннее чувство.

писал Пономаревой юный Дельвиг. Не на шутку был влюблен в нее и Баратынский.

Некоторые из молодых литераторов, что бывали в салоне Пономаревой, собирались в середине 1820-х годов в доме поэта И. И. Козлова, ослепшего и прикованного к креслу. Представление о том, как протекал вечер в доме автора «Чернеца», может дать отрывок из его дневника за апрель — май 1825 года:

«28. Лев (Пушкин) читал нам мелкие стихотворения своего брата… Вечером Гнедич, Александр и Сергей Тургеневы. Я был в салоне…

3 мая… Вечером Лев, Дельвиг, Грибоедов, человек умнейший, каких мало…

12. Тургенев, Жуковский, Пушкин (Лев), Дельвиг и Кюхельбекер пили чай. Много смеялись. Дельвиг так уморительно бесил Кюхельбекера. Позже декламировали стихи.

25. Дельвиг остался обедать. Около 6 час. Тургенев и Жуковский, который едет в Павловск и Царское. Лев (Пушкин) принес мне чудное послание ко мне своего брата Александра, что мне доставило чрезвычайное удовольствие».

Это были присланные Пушкиным из Михайловского стихи:

Литературные собрания в начале 1820-х годов заводят у себя и издатели журналов — А. Ф. Воейков и Н. И. Греч.

В дом Воейкова гостей привлекала ясная улыбка и печальная красота его жены Александры Андреевны — племянницы Жуковского, «Светланы» его стихов. В нее был влюблен Александр Тургенев, от нее был без ума дерптский студент поэт Николай Языков.

Впоследствии пятницы Воейкова превратились в собрания второстепенных и третьестепенных писателей, печатавшихся в его изданиях, а иногда искавших его покровительства. В кабинете Воейкова на виду висели портреты Карамзина, Жуковского и Пушкина. Рядом красовалось его собственное изображение. Автор сатирической поэмы «Дом сумасшедших», высмеивавшей всех видных тогдашних литераторов, Воейков пожелал, чтоб его самого портретист поместил в комнате, где висела табличка «Дом сумасшедших, отделение III, № 27». На портрете Воейков, сидя за столом в полосатом халате, пишет на лежащем перед ним листе бумаги:

В литературном кругу Воейков славился злоязычием и страстью к интригам.

Греч был не менее знаменит своими колкими шутками. В начале 1820-х годов он слыл либералом, и в шутках его нередко сквозило вольномыслие. Будущие декабристы в то время часто посещали дом Греча. Позднее, в 1830-х годах, гостями «четвергов» Греча стали постоянные сотрудники «Северной пчелы», авторы расхожих повестей и поэм — Константин Масальский и Андрей Подолинский, «модные» поэты, прогремевшие тогда в журналах, — Нестор Кукольник и Владимир Бенедиктов.

В середине 1820-х годов петербургским литераторам хорошо была известна квартира К. Ф. Рылеева в доме Российско-Американской компании на Мойке.

Сюда на так называемые «Русские завтраки» сходились литераторы — друзья Рылеева. Завтраки эти бывали ежедневно около второго или третьего часа пополудни. «Русскими» они назывались потому, что угощением служили ржаной хлеб, кислая капуста и «графин очищенного русского вина». Говорили о литературе и о политике. «То там то сям вырывались стихи с оттенком эпиграмм и сарказма». Пели сатирические песни, сочиненные Рылеевым и А. Бестужевым.

«Я очень любил эти завтраки, — вспоминал младший брат А. А. Бестужева — Михаил, — и, как только была возможность уйти от убийственной шагистики, поглощавшей все мое утро до вечера, я спешил отдохнуть там душою и сердцем в дружной семье литераторов и поэтов. Особенно врезался у меня в памяти один из этих завтраков, на котором в числе многих писателей были барон Дельвиг, Ф. Глинка, Гнедич, Грибоедов и другие. Тут же присутствовал брат А. Пушкина Лев… Помню, что он говорил наизусть много стихов своего брата, еще не напечатанных: прочитал превосходный разговор Тани с няней, приведший в восторг слушателей».

Пушкин в это время томился в михайловской ссылке, но и оттуда его поэтический голос достигал столицы. Более того — среди людей, живших в Петербурге, не было человека, чье влияние на духовную жизнь петербуржцев можно сравнить с влиянием ссыльного поэта. «„Деревня“, „Кинжал“, „Четырехстишие к Аракчееву“, „Послание к Петру Чаадаеву“ и много других, — вспоминал декабрист И. Д. Якушкин, — были не только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть. Вообще Пушкин был отголосок своего поколения. И вот, может быть, почему он был поэт истинно народный, каких не бывало прежде в России».

Осенним вечером 1817 года, глядя на темную громаду Михайловского замка, где был убит Павел I, юный Пушкин задумал свою оду «Вольность»:

Глас Клии — музы Истории — явственно слышал в то время не один автор дерзкой оды. Лучшие люди того поколения, к которому принадлежал поэт, ощущали свою кровную причастность русской истории, прошлому и будущему отечества. И те, кто прошел по полям Европы, освобождая ее от владычества Наполеона, и те, для кого, как для Пушкина, «гроза двенадцатого года» была воспоминанием отроческих лет, чувствовали себя в долгу перед Россией. Убеждение, что они вправе и обязаны принять участие в переустройстве русской жизни, руководило поступками множества молодых людей. Эти дворянские юноши — по большей части гвардейские офицеры — не ограничивались мечтаниями, но стремились действовать. Сразу после победы, в гвардейской среде начали возникать политические кружки. Один из них носил звучное название «Орден русских рыцарей». Название это удачно характеризовало важнейшую черту нарождавшегося общественного движения. Самоотверженность, высокое благородство целей и щепетильная разборчивость в средствах — все это в полной мере было свойственно «русским рыцарям», получившим в потомстве имя декабристов.

После возвращения гвардии из заграничного похода кружки и союзы молодых офицеров начинают играть весьма существенную роль в жизни столицы.

Одним из самых примечательных содружеств стала офицерская артель, возникшая в лейб-гвардии Семеновском полку. Пятнадцать или двадцать небогатых молодых офицеров сложились, чтобы обедать вместе: так было и дешевле, и веселее. Но Семеновская артель при этом не похожа была на обычные офицерские кружки. «В 11-м году, когда я вступил в Семеновский полк, — рассказывал И. Д. Якушкин, — офицеры, сходившись между собою, или играли в карты, без зазрения совести надувая друг друга, или пили и кутили напропалую». Теперь все изменилось. «После обеда одни играли в шахматы, другие читали громко иностранные газеты и следили за происшествиями в Европе — такое времяпрепровождение было решительно нововведение». В артели обедали не только вкладчики, но и те из офицеров, кто по обязанности службы проводил целый день в полку. Полковой командир генерал Потемкин покровительствовал кружку и иногда обедал вместе с офицерами. Влияние артели явственно сказывалось в жизни семеновцев: большинство офицеров уважало человеческое достоинство своих подчиненных, палка была выведена из употребления. Однако, как только Александр I узнал о сходках и вольных толках офицеров, он приказал командиру полка «прекратить артель», сказав при этом, что «такого рода сборища офицеров ему очень не нравятся».

Другую офицерскую артель, существовавшую не на виду у всех, а домашним, частным образом, власти разрушить не смогли. Это был кружок молодых офицеров, называвших свой братский союз «Священной артелью». Общие политические интересы, потребность постоянно делиться мыслями друг с другом, а также холостяцкая жизнь привели молодых людей к решению поселиться вместе. «Однажды, сидя с братом и Бурцовым, — рассказывал Николай Муравьев, — нам пришло на мысль жить вместе, нанять общую квартиру, держать общий стол и продожать заниматься для образования себя… Бурцов нашел квартиру в Средней Мещанской улице, где мы и поместились. Каждый из нас имел особую комнату, а одна была общая». Позже члены артели поселились в другом месте — на Грязной улице, в доме генеральши Христовской.

Чтобы согласовать образ жизни со своими убеждениями, молодые офицеры старались и в быту вводить в употребление «республиканские обычаи». В общей комнате помещен был «вечевой колокол». Каждый член артели имел право в него звонить, и тогда все собирались для решения неотложного дела.

В квартире «артельщиков» постоянно бывали гости, в частности юные лицеисты Иван Пущин, Владимир Вольховский, Антон Дельвиг, Вильгельм Кюхельбекер.

Несомненно, знал об артели и ближайший приятель всех четверых — Пушкин.

Особенно часто посещал квартиру Муравьевых, Бурцова и их друзей-офицеров Иван Пущин, который, по собственным его словам, почти жил здесь. У членов артели и лицеистов были общие учителя — дело в том, что молодые гвардейцы приглашали на частные квартиры известных профессоров и слушали их лекции по истории, праву, политической экономии и статистике. Лекции читали воспетые Пушкиным профессора Куницын и Галич, петербургские ученые Герман, Арсеньев (все впоследствии пострадали за свои либеральные убеждения). Помимо того, члены артели изучали языки — латинский, итальянский, турецкий.

Декабрист Андрей Розен говорит в своих воспоминаниях: «С 1822 года, по возвращении гвардии с похода в Литву, заметно было, что между офицерами стали выказываться личности, занимавшиеся не одними только ученьями, картами и уставом воинским, но чтением научных книг. Беседы шумные, казарменные, о прелестях женских, о поединках, попойках и охоте становились реже, и вместо них все чаще слышны были суждения о политической экономии Сея, об истории, народном образовании. Место неугасимой трубки заменяли на несколько часов в день книга и перо, и вместо билета в театр стали брать билеты на получение книг из библиотек».

писал о тогдашней гвардейской молодежи Федор Глинка.

Другой современник вспоминал, что тогда молодые офицеры на балах зачастую не танцевали, а обсуждали политэкономические теории.

«Ты, я слышу, танцуешь, — недоумевает в письме к брату в Париж один из молодых республиканцев, Николай Тургенев. — Графу Головину дочь его писала, что с тобою танцевала. И так я с некоторым удивлением узнал, что теперь во Франции еще и танцуют!» И дальше по-французски: «Экоссез конституционный, независимый, или контрданс монархический, или вальс контрмонархический?»

Наряду с пуританским надменным ригоризмом молодые люди декабристского закала порою выражали свое вольнодумство, свою благородную гражданскую независимость поступками подчеркнуто экстравагантными, вызывающе ироничными. Именно такой стиль поведения выбрал для себя обаятельный кавалергард Михаил Лунин. Для примера стоит привести рассказ об одной его шалости, учиненной во время летних маневров гвардии под Петергофом. Погода стояла жаркая. Изнемогая от зноя, солдаты и офицеры после учений норовили отлучиться из лагеря и искупаться в заливе. Однажды, отправившись прогуляться по взморью, великий князь Константин Павлович застал нескольких офицеров нагишом. Последовал выговор командирам полков. В результате чего по гвардии был отдан приказ, строго воспрещавший купаться на том основании, что появление гвардейцев в голом виде возле проезжей дороги (которая тут проходила по берегу залива) нарушает приличия. Зная заранее, когда его генерал будет проезжать по дороге, Лунин за несколько минут перед тем залез в воду в полной форме — в кивере, мундире, ботфортах, так что генерал еще издали увидел барахтающегося в воде офицера. Когда генеральская коляска с ним поравнялась, Лунин быстро вскочил на ноги и, стоя по пояс в воде, вытянулся и почтительно отдал честь. Озадаченный командир подозвал к себе офицера, узнал в нем Лунина, любимца великих князей и кумира кавалергардов, и с изумлением спросил:

— Что это вы тут делаете?

— Купаюсь, — ответил Лунин, — а чтобы не нарушить предписание вашего превосходительства, стараюсь делать это в самой приличной форме…

Рискованные шалости молодых гвардейских офицеров выглядели явным вольнодумством на фоне мелочной регламентации и муштры, которые насаждал в стране и в армии граф Аракчеев. Одной из самых невинных проказ считалось перевешивание вывесок. Этим занимались ночью под носом у полиции. Наутро над аптекой красовалась вывеска гробовщика, над мясной лавкой — модистки, над булочной — сапожника и т. д.

О том, что кутежи и проказы могли служить выражением душевной свободы, писал юный Пушкин в стихотворном послании своему приятелю, гусарскому офицеру П. П. Каверину:

Люди высокого ума настойчиво искали способ соединить свои свободные порывы и освободительные идеи.

Члены распущенной Семеновской артели и члены Священной артели были связаны друг с другом, а также с участниками других офицерских кружков. «Сергей Трубецкой, Матвей и Сергей Муравьевы и я, — рассказывал Якушкин, — мы жили в казармах и очень часто бывали вместе с тремя братьями Муравьевыми: Александром, Михайлом и Николаем… В беседах наших обыкновенно разговор был о положении России. Тут разбирались главные язвы нашего отечества: закостенелость народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами, которых служба в течение 25 лет почти была каторга; повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к человеку вообще».

Девятого февраля 1816 года князь Сергей Трубецкой, тогда молодой поручик, приехал в казармы Семеновского полка. Следом за ним приехали Никита и Александр Муравьевы, с которыми Трубецкой сговорился еще раньше. Они втроем предложили Якушкину и Муравьевым-Апостолам составить тайное общество, целью которого было бы противодействие влиянию немцев, состоящих в русской службе. Якушкин отвечал, что в «заговор против немцев» не войдет, но хочет участвовать в обществе, члены которого сообща трудились бы для блага России. В том же духе отвечали и Муравьевы-Апостолы. Тогда Александр Муравьев признался, что предложение было только пробным, что Трубецкой, Никита Муравьев и он сам желают основать союз, который стремился бы к перемене порядков в стране и имел бы в виду «в обширном смысле» благополучие России. Тут же шесть членов-основателей нового братства договорились разработать его Устав и принимать членов не иначе как с общего согласия. Так, в одном из казарменных зданий, стоявших по бокам огромного заснеженного квадрата Семеновского плаца, было положено начало тайному обществу, которое назвали «Союз Спасения, или Общество истинных и верных сынов отечества».

Речь шла о спасении России от тягот самовластья и крепостного права. Члены «Союза спасения» всерьез обсуждали возможность цареубийства. Михаил Лунин предлагал напасть в масках на карету царя где-нибудь на Царскосельской дороге. Иван Якушкин — во время пребывания гвардии в Москве осенью 1817 года вызвался застрелить царя, когда тот будет выходить из Успенского собора, а затем собирался убить себя.

После долгих и горячих обсуждений, длившихся несколько месяцев, возобладало мнение, что тайное общество еще не готово взять власть и что цареубийство само по себе не обеспечит введения конституции и освобождения крестьян. Уже разработанный устав тайного общества сожгли.

«Союз спасения», просуществовав немногим более года, был распущен. Однако ему на смену пришло другое тайное общество. Его возглавили те же молодые офицеры. И цели общества остались прежними, изменились только представления о том, как достигнуть их.

О способах борьбы, избранных «Союзом благоденствия» — так назвали новую организацию, — один из его организаторов, С. П. Трубецкой, рассказывал: «Каждый по своей части обязан был приобресть познания, могущие сделать его полезнейшим гражданином, и сведения, потребные для действия общества, которое само оставалось неизменно первоначальному своему назначению, т. е. к поддержанию всех тех мер правительства, от которых возможно ожидать хороших для благосостояния государства последствий; к осуждению всех тех, которые не соответствуют этой цели; преследование всех чиновников, от самых высших до самых низших, за злоупотребления должности и за несправедливости; исправление, по силе своей и возможности, всех несправедливостей, оказываемых лицам и защита их; разглашение благородных и полезных действий людей должностных и граждан; распространение убеждения в необходимости освобождения крестьян, приобретение и распространение политических сведений по части государственного устройства, законодательства, судопроизводства и пр., распространение чувства любви к отечеству и ненависти к несправедливости и угнетению».

«Союз благоденствия» пытался прежде всего возбудить и направить общественное мнение, поддержать и объединить всех здравомыслящих и честных людей, призвать их к действию. Предполагалось, что таких людей в среде русского дворянства — большинство. И с их помощью «Союз благоденствия» рассчитывал поставить членов тайного общества на важнейшие посты в армии и государстве, чтобы затем уже, быстро и даже без кровопролития, произвести смену верховной власти.

Во главе «Союза благоденствия» стояла Коренная управа. В нее входили члены-основатели. Каждый из них обязан был организовать отдельную управу «Союза» и возглавить ее. Такие управы назывались «деловыми». Когда число членов «деловой» управы достигало десяти, положено было основывать дополнительные — «побочные» — управы. В Петербурге, кроме Коренной, существовало еще несколько управ в Московском, Егерском, Измайловском и, вероятно, Семеновском полках. Члены «Союза» руководили несколькими легальными и полулегальными обществами — в том числе Вольным обществом любителей российской словесности и обществом «Зеленая лампа».

После смерти Александра I в его письменном столе нашли обширную «Записку» доносчика Грибовского. Рассказывая о деятельности декабристского «Союз благоденствия», он, между прочим, писал, что из людей, приготовляемых для тайного общества, члены «Союза благоденствия» составляли «побочные управы», которые «назывались для прикрытия разными именами („Зеленая лампа“ и пр.) и под видом литературных вечеров или просто приятельских обществ собирались как можно чаще».

С начала века на углу Екатерининского канала и Театральной площади, в двух шагах от Большого театра, стоял массивный трехэтажный дом, принадлежавший статскому советнику Паульсону. Во втором этаже этого дома в 1810-е годы занимал просторную квартиру молодой родовитый богач, сын «Петербургского Креза» В. А. Всеволожского, Никита Всеволодович Всеволожский. Он, как и Пушкин, служил в Иностранной коллегии.

Завзятый театрал, Никита Всеволожский хорошо был известен в литературных и театральных кругах столицы. Весь Петербург знал о шумных пирах в его роскошной холостяцкой квартире, где в обществе актеров и актрис напропалую веселилась и повесничала молодежь. Но почти никто не подозревал, что здесь же, в зале, где с потолка свешивалась зеленая лампа, происходили другие сборища. Раз в две недели сюда являлось десятка два молодых людей — в большинстве офицеры, — чтобы прочитать друг другу и обсудить свои стихи, статьи, театральные рецензии. Это собирались члены общества «Зеленая лампа», о котором упоминается в доносе Грибовского. Из писателей в него входили Пушкин, Дельвиг, Гнедич, Федор Глинка.

Пушкин любил собрания молодежи,

«Зеленая лампа», в отличие от Вольного общества любителей российской словесности, была негласным обществом. Оно не подчинялось закону, предписывающему всякому обществу, прежде чем собираться, испрашивать разрешения властей. У «лампистов» была причина таиться. Они хотели свободно, без посторонних ушей, без соглядатаев говорить

Это строки из стихотворного послания Пушкина В. В. Энгельгардту.

Другой член Общества, А. Г. Родзянко, свидетельствовал, что на собраниях «Зеленой лампы» «постоянно читались стихи против государя и правительства». Поэтому приходилось соблюдать конспирацию. Все давали торжественную клятву хранить тайну собраний. У каждого имелся перстень с печаткой, на которой была вырезана лампа. Девиз Общества гласил: «Свет и надежда». Свет — в противоположность тьме, мракобесию. Член «Зеленой лампы» А. Д. Улыбышев в «Письме другу в Германию» писал о петербургском обществе: «Посещая свет в этой столице, хотя бы совсем немного, можно заметить, что большой раскол существует тут в высшем классе общества. Первых, которых можно назвать правоверными (погасильцами) — сторонники древних обычаев, деспотического правления и фанатизма, а вторые — еретики… Эти две партии находятся всегда в своего рода войне, кажется, что видишь духа мрака в схватке с гением света»… Так понимали первую часть девиза члены «Зеленой лампы». Со второй частью его — «надеждой» — было связано и название кружка. Зеленый цвет считался цветом надежды, «Зеленая лампа» — лампа надежды. Устав декабристского «Союза благоденствия» назывался «Зеленая книга». Невидимые нити связывали квартиру Никиты Всеволожского с тайным обществом. Председатель «Зеленой лампы» Я. Н. Толстой, члены ее — Ф. Н. Глинка, С. П. Трубецкой, П. П. Каверин, А. А. Токарев были членами «Союза благоденствия». Учредители «Зеленой лампы» Яков Толстой, Федор Глинка, Сергей Трубецкой действовали по заданию тайного общества.

В 1822 году, оторванный от друзей-«лампистов», ссыльный Пушкин обращался к ним с поэтическим приветом:

Каждый член «Союза» выбирал для себя какую-нибудь из отраслей общественной деятельности: «человеколюбие», «образование», «правосудие» или «общественное хозяйство».

Так, когда гвардейский офицер Иван Пущин, выйдя в отставку, определился в надворные судьи, он действовал по отрасли «правосудие». Рассказывая о своем посещении Пушкина в Михайловском, Пущин вспоминал: «Пушкин… потребовал объяснения, каким образом из артиллерийстов я преобразовался в судьи. Это было ему по сердцу, он гордился мною и за меня! Вот его строфы из „Годовщины 19-го октября“ 1825 года, где он вспоминает, сидя один, наше свидание и мое судейство:

В Палату Петербургского уголовного суда с начала 1821 года пошел на службу заседателем отставной поручик Кондратий Рылеев.

Честный и справедливый судейский чиновник был такой редкостью, что молва о нем быстро разнеслась в народе.

Многие члены «Союза благоденствия» активно действовали на поприще «человеколюбия». Федор Глинка рассказывал: «Для показания за образец, каким образом совершали в совокупности какое-либо доброе предприятие, я укажу на одно из собраний нашего отделения… Толковали о том, как помочь целому бедному семейству, кажется чиновника Баранова… Дело состояло в том, что сей чиновник сидел шесть лет на гауптвахте под судом, а когда кончился суд, то признан невинным. Но в протечении сего времени сие семейство лишилось всего и не имело ни угла, ни хлеба куска. А потому… и взялись довести до начальства (не помню, в каком начальстве был сей чиновник) о пострадании сего человека: Кошкуль вызвался выпросить денег у графа Потоцкого, я взялся составить записку, а некоторые положили стараться в городе о помещении двух малюток сего бедняка и хотели послать доктора к больной их матери. Успех сего был таковой, что, когда свиделись не то у меня, не то у Годейна, то оказалось: что чиновник получил от своего начальства некую награду за пострадание; Кошкуль привез от Потоцкого… 200 рублей денег, да из общественных приложили столько же (200 рублей); матери помог доктор, а детей разместили по добрым людям… Так и совершилось круговое благополучие сего семейства».

Возникшее в Петербурге тайное общество постепенно распространило свое влияние на всю страну. Отделения, или Управы Союза, кроме Петербурга, возникли также в Москве, Киеве, Полтаве, Кишиневе, Тульчине (где находилась Главная квартира Второй армии) и других городах.

Много усилий приложили члены петербургской и московской управ «Союза благоденствия», чтобы спасти от смерти тысячи крестьян во время голода в Смоленской губернии в 1820 году. В несколько дней была собрана значительная сумма денег — пожертвования от разных лиц. Члены «Союза благоденствия» Иван Якушкин, Иван Фонвизин, Михаил Муравьев отправились в Рославльский уезд, где гибло особенно много людей. В Рославле Якушкин и Фонвизин остановились на постоялом дворе. Нищие шли к ним вереницей. Якушкин каждому давал пятак, а Фонвизин записывал имя помещика и название деревни, откуда пришел крестьянин. Был куплен хлеб и накормлены тысячи голодных. Но «Союз» этим не ограничился. В Рославль созвали несколько десятков окрестных помещиков. Муравьев предложил им подписать бумагу, где речь шла о положении в голодающей губернии. Бумага пошла к министру внутренних дел и, по словам Якушкина; произвела сильное впечатление в Петербурге. В Смоленск была наряжена сенаторская ревизия.

Александр I, пристально следивший за действиями вольнодумцев и вскоре узнавший из доноса о существовании «Союза благоденствия», говорил одному из своих министров, пренебрежительно отзывавшемуся о тайных обществах: «Ты ничего не понимаешь, эти люди могут кого хотят возвысить или уронить в общем мнении; к тому же они имеют огромные средства; в прошлом году во время неурожая в Смоленской губернии они кормили целые уезды».

Немало сделали члены «Союза благоденствия» и по отрасли «образование». Летом 1818 года в Петербурге был создан комитет Вольного общества учреждения училищ по методу взаимного обучения (ланкастерскому методу). Инициаторами его были члены «Союза благоденствия». Председателем комитета Вольного общества стал известный художник Ф. П. Толстой, первым помощником председателя — Ф. Н. Глинка, вторым помощником — Н. И. Греч, секретарем по русской части — В. И. Григорович (вскоре ставший также секретарем Общества поощрения художников, а впоследствии и конференц-секретарем Академии художеств), секретарем по иностранной части — В. К. Кюхельбекер. Вскоре после объявления устава Общества, согласились вступить в него С. П. Трубецкой, И. Г. Бурцов, Н. М. Муравьев, а также Н. И. Гнедич, И. А. Крылов и другие известные люди. В начале 1819 года устав Общества был утвержден правительством. В июле того же 1819 года Общество открыло училище для 250 мальчиков в доме Шабишева на углу Большой Садовой улицы и Вознесенского проспекта. В типографии Греча печатались специальные «таблицы складов» для обучения чтению и письму. Как свидетельствует отчет Вольного общества, в 1820 году в столице были учреждены еще три училища, в частности для сиротских детей лейб-гвардии Семеновского, Егерского и Московского полков. Почетные и действительные члены Общества вносили довольно значительные суммы, которые шли на содержание училищ. С 1819 по 1822 год Общество истратило на содержание школ взаимного обучения больше 18 тысяч рублей.

Власти, поначалу поощрявшие деятельность просветителей, после восстания в Семеновском полку стали смотреть на них косо: опасались, что грамотность порождает вольнодумство. Министру просвещения было доложено, что в учебных пособиях, выпущенных Гречем для училищ взаимного обучения, сделан «набор слов если не злонамеренный, то неприличный и по впечатлениям вредный». Выпущенные пособия были отобраны. Вольное общество фактически отстранили от руководства училищами…

В январе 1820 года Коренная управа «Союза благоденствия» созвала важное совещание. Для участия в нем из Тульчина приехал Павел Пестель. Собирались в обширной квартире Федора Глинки — в доме Кропоткина на Театральной площади. В нижнем этаже этого дома помещалась Контора адресов, куда постоянно входили и откуда все время выходили люди. Собрания в этом доме не могли ни у кого вызвать подозрений. На совещании обсуждали вопрос о будущей форме правления, и большинство членов Коренной управы высказалось за введение в России республиканского строя.

Решение это вызвало новые споры. Несмотря на все успехи «Союза благоденствия» в распространении либеральных идей и его серьезное влияние на общественное мнение, он был еще весьма далек от того, чтобы овладеть системой государственного управления мирным путем.

Кое-кто из членов Общества разочаровался в нем, другие требовали более решительных действий.

После того как на очередном совещании в Москве в начале 1821 года «Союз благоденствия» был формально распущен, в Петербурге и на Украине, в Тульчине, возникло два новых тайных общества — Северное и Южное. Оба они, не отказываясь от легальной пропагандистской работы, делали ставку на военный переворот.

От вольнолюбивых мечтаний и романтических проектов заговорщики перешли теперь к тому, что Пушкин в десятой главе «Евгения Онегина» назвал «мятежной наукой».

Члены Северного общества часто встречались на квартире К. Ф. Рылеева — в доме на Мойке у Синего моста.

Другой дом, где сходились декабристы, — дом Булатовых на углу Исаакиевской площади и Почтамтской улицы. Здесь обитал юный поэт, офицер Конногвардейского полка Александр Одоевский. У него одно время жил А. А. Бестужев, а незадолго до 14 декабря, 1825 года поселился В. К. Кюхельбекер. «Кюхельбекер был болен и занимал сырую квартиру, — говорил Одоевский. — По обширности моей я предложил ему у себя комнату, и он в предпрошедшем месяце переехал ко мне».

Северное и Южное общества были тесно связаны между собой. Члены их регулярно встречались.

Одна из таких встреч была назначена в Летнем саду.

В тот весенний день 1823 года случайных прохожих не могло удивить, что в семь часов утра трое офицеров прогуливаются по дорожкам сада — в такое время офицеры отправлялись в казарму, в караул, а кто и возвращался с бала. Между тем посреди столицы происходили важные переговоры северян Никиты Муравьева и Александра Поджио с южанином Александром Барятинским.

Деятельность тайных дворянских политических организаций отражалась в большей или меньшей степени почти на всех сторонах жизни Петербурга.

Члены тайных обществ старались влиять на дела городского управления. Особенно активно тут действовал чиновник для особых поручений и доверенное лицо петербургского генерал-губернатора графа Милорадовича Федор Глинка. Гуманное обращение с солдатами офицеров-декабристов сказывалось на положении дел в гвардии. В судах декабристы боролись с беззаконием, лихоимством. Поступив правителем дел в Российско-Американскую компанию, К. Ф. Рылеев принимал участие в составлении ее докладных записок правительству: речь шла о значительном расширении внешней торговли страны. Декабристы и люди, им духовно близкие, преподавали в учебных заведениях столицы. Они участвовали в научных и литературных обществах и кружках, порой руководили ими. Декабристскими идеями были увлечены очень многие писатели, художники, артисты, музыканты, ученые.

Явный уклон общественного мнения в сторону либерализма, «вольные» разговоры, которые велись почти в открытую, в огромном количестве ходившие по рукам крамольные рукописные сочинения — все это определенным образом отзывалось и на настроениях петербургского простого народа. На Сенном рынке, на Щукином дворе, на бирже у Синего моста теперь чаще, чем когда-либо прежде, можно было услышать толки о всевозможных «знаменьях» и «явлениях», предвещавших близкую волю для народа.

В жизни города случались события небывалые. Так, 27 сентября 1825 года впервые Петербург видел организованную политическую демонстрацию. Поводом для нее послужили похороны поручика К. П. Чернова, смертельно раненного на дуэли флигель-адъютантом В. Д. Новосильцевым. Причиной дуэли было то, что Новосильцев, посватавшись к сестре Чернова, затем отказался от брака только потому, что его аристократическая родня не захотела принять в свою семью дочь «мужика» — отец Черновых, хотя имел генеральский чин, начал армейскую службу простым солдатом. Чернов писал накануне дуэли: «Пусть паду я, но пусть падет и он, в пример жалким гордецам, и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души». Чернов состоял в тайном обществе. Секундантом его на дуэли с Новосильцевым был Рылеев. Кюхельбекер написал на смерть Чернова стихи:

Декабрист Евгений Оболенский вспоминал: «Многие и многие собрались утром назначенного для похорон дня ко гробу безмолвного уже Чернова, и товарищи вынесли его и понесли в церковь: длинной вереницей тянулись и знакомые и незнакомые воздать последний долг умершему юноше. Трудно сказать, какое множество провожало гроб до Смоленского кладбища; все, что мыслило, чувствовало, соединилось тут в безмолвной процессии и безмолвно выражало сочувствие тому, кто собою выразил идею общую, которую всякий сознавал и сознательно и бессознательно: защиту слабого против сильного, скромного против гордого».

В Петербурге несколько недель только и было разговоров, что об этой дуэли и похоронах Чернова. Всех поразило, что безвестного поручика провожала огромная толпа — тысячи людей, большинство из которых прежде никогда не видели Чернова и не слыхали о нем. Речь шла именно о демонстрации в защиту чести и достоинства личности. Кто созвал демонстрантов, кто организовал столь мощный общественный протест? Ясно было, что в Петербурге самодержавной власти противостоит некая серьезная общественная сила.

«Из тысячи молодых людей не найдется ста человек, которые бы не пылали страстью к свободе», — утверждал декабрист Каховский. «Чтобы истребить корень свободомыслия, — вторил ему декабрист Штейнгель, — нет другого средства, как истребить целое поколение людей, кои родились и образовались в последнее царствование». Рассчитывая на мощную поддержку всех передовых людей России, тайное общество намеревалось приступить к решительным действиям. Во время царского смотра предполагалось начать восстание в южной Второй армии, а затем поднять войска в Петербурге. Шла работа над текстом русской конституции. Был намечен состав временного правительства, которое намеревались создать после переворота.

Внезапное изменение политической ситуации в стране привело к тому, что членам тайного общества пришлось вступить в открытую борьбу с верховной властью намного раньше намеченного срока.

В дневнике Пушкина середины 1830-х годов часто встречаются записи: «Вечер у Жуковского… у Одоевского… у Карамзиной»…

Если до 14 декабря 1825 года литературные собрания были лишь одним из многих проявлений тогдашней общественной жизни, то после восстания на Сенатской площади именно литературные салоны и кружки становятся средоточием уцелевших общественных сил.

Конечно, дружеские кружки и общества возникали и за пределами литературной среды. Тут можно вспомнить раскрытое полицией Общество братьев Критских — наивных юношей, которые мечтали продолжить дело декабристов и прочили в руководители заговора некого иного, как Пушкина. Можно вспомнить союз молодых офицеров «Кружок шестнадцати», членом которого был двадцатилетний Лермонтов.

Однако гласный общественный протест в то время мог прозвучать только в литературе. И потому-то власти, неусыпно следя за всеми петербуржцами, особенно пристально наблюдали за литераторами.

Осенью 1827 года управляющий делами Третьего отделения М. Я. фон Фок составил для своего шефа А. X. Бенкендорфа записку «О начале собраний литературных». Во вступлении к ней говорилось: «После несчастного происшествия 14 декабря, в котором замешаны были некоторые люди, занимавшиеся словесностью, петербургские литераторы не только перестали собираться в дружеские кружки, как то было прежде, но и не стали ходить в привилегированные литературные общества, уничтожившиеся без всякого повеления правительства. Нелепое мнение, что государь император не любит просвещения, было общим между литераторами, которые при сем жаловались на цензурный устав и на исключение литературных обществ из адрес-календаря по повелению министра просвещения. Литераторы даже избегали быть вместе и, только встречаясь мимоходом, изъявляли сожаление об упадке словесности…» Далее фон Фок уведомлял шефа жандармов, что теперь литературные собрания в столице как будто возобновляются. Такой вывод он сделал на основании сведений, полученных от осведомителей. А среди них были люди, имевшие к литературе прямое отношение: драматург Висковатов, романист Бошняк, журналист Булгарин… Свою записку фон Фок заканчивал многозначительной фразой: «Если литераторы станут собираться, то на сие будет обращено особенное внимание…»

Впрочем, Третье отделение оказалось в затруднительном положении: легко было подслушивать разговоры на толкучих рынках, в трактирах или в кондитерских, но в литературные собрания полицейских агентов обычно не приглашали. Если же кто-нибудь из них и проникал в заветную гостиную или кабинет, то и тогда ему редко удавалось чем-либо порадовать начальство. О политике теперь говорили мало. Зато страстно обсуждали вопросы отвлеченные: философские, исторические, литературные.

К началу 1830-х годов оживилась деятельность прежних литературных салонов, возникали новые. Литературные вечера, чтения, литературные обеды и ужины сделались характерным явлением эпохи.

Постоянным местом встреч Пушкина и его литературных друзей стала квартира А. А. Дельвига, жившего на Загородном проспекте вблизи Владимирской церкви.

Дельвиг был одним из примечательнейших людей своего времени. Талантливый поэт, он приобрел литературную известность лирическими стихами. Его критические статьи и рецензии, отмеченные глубиной и меткостью суждений, вызывали оживленные толки среди литераторов и в публике. Человек яркого ума, неистощимого остроумия и на редкость доброго, открытого нрава, Дельвиг пользовался любовью и уважением таких своих современников, как Жуковский, Вяземский, Баратынский, Веневитинов. А Пушкин говорил: «Никто на свете не был мне ближе Дельвига»… «Я знал его в Лицее — был свидетелем первого незамеченного развития его поэтической души и таланта, которому еще не отдали мы должной справедливости. С ним читал я Державина и Жуковского — с ним толковал обо всем, что душу волнует, что сердце томит».

По вечерам в квартире Дельвига собирались его лицейские товарищи — из них особенно часто бывали Алексей Илличевский и Михаил Яковлев (последний даже в шутку называл себя «приказчиком Владимирской волости»), лицеисты второго выпуска князь Дмитрий Эристов и Валериан Лангер, переводчик и художник, автор известного портрета Дельвига. Приходили двоюродный брат хозяина Андрей Дельвиг, Лев Пушкин, Алексей Вульф, Анна Петровна Керн. Под аккомпанемент жены Дельвига Софьи Михайловны, хорошо игравшей на фортепиано, Яковлев, Эристов и сам Дельвиг исполняли романсы и песни. Первые двое сверх того умели ловко показывать фокусы, представляли чревовещателей и каждый раз придумывали что-нибудь забавное. Иногда все хором пели какой-нибудь куплет, модный романс или баркаролу. После того как однажды щенок, пробравшись в кабинет хозяина, изорвал «Песни Беранже», в репертуар был включен сочиненный по этому поводу Дельвигом куплет:

Ни один вечер не обходился без рассказов хозяина. Случайному наблюдению, невзначай увиденной уличной сценке он умел придать вид короткой новеллы, забавной и выразительной. Так, однажды он насмешил гостей рассказом о чиновничьей чете, которую наблюдал из окна своего кабинета, обращенного на Владимирскую: «Каждый день после обеда они чиннехонько выйдут на улицу, муж ведет сожительницу под ручку, и пойдут гулять; вечером возвратятся пьяные, подерутся, выйдут на улицу, кричат караул, и будошник придет разнимать их. На другой день та же супружеская прогулка, к вечеру то же возвращение и та же официальная развязка».

Славился Дельвиг своими литературными пародиями.

Так пародировал Дельвиг балладу Жуковского «Замок Смальгольм». Герои пародии были хорошо знакомы слушателям: Александр Ефимович Измайлов — баснописец и издатель журнала «Благонамеренный», его активный сотрудник князь Цертелев, цензор Бирюков… Знакомы были и точно указанные петербургские адреса: Пески — район Рождественских улиц, Лиговский канал, где в трехэтажном доме Моденова жил Измайлов.

Эту пародию по просьбе друзей Дельвигу пришлось читать не раз. Читал он очень выразительно, сохраняя строгую серьезность на своем полном добродушном лице.

В назначенные дни — обыкновенно по средам и воскресеньям — у Дельвига сходились именитые писатели, собирался цвет тогдашней русской литературы. Здесь читали свои новые стихи Пушкин, Жуковский, Вяземский, Гнедич, рассказывал свои басни Крылов. Адам Мицкевич импровизировал сказки «в духе Гофмана». «Нам было всегда весело, когда он приезжал… — вспоминала А. П. Керн. — Пушкин и Дельвиг его уважали и любили… Он был так мягок, благодушен, так ласково приноравливался ко всякому, что все были от него в восторге. Часто он усаживался подле нас, рассказывал нам сказки, которые он тут же сочинял, и был занимателен для всех и каждого».

В то же время начал посещать Дельвига и молодой, но уже известный в столице композитор и пианист Михаил Глинка. «Михаил Лукьянович Яковлев, композитор известных русских романсов и хорошо певший баритоном, познакомил меня с бароном Дельвигом, известным нашим поэтом, — вспоминал Глинка. — Я нередко навещал его… Барон Дельвиг переделал для моей музыки песню: „Ах ты, ночь ли ноченька“…»

По свидетельству А. П. Керн, импровизации Глинки завораживали слушателей. «Такой мягкости и плавности, такой страсти в звуках и совершенного отсутствия деревянных клавишей я никогда ни у кого не встречала! — пишет она. — У Глинки клавиши пели от прикосновения его маленькой ручки. Он так искусно владел инструментом, что до точности мог выразить все, что хотел…»

Нередко Глинка приводил с собою молодого певца Н. К. Иванова, впоследствии знаменитого тенора, и они вместе пели русские песни.

А. П. Керн описала встречу Дельвига с приехавшим к нему Пушкиным — в это время, бывая в Петербурге наездами, Пушкин много времени проводил у Дельвигов. Поэт, рассказывает Керн, «быстро пробежал через двор и бросился в его объятия; они целовали друг у друга руки и, казалось, не могли наглядеться один на другого. Они всегда так встречались и прощались: была обаятельная прелесть в их встречах и расставаниях».

Отношения между Дельвигом и Пушкиным были поистине братскими. В эти годы, когда Пушкин не имел своего угла, жил «на больших дорогах», у Дельвигов он чувствовал себя дома.

После смерти Дельвига (в 1831 году) литераторы пушкинского круга постоянно собирались у П. А. Плетнева, В. А. Жуковского и В. Ф. Одоевского.

Петр Александрович Плетнев — поэт, критик, учитель истории и словесности в различных учебных заведениях столицы, а с 1832 года профессор Петербургского университета — прославлен более всего тем, что ему посвятил Пушкин «Евгения Онегина»:

На протяжении многих лет Пушкина связывала с Плетневым тесная дружба. «Я имел счастье, — писал Плетнев, — в течение двадцати лет пользоваться дружбою нашего знаменитого поэта. Не выезжавши в это время ни разу из Петербурга, я был для него всем: и родственником, и другом, и издателем, и кассиром».

Собирались у Плетнева, как и у Дельвига, по средам и воскресеньям. Гостей бывало немного, все больше люди, дружески связанные между собой. Наведывались Жуковский, Крылов, Одоевский, Гоголь. Пушкин приезжал и с женою.

И. С. Тургенев, тогда студент Петербургского университета, попавший сюда по приглашению хозяина — своего профессора, впоследствии рассказал в очерке «Литературный вечер у П. А. Плетнева» о встрече с Пушкиным. «Войдя в переднюю квартиры Петра Александровича, я столкнулся с человеком среднего роста, который, уже надев шинель и шляпу и прощаясь с хозяином, звучным голосом воскликнул: „Да! да! хороши наши министры! нечего сказать!“ — засмеялся и вышел. Я успел только разглядеть его белые зубы и живые, быстрые глаза. Каково же было мое горе, когда я узнал потом, что этот человек был Пушкин, с которым мне до тех пор не удавалось встретиться: и как я досадовал на свою мешкотность!..»

Собрания у Василия Андреевича Жуковского по субботам, начавшиеся в 1818 году в доме купца Брагина на Крюковом канале, продолжались в 1830-е годы в Шепелевском доме на Большой Миллионной. Четырехэтажный дом этот, занимавший участок, соседний с Зимним дворцом и Эрмитажем, когда-то принадлежал камергеру Шепелеву. Потом он был приобретен императрицей Елизаветой и стал как бы дворцовым флигелем. Жуковскому, как наставнику наследника, была предоставлена в верхнем этаже казенная квартира. О ней вспоминала А. О. Смирнова-Россет: «Комнаты его в третьем этаже Шепелевского дворца были просто, но хорошо убраны. Только, — говорил он, — жаль, что мы так живем высоко, мы чердачники».

Здесь «собирались лучшие писатели и вообще представители умственных и художественных сил тогдашнего Петербурга».

Можно смело сказать, что русское искусство обязано Жуковскому не только великолепными переводами шедевров мировой поэзии и талантливыми оригинальными произведениями, но и той дружеской помощью, которую он щедро оказывал Пушкину, Гоголю, Глинке, Кольцову, Шевченке…

В одном из позднейших писем Гоголя к Жуковскому есть такие слова: «…я едва вступивший в свет юноша, пришел в первый раз к тебе, уже совершившему полдороги на этом поприще. Это было в Шепелевском дворце. Комнаты этой уже нет. Но я ее вижу как теперь, всю, до малейшей мебели и вещицы. Ты подал мне руку и так исполнился желанием помочь будущему сподвижнику!»

Часы проходили в оживленных беседах, «замечательных по простоте и сердечности». Впервые звучали поэтические произведения, становившиеся вскоре классическими. Иногда вместо чтения пели, играли на фортепьяно.

«Раевский будет у меня нынче ввечеру. Будь и ты, привези брата Льва и стихи или хоть прозу… Порастреплем Пугачева… Собрание открывается в 9 часов» — так говорилось в одной из записок Жуковского Пушкину.

В. А. Соллогуб, вспоминая, как впервые слышал «Женитьбу» Гоголя в чтении самого автора, писал: «…он читал ее однажды у Жуковского… где собиралось общество (тогда немалочисленное) русских литературных, ученых и артистических знаменитостей».

Об этом чтении вспоминал и М. И. Глинка. Он не мог забыть и о том, как на одном из вечеров Жуковский «искренне одобрил» его «желание приняться за русскую оперу» и предложил сюжет Ивана Сусанина. А в другой раз дал ему текст «Ночного смотра», на который в тот же день композитор написал музыку.

В воспоминаниях Н. И. Иваницкого сохранился любопытный эпизод одного из собраний у Жуковского зимою 1836 года: «Однажды в субботу сидели у него Крылов, Краевский и еще кто-то. Вдруг входит Пушкин, взбешенный ужасно. Что за причина? — спрашивают все. А вот причина: цензор Крылов не хочет пропустить в стихотворении Пушкина — Пир Петра Великого — стихов: чудотворца-исполина чернобровая жена. Пошли толки о цензорах. Жуковский, с свойственным ему детским поэтическим простодушием, сказал: „Странно, как это затрудняются цензоры! Устав им дан: ну, что подходит под какое-нибудь правило — не пропускай, тут в том только и труд: прикладывать правила и смотреть“. — Какой ты чудак! — сказал ему И. А. Крылов. — Ну слушай. Положим, поставили меня сторожем к этой зале и не велели пропускать в двери плешивых. Идешь ты (Жуковский плешив и зачесывает волосы с висков), я пропустил тебя. Меня отколотили палками — зачем пропустил плешивого. Я отвечаю: да ведь Жуковский не плешив — у него здесь (показывает на виски) есть волосы. Мне отвечают — „Здесь есть, да здесь-то (показывая на маковку) нет“. Ну хорошо, думаю себе, теперь-то уж я буду знать. Опять идешь ты; я не пропустил. Меня опять отколотили палками. „За что?“ — „А как ты смел не пропустить Жуковского“. — „Да ведь он плешив: у него здесь (показывая на темя) нет волос“. — „Здесь-то нет, да здесь-то (показывая на виски) есть“. — Черт возьми, думаю себе: не велели пропускать плешивых, а не сказали, на каком волоске остановиться. Жуковский так был поражен этой простой истиной, что не знал, что ответить, и замолчал».

В середине 1830-х годов несколько молодых художников — учеников А. Г. Венецианова (А. Н. Мокрицкий, Г. К. Михайлов и другие) — запечатлели на большом полотне тот вечер в просторном кабинете Жуковского в Шепелевском доме, когда Пушкин, Крылов, Гоголь, Плетнев, Одоевский и другие принимали воронежского поэта-прасола А. В. Кольцова. Венецианов поручил эту работу своим ученикам по просьбе Жуковского.

Знаменит был в Петербурге 1830-х годов и другой кабинет, где еженедельно происходили литературные собрания, — кабинет князя В. Ф. Одоевского, во флигеле скромного особняка М. В. Ланской в Машковом переулке, между Дворцовой набережной и Большой Миллионной улицей.

Владимир Федорович Одоевский — человек универсальных интересов и дарований: беллетрист, критик, журналист, ученый-естествоиспытатель, музыкант — принадлежал по рождению и общественному положению к столичной аристократии, но в то же время был известен своими демократическими вкусами и симпатиями. Ему, по словам современника, было «все равно, кто какой кличкой бы ни назывался и в каком бы платье ни ходил».

Рассказывали и о некоторых чудачествах князя. Всякого попадавшего в его кабинет — так называемую «львиную пещеру» — поражало не только обилие книг, лежавших повсюду — на полках, этажерках, креслах, но и необычные готические формы самих этих полок, этажерок, кресел, выглядывавшие из всех углов скелеты, реторты, всевозможные приборы для химических опытов. Удивительным был и костюм хозяина: длинный черный сюртук, черный шелковый колпак на голове — нечто вроде наряда средневекового астролога. Картину довершал огромный черный кот, следовавший за хозяином по пятам.

Как писал В. А. Соллогуб, «в этом безмятежном святилище знаний, мысли, согласия, радушия сходился по субботам весь цвет петербургского населения». Кроме Пушкина и писателей его круга — Жуковского, Вяземского, Крылова, Плетнева, Гоголя, бывших в дружеских отношениях с Одоевским, здесь можно было встретить и литераторов, только что начинающих свою творческую жизнь. На равных правах с литераторами являлись музыканты, художники, актеры и люди, вовсе не имеющие прямого отношения к искусству, — университетские профессора, дипломаты, сановники. Этой пестротой заполнявших «львиную пещеру» гостей отличались собрания у Одоевского от собраний у Жуковского и Плетнева.

В своих «Приключениях лифляндца в Петербурге» В. Ленц о собраниях у В. Ф. Одоевского писал: «В 1833 году князь Владимир Одоевский, уже известный писатель, принимал у себя каждую субботу, после театра. Прийти к нему прежде 11 часов было рано. Он занимал в Машковом переулке (на углу Большой Миллионной) скромный флигелек; но тем не менее у него все было на большую ногу, все внушительно. Общество проводило вечер в двух маленьких комнатках и только к концу переходило в верхний этаж, в „львиную пещеру“, то есть в просторную библиотеку князя. Княгиня, величественно восседая перед большим серебряным самоваром, сама разливала чай, тогда как в других домах его разносили лакеи совсем уже готовый… У Одоевского часто бывали Пушкин, Жуковский, поэт князь Вяземский, драматург князь Шаховской… Однажды вечером, в ноябре 1833 г., я пришел к Одоевскому слишком рано… Вдруг — никогда этого не забуду — входит дама, стройная как пальма, в платье из черного атласа, доходящем до горла (в то время был придворный траур). Это была жена Пушкина, первая красавица того времени».

Литературные вечера и обеды устраивали многие из литераторов пушкинского круга.

В середине июня 1836 года такой вечер был у П. А. Вяземского. 20 июня он писал жене: «На днях был у меня вечер для Жуковского прощальный, он поехал на шесть недель в Дерпт, а для Loeve Veimar встречальный. Все было взято напрокат и вышло прекрасно. Une soireé des célebrités. Брюллов, Лев Веймар, Пушкин, Крылов, Жуковский, я, Бартенев (Ю. Н.) и еще кое-кто».

Когда фрейлина Александра Осиповна Россет, завоевавшая редким обаянием, живым умом и тонким литературным вкусом дружеское расположение Жуковского, Пушкина и всего их круга, в январе 1832 года вышла замуж за чиновника Министерства иностранных дел Николая Михайловича Смирнова, она стала еженедельно устраивать у себя литературные обеды. Среди гостей в уютной гостиной ее дома на набережной Мойки постоянно бывали Жуковский, Пушкин, Вяземский, Гоголь, Виельгорские, Плетнев, Одоевский, Соболевский, Александр Иванович Тургенев… Время проходило быстро и весело в шумных разговорах, главным образом о литературе. Бывали и чтения. «Пугачевский бунт, — вспоминала Александра Осиповна, — в рукописи был слушаем после такого обеда. За столом говорили, спорили; кончалось всегда тем, что Пушкин говорил один и всегда имел последнее слово. Его живость, изворотливость, веселость восхищали Жуковского, который, впрочем, не всегда с ним соглашался. Когда все после кофия уселись слушать чтение, то сказали Тургеневу: „Смотри, если ты заснешь, то не храпеть“. Александр Иванович, отнекиваясь, уверял, что никогда не спит: и предмет, и автор бунта, конечно, ручаются за его внимание. Не прошло и десяти минут, как наш Тургенев захрапел на всю комнату. Все рассмеялись, он очнулся и начал делать замечания как ни в чем не бывало. Пушкин ничуть не оскорбился, продолжал чтение, а Тургенев преспокойно проспал до конца».

На один из обедов, в день рождения хозяйки, Пушкин принес ей альбом и сказал: «Вы так хорошо рассказываете, что должны писать свои записки» — и на первом листе вписал своим четким почерком заглавие «Исторические записки А. О. С.» и стихи:

Он рассматривал это стихотворение как эпиграф, написанный от лица самой Смирновой.

Кстати, следует заметить, что Пушкин придавал особое значение автобиографическим запискам. Он сам вел их с юных лет и очень огорчался, что после 14 декабря 1825 года вынужден был большинство их сжечь. В той или иной форме он понуждал писать записки, кроме Смирновой, своего лицейского товарища Матюшкина, Нащокина, Щепкина и даже, можно предполагать, своего двоюродного деда Петра Абрамовича Ганнибала.

Самым литературным из салонов петербургского света был салон Е. А. Карамзиной.

Екатерина Андреевна после смерти мужа (он скончался в 1826 году) старалась сохранить ту атмосферу искреннего гостеприимства, семейного уюта, непринужденной беседы за чайным столом и вместе широту умственных, особенно литературных интересов, которая всегда отличала карамзинские вечера. В квартире Карамзиных в доме Жукова на Михайловской площади, как прежде на Фонтанке в доме Муравьевой, по словам современника, «собирались литераторы и умные люди разных направлений», и среди них — П. А. Вяземский (он приходился сводным братом Екатерине Андреевне), А. И. Тургенев, В. А. Жуковский, В. Ф. Одоевский, А. С. Хомяков, Д. В. Дашков, Д. Н. Блудов. «Вечера начинались в 10 и длились до 1 и 2 часов ночи; разговор редко умолкал».

Пушкин бывал здесь часто и охотно. Екатерину Андреевну он до конца жизни считал одним из самых близких друзей.

«В карамзинской гостиной, — продолжал тот же современник, — предметом разговоров были не философские предметы, но и не петербургские пустые сплетни и россказни. Литературы, русская и иностранные, важные события у нас и в Европе… составляли всего чаще содержание наших оживленных бесед. Эти вечера, продолжавшиеся до поздних часов ночи, освежали и питали наши души и умы, что в тогдашней петербургской душной атмосфере было для нас особенно полезно… Эти вечера были единственными в Петербурге, где не играли в карты и где говорили по-русски».

В октябре 1836 года Е. А. Карамзина писала сыну: «Вчера или позавчера мы много говорили о „Современнике“». Журнал, который с 1836 года стал издавать Пушкин, привлекал к себе всеобщее внимание. Несомненно, он был главным предметом разговоров и на собраниях у Жуковского, Одоевского, Плетнева.

И собрания литераторов пушкинского круга становятся в то же время собраниями сотрудников «Современника».

Перелом в жизни русского общества, последовавший за поражением восстания декабристов, явственно сказался и на петербургской журналистике. Перемены в литературной атмосфере отразились здесь особенно наглядно. И, продолжая повествование о духовном облике пушкинского Петербурга, необходимо вернуться к рассказу о столичной прессе — о том, какой стала она после событий 14 декабря.

В петербургской журналистике отныне резко противостояли друг другу два лагеря. Сущность одного из них олицетворяла фигура Фаддея Булгарина, другого — фигура Пушкина.

Еще в 1819 году Булгарин явился в Петербург из Варшавы. Быстро освоившись в русской столице, он завел обширные литературные знакомства и с 1822 года стал издавать «Северный архив, журнал истории, статистики и путешествий», а затем еще и «Литературные листки». В 1825 году Булгарин основал газету «Северная пчела». В это время он усиленно набивается в друзья к Грибоедову, Рылееву, Бестужеву, рассчитывая на поддержку влиятельных литературных кругов, и вместе с тем заискивает перед властями, всячески выказывая свою благонамеренность. Уже тогда брезгливое чувство к Булгарину испытывали многие. Дельвиг однажды вызвал его на дуэль — Булгарин струсил и отказался. Грибоедов в ответ на неумеренные и бестактные похвалы, которые Булгарин расточал ему в своих писаниях, решил прервать всякое знакомство с ним. «Расстанемся. Я бегать от вас не буду, но коли где встретимся, то без приязни и без вражды. Мы друг друга более не знаем», — писал Грибоедов Булгарину.

Когда вечером 14 декабря 1825 года Булгарин явился на квартиру к Рылееву, его тотчас выпроводили за дверь. Рассказывали, что вскоре Булгарин донес властям на своего родственника поручика Искрицкого, состоявшего в тайном обществе. Во всяком случае, сразу после 14 декабря началась деятельность Булгарина — полицейского агента. По поручению Третьего отделения Булгарин составлял докладные записки о состоянии умов, о воспитании, о русской литературе и книгопечатании. Его «Северная пчела» пользовалась покровительством шефа жандармов Бенкендорфа и рьяно исполняла его предначертания. О своих намерениях издатель газеты без обиняков заявлял, что они «состоят в утверждении верноподданнических чувствований и в направлении к истинной цели, то есть: преданности к престолу и чистоте нравов».

Бенкендорф высоко ценил услуги Булгарина. Для шефа жандармов он был тем более полезным сотрудником, что его газета пользовалась весьма значительной популярностью в столицах и провинции. Число подписчиков достигало огромной по тем временам цифры — около семи тысяч человек. Будучи опытным и способным журналистом, Булгарин заботился прежде всего о разнообразии и занимательности газетных статей, а еще более об их доступности обывателю. Ориентируясь на западные газеты, «Северная пчела» первая в России ввела у себя газетный фельетон, отдел нравов, постоянные литературно-критические разборы и театральные рецензии; сообщения о репертуаре всех столичных театров публиковались регулярно из номера в номер. На первой и второй полосах газета обыкновенно печатала «Внутренние известия» и «Новости заграничные», на третьей и четвертой — описания петербургской жизни, сообщения о новинках столичной моды, рассказы о путешествиях, отчеты о судебных процессах, сообщения о новостях медицины и техники, статьи на литературные и даже философские темы. В отделе «Словесность» печатались небольшие повести, рассказы, стихи, как правило весьма невысокого художественного достоинства. «Смесь» заполнялась самыми невероятными и занимательными сообщениями со всего света, например: «В Боготе прокуратор Карнейро ежедневно едет в суд в экипаже, запряженном двумя тиграми», «В Париже два шарлатана показывают ученых блох, наряженных в платья и фраки, танцующих под музыку», «В Римской области богатый граф Сламенз вознамерился воздвигнуть замок готической архитектуры из раковин», рассказывалась история жены сицилийского дровосека, украденной корсарами и ставшей затем королевой на одном из тихоокеанских островов, сообщалось об изобретении экипажа с парусом и усовершенствованных зонтиках, а также о том, что англичанин выпивает в год пива столько же, как четыре шотландца или девять ирландцев, о ловкости некоторых лондонских нищих, которые, чтобы избежать преследования полиции, стали просить милостыню в стихах — полицейские не понимают стихов, только прозу. В отделе «Наблюдения в отечестве» Булгарин помещал обширные статьи о русской промышленности и торговле, восторженно отзываясь о деятельности отечественных капиталистов. При этом он охотно рекламировал товары петербургских фабрик и, подобно гостинодворцам, зазывал публику в магазины. Делал это отнюдь не бескорыстно. Едва ли ни первый понял он значение и выгоды газетной рекламы и этими выгодами воспользовался.

С энтузиазмом рекламировались оригинальные печи архитектора Дихта, модные изделия портного Бута, румяна «в магазине парикмахера Вердье на Невском проспекте, в доме Вебера, подле гостиницы Лондонской». Рассказывая об успехах медицины, Булгарин тут же давал адрес знакомого зубного врача; говоря о промышленной выставке, между прочим, замечал: «Давным-давно не курил я такого отличного табаку, каков табак из фабрики г. Лапотникова в Петербурге под названием: „Отрадный“. Это настоящий фимиам».

В том же стиле писал Булгарин и критические статьи, отзывы о произведениях литературы, театральных постановках. По словам одного из тогдашних журналистов, критика в «Северной пчеле» обличала жалкую скудость мысли: «Все рецензии лучших произведений в оной состоят в выписке некоторых отрывков, приправленной общими местами и пустыми восклицаниями… Обыкновенно начинаются сии критики таким образом: „Новое прелестное стихотворение такого-то!“ — „Честь вам и слава, г. поэт!“».

Зло пародируя стиль булгаринских рецензий, Гоголь в «Портрете» рассказывает, какого отзыва удостоился художник Чертков (предварительно вручивший журналисту несколько золотых) в статье под заглавием «О необыкновенных талантах Черткова», появившейся в газете рядом с объявлением о новоизобретенных сальных свечах: «Великолепная мастерская художника (Невский проспект, такой-то номер) уставлена вся портретами его кисти, достойной Вандиков и Тицианов. Не знаешь, чему удивляться, верности ли и сходству с оригиналами, или необыкновенной яркости и свежести кисти. Хвала вам, художник: вы вынули счастливый билет из лотереи. Виват, Андрей Петрович…»

Отзывы Булгарина о литературных произведениях в гораздо большей степени определялись тактическими выгодами журнальной борьбы и личными отношениями с рецензируемым писателем, чем какими-либо эстетическими соображениями. Так, в середине 1820-х годов «Северная пчела» расхваливала Пушкина и всячески старалась польстить ему, надеясь, видимо, на его сотрудничество. Но вот до Булгарина дошли резкие слова Пушкина, обвинявшего его в беззастенчивом использовании мотивов и ситуаций «Бориса Годунова» для собственного булгаринского романа «Дмитрий Самозванец» (не разрешенную еще к печати трагедию Бенкендорф послал на просмотр издателю «Северной пчелы», своему главному литературному советчику). Затем появилась статья Дельвига, изобличавшая полную бездарность и пошлость Булгарина-романиста. Статью, напечатанную без подписи, Булгарин принял за пушкинскую. И отношение «Северной пчелы» к поэту резко изменилось. На ее страницах обругана была седьмая глава «Евгения Онегина», появились пасквильные анекдоты о некоем французском поэте, который в своих сочинениях «не обнаружил ни одной высокой мысли», и о некоем поэте-мулате, подражателе Байрона, который гордился аристократическим происхождением, тогда как его предок-негр был куплен «за бутылку рома». В доносительном тоне Булгарин упрекал Пушкина за то, что тот, побывав на театре русско-турецкой войны, не воспел победы русского оружия. Пушкин ответил на булгаринские выпады стихотворением «Моя родословная» и памфлетами, напечатанными в московском журнале «Телескоп» за подписью Феофилакт Косичкин. Однако, когда в 1831 году соиздателем «Северной пчелы» стал Греч, тот, видимо, убедил Булгарина, что вражда с Пушкиным невыгодно сказывается на репутации газеты. С этого времени тон «Северной пчелы» в отношение Пушкина снова стал более почтительным, хотя и продолжали появляться откровенно неприязненные отклики на публикации его сочинений. Так, разбирая в 1834 году второе издание «Повестей Белкина», Булгарин не находит для них ни одного доброго слова: одна — «слаба изобретением», в ней отсутствуют характеры, вторая и третья — «неправдоподобны», четвертая — «только растянутый анекдот», и ни в одной «нет идеи». Конец рецензии язвительно-иронический: «Впрочем, строгое суждение об этих повестях невозможно: они прикрыты эгидой имени Пушкина».

Совместному изданию Булгариным и Гречем «Северной пчелы» предшествовало объединение их журналов — «Сына отечества» и «Северного архива». Кроме того, они вместе начали выпускать журнальчик «Детский собеседник», который бесплатно выдавали подписчикам своих изданий. Союз Булгарина и Греча имел единственной целью извлечение максимальной прибыли из того коммерческого предприятия, каким было для них издание газеты и журнала.

«Торговому направлению» последовала и основанная в 1834 году «Библиотека для чтения» — «журнал словесности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод». Издателем журнала был книгопродавец А. Ф. Смирдин, организатором и редактором — О. И. Сенковский, известный ученый-ориенталист, профессор арабского и турецкого языков Петербургского университета. Будучи человеком талантливым и неутомимым (в первый год издания он написал для всех отделов журнала около тысячи печатных страниц), Сенковский принялся изобретательно и смело торговать своей начитанностью и литературными способностями. Научный отдел журнала отличался занимательностью, хозяйственный — основательностью, литературный — приятной легкостью и игривостью, критический — острым и забавным балагурством. На обложке первого номера «Библиотеки для чтения» значилось шестьдесят имен ее будущих сотрудников — все сколько-нибудь известные русские литераторы. Толстые тома журнала печатались на хорошей бумаге, четким шрифтом, с гравированными портретами писателей, иллюстрациями, с цветными картинками мод. Непривычной была строгая аккуратность выхода номеров — неизменно первого числа каждого месяца. Так же аккуратно «Библиотека» платила сотрудникам, причем впервые в России Сенковский ввел стандартную полистную оплату — 200 рублей ассигнациями за печатный лист оригинального текста. Именитым писателям платили много больше.

Свои произведения Сенковский печатал обычно под псевдонимами — Тютюнджу-Оглу, Белкин, Снегин, Осип Морозов. Наибольшим успехом пользовались иронические повести, которые он подписывал именем барон Брамбеус. Это был не только псевдоним — Сенковский создал литературную маску, некую мифическую личность с определенной физиономией и даже биографией, изложенной в «Фантастических путешествиях барона Брамбеуса». Воплощавший в себе дух дешевого цинизма и бездумного зубоскальства, буффонады и мистификаторства, Брамбеус был сработан на определенный читательский вкус. «Библиотеку» признало своим журналом множество столичных чиновников и провинциальных дворян. Уже в 1835 году тираж ее достигал пяти тысяч экземпляров, в 1837 году — семи тысяч, при подписной цене 50 рублей ассигнациями в год.

На протяжении 1830-х годов «Библиотека для чтения» наряду с «Северной пчелой» царила в петербургской журналистике. Любому литературному журналу трудно было конкурировать с монополией Булгарина, Греча и Сенковского, которые всячески стремились уронить соперников в мнении почтенной публики.

Ироническим откликом Пушкина на журналистские нравы эпохи были строки в черновом варианте поэмы «Домик в Коломне»:

В конце 1820-х и начале 1830-х годов в столице выходило несколько литературных газет и журналов: «Гирлянда, журнал словесности, музыки, мод и театров»; газета «Северный Меркурий»; «Журнал иностранной словесности и изящных художеств»; «Санкт-Петербургский вестник, журнал словесности, театра, новостей и музыки»; «Колокольчик, литературная газета»; «Северная Минерва, журнал литературы»; «Бабочка, дневник новостей, относящихся до просвещения и общежития»… К середине 1830-х годов все эти издания дружно исчезают с читательского горизонта.

Тем более заметно появление множества специальных газет и журналов, посвященных русской экономике, просвещению, естествознанию и технике. Издают их преимущественно различные ведомства. Министерство внутренних дел с 1829 года стало выпускать журнал, содержащий статистические описания городов империи и отчеты учреждений, подчиненных министерству. В «Журнале министерства народного просвещения» шла речь о постановке образования в России и за границей, а также о словесности, науках и художествах. Свои журналы печатали департаменты Мануфактур и торговли, Горных и соляных дел — «Горный журнал». Департамент Внешней торговли выпускал «Земледельческую газету» и «Коммерческую газету» на русском и немецком языках. Медицинский департамент Военного министерства имел свой «Военно-медицинский журнал». Артиллерийское отделение Военно-ученого комитета выпускало «Военный журнал», Инженерное отделение — «Инженерные записки», а Ученый комитет по морской части — «Записки». Были еще «Журнал путей сообщения», «Лесной журнал», «Журнал для чтения воспитанников военно-учебных заведений». Всего к концу 1830-х годов в Петербурге насчитывалось около двадцати периодических изданий «от правительственных мест».

Говоря о специальных газетах и журналах, принадлежавших частным лицам, можно упомянуть выходивший с 1824 года «Указатель открытий по физике, химии, естественной истории и технологии», который издавал профессор Санкт-Петербургского университета Н. П. Щеглов, и основанную при его же участии промышленную газету «Северный Муравей»; «народно-врачебную» газету доктора Грума «Друг здравия», имевшую целью «сообщать публике разные сведения о средствах врачевания болезней, и преимущественно в простом народе»; «Петербурский журнал для гитары, издаваемый А. О. Сихрою, содержащий разного рода сочинения, приятные для слуха и легкие для игры»; журнал шитья, вышивания и домашней экономии «Ваза», состоявший главным образом из модных картинок и выкроек.

Постоянно выходили в Петербурге газеты на французском и немецком языках. Время от времени появлялись и журналы — на французском, немецком, польском языках.

Среди всей этой массы последекабрьских петербургских журналов и газет резко выделялись независимостью суждений, благородством тона, несколько периодических изданий, к которым прямое отношение имел Пушкин, — альманах «Северные цветы», «Литературная газета» и журнал «Современник».

В 1824 году книгопродавец И. В. Слёнин предложил Дельвигу стать редактором нового альманаха. Опытный издатель рассчитал верно: имя молодого поэта (Дельвигу тогда минуло двадцать шесть лет) было уже достаточно известно, а благодаря своим дружеским и литературным связям он мог надеяться на поддержку лучших русских писателей. Действительно, в дельвиговских «Северных цветах» участвовали Жуковский, Вяземский, Крылов, Гнедич, Баратынский, Языков, Козлов, Кюхельбекер, Владимир Одоевский.

Со второй книги (на 1826 год) Дельвиг сам был и редактором и издателем.

В восьми книгах альманаха с 1825 по 1832 год Пушкин поместил около шестидесяти своих произведений, в том числе: «Песнь о вещем Олеге», «19 октября», «Бесы», «Анчар», «Граф Нулин», «Моцарт и Сальери», отрывки из «Онегина», «Бориса Годунова», «Цыган», «Арапа Петра Великого»… В 1828 году альманах вышел с портретом Пушкина на фронтисписе (портрет работы О. Кипренского награвировал Н. И. Уткин).

«Северные цветы» были детищем писателей пушкинского круга. И чем дальше, тем решительнее «Северные цветы» вступали в полемику с пресмыкающейся булгаринской «Пчелой», ультраромантическим «Московским телеграфом» Н. А. Полевого, старозаветным «Вестником Европы» М. Т. Каченовского. Полемика эта находила выражение и в годовых обзорах русской литературы, которыми открывалась каждая книга альманаха, и в задорных статьях Вяземского, и в пушкинских эпиграммах.

Желание утвердить собственную литературную и общественную позицию, противопоставить ее недобросовестным и ложным суждениям журналистов привело Дельвига и его друзей к мысли издавать наряду с альманахом еще и «Литературную газету».

Она стала выходить с января 1830 года — раз в пять дней — и печатала критические статьи и рецензии, исторические и биографические материалы, научно-популярные статьи по естествознанию и экономике, путевые записки, стихи, отрывки из повестей, романов, пьес. Газета знакомила своих читателей с первыми переводами на русский язык прозы Гюго, Стендаля, Мериме, Жюля Жанена. «Поблагодари Дельвига… Право, давно не читал такой замечательной газеты, — писал А. И. Тургенев Вяземскому. — В ней столько оригинальных статей: твои, Пушкина, Дельвига… Как умно многое судите или как дельно по крайней мере о многом намекаете!»

Быть может, общественную позицию «Литературной газеты» яснее всего определяет тот факт, что она регулярно печатала стихи «каторжников» — заключенных декабристов А. Одоевского и А. Бестужева, разумеется, анонимно. Произведения Кюхельбекера и казненного Рылеева появлялись и в «Северных цветах».

Чувство собственного достоинства издателей «Литературной газеты», широта и смелость суждений раздражали власти, которым тут виделись «дерзость» и «неблагонадежность». Третье отделение Пушкину, Дельвигу, Вяземскому не доверяло. Когда в октябре 1830 года Дельвиг между прочим привел в своей газете четверостишие Казимира Делавиня, посвященное героям Июльской революции во Франции, шеф жандармов вызвал его к себе. Бенкендорф кричал на Дельвига, говорил ему «ты» и грозился упрятать его вместе с Пушкиным и Вяземским в Сибирь. Издавать газету Дельвигу было запрещено. Правда, продолжать издание газеты разрешили писателю и журналисту Оресту Сомову — ближайшему сотруднику Дельвига. Но в январе 1831 года Дельвиг умер (не последнюю роль сыграл здесь вызов к Бенкендорфу). Ни Пушкина, ни Вяземского не было в Петербурге. Несколько месяцев спустя Сомов прекратил издание.

Уже в следующем, 1832 году, Пушкин испрашивает разрешение на новую газету с гораздо более широкой программой, которая включала бы в себя и публикацию заграничных и внутренних известий, и фельетоны, и театральную критику. Такое разрешение было ему дано, но поэт от этого своего замысла отказался.

В 1835 году Пушкин получает дозволение издавать литературный журнал «Современник». Поэт уведомлял читателей, что его журнал «по духу своей критики, по многим именам сотрудников, в нем участвующих, по неизменному образу мнения о предметах, подлежащих его суду, будет продолжением „Литературной газеты“».

Журнал выходил раз в три месяца. Значительная часть статей и художественных произведений, публикуемых в «Современнике», принадлежала самому Пушкину. Здесь были напечатаны «Капитанская дочка» и «Путешествие в Арзрум». Круг прежних участников «Литературной газеты» дополняется именами Гоголя, Тютчева, Кольцова. Большое место в журнале занимают научно-популярные статьи. В первом томе помещены статья П. Козловского о «Парижском математическом ежегоднике», статья самого Пушкина о сочинениях историка Украины XVII века Георгия Кониского; во втором — статья Пушкина о Российской академии, разбор книги «Статистическое описание Нахичеванской провинции»; в третьем — статья П. Козловского о теории вероятности, статья В. Золотницкого «Государственная внешняя торговля 1835 года», очерк Д. Давыдова о партизанской войне, материалы Пушкина к «Истории Пугачевского бунта»… Не уделяя много места литературной полемике, «Современник» отличался замечательной глубиной и прозорливостью в постановке основных вопросов русской жизни.

Злобное внимание, которое проявляли к журналу Третье отделение и глава цензурного ведомства, министр народного просвещения граф Уваров, чрезвычайно усложняло задачу издателя. «Не знаю, чем провинились русские писатели… — жаловался Пушкин Денису Давыдову. — Но знаю, что никогда не бывали они притеснены, как нынче…» И несмотря на это, те четыре книги журнала, что вышли при жизни Пушкина, стали одним из замечательнейших памятников русской культуры тех лет.

Правда, широкой популярности «Современник» не приобрел и ожидаемой материальной выгоды издателю не принес — русская читающая публика в массе своей была еще не подготовлена к приятию издания такого уровня.

После смерти Пушкина журнал издают в пользу его семьи Плетнев, Одоевский, Вяземский. Затем журнал переходит к Плетневу. Здесь были впервые напечатаны «Медный всадник», «Русалка», «Вновь я посетил…» и множество других произведений Пушкина, не опубликованных при жизни поэта.

В конце XVIII века появились в Петербурге первые книжные лавки и довольно многочисленные «ходебщики», или разносчики, продававшие книги «на ходу», в разнос. До того книги в столице продавались обыкновенно у типографщиков или переплетчиков. Исключение составляла лавка Академии наук, но в ней можно было приобрести только академические издания.

Первые петербургские книжные лавки были весьма невелики по размеру, располагались почти исключительно вблизи Гостиного двора или в нем самом и отличались от соседних, где торговали текстильными или бакалейными товарами, еще большей теснотой и темнотой. Они не отапливались. У двери, как и у всех гостинодворцев, стоял приказчик или мальчик и зазывал покупателей.

Новый век принес заметные перемены в столичную книжную торговлю.

Четырнадцатого января 1813 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» было объявлено об открытии книжной лавки Василия Алексеевича Плавильщикова по Садовой улице, против Гостиного двора, в доме полковника Балабина. Позже, в сентябре 1815 года, Плавильщиков перевел свою торговлю в новое помещение — на набережной Мойки, угол Исаакиевской площади, не побоявшись оторваться от Гостиного двора, и впервые называл ее не лавкой, а книжным магазином. «Новооткрытый книжный магазин Плавильщикова у Синего моста, в угловом доме Гавриловой, под № 168», как значилось в газетном объявлении, был просторнее прежних лавок и особенно отличался от них тем, что был «теплым», то есть в зимнее время отапливался.

В. А. Плавильщиков, брат известного актера и писателя П. А. Плавильщикова, человек образованный, подходил к своему начинанию не только с коммерческой, но и с просветительской стороны. Движимый «любовью к словесности» и «намерением сделаться посредником между публикою и сочинителями», он превратил свой магазин в некий литературный клуб, «где собирались ученые и литераторы делать выправки, выписки и взаимно совещаться». Магазин пользовался популярностью у либеральной столичной интеллигенции. Когда в 1819 году председатель Коренной управы «Союза благоденствия» художник и скульптор граф Ф. П. Толстой и член тайного общества поэт Ф. Н. Глинка основали «Заведение для продажи разных вещей в пособие бедным всякого рода состояния», это филантропическое начинание поддержал Плавильщиков, в книжном магазине которого стали продавать вещи в пользу бедных. Здесь же шла запись в Ланкастерское общество взаимного обучения. Хозяин магазина сам был членом этого Общества.

Начало «идейного книжного дела» в России теснейшим образом связано с передовым общественным движением эпохи.

Не ограничиваясь торговлей, Плавильщиков создал при своем магазине одну из первых в столице библиотек для чтения. Как по количеству, так и по подбору книг, библиотека эта была уникальной. Здесь за сравнительно небольшую плату предоставлялась возможность получить для прочтения все лучшие русские книги — от сочинений Радищева и Фонвизина до новых творений Жуковского и Пушкина, от сатирических журналов Новикова до «Полярной звезды» Бестужева и Рылеева. Имелись также в немалом количестве произведения великих европейских экономистов, немецких философов, виднейших историков, социалистов-утопистов. Библиотека в 1823 году насчитывала восемь тысяч томов. Читателями ее были не только образованные дворяне, но и купцы, и мещане. Плавильщиков сетовал на «недостаток средств к распространению охоты к чтению и удовлетворению оной между небогатыми людьми» и стремился как мог эти средства приумножать. «Заведение сие, — писал о библиотеке Плавильщикова в 1823 году журнал „Отечественные записки“, — есть у нас единственное в роде частных публичных библиотек, находящихся во всех столицах Европы».

В том же январе 1813 года, когда впервые распахнулись двери магазина В. А. Плавильщикова, начал торговать книгами в столице Иван Васильевич Слёнин. Десять лет спустя, в середине 20-х годов, Слёнин был уже одним из самых известных и уважаемых петербургских книгопродавцев, успешно торговавший как русской, так и иностранной, особенно французской, литературой. Его уютный теплый магазин находился в это время в знакомом всем петербуржцам огромном доме Кусовникова (с 1828 года — Энгельгардта) на Невском проспекте, у Казанского моста, а в 30-е годы — поблизости, в доме аптекаря Имзена. Постоянными его гостями были известные столичные литераторы.

писал А. Е. Измайлов.

А книгопродавец И. Т. Лисенков вспоминал: «Поэт барон Дельвиг, издатель „Литературной газеты“, бывший у него часто на час, приводил с собою всех своих литературных тружеников на перепутье по Невскому к Слёнину, где и отличались один перед другим разными остротами и сарказмами на все им знакомое». По словам другого современника, Слёнин «принадлежал к небольшому числу тех книгопродавцев-издателей, которые заботились не только о своих личных выгодах, но и о пользе литературы».

Пушкин нередко бывал у Слёнина, поддерживал с ним дружеские отношения. Все сочинения поэта, выходившие отдельными книгами, можно было приобрести в магазине у Казанского моста, а некоторые, как, например, «Руслана и Людмилу», только здесь — Слёнин откупил весь тираж. Летом 1830 года Пушкин видел у Слёнина выставленную для обозрения публики старинную копию «бриджуотерской» Мадонны Рафаэля и под впечатлением этой картины тогда же написал стихотворение «Мадонна». В альбом Слёнина Пушкин вписал стихотворение «Я не люблю альбомов модных…», где есть слова: «Но твой альбом другое дело, охотно дань ему плачу».

И Пушкин, и другие петербургские писатели часто наведывались и в книжный магазин Ивана Тимофеевича Лисенкова — человека, также заботившегося не только о личных выгодах, но и об успехах просвещения, даже поддерживавшего материально нуждающихся литераторов. С 1826 года Лисенков вел книжную торговлю в качестве доверенного приказчика московского книгопродавца А. В. Глазунова. В начале 1836 года он открыл свою торговлю в здании Пажеского корпуса на Садовой улице, вскоре переведенную на верхнюю линию Гостиного двора (здесь его постоянно посещал И. А. Крылов во время своих каждодневных прогулок по гостинодворской галерее).

С лавкой Лисенкова связан примечательный рассказ современника о том, как книгопродавец, объявив в газетах о продаже литографированного портрета знаменитого французского сыщика Видока, выдавал покупателям изображение… Ф. Булгарина («Видок-Фиглярин» было известное прозвище, данное Булгарину Пушкиным). В своих воспоминаниях, написанных от третьего лица, Лисенков рассказывал: «Пушкин посещения делал к Лисенкову довольно часто, когда издавал журнал „Современник“: ему нужно было знать о новых книгах для помещения беглого разбора о них в его журнале; иногда ему приходила охота шутить у Лисенкова в магазине над новыми сочинениями. Взявши книгу в руки в прозе, быстро пробегал ее, читая гласно одно лишь предисловие, и по окончании приговаривал, что он имеет об ней полное понятие; стихотворные же книги он просматривал еще быстрее и забавнее, и Лисенков иногда невольно хохотал, и сам Пушкин улыбался… В последний раз А. С. Пушкин посетил Лисенкова за три дня до своей смерти, где в магазине пробыл два часа…»

В Гостином дворе, по Суконной линии, и вокруг, на Невском проспекте и Садовой улице (в доме Публичной библиотеки и соседнем — генерала Балабина) в 1820–1830-х годах можно было найти десятка полтора иногда совсем небольших, но год за годом упорно ведущих свою торговлю книжных лавок. Они принадлежали купцам Н. И. и М. И. Глазуновым, А. И. и М. И. Заикиным, Я. А. Исакову (впоследствии знатнейшему столичному книгопродавцу, владевшему «вечным и потомственным правом» на издание сочинений Пушкина), И. И. Бородину, А. Л. Свешникову, Н. О. Воробьеву, В. П. Полякову, французам Ф. Сен-Флорану, Ф. Белизару и другим.

О книжной лавке Белизара и его компаньона Дюфура «Северная пчела» писала в апреле 1834 года: «И жителям Петербурга, и иногородним любителям литературы и наук известна придворная книжная лавка гг. Белизара и Дюфура, помещавшаяся несколько лет в доме Глазунова, у Казанского моста. На сих днях она переведена в новую, просторную, великолепную квартиру, у Полицейского моста, в доме Голландской церкви, рядом с Выставкою отечественных художественных произведений, над прекрасным магазином г. Гармсена. Всякому любителю французской, английской и итальянской литературы советуем обращаться в магазин гг. Белизара и Дюфура. Состоя в непосредственных сношениях со всеми книгопродавцами Европы, они получают все новости в самом скорейшем времени, и, сверх того, имеют богатый запас прежних хороших книг, беспрерывно пополняемый. Недавно открыли они собственную свою книжную лавку в Париже и приобрели в собственность несколько отличнейших новейших творений. Если б у них чего и не случалось в наличности, они выпишут требуемое без замедления. Для лучшего сообщения всех новостей литературы и наук, один из двух хозяев попеременно находится в Париже».

Белизар снабжал французскими книгами Пушкина, а в 1834 году по поручению поэта заказал в Париже гравированный портрет Пугачева для «Истории Пугачевского бунта».

С помощью таких книгопродавцев, как Белизар, петербургские любители книги собирали ценнейшие, уникальные библиотеки. Библиотека Пушкина насчитывала 3560 томов на 14 языках и все время, по его словам, «росла и теснилась». Обладателей замечательных книжных собраний в Петербурге насчитывалось немало. Страстными собирателями-библиофилами были друзья Пушкина В. Ф. Одоевский, С. А. Соболевский, М. Ю. Виельгорский. Об одном собирателе-чудаке С. В. Салтыкове рассказал в своих «Приключениях лифляндца в Петербурге» В. Ленц. «Его значительная библиотека, — пишет Ленц, — заключала в себе величайшие редкости», но Салтыков «не позволял никому читать даже на переплетах заглавия его книг. Если называли при нем какую-нибудь книгу, он сам выносил ее и говорил: „У меня все есть…“» Главным поставщиком редкостей для его библиотеки был именно Белизар.

Роль книгопродавцев в духовной жизни Петербурга была значительна. И оттого власти приглядывали за ними пристально и опасливо.

Все «торгующие книгами российскими и в России издающимися» обязаны были «представлять в Комитет внутренней цензуры каталоги имеющихся у них книг». Ни одна книга, ни один эстамп не могли быть проданы без положенного разрешения. «Торгующие произведениями словесности, наук, искусств иностранных» строжайше обязывались «не продавать или выпускать в обращение каким бы то ни было образом книг, эстампов, нот с присовокуплением слов и т. п., не рассмотренных и не одобренных Комитетом цензуры иностранной», «Заграничные книги, присылаемые кому бы то ни было в Россию, представляются в запломбированном ящике, тюке или ином виде куда следует и не иначе возвращаются, как по разрешении Министерства внутренних дел». Наказание за отступление от установленных правил в этой области предусматривалось особенно суровое.

Действия цензуры распространялись и на библиотеки для чтения. Владельцы библиотек имели право держать у себя «те только книги, которые поименованы в одобренных цензурою каталогах или в рассмотренных реестрах».

Постоянное неудовольствие Николая I вызывала торговля старыми книгами. Царь опасался, и не без основания, что букинисты могут обходить запреты и распространять «вредную» литературу. А букинисты в 1830-е годы стали заметными людьми в столичной книжной торговле. Среди них были тонкие знатоки и ценители старой книги. Они снабжали любителей редкими изданиями. Не одна книга от них попала и в библиотеку Пушкина.

Старыми книгами торговали и «ходебщики». «С мешками, называемыми сорочками, на спине и на груди и с связкою книг в руке» они ходили по городу. Многие имели постоянных клиентов в литературных кругах и среди читающей молодежи, которым поставляли «в особенности запрещенный товар».

Старые книги были в ходу и в рыночной торговле «на развалах». Рыночная торговля книгами получила широкое распространение. На Апраксином, Щукином и других рынках были известны такие книгопродавцы, как Василий и Семен Олонины, Григорий Новинский, Василий Холмушин, Яков Матюшин (книгопродавец-антикварий, как называли его современники, собравший удивительную библиотеку, поставлявший редкие русские издания в Императорскую Публичную библиотеку и за границу). «Развал» устраивали обычно в центре рынка. На расчищенной от непролазной грязи площадке на невысоких подставках укрепляли широкую доску и на ней раскладывали товар. Книги были на все вкусы: новые и старые, произведения известных русских и иностранных писателей, а рядом — святцы, псалтыри, толкователи снов, азбуки, сказки о Еруслане Лазаревиче и Бове Королевиче, лубочные картинки.

Товар свой эти книгопродавцы брали со скидкой у типографщиков и переплетчиков, но больше покупали по домам, на аукционах, иногда целыми библиотеками. «Покупая дешево, они дешево же и продавали, и если им за предлагаемую книгу давали хотя небольшой барыш — давай деньги!» — писал И. Т. Лисенков, объясняя успехи рыночной книжной торговли.

Некоторые из торговавших книгами на рынках со временем обзавелись здесь же небольшими лавочками, где вместе с книгами продавали старые картины и другие произведения искусства. В такой лавочке, на Щукином рынке, купил таинственный портрет старого ростовщика гоголевский художник Чертков.

Держать книги считали для себя выгодным и владельцы лавок, где торговали разными товарами, «от чая до дегтя». Конечно, это были книги, рассчитанные на самого нетребовательного покупателя.

Особое место среди столичных книгопродавцев пушкинского времени принадлежит Александру Филипповичу Смирдину. По словам В. Г. Белинского, он совершил «решительный переворот в русской книжной торговле и вследствие этого в русской литературе».

Начал Смирдин, как и многие другие, мальчиком, отданным для приучения к торговле, затем с 1817 года стал приказчиком в книжном магазине В. А. Плавильщикова. Здесь он прошел хорошую школу книжной торговли, как дела прежде всего просветительского, общественно-значительного, приобрел обширные знания и в полной мере проявил свои деловые качества. После смерти Плавильщикова, в 1823 году, он по духовному завещанию получил во владение магазин и библиотеку своего хозяина и учителя.

С самого начала Смирдин поставил дело на широкую ногу. В 1830 году он торговал уже в двух помещениях — старом, у Синего моста в доме Гавриловой, и новом, на Невском проспекте, в недавно отстроенном доме лютеранской церкви Св. Петра. В 1832 году он полностью перевел и магазин и библиотеку для чтения на Невский в дом лютеранской церкви.

Такого просторного и великолепного книжного магазина столица еще не знала. П. А. Вяземский писал И. И. Дмитриеву: «Рекомендую… книжную лавку Смирдина, первую европейскую лавку с русскими книгами. В ней не темно, не холодно, не сыро и не грязно». Н. В. Гоголь нарисовал такую картину в Заметке о драме Пушкина «Борис Годунов»: «Книжный магазин блестел в бельэтаже ***-ой улицы, лампы отбивали теплый свет на высоко взгроможденные стены из книг, живо и резко озаряя заглавия голубых, красных, в золотом обрезе, и запыленных, и погребенных, означенных силою и бессилием человеческих творений. Толпа густилась и росла. Гром мостовой и экипажей с улицы отзывался дребезжанием в цельных окнах, и, казалось, лампы, книги, люди, — все окидывалось легким трепетом, удвоявшим пестроту картины».

Смирдинская библиотека для чтения намного превосходила все подобные библиотеки, существовавшие в столице. Каталог ее, выпущенный в 1832 году, включал более 12 тысяч названий. Правда, плата за пользование книгами не всем была по карману. Но, по сравнению с другими библиотеками, она считалась умеренной, и читателей находилось довольно много.

Если о лавке Плавильщикова можно было говорить как о литературном клубе, так как она была местом встреч многочисленных деятелей литературы, то в еще большей степени это определение применимо к магазину и библиотеке Смирдина. «Туда, — по словам автора „Воспоминаний старожила“ П. И. Юркевича, — ежедневно по утрам сходились почти все петербургские литераторы потолковать, обменяться мыслями, узнать городские новости».

Часто посещал Смирдина Пушкин. С его помощью подписывался на газеты и журналы, вел деловую переписку. О встрече с поэтом в знаменитой книжной лавке вспоминали И. И. Панаев, В. А. Соллогуб. Известна (в нескольких вариантах) эпиграмма Пушкина на Булгарина и Сенковского, с упоминанием магазина Смирдина:

В историю культурной жизни столицы тех лет вошло торжественное празднование, устроенное Смирдиным 19 февраля 1832 года в залах библиотеки по случаю новоселья. На этом праздновании присутствовал весь литературный Петербург. По словам очевидца, «смирдинский праздник удался вполне: все были дружно веселы. Пушкин был необыкновенно оживлен и щедро сыпал остротами… Семенов „цензор“ за обедом сидел между Гречем и Булгариным, а Пушкин vis-a-vis с ним; к концу обеда Пушкин, обратясь к Семенову, сказал довольно громко: „Ты, Семенов, сегодня точно Христос на Голгофе…“ Греч зааплодировал, а все мы расхохотались, один Булгарин сморщился и промолчал…» Пушкин намекал на библейское предание о том, что Христос на Голгофе был распят между двумя разбойниками.

Присутствовавшие на празднике литераторы, чтобы отблагодарить радушного хозяина, решили издать в его честь сборник. В 1833 и 1834 годах вышли две части этого сборника под названием «Новоселье». Среди прочих там были напечатаны поэмы Пушкина «Анджело» и «Домик в Коломне». На титульном листе первой части сборника Пушкин изображен среди других писателей за праздничным столом 19 февраля 1832 года (художник А. П. Брюллов), на титульном листе второй части — во время посещения магазина (художник А. П. Сапожников).

Смирдин был далек от какого-либо политического либерализма. В первую очередь он — торговец, коммерсант, но его невиданная по размаху деятельность не только оказала огромное влияние на прогресс книготоргового дела и книгопечатанья в России, но и имела в 1830-е годы большое общекультурное значение.

Издателей-профессионалов в России первых десятилетий XIX века еще не существовало. В большинстве случаев издателями были книгопродавцы. Так, книги издавали Глазуновы — ими, в частности, выпущено первое издание «Евгения Онегина» в одном томе; Лисенков, напечатавший «Илиаду» Гомера в переводе Н. И. Гнедича; Заикины, печатавшие сочинения Озерова, Дмитриева, Хемницера, Загоскина; Слёнину принадлежит заслуга издания «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина в 12 томах, он же был издателем первого выпуска «Полярной звезды» и «Северных цветов». Но то, что издал Смирдин, превосходит все сделанное другими книгопродавцами вместе взятыми. Белинский ставил в особую заслугу Смирдину то, что «он издал сочинения Державина, Батюшкова, Жуковского, Карамзина, Крылова — так, как они, в типографическом отношении, никогда прежде того не были изданы: т. е. опрятно, даже красиво, и — что всего важнее — пустил их в продажу по цене, доступной и для небогатых людей».

Цены на хорошо изданные серьезные книги вообще были высокие — 5, 10, а то и 20 рублей ассигнациями (напомним, что заработок канцеляриста-чиновника в то время не превышал 30–35 рублей в месяц). Смирдин многие издания продавал очень дешево. Так, например, выпущенное им в 1830 году собрание басен И. А. Крылова на хорошей бумаге, в переплете, стоило всего 4 рубля. Басни Крылова Смирдин издавал в течение десяти лет ежегодно. Тираж издания был по тому времени рекордным — по 4 тысячи экземпляров в год, за десять лет — 40 тысяч. Имея свою типографию и переплетную, Смирдин мог печатать книги сравнительно большими тиражами и при этом не гнался за максимальной прибылью. Вот почему издания его стоили дешевле прочих.

Совершенно неслыханными были гонорары, которые Смирдин платил писателям. Крылову за право издавать басни с 1830 по 1840 год он уплатил 40 тысяч рублей ассигнациями. Пушкину за право переиздавать старые его сочинения с 1830 по 1834 год — около 30 тысяч.

Сочинения Пушкина Смирдин издавал систематически с 1827 по 1835 год. С 1836 года он являлся комиссионером журнала «Современник». Гонорары, получаемые Пушкиным от Смирдина, были предметом постоянных толков в литературной среде. Утверждали, что он получает по 11 рублей за стихотворную строку, что за «Гусара» получил тысячу и вообще Смирдин предлагал ему две тысячи в год — «лишь бы писал, что хотел». А. Я. Панаева в своих воспоминаниях передает такой рассказ А. Ф. Смирдина: «Я пришел к Александру Сергеевичу за рукописью и принес деньги-с… Александр Сергеевич мне и говорит, когда я вошел-с в кабинет: „Рукопись у меня взяла жена, идите к ней, она хочет сама вас видеть“ — и повел меня; постучались в дверь; она ответила: — Входите. — Александр Сергеевич отворил двери, а сам ушел; я не смею переступить порога, потому что вижу-с даму, стоящую у трюмо, опершись одной коленой на тубуретку, а горничная шнурует ей атласный корсет. — Входите, я тороплюсь одеваться, — сказала она. — Я вас призвала к себе, чтобы вам объявить, что вы не получите от меня рукописи, пока не принесете мне сто золотых вместо пятидесяти. Мой муж дешево продал вам свои стихи. В шесть часов принесете деньги, тогда и получите рукопись… Прощайте… — Все это она-с проговорила скоро. Не поворачивая головы ко мне, а смотрелась в зеркало и исправляла свои локоны, такие длинные на обеих щеках. Я поклонился, пошел в кабинет к Александру Сергеевичу и застал его сидящим у письменного стола с карандашом в одной руке, которым он проводил черты по листу бумаги, а другой рукой подпирал голову-с, и они сказали-с мне: — Что? С женщиной труднее поладить, чем с самим автором? Нечего делать, надо вам ублажить мою жену; ей понадобилось заказать новое бальное платье, где хочешь, подай денег… Я с вами потом сочтусь». Речь шла, по-видимому, о рукописи «Гусара».

Вслед за Смирдиным вынуждены были повышать размеры авторских гонораров и другие книгопродавцы-издатели. А значительные гонорары давали возможность писателям жить на литературный заработок, что в огромной степени содействовало профессионализации писательского труда в России и вместе с тем развитию самой русской литературы.

В роли издателей своих произведений или произведений своих литературных друзей все чаще выступают и сами писатели, стремясь освободиться от лишних посредников.

Успешно издательской деятельностью занимался Н. И. Гнедич. Самым значительным его предприятием было издание первых поэм Пушкина — «Руслана и Людмилы» в 1820 году и «Кавказского пленника» в 1822 году. Оба издания (несмотря на высокую цену — 10 и 15 рублей первое и 5 и 7 рублей второе) разошлись с необыкновенной быстротой и не оставили издателя в накладе. Продавал Гнедич выпущенные им книги у себя на квартире — в третьем этаже дома Публичной библиотеки по Садовой улице, возле Невского проспекта.

Издателем третьей поэмы Пушкина — «Бахчисарайский фонтан» выступил П. А. Вяземский, написавший к ней обширное предисловие. При затратах на издание в 500 рублей чистый доход составил 3000. Гонорар Пушкина равнялся 5 рублям за стих или даже больше. Вяземский счел нужным специально сообщить об этом в печати. Газеты и журналы писали не только о том, как быстро раскупается поэма Пушкина, но и о небывалом коммерческом успехе издания, обеспечившем автору такой баснословный гонорар, рассматривая это как «прогресс в умственной промышленности», «переворот дел на книжном рынке». Пушкин в это время писал: «Начинаю почитать наших книгопродавцов и думать, что ремесло наше, право, не хуже другого». В письмах поэта вопросы, связанные с изданием его книг, вообще занимают большое место.

Почти все последующие свои произведения Пушкин издавал при содействии П. А. Плетнева. В 1826 году вышли «Стихотворения». Большую часть тиража (1200 экземпляров по 10 рублей за экземпляр) приобрел И. В. Слёнин и распродал менее чем за два месяца, так что, как писал Плетнев Пушкину, «между книгопродавцами началась война, когда они узнали, что нельзя больше ничего получить». Плетнев уступал книгу продавцам со скидкой от 10 до 30 процентов, в зависимости от количества покупаемых экземпляров. Продавал и без скидки, сам, у себя на квартире. В 1825–1833 годах был издан «Евгений Онегин», сначала отдельными главами по 5 рублей за экземпляр, а затем одной книгой. В 1831 году — «Повести Белкина». По поводу последнего издания Плетнев писал Пушкину: «Повести Ивана Петровича Белкина из цензуры получены. Ни перемен, ни откидок не воспоследовало…» И спрашивал: «Сколько экземпляров печатать: не довольно ли 1200?.. Чтобы по 18 строк выходило на странице в 12-ю долю листа, то разрядка строк будет одинакова с Евгением Онегиным: опробуешь ли ее? а иначе (т. е. в один шпон, а не в два) войдет по 22 строчки на странице… Не подать ли нам благого примера в прозе молодым писателям и не продавать ли Белкина по 5 р. книжку? Нас это не разорит, а добрый пример глубоко пустит корни».

Почти все произведения Пушкина издавались в Петербурге, и первыми читателями их были петербуржцы.

«Историю Пугачевского бунта» в 1834 году Пушкин издавал сам, заботливо наблюдая за всем ходом дела.

На пути самостоятельного издания своих сочинений всякому писателю приходилось преодолевать немалые трудности: финансовые, цензурные, торговые. И все же Пушкин этих трудностей не побоялся. Его стремление издавать самому было частью той борьбы, которую он вел за независимость писателя. Относясь к литературному творчеству не как к забаве, а как к труду, самому серьезному и общественноважному, Пушкин отстаивал право писать за деньги, получать гонорар как плату за труд, на которую писатель может существовать подобно любому труженику. Его возмущало всякое посягательство на исключительное право писателя пользоваться плодами своего труда. Когда цензор Ольдекон самовольно перепечатал «Кавказского пленника», Пушкин обратился к высшим властям, требуя «оградить литературную собственность от покушений хищников». Он настаивал, чтобы писательские права были защищены в законодательном порядке. Не без его влияния в Цензурный устав 1828 года впервые ввели пункты, оговаривающие исключительное право авторов на издание и продажу своих сочинений.

В 1835 году Пушкин задумал написать статью о правах писателя и набросал ее план. В нем предусмотрены многие из основных вопросов, которые вошли в разработанное позже авторское право.

Тогда же написаны иронические стихи:

Вместе с ростом количества печатавшихся в столице книг увеличивалось и число полиграфических предприятий. В 1825 году в Петербурге насчитывалось 22 типографии, десять лет спустя — около 40. Большинство из них были казенные — принадлежали различным министерствам, департаментам, научным учреждениям и учебным заведениям. Таковы типография Морского департамента, Правительствующего Сената, Департамента народного просвещения, Экспедиции заготовления государственных бумаг, Петербургского университета, Академии наук, Российской академии, Театральной дирекции и других. Непрестанно увеличивалось и количество частных типографий. Наиболее значительными из них были типографии И. И. Глазунова на Большой Мещанской, Н. И. Греча сначала на Большой Морской, затем на Исаакиевской площади, А. Плюшара (позднее «вдовы А. Плюшара с сыном») на Большой Морской, А. Ф. Смирдина на Исаакиевской площади.

Казенные типографии выполняли главным образом официальные заказы, но не отказывались и от частных. Так, сочинения Пушкина печатались в типографиях Греча, Плюшара, Смирдина и в типографиях Департамента народного просвещения, Департамента внешней торговли, Российской академии, Экспедиции заготовления государственных бумаг и других.

Лишь немногие типографии располагали удобными помещениями, несколькими печатными станками, десятками рабочих и выпускали в год до полусотни названий общим тиражом в 50–60 тысяч экземпляров. Большинство же ютилось в подвалах или полуподвалах, все их оборудование состояло из одного-двух станков, а штат из двух-трех наборщиков и печатников да надзиравшего за ними фактора, количество изданий не превышало десятка-двух с тиражом 10–15 тысяч экземпляров.

При некоторых типографиях имелись граверные мастерские. Но опытных граверов не хватало, и иные клише приходилось заказывать за границей, что было сопряжено с большими затратами и даже риском. Так, осенью 1834 года погибло около ста гравированных иллюстраций к «Панораме Санкт-Петербурга» А. Башуцкого, заказанных в Лондоне, — корабль, который их вез, потерпел крушение.

При этом лучшие столичные типографии, благодаря незаурядному искусству и старанию мастеров, выпускали немало красивых, добротных книг. Печатали на удивление быстро. Газеты сообщали об изготовленном в Петербурге скоропечатном станке. И цены на типографские работы в Петербурге были намного ниже, чем в какой-либо другой европейской столице. Известны случаи, когда иностранцы специально приезжали в русскую столицу, чтобы здесь напечатать свое сочинение.

Рисуя петербургскую белую ночь на Неве, Пушкин писал в первой главе «Евгения Онегина»:

В Петербурге пение и музыку можно было услышать повсюду. Пели на улицах, отдыхая и работая, крестьяне-строители. Гремели военные оркестры многочисленных гвардейских полков. Музыка звучала в садах и пригородных парках, доносилась из раскрытых окон барских особняков и густонаселенных доходных домов. Музыка звучала в гостиных и людских, во дворцах и трактирах, в салонах и концертных залах.

Игра на фортепьяно была непременным элементом воспитания дворянской девушки. В стихотворном послании «К сестре», написанном в Лицее, юный Пушкин, спрашивая Ольгу о ее вечерних занятиях, предполагал и такое:

Героиня «Домика в Коломне» — дочь бедной вдовы Параша —

В городе существовало немало учителей музыки и пенья. А некто г. Челли открыл в доме Тишнера на Екатерининском канале «Училище пенья».

Петь любили все: дочери бедных чиновников и светские барышни, знатные дамы и крепостные горничные, вельможи и лакеи, статские советники и коллежские регистраторы, офицеры и солдаты, приказчики, модистки, ремесленники. Пели романсы и народные песни под аккомпанемент гитары, фортепьяно, арфы.

Песен и романсов ходило по городу бесчисленное множество. «Выйду ль я на реченьку», «Среди долины ровныя», «Во поле березонька стояла», «По улице мостовой», «Из-под дуба, из-под вяза», «Чернобровый, черноглазый», «Лучинушка» и другие, ставшие народными песни, пользовались всеобщей любовью. Широко популярны были романсы Н. А. и Н. С. Титовых, соученика Пушкина по Лицею М. Л. Яковлева, М. И. Глинки, А. Н. Верстовского, А. А. Алябьева; некоторые из них сочинены на слова Жуковского, Дельвига, Пушкина.

В 1820 году, когда Пушкин был выслан из Петербурга на юг, Дельвиг, расставшись с ним, написал стихотворение «Соловей мой, соловей». Современники полагали, что под соловьем Дельвиг подразумевал своего гениального друга. Стихи эти положил на музыку композитор Алябьев. «Соловей» сразу же завоевал признание публики. Не меньшим успехом пользовался романс Верстовского на слова Пушкина «Черная шаль». Когда в музыкальных магазинах появились изданные вместе текст и ноты, они шли нарасхват.

Потребность в нотной литературе способствовала быстрому увеличению числа музыкальных магазинов. В Адресной книге С. Аллера на 1823 год значится только четыре лавки, где продаются ноты, а десять лет спустя их было уже вдвое больше. В 1830-х годах на Большой Морской существовал магазин И. Пеца, на Большой Миллионной — Бернара. Дела последнего шли настолько хорошо, что он открыл еще один магазин, о чем и оповестила публику «Северная пчела». «Приятное известие для покупателей нот, — сообщала она в 1831 году. — Г. Бернар, содержатель музыкального магазина в Миллионной улице, в котором можно найти все, что выходит хорошего по части музыки в России и во всей Европе и который сам почти каждый день издает что-нибудь, решился для удобства публики завести в центре города другой магазин, который уж несколько дней открыт в доме Энгельгардта». Существовали музыкальные магазины Брифа на Большой Морской в доме Гунаропуло, К. Рихтера, Брандуса и Кº, последний — в доме голландской церкви на Невском проспекте; на Невском же у Аничкова моста был музыкальный магазин Л. Снегирева.

В этих магазинах покупателю предлагали пьесы для фортепьяно и других инструментов, романсы, арии из опер, сборники русских песен, которые выдерживали по нескольку изданий. Очень были популярны народные русские песни, собранные и обработанные композитором из крепостных Д. Н. Кашиным. «Кашин подслушивал песни у ямщиков, на большой дороге, и у русского мужика, в поле. Кто не знает голосов Кашина на слова Мерзлякова? Кто из слыхавших Сандунову не помнит ею петых песен Кашина и не любовался его „Лучинушкою“ в устах Зонтаг и Шоберлехнер?» — писал Н. А. Полевой.

В нотных магазинах продавались и всевозможные музыкальные альманахи с заманчивыми названиями: «Жасмин и Роза — подарок для туалета на 1830 год любительницам и любителям песен, или новейшее собрание романсов и песен». «Подарок на 1832 год для милых девушек и любезных женщин», музыкальный альбом «Гирлянда», «Музыкальный журнал, собрание новых танцев для фортепьяно» и др. Среди этих изданий выгодно выделялся «Лирический альбом», выпущенный в 1829 году М. И. Глинкой совместно с композитором-любителем Н. И. Павлищевым, мужем сестры Пушкина Ольги Сергеевны. Этот альбом пропагандировал русскую музыку. В него вошли песня М. Ю. Виельгорского «Ворон к ворону летит» и его романс «Черная шаль» на слова Пушкина, романсы Глинки «Память сердца» на слова К. Н. Батюшкова, «Скажи зачем» на слова С. Г. Голицына. В приложении даны были танцы и среди них мазурка и вальс Глинки. Ноты танцев имелись в музыкальных магазинах в большом выборе. Модные новинки немедленно появлялись на прилавке. Так, в 1836 году Рихтер оповещал публику, что в его магазин поступили на днях для продажи французский кадриль из «Гугенотов», новейшей оперы Мейербера, и что эта кадриль будет самой модной на зимних балах и вечерах и заменит кадриль и вальсы из оперы Мейерберг «Роберт-Дьявол».

Ноты стоили дорого, и предприимчивые владельцы музыкальных магазинов начали открывать нотные библиотеки. «Требования многих особ и частые опыты уверили меня в том, что при нынешней дороговизне музыкальных сочинений необходимо и полезно завести музыкальную библиотеку», — оповещал в «Санкт-Петербургских ведомостях» И. Пец об открытии своей нотной библиотеки. Был «Нотный кабинет» при магазине Брифа, нотная библиотека при магазине Рихтера. В 1836 году открылась музыкальная библиотека Снегирева.

Но не только домашнее музицирование привлекало жителей столицы. Каждый год весною, в предпасхальный Великий пост, наступало время концертов. В это время театры закрывались, прекращались балы и маскарады. Единственным дозволенным развлечением становились концерты. «В великопостное время Петербург делается добычей артистов всех возрастов и видов, — писалось в фельетоне „Санкт-Петербургских ведомостей“. — Нет спасения и убежища от этого звучного нашествия. Концертные билеты сыплются как град… Если друг ваш бежит к вам с распростертыми объятиями — будьте уверены, что у злодея полон карман концертных билетов».

А. О. Смирнова-Россет вспоминала: «Тогда давали концерты в Певческой капелле. В первом ряду сидели — граф Нессельрод, который от восторга все поправлял свои очки и мигал соседу князю Лариону Васильевичу Васильчикову, потом сидел генерал Шуберт, искусный скрипач и математик. Все математики любят музыку. Это весьма естественно, потому что музыка есть созвучие цифр. Во втором ряду сидела я и Карл Брюллов. Когда раз пели великолепный „Тебе Бога хвалим“, который кончается троекратным повторением „Аминь“, Брюллов встал и сказал мне: „Посмотрите, ажно пот выступил на лбу“. Вот какая тайная связь между искусствами! Когда четыре брата Миллеры приехали в Петербург, восхищенью не было конца. Они дали восемь концертов в Певческой капелле, играли самые трудные квартеты Бетховена. Никогда не били такт, а только смотрели друг на друга и всегда играли в tempo. Казалось, что был один колоссальный смычок. После обедни в большой церкви в Зимнем дворце, где пели певчие, начиналось пение. Я ездила на эти концерты. Это был праздник наших ушей».

Объявления и отзывы о концертах печатались во всех газетах почти ежедневно.

«Ныне, в пятницу, 13-го апреля, ожидает любителей музыки и добрых людей сугубое удовольствие. В зале дома г-жи Энгельгардт дан будет концерт Женским патриотическим обществом в пользу школ для бедных. В сем концерте будут участвовать первейшие любители музыки здешней столицы. В первой части, которая начнется увертюрою из Спонтиниевой Олимпии, будет игран концерт для скрипки и виолончели Маурера; вариации на фортепиано Герца; петы будут трио из оперы Chiaradi Rosenberg, соч. Риччи, и хоры из Фенеллы. Во второй части, после увертюры Фра-Диаволо играны будут темы с вариациями для виолончеля, соч. графа М. Ю. Виельгорского, фантазия на русские песни для скрипки; петы: хор из оперы Comte Ory Россини и гимн Боже царя храни! Начало в 8 часов». Это объявление из «Северной пчелы». А два дня спустя был опубликован и пространный отчет об этом концерте. «Музыкальные вечера нынешнего Великого поста, богатые, изящные, разнообразные, заключены и увенчаны концертом, какой, смело можем сказать, едва ли в другой столице Европы может найти себе подражание, — писал журналист. — Он был дан Женским патриотическим обществом в пользу содержимых им частных школ и исполнен не артистами, а любителями музыки. Многочисленное общество лучшего круга столицы наполняло, в точном смысле этого слова, просторную залу…» Дальше названы имена исполнителей А. Ф. Львова, Матв. и Мих. Виельгорских, Ф. М. Толстого, Г. П. Волконского, В. Ф. Одоевского, М. Л. Яковлева, В. И. Коротковой; среди хористок Н. Л. Соллогуб, П. П. Вяземская, А. А. Оленина… Об исполнении А. Ф. Львовым фантазии на русские песни говорилось: «Русские песни, звуки встретившие нас в колыбели, провожающие нас в жизни, на чужбине извлекающие у нас слезы умиления, переданы были сим почтенным любителем и в самых смелых прихотливых вариациях, без малейшего изменения их характера. Мы слышали в звуках волшебной скрипки Львова, как русский певец заливается протяжными тонами, как переходит от уныния к отрадной веселости, и притом, в собственном исполнении, в механизме игры — какая верность, чистота, легкость, нежность, приятность, сила! Этот любитель музыки, без всякого сомнения, по признанию всех его совместников, у нас первый виртуоз на скрипке».

Необыкновенный концерт любителей-виртуозов в доме Энгельгардта упомянут Пушкиным в дневнике под 14 апреля 1834 года.

В концертах выступали петербургские оперные певцы и музыканты — солисты гг. Мелас, Гебгард, Този, а также «первые концертанты» Маурер с сыновьями. Оливье, Бем и другие. Много гастролеров приезжало из-за границы. Слава о щедрости русских меценатов, благожелательности и тороватости русской публики прочно утвердилась в Европе. Весною, когда возобновлялось судоходство, на кораблях, идущих в Петербургский порт за сырьем и везущих иностранные товары, приплывали и гастролеры. Водный путь в столицу Российской империи считался самым коротким, дешевым и безопасным.

Устраивали гастроли по-разному. Одни артисты ехали на свой страх и риск. Другие заручались рекомендательными письмами от путешествующих русских. Самые знаменитые получали приглашения. Приехав, обращались к известным любителям искусства, прося покровительства, затем отправлялись в Управу благочиния за разрешением и снимали залу.

Иногда получали залу от благотворителей, как это описано в «Египетских ночах» Пушкина: «Княгиня*** дает вам свою залу, вчера на рауте я успел завербовать половину Петербурга; печатайте билеты и объявления. Ручаюсь вам если не за триумф, то по крайней мере за барыш…»

Так и делалось: печатали билеты и объявления, выпускали афиши. Эпиграфом к одной из глав «Египетских ночей» Пушкин взял текст подобной афишки: «Цена за билет 10 рублей, начало в 7 часов».

В начале века концертные билеты стоили обычно 5 рублей ассигнациями. В 1820–1830-е годы цена колебалась от 5 до 10 рублей, что делало концерты мало кому доступными. Трудно предположить, чтобы какой-нибудь мелкий чиновник тратил значительную часть своего месячного жалования на концертный билет. А о простом народе уж и говорить нечего. Посещать концерты могли только люди обеспеченные. Даже «Северная пчела», обычно представляющая николаевскую Россию страной всеобщего благоденствия, меланхолически заявляла, что от увеличения цен «на забавы» «в семейном бюджете теряется равновесие… Многие опасаются, чтоб 10-рублевая цена не сделалась обыкновенною и чтобы приезжие виртуозы, для отличия, не стали бы требовать 25 рублей, чего доброго!»

Обычный вид концертной залы описан Пушкиным в тех же «Египетских ночах». «Зала княгини*** отдана была в распоряжение импровизатору. Подмостки были сооружены; стулья расставлены в двенадцать рядов; в назначенный день, с семи часов вечера, зала была освещена, у дверей перед столиком для продажи и приема билетов сидела старая долгоносая женщина в серой шляпе с надломленными перьями и с перстнями на всех пальцах. У подъезда стояли жандармы. Публика начала собираться… Вскоре все ряды кресел были заняты блестящими дамами; мужчины стесненной рамою стали у подмостков, вдоль стен и за последними стульями. Музыканты с своими пульпитрами занимали обе стороны подмостков. Посредине стояла на столе фарфоровая ваза. Публика была многочисленная. Все с нетерпением ожидали начала…» Эта картина списана с натуры.

Весною 1820 года в Петербурге гастролировала знаменитая итальянская певица Анджелика Каталани. Современники считали ее гастроли самым выдающимся событием в музыкальной жизни Петербурга с начала века. Каталани дала два концерта. Ее голос и манера пения привели всех в восторг. В городе только и разговоров было, что о Каталани. Встречаясь, первым делом спрашивали друг друга: «Ты видел ее? Ты слышал ее?»

В книжных лавках и музыкальных магазинах продавали портреты певицы. В ее честь слагали стихи. Журналисты сравнивали ее с легендарной райской птицей. В журнале «Сын отечества» концерт Каталани описывался так: «Хотя цена билета была 25 рублей, но уже накануне их нельзя было достать. Начало было назначено в 7 часов, но уже в 5 часов зала была почти полна. Стечение карет было столь велико, что сама Каталани, несколько опоздавшая, должна была с полчаса пробираться к зале».

Пушкину не удалось услышать Каталани. Ее концерты проходили 26 и 31 мая, а 6 мая он должен был уехать из Петербурга в Екатеринослав, но Пушкин знал все о гастролях певицы, даже подробности. Недаром в «Египетских ночах» импровизатор-итальянец говорит Чарскому: «Как вы полагаете? Какую цену можно будет назначить за билет, чтобы публике не слишком было тяжело и чтобы я между тем не остался в накладе? Говорят, la signora Catalani брала по 25 рублей…» В 1827 году Пушкин, посылая З. А. Волконской свою поэму «Цыганы», сопроводил ее стихотворением «Среди рассеянной Москвы», где писал:

Пушкин знал и то, что, будучи в России, Каталани ездила слушать цыган.

Немецкая оперная певица Генриетта Зонтаг гастролировала в Петербурге осенью 1830 года. Ее пение также пленило слушателей. Она была очень популярна.

В прозаическом наброске «Участь моя решена, я женюсь» у Пушкина говорится: «Всякий предлагает мне свои услуги: кто свой дом, кто денег взаймы, кто знакомого бухарца с шалями. Иной беспокоится о многочисленности будущего моего семейства и предлагает мне 12 дюжин перчаток с портретом m-lle Зонтаг».

Обычно именитые гастролеры выступали в больших залах. Так, Зонтаг пела в Малом театре. Но чаще всего помещением для концертов служила зала, которую арендовало Филармоническое общество.

Петербургское Филармоническое общество было основано в 1802 году. Основали его с благотворительной целью музыканты оркестров императорских театров. Сборы от концертов, устраиваемых обществом, предназначались для «составления капитала, из которого можно бы было производить пенсионы вдовам и сиротам художников музыки». Но давались благотворительные концерты и в пользу инвалидов, глазной больницы и различных богоугодных заведений.

Филармоническое общество стремилось приохотить публику к серьезной классической музыке. Оно устраивало регулярные концерты несколько раз в году. Только здесь можно было услышать многие монументальные сочинения для хора и оркестра, такие, как оратории «Сотворение мира» и «Времена года» Гайдна, «Реквием» Моцарта, оратория Генделя «Мессия», симфонии, кантаты, мессы, увертюры Бетховена, Россини и других композиторов. Интересно отметить, что в одном из концертов Филармонического общества исполнялась оратория Теппера де Фергюссона — лицейского учителя музыки, сочинившего Прощальную песнь лицеистов на слова Дельвига.

В начале 1820-х годов Филармоническое общество снимало залу в доме Купеческого, или Коммерческого, собрания на Английской набережной. Позже — в доме на Невском, у Казанского моста.

Дом этот строили для генерал-фельдцейхмейстера А. Н. Вильбоа. В самом конце XVIII века его приобрел богатый откупщик М. А. Кусовников. Затем дом перешел к его дочери, вышедшей замуж за доброго знакомого Пушкина — В. В. Энгельгардта. В молодости Энгельгардт состоял, как и Пушкин, в обществе «Зеленая лампа». К нему обращено стихотворение поэта «Я ускользнул от эскулапа». Хорошо знавший Энгельгардта П. А. Вяземский писал о нем: «Расточительный богач, не пренебрегавший веселиями жизни, крупный игрок, впрочем, кажется, на веку своем более проигравший, нежели выигравший, построитель дома, сбивавшегося на парижский Пале-Рояль, со своими публичными увеселениями, кофейнями, ресторанами. Построение этого дома было событием в общественной жизни столицы».

Дом, полученный в приданое за женой, Энгельгардт совершенно перестроил, сделав его центром столичных развлечений. Проект составил архитектор П. Жако, построивший затем дом голландской церкви на Невском проспекте и дом Благородного собрания на Михайловской площади. Перестройка дома Энгельгардта длилась около двух лет.

Восьмого февраля 1830 года публика узнала из газет, что «Храм вкуса, храм великолепия открыт… Все, что выдумала роскошь, все, что изобрела утонченность общежития, соединено здесь. Тысячи свеч горят в богатых бронзовых люстрах и отражаются в зеркалах, мраморе и паркетах».

«Северная пчела» сообщала подробности: «Теперь можем решительно сказать, что ни одна столица в мире, включая Париж и Лондон, не имеет такого великолепного публичного заведения… В доме В. В. Энгельгардта всюду паркет отличнейший, карнизы раззолоченные, потолки расписаны искуснейшими художниками, камины мраморные и бронзовые, стены или расписаны искусно или сделаны под мрамор. Бывшая филармоническая зала представляет совершенство вкуса и великолепия… Каждая комната имеет свой особенный характер. Готическая комната расписана во вкусе средних веков; Военная — арматурами; Китайская обита великолепными китайскими тканями, имеет выгнутый потолок с змеями и китайской живописью… Прибавьте к этому великолепные и соответствующие каждой комнате мебели, зеркала, богатые люстры… При этом не забыты и удобства. Тут же находятся боковые комнаты для туалета, теплые переходы и обширные сени… Многие жаловались, что при разъезде из Филармонической залы было тесно. Ныне три входа. Не упущено ничего из виду для доставления публике всевозможных удобств».

«Когда это помещение было отстроено, — вспоминал поэт Н. В. Кукольник, — весь С.-Петербург сбегался смотреть на это новое, тогда удивительное, тогда несравненное явление. Весь город был полон слухами про готическую и китайскую комнаты. А зала? Кого мы там не переслушали».

Сразу после перестройки дома Энгельгардта в его большом зале начались концерты. «В пятницу, 6-го марта, г. Кюн (слепорожденный) дает концерт, в котором будут петь г-жа Гебгард и г. Тоза, г. Черлицкий будет играть на фортепиано, г. Кюн на скрипке… Цена 5 рублей». «10-го марта… два любимца нашей публики, братья гг. Бендеры дадут концерт, в котором они будут играть на кларнетах фантазии соч. г. Мейера и вариации сего же композитора; г. Бем будет играть на скрипке Адажио и полонез, соч. г. Мауера; концерт соч. г-жи Бертран будет играть на арфе она же; концертино соч. г. Мейнгарда будет играть на виолончели Петр Бендер (сын); петь будут г. Николини и г-жа Реморини. Цена билета 5 руб.». 14 марта. «Концерт г-жи Мелас (первой певицы), в котором будут петы лучшие арии из итальянских опер. Участвуют многие артисты. Цена за вход 10 руб.». И т. д., и т. д.

В 1830-х годах зал в доме Энгельгардта действительно был центром музыкальной жизни города. По свидетельству А. О. Смирновой-Россет, концерты здесь «давали всякую субботу… Requiem Моцарта, Création Гайдна, симфонии Бетховена, одним словом — серьезную немецкую музыку. Пушкин всегда их посещал».

На одном из таких концертов в январе 1837 года видел поэта молодой И. С. Тургенев. «Пушкина мне удалось видеть всего еще один раз, — вспоминал он, — за несколько дней до его смерти, на утреннем концерте в зале Энгельгардта. Он стоял у двери, опираясь на косяк, и, скрестив руки на широкой груди, с недовольным видом посматривал кругом. Помню его смуглое, небольшое лицо, его африканские губы, оскал белых крупных зубов, висячие бакенбарды, темные желчные глаза под высоким лбом почти без бровей — и кудрявые волосы… Он и на меня бросил беглый взор, бесцеремонное внимание, с которым я уставился на него, произвело, должно быть, на него впечатление неприятное: он словно с досадой повел плечом — вообще он казался не в духе — и отошел в сторону».

Если долгое время концерты строго ограничивались неделями Великого поста, то постепенно сезон концертов расширился. Он захватывал и позднюю осень и начало зимы. Но многочисленные петербургские любители музыки и этим не удовлетворялись. Они слушали хорошую музыку круглый год в частных домах. К тому же в концертах преобладала иностранная музыка и иностранные исполнители. А потребность в национальной русской музыке все возрастала. И созданию ее весьма способствовало образованное петербургское общество.

«Музыкальные вечера», «музыкальные вечеринки» устраивались во многих домах столицы.

Были квартетные собрания у А. Ф. Львова. Сын директора придворной Певческой капеллы А. Ф. Львов, как мы знаем, почитался «первым виртуозом на скрипке». Вся его семья была очень музыкальна. 5 февраля 1828 года А. В. Никитенко записал в своем дневнике: «Здесь учредилась „Музыкальная академия“ преимущественно стараниями господ Львовых, все семейство которых состоит из отличнейших музыкантов… Сегодня сия академия дала свой первый концерт в зале Кушелева-Безбородко, что в Почтамтской… Старший (А. Ф.) Львов привел всех в восторг игрою на скрипке, меньшой тоже превосходно играл на виолончели. Концерт кончился почти в десять часов». В «Музыкальной академии» Львовых участвовали талантливые любители «без разбора их положения в свете». Профессиональные артисты туда не допускались, не считая придворных певчих, которыми управлял старик Ф. П. Львов.

Регулярно в течение многих лет бывали квартетные собрания у «первого концертиста» императорских театров скрипача Ф. Бема. У него брали уроки игры на скрипке А. Ф. Львов, А. Н. Верстовский, М. И. Глинка.

С 1827 по 1831 год в Петербурге на Итальянской улице жила польская пианистка и композитор М. Шимановская, на дочери которой впоследствии женился А. Мицкевич. В ее салоне, где собирались писатели, художники, музыканты, звучала прекрасная музыка в прекрасном исполнении. Здесь не раз бывал Пушкин. Сохранилась датируемая осенью 1828 или началом 1829 года записка Пушкина — ответ на приглашение Шимановской: «С большой готовностью принимаю ваше очаровательное приглашение… Примите, милостивая государыня, уверение в моем совершенном уважении. А. Пушкин». В альбом Шимановской 1 марта 1828 года поэт вписал стихи из «Каменного гостя».

Была пропитана музыкой и вся атмосфера кружка Олениных. Хозяйка дома Е. М. Оленина, урожденная Полторацкая, была дочерью М. Ф. Полторацкого — первого директора придворной Певческой капеллы. Младшая дочь Олениных Анна Алексеевна сама сочиняла музыку и превосходно играла на фортепьяно. Она училась у М. И. Глинки, постоянно посещавшего их дом. 11 августа 1828 года А. А. Оленина записала в своем дневнике, что был у них «милый Глинка, который после обеда играл чудесно».

Однажды Анна Алексеевна напевала мелодию грузинской песни, услышанную от Глинки. В тот вечер у Олениных был Пушкин. При звуках грузинской мелодии ему вспомнился Кавказ, и он написал к ней слова. Так родился романс «Не пой, красавица, при мне».

На собраниях у Владимира Федоровича Одоевского, о которых рассказывалось выше, также постоянно звучала музыка. Одоевский был музыкант, музыкальный критик, знаток музыки, писал о ней и сам сочинял. Им написана «Татарская песня» на слова Пушкина («Дарует небо человеку»). Все выдающиеся музыканты столицы, начиная с М. И. Глинки, перебывали в «львиной пещере» Одоевского в Машковом переулке. Часто посещавший вечера Одоевского В. Ленц в своих «Приключениях лифляндца в Петербурге» писал: «В игре он превосходил меня значительно. Бахова музыка была ему как своя».

Накануне одной из своих суббот В. А. Жуковский послал Одоевскому такую записку: «А Вас прошу позаботиться о наших душах и ушах в субботу, т. е. что-нибудь приготовить для пенья. Да смотрите же, чтобы нам заполучить Глинку». «Я постоянно посещал вечера у В. А. Жуковского, — вспоминал Глинка. — Иногда вместо чтения пели, играли на фортепиано».

Как мы знаем, Глинка часто посещал дружеские собрания у Дельвига, где музыка была в большом почете.

А. Н. Оленин, В. А. Жуковский, В. Ф. Одоевский состояли почетными членами Филармонического общества. Были почетными членами этого общества и братья Виельгорские.

В августе 1825 года П. А. Вяземский писал в Михайловское Пушкину: «Виельгорский сделал прекрасную музыку на твою „Режь меня! Жги меня“». Речь шла о романсе на слова песни Земфиры из поэмы «Цыганы». На это Пушкин отвечал: «Радуюсь, однако, участи моей песни Режь меня… Посылаю тебе дикий напев подлинника. Покажи это Виельгорскому». По возвращении из ссылки Пушкин поддерживал с Виельгорским дружеские отношения, любил слушать его музыку, его рассказы о прошлом. Некоторые из них поэт записал. Виельгорский в это время положил на музыку отрывок из «Полтавы» — «Кто при звездах и при луне». Для предполагавшейся оперы Виельгорского Пушкин написал «Песнь цыганочки» — «Колокольчики звенят».

Роскошная петербургская квартира Виельгорских на Михайловской площади в доме Л. И. Голенищева-Кутузова была «настоящим маленьким храмом изящных искусств». Здесь устраивались концерты и музыкальные вечера, выступали любители и лучшие артисты столицы, заезжие знаменитости. Здесь восхищал собравшихся своей игрой младший брат хозяина дома Матвей Юрьевич, выдающийся виолончелист. У Виельгорского постоянно бывали Жуковский, Вяземский, Одоевский, Брюллов, Глинка.

И Виельгорский, и Жуковский, и Одоевский деятельно помогали Глинке в его работе над первой национальной русской оперой.

Этот «Канон в честь М. И. Глинки» был написан на обеде у А. В. Всеволожского, данном 13 декабря 1836 года по случаю первого представления оперы «Жизнь за царя» («Иван Сусанин») в петербургском Большом театре. Канон сочинили Виельгорский, Вяземский, Жуковский и Пушкин. Пушкину принадлежит последняя строфа. Она значительно отличается от первых трех. В ней не просто хвала великому таланту, но защита его от злобных завистников из определенных столичных кругов, которые в то время подло преследовали самого поэта.

Во многих пушкинских стихах отозвались петербургские музыкальные впечатления. Как бы подводя им итог, Пушкин вкладывает в уста одного из героев «Каменного гостя» слова:

В 1834 году в повести «Невский проспект» Гоголь писал об одном из своих героев: «Этот молодой человек принадлежал к тому классу, который составляет у нас довольно странное явление… Это исключительное сословие очень необыкновенно в том городе, где все или чиновники, или купцы, или мастеровые немцы. Это был художник. Не правда ли, странное явление? Художник петербургский! Художник в земле снегов… Это большею частию добрый, кроткий народ, застенчивый, беспечный, любящий тихо свое искусство, пьющий чай с двумя приятелями своими в маленькой комнате, скромно толкующий о любимом предмете и вовсе небрегущий об излишнем. Он вечно зазовет к себе какую-нибудь нищую старуху и заставит ее просидеть битых часов шесть с тем, чтобы перевести на полотно ее жалкую бесчувственную мину. Он рисует перспективу своей комнаты, в которой является всякий художественный вздор: гипсовые руки и ноги, сделавшиеся кофейными от времени и пыли, изломанные живописные станки, опрокинутая палитра, приятель, играющий на гитаре, стены, запачканные красками, с растворенным окном, сквозь которое мелькает бледная Нева и бедные рыбаки в красных рубашках».

Художник, порою в небрежном и несколько причудливом костюме, был заметной фигурой в петербургской жизни. Начать с того, что большинство состоятельных людей желали иметь собственные изображения и портреты своих близких. Парадные портреты царей служили украшением казенных мест. Художники-портретисты не ощущали недостатка в заказах. Картины на стенах были непременной деталью обстановки всякого дворянского дома. Нередко стены и потолки особняков, дворцов и общественных зданий украшали росписи — тут работали художники-декораторы. Они же писали панно, украшавшие придворные праздники, и декорации для театров. Церкви, а также многие частные лица, не желавшие довольствоваться продукцией ремесленников-богомазов, прибегали к услугам «образованных» живописцев. Художники, специализировавшиеся на «перспективной живописи», изображали улицы, здания и интерьеры. Художники-пейзажисты рисовали природу. Ведь в то время никто, кроме художника, не мог запечатлеть в зримом образе лицо человека или характерную городскую сценку, великое сражение или вид комнаты…

В «Адресной книге» Петербурга на 1823 год указано 53 художника — самых известных, по преимуществу академиков. Но, конечно, в действительности их было куда больше.

В начале XIX века единственным учебным заведением в России, готовившим художников-профессионалов, была Академия художеств. Основанная в 1757 году, Академия занимала специально для нее построенное великолепное здание на набережной Васильевского острова. Архитекторам Ж.-Б. Деламоту и А. Ф. Кокоринову удалось воздвигнуть здание, сама архитектура которого внушала высокое понятие об искусстве. В облике Академии они достигли торжественности и в то же время спокойной простоты, приличествующих «храму искусств».

Что касается внутренней планировки здания, то в числе сотен комнат были большие залы для торжественных собраний и выставок, учебные классы, дортуары воспитанников, квартиры профессоров, хозяйственные помещения.

Вместе с тем все здание Академии превратилось в огромный художественный музей. В ее вестибюлях, залах, классах, кабинетах было развешено и расставлено множество произведений искусства. К 1830-м годам собрание картин Академии насчитывало почти тысячу холстов, среди них — произведения Рембрандта, Рубенса, Рафаэля, Тинторетто и многих других знаменитых западных и русских мастеров. В коллекции Академии было около тысячи оригинальных скульптур из мрамора и бронзы. Академия располагала обширной библиотекой, а также кабинетами эстампов, медалей и оружия.

В Академии преподавали известные русские художники В. К. Шебуев, А. Е. Егоров, А. И. Иванов, И. П. Мартос. В 1817 году президентом Академии был назначен А. Н. Оленин. Его обширные познания в истории и теории искусства, его искреннее желание помогать художникам, его деятельный характер — все это принесло Академии немало пользы. Вместе с тем Оленин никогда не делал того, что могло бы не понравиться властям. Добиваясь «высочайшего благоволения», он порой действовал и во вред русскому искусству. Так, он перестал принимать в Академию воспитанников из крепостных и настоял на том, чтобы все крепостные (а их в Академии обучалось немало) были исключены.

Согласно уставу, принятому в 1802 году, в Академии обучались до трехсот мальчиков «из среды всех свободных состояний». Они поступали сюда девяти-десяти лет. Переходя из «возраста» в «возраст», они покидали Академию вполне взрослыми юношами. Всего «возрастов» было четыре. Кроме того, были и пансионеры, которые платили за обучение и жили вне стен Академии.

С 1830 года в Академию стали принимать подростков не моложе четырнадцати лет. Число штатных академистов сократили до шестидесяти, а пансионеров предписано было принимать не более ста. Воспитанники Академии должны были носить мундир — синий фрак со стоячим воротником и медными пуговицами с изображением лиры, а на голове — фуражку. Кроме воспитанников и пансионеров имелось много посторонних вольноприходящих учеников. В залах Академии можно было увидеть и простого мещанина в сибирке, обстриженного в кружок, и даму, щегольски разодетую, и гвардейского офицера, и бедно одетую девушку, и светского юношу. Вольноприходящие ученики могли по нескольку часов в день рисовать с гипсовых скульптур или с натуры, а иногда пользоваться советами профессоров. Вольноприходящих учеников Академию посещало до двухсот. Летом 1830 года в толпе их часто видели молодого чиновника Департамента уделов Николая Гоголя.

Рисование преподавали во многих учебных заведениях столицы — и в Институте горных инженеров, и в Кадетских корпусах, и в Инженерном училище, и в Царскосельском Лицее. Умение рисовать считалось обязательным для светского молодого человека. Состоятельные люди нередко приглашали «рисовального учителя» на дом. Уроки рисования и живописи давал даже Карл Брюллов.

По уставу 1830 года обучение в Академии продолжалось шесть лет. Те, кто успешно оканчивали курс, получали звание «классного художника», которое в гражданской службе приравнивалось к самому низшему чину 14-го класса. Шестерых наиболее отличившихся воспитанников отправляли за границу — для усовершенствования в искусстве.

Раз в три года Академия устраивала выставки работ своих выпускников, профессоров, а также художников, представлявших свои произведения на суд академического Совета. Выставка открывалась обычно в конце сентября и продолжалась две недели. В течение первой недели впускали только «чистую» публику — по билетам. Тут обычно Академию посещал и сам царь с семейством. Во вторую неделю двери Академии открыты были для всех желающих. Газетное объявление о выставке предупреждало только, что не будет дозволен вход в Академию с палками, тростями и зонтиками и что нижние чины могут появляться на выставке не иначе как в полной форме.

Каждая очередная академическая выставка на долгое время становилась предметом толков всего образованного Петербурга. «С 23 сентября, — рассказывает Гоголь в письме к матери осенью 1830 года, — Академия художеств открыла выставку произведений своих за три прошедшие года. Это для жителей столицы другое гуляние: около тридцати огромных зал наполнены были каждый день до 27 числа толкающимися взад и вперед мужчинами и дамами, и здесь встречались такие, которые года по два не видались между собою. С 27 числа Академия открыта и для простого народа».

На выставке 1827 года О. А. Кипренский показывал «портрет первого современного поэта русского Александра Сергеевича Пушкина». Автор газетной заметки писал: «Благодарим художника от имени всех ценителей дарования Пушкина, т. е. от имени всей образованной публики за то, что он сохранил драгоценные для потомства черты любимца муз. Не распространяясь в исчислении красот сего произведения г. Кипренского, мы скажем только, что это живой Пушкин».

Поэт тогда же писал в послании Кипренскому:

Осенью 1827 года Пушкин уехал в Михайловское. Осень 1830 и 1833 годов провел в Болдине. На академической выставке он побывал только в 1836 году. Здесь поэт обратил внимание на работы молодых скульпторов Н. С. Пименова и А. В. Логановского на сюжеты «из коренных русских обычаев». Посмотрев «Юношу, играющего в бабки» Пименова, Пушкин воскликнул: «Слава Богу! наконец и скульптура в России явилась народная». А. Н. Оленин представил Пушкину автора статуи. «Пушкин пожал руку Пименова, назвав его собратом. Долго всматриваясь и отходя на разные расстояния, поэт в заключение вынул записную книжку и тут же написал экспромт:

Написанный листок был вручен самим поэтом художнику, с новым пожатием и приглашением к себе». Так, много лет спустя, рассказывал сам Пименов, сохранивший память о встрече с поэтом как об одном из самых важных событий своей жизни.

О том же посещении Пушкиным академической выставки вспоминал художник И. К. Айвазовский: «Узнав, что Пушкин на выставке и прошел в Античную галерею, мы, ученики, побежали туда и толпой окружили любимого поэта. Он под руку с женою стоял перед картиной художника Лебедева, даровитого пейзажиста, и долго рассматривал и восхищался ею. Инспектор Академии Крутов, который его сопровождал, искал всюду Лебедева, чтобы представить Пушкину, но Лебедева не оказалось нигде. Тогда, увидев меня, он взял меня за руку и представил Пушкину, как получившего тогда золотую медаль…»

Уже к концу 1810-х годов стало ясно, что казенная Академия не поспевает за быстро развивающейся художественной жизнью столицы. Художники далеко не всегда получали от Академии необходимую им помощь и, кроме того, стремились к большей самостоятельности в выборе тем, художественных задач и приемов, чем то допускал академический Совет. И, конечно, художники желали выставлять свои произведения не только раз в три года.

Осенью 1821 года в Петербурге с разрешения властей учреждено было Общество поощрения художников, организаторами которого стали известные «любители искусств» — статс-секретарь П. А. Кикин, князь И. А. Гагарин и граф А. И. Дмитриев-Мамонов (последние двое были видными масонами и в данном случае следовали масонской традиции помогать неимущим художникам). Прошло несколько лет, и деятельность поощрителей развернулась весьма широко. В 1824 году Общество с согласия академического Совета учредило три медали для награждения художников, не принадлежащих к Академии художеств, «за отличнейшие из числа произведений, кои представят они на суд ее». Золотая медаль Общества поощрения, так же как и медаль академическая, давала право на заграничную поездку: художник в этом случае получал пенсию. Пенсионерами Общества в первые же годы его существования стали братья Карл и Александр Брюлловы, затем Александр Иванов, Петр Клодт и многие другие знаменитые впоследствии мастера.

Второго февраля 1826 года Общество поощрения художников открыло первую Постоянную выставку произведений русских художников. Выставка помещалась на Невском проспекте в доме голландской церкви — в магазине художественных произведений А. М. Прево. Хозяин магазина, знаток искусства и издатель, стал называться смотрителем выставки. Отчет Общества поощрения за 1826 год объясняет, что цель устроителей выставки состоит «в способствовании знакомству художников с публикой и доставлении публике возможности видеть и приобретать русские художественные произведения». «Цель сия достигнута, — говорилось далее в отчете, — и публика, и художники сим заведением, как надеемся, довольны. Произведения известных художников наших украшают выставку. Многие были проданы. Лучшие работы, доселе представленные на выставку, были гг. Прокофьева, Кипренского, Воробьева, Венецианова, графа Толстого, Сазонова, Басина, Щедрина, Брюлловых Федора и Александра, Мейера, Габерцеттеля, Крылова, Тыранова, Мохначева; любитель художник Зеленцов и другие также выставили весьма хорошие вещи».

Быть может, самой замечательной стороной деятельности Общества была его постоянная забота об освобождении крепостных художников. Порой Общество собирало немалые суммы денег, выкупая художников из неволи.

В середине 1830-х годов Общество начало устраивать беспроигрышные художественные лотереи. За пять рублей каждый мог рассчитывать выиграть нечто ценное. В первой лотерее на тысячу билетов приходилась тысяча выигрышей. Разыгрывали несколько картин, оригинальные рисунки и копии, литографии, эстампы.

Помимо того, Общество устраивало конкурсы среди художников, покупало у них картины, а также издавало книги для художников и любителей искусства. Например, в 1827 году была выпущена книга Милицци «Искусство смотреть на художество», в 1828 году — «Анатомия для живописцев и скульпторов».

Вообще, художественных изданий в Петербурге с 1810-х годов выходило довольно много.

Сравнительно широкое хождение имели гравированные листы, как черно-белые, так и раскрашенные, и лубочные картинки, которые печатали с деревянных досок.

Часто гравюры воспроизводили известные произведения живописи. Порой они предназначались для иллюстрирования книг. С гравированными картинками художников И. Иванова и С. Галактионова вышли поэмы Пушкина «Руслан и Людмила» и «Бахчисарайский фонтан», И. Иванов и А. Сапожников иллюстрировали басни Крылова, Ф. Толстой — поэму Богдановича «Душенька». В «Невском альманахе», «Полярной звезде», «Новоселье» были напечатаны гравюры С. Галактионова, И. Ческого, Е. Гейтмана и других художников к «Кавказскому пленнику», «Братьям-разбойникам», «Евгению Онегину», «Домику в Коломне» Пушкина и сочинениям других авторов.

Петербургские художники исполнили немало гравированных видов города. Высокими художественными достоинствами отличались раскрашенные («иллюминированные») листы И. Иванова, И. Теребенева, С. Галактионова, И. Ческого.

Гоголь восторженно отозвался о «беспрестанно являющихся гравюрах, этих отпрысках яркого таланта, в которых дышит и веет природа так, что они, кажется, как будто оцвечены колоритом».

Примечательным явлением в истории распространения художественной печати в Петербурге была деятельность братьев Ивана и Николая Вдовичевых. Два молодых оброчных крестьянина в конце 1820-х годов приехали из Ярославской губернии в столицу, сняли скромное помещение в окраинной Московской части, на углу Разъезжей и Ямской улиц, и открыли мастерскую игрушек. Так как для одной из них — детского лото или кубиков — им понадобились в большом количестве картинки, они завели собственную хромолитографию и печатали небольшого формата листы по собственным рисункам. Сюжеты брали главным образом из знакомой им сельской жизни, но порой рисовали и городские сцены. Они создали немало выразительных графических листов. Благодаря незаурядному таланту и природной сметливости молодым крестьянам удалось выбиться из нужды…

Распространявшаяся молва о Петербурге как об одном из красивейших городов в Европе привлекала сюда художников многих стран.

В 1780-х годах попал в русскую столицу шведский художник Бенжамен Патерсен и прожил здесь 30 лет, до конца своих дней (умер в 1815 году). За это время он создал десятки картин, акварелей и гравюр, представляющих улицы, площади и набережные «полночной» столицы. Особый интерес представляют по своеобразному тонкому мастерству и документальной достоверности (хоть и не свободные от некоторой идеализации) его раскрашенные гравированные листы, высоко оцененные сведущими современниками.

Французский живописец, рисовальщик и гравер Мишель Франсуа Дамам-Дамартре приехал в Россию в середине 1790-х годов и вернулся на родину в 1805 году. За десять лет он создал несколько серий рисунков, изображавших Петербург и другие города России, а также сцены из русской жизни конца XVIII — начала XIX века. Эти работы экспонировались на выставках во французской столице. По его зарисовкам Петербурга в 1812 году в Париже был издан альбом гравюр (акватинта) в черно-белом и цветном исполнении, с довольно пространным введением на французском языке. Несколько суховатые и схематичные работы Дамам-Дамартре там не менее существенно дополняют изобразительную летопись тогдашнего Петербурга.

В 20-х годах XIX века в Петербурге жили германские художники Вильгельм и Эдуард Барты. Созданная ими, особенно первым, большая серия городских видов — своеобразная по манере и чисто петербургской цветовой гамме — представляет несомненную художественную и историческую ценность.

Одним из самых интересных изданий, посвященных Петербургу, была книга «Волшебный фонарь, или Зрелище С.-Петербургских расхожих продавцов, мастеров и других простонародных промышленников, изображенных верною кистью в настоящем их наряде и представленных разговаривающими друг с другом, соответственно каждому лицу и званию. Ежемесячное издание на 1817 год (12 номеров)». Книга вышла в типографии В. Плавильщикова. Здесь около ста гравированных листов с изображениями петербургских жителей различных сословий и профессий. Все диалоги весьма выразительны, действительно соответствуют в каждом случае «лицу и званию» разговаривающих, как по содержанию, так и по языку. Отчетливо выражено отношение к тому или иному персонажу — то явно сочувственное, то ироническое, то откровенно неприязненное.

С начала 1820-х годов, с появлением литографического способа печати, более легкого и дешевого, нежели гравировальный, художественных изданий стало выходить значительно больше. В столице почти одновременно появляются несколько литографических мастерских, и едва ли не главной их продукцией являются виды Петербурга. Издатель А. И. Плюшар начинает систематически выпускать литографированные виды столицы, выполненные художниками К. Кольмановым, П. Александровым, О. Германом и другими. После смерти А. Плюшара это дело продолжили его вдова и сын. В 1823–1827 годах кроме отдельных листов ими было издано пять больших альбомов с видами и особо альбом петербургских типов по рисункам А. О. Орловского.

В то же время несколько серий превосходных литографированных видов Петербурга и окрестностей, как альбомами, так и отдельными листами, выпустило только что созданное тогда Общество поощрения художников. В издании принимали участие такие известные мастера, как М. Н. Воробьев, А. П. Брюллов, С. Ф. Галактионов, К. П. Беггров.

Карл Петрович Беггров — автор большей части выпущенных листов — был владельцем расположенных на Невском проспекте литографической мастерской и магазина эстампов. За свои художественные труды он позже получил звание академика.

Как альбомы, так и отдельные листы можно было приобрести на Выставке Общества и в магазинах Беггрова, Смирдина, Глазуновых и других — по 20 рублей за 15 видов (раскрашенные — по 50).

Весьма примечательным изданием была «Панорама Невского проспекта», выпущенная в 1830–1835 годах смотрителем Постоянной выставки произведений русских художников А. Прево. «Каждая сторона проспекта, — рассказывала „Северная пчела“ в номере от 4 марта 1830 года, — вылитографирована на особом листе бумаги, который свертывается на валик. Длина 20 аршин. Ширина 6 вершков. Отпечатанные листы можно видеть на Выставке произведений русских художников на Невском проспекте № 65. Исполнение сего предприятия поручено русским художникам гг. Садовникову и Иванову. Известные своими дарованиями архитекторы гг. Росси и Монферран с похвалою отзываются о сем рисунке» Вышедший в 1830 году «Вид правой стороны Невского проспекта от Аничкова дворца до Лондонской гостиницы», 14 листов, продавался по цене 25 рублей; раскрашенные экземпляры — по 75. Мастерски литографированная по рисункам с натуры В. П. Садовникова «Панорама Невского проспекта» поражала современников как точностью передачи архитектурных особенностей главной улицы столицы, так и удивительной живостью, жизненной достоверностью всего изображения в целом.

Одновременно с «Панорамой» П. С. Иванов выполнил несколько литографированных видов различных мест столицы, объединенных в небольшой альбом.

Незаурядными в художественном отношении были и серия видов Петербурга — более ста листов, исполненная А. Е. Мартыновым, и литографии А. О. Орловского, посвященные, главным образом, быту столичного простонародья, и сатирическая панорама Екатерингофского гуляния К. К. Гампельна длиною более 10 метров, где тысячи персонажей, сотни сценок являют собой живые, непосредственные натурные зарисовки, исполненные веселой, а порою злой иронии. Это уникальное произведение как по своеобразию художественного почерка, так и по исключительной историко-документальной ценности.

В художественной жизни Петербурга 1820–1830-х годов немалую роль начинают играть частные собрания произведений искусства, открытые для публики.

С 1819 по 1834 год в столице существовал «Русский музеум», созданный Павлом Петровичем Свиньиным. Литератор, путешественник, автор «Достопримечательностей Санкт-Петербурга и его окрестностей», издатель журнала «Отечественные записки», Свиньин едва ли не главным делом своей жизни полагал отыскивание и популяризацию русских талантов. Много сил и средств тратил он, помогая людям «простого звания», отличавшимся в каком-нибудь искусстве или ремесле. Среди его подопечных можно назвать, например, известных впоследствии художников Григория и Никанора Чернецовых. «Музеум» Свиньина помещался в трех просторных комнатах его квартиры на Михайловской площади и состоял из семи разделов. Здесь были собраны рукописи, отысканные во время путешествий «в разных концах России» — автографы Ломоносова, Фонвизина, Суворова, Екатерины II; резная оправа для навигационных приборов, выточенная из дерева Петром I, старинные монеты, изделия русских мастеров из серебра, яшмы, малахита, фарфора. Свиньин хранил произведения замечательных скульпторов — Ф. И. Шубина, М. И. Козловского, С. С. Прокофьева. Едва ли не первым он стал собирать систематическую коллекцию русской живописи — от А. П. Лосенко до О. А. Кипренского и В. А. Тропинина. Свиньин приобретал и картины провинциальных художников. Правда, наряду с шедеврами он показывал посетителям картину, писанную на паутине, чепчик из паутины, изготовленные некоей досужей затейницей, девицей Бородиной. В «Музеуме» попадались и другие экспонаты сомнительного достоинства. Но все же в то время собрание Свиньина было единственным в столице музеем русской истории и русского искусства и в этом качестве пользовалось заслуженной известностью. В 1829 году была издана на русском и французском языках «Краткая опись предметов, составляющих Русский музеум Павла Свиньина».

Историко-художественный музей другого рода создал князь Н. И. Салтыков. Он во множестве собрал средневековые доспехи, оружие, монеты. Особой достопримечательностью музея были доспехи рыцарей ордена тамплиеров. В особняке князя на Дворцовой набережной посетителей встречал смотритель, дававший пояснения.

Обширное «собрание редкостей» принадлежало Д. Л. Нарышкину: картины, статуи, этрусские вазы, фарфор, камеи, драгоценные табакерки. Для этого собрания Нарышкин пристроил к своему дворцу, на набережной Фонтанки близ Аничкова моста, специальную залу.

Предприимчивые торговцы картинами открывали в Петербурге платные картинные галереи. Таков был «кабинет» некоего Палацци, который показывал посетителям произведения Андрео Мантеньи, Гвидо Рени, а также многих второстепенных и третьестепенных — по преимуществу итальянских — художников. Галерея Палацци находилась в Офицерской улице и открыта была ежедневно с 12-ти до 4-х часов. Позднее она переехала в более фешенебельную часть города. Палацци занял дом на углу Большой Морской и Кирпичного переулка, возле Невского проспекта. В окнах были выставлены картины и статуи. В большом зале дома Палацци бывали аукционы, где продавали с молотка произведения искусства. В 1834 году здесь распродавал свой «Русский музеум» Свиньин. «Северная пчела» по этому поводу обращалась к своим читателям: «Ради Бога покупайте, а то г-н Палацци все купит. Без шуток, он все купит: к тому идет дело. Каждый раз он стоит за аукционистом и прехладнокровно набавляет цены… Берегитесь, гг. любители; после вы будете покупать у г-на Палацци вещи из Музеума впятеро дороже!»

Сам Свиньин с горечью писал: «Наконец о моем Русском Музеуме можно сказать, что о турецком флоте под Чесмою — был. Его не стало, и может быть надолго не выищется другой чудак, который бы подобно мне употребил сотню тысяч, 15 лет жизни и трудов для собрания образчиков Русской славы, просвещения и ума! Когда уже дело сделано, когда уже пособить нельзя — начали тужить, начали понимать цель мою и достоинства покойника, которого при жизни — теснили, клеветали, огорчали! Увы, распродажа Музеума доказала мне жалкую степень нравственности и образованности наших бояр и всего первоклассного круга: вообразите, бывали случаи, что богачи приходили в Музеум зевать или торговаться из копейки — за сторублевую картину, когда за час перед тем заплатили Смурову 500 или 600 рублей за устрицы и шампанское».

Самым значительным частным художественным собранием в Петербурге, бесспорно, была Картинная галерея бывшего президента Академии художеств графа А. С. Строганова, которая помещалась в его дворце на углу Невского проспекта и набережной Мойки. В пушкинское время галереей владели наследники графа. Строганов стал собирать картины, путешествуя по Европе в 70-х годах XVIII века. Затем в течение почти сорока лет он пополнял свое собрание. Среди наиболее замечательных картин его коллекции современники называли полотна Андеро дель Сарто, Рафаэля, Корреджо, Пуссена, Клода Лоррена, Бронзино, а также «живопись, написанную русским художником Андреем Матвеевым в 1723 году».

Галерея Строганова была открыта для посетителей ежедневно с 11 часов утра, однако, чтобы попасть в нее, требовалось разрешение хозяина.

Разумеется, ни в один частный музей нельзя было прийти прямо с улицы. Посетителями были, как правило, либо люди лично известные хозяевам, либо имевшие к ним рекомендательное письмо.

По специальным билетам, которые выдавала Дворцовая контора, допускались посетители в картинную галерею Императорского Эрмитажа. Не только для простого народа, но даже и для большинства из тех, кого именовали господами, двери музея были закрыты. В Эрмитаж предписано было пускать лишь «людей достойных и известных», имеющих «засвидетельствование об их достоинстве и качествах», то есть людей, занимавших определенное общественное положение. Являться в музей штатские обязаны были во фраках, а военные — в мундирах. Посетители в сюртуках не допускались.

Чтобы получить постоянный билет в Эрмитаж, следовало обратиться с ходатайством на имя самого императора. Такую милость весною 1832 года Жуковский испросил для Пушкина. «Посылаю тебе билет Эрмитажный, он на всю вечность. Его при входе отдавать не должно» — так говорилось в записке, приложенной к билету.

Картинная галерея Эрмитажа помещалась в средних этажах двух зданий, примыкающих к Зимнему дворцу, и занимала около сорока залов. Уже в конце XVIII века Эрмитаж располагал одной из самых больших европейских коллекций живописи. В первые десятилетия XIX века собрание значительно пополнилось. Была приобретена в Амстердаме коллекция испанской живописи за 200 тысяч рублей, а затем собрание картин первой жены Наполеона — Жозефины Богарне, за которое уплатили около миллиона франков. Только в 1830-х годах в Эрмитажной галерее появилась русская живопись. В это время здесь находилось полотен французских художников — 222, фламандских — 302, итальянских — 472, голландских — 482, русских — 23.

Событием, ускорившим всеобщее признание русской живописи, было появление в 1834 году в Петербурге картины Карла Брюллова «Последний день Помпеи». Она имела большой успех на выставках в Милане и Париже. После чего приобретший ее известный богач камер-юнкер А. Н. Демидов принес ее в дар Петербургской Академии художеств. Возможности увидеть картину, по уверению газет, заранее ожидали «во всех состояниях и классах, в палатах Английской набережной и Морских, в мастерских и магазинах Невского проспекта и Гороховой улицы, в лавках Гостиного и Апраксина двора, в бедных жилищах чиновников на Песках и в немецких конторах на Васильевском острове». Доставленная в столицу в июле 1834 года картина была выставлена в Зимнем дворце, в бывшей мастерской Д. Доу, и встретила небывало восторженный прием. «Долго, долго безмолвная толпа стояла в изумлении, ужасе, не смея дать себе отчета в множестве впечатлений… Может быть, ни одно из художественных произведений, явившихся в области изящного на нашей памяти, не имело такого быстрого, всеобщего, можно сказать, народного успеха!» Так писал журналист.

Гоголь посвятил «Последнему дню Помпеи» и ее создателю большой очерк, опубликованный в «Арабесках». Общество поощрения художников тогда же издало в переводе на русский язык сборник описаний картины Брюллова, выпущенных за границей. В Академии художеств 27 сентября состоялось торжество в ознаменование столь громкого успеха ее питомца. Оценка же со стороны царя была весьма скромной: «Художник 14-го класса^[14] Карл Брюллов, произведший знаменитую картину „Последний день Помпеи“, всемилостивейше пожалован кавалером ордена Анны 3-ей степени».

Работы Брюллова обратили общее внимание на русскую живопись, а сам он в середине 1830-х годов становится в центре петербургской художественной жизни.

Пушкин впервые познакомился с живописью Брюллова, видимо, в мае 1827 года, когда на выставке Общества поощрения художников появилась картина «Итальянское утро». Современник передает: «Дельвиг подвел Пушкина прямо к „Итальянскому утру“. Остановившись против этой картины, он долго оставался безмолвным и, не сводя с нее глаз, сказал: „Странное дело, в нынешнее время живописцы приобрели манеру выводить из полотна предметы и в особенности фигуры; в Италии это искусство до такой степени утвердилось, что не признают того художником, кто не умеет этого делать“». Романтическому натурализму Брюллова Пушкин не сочувствовал. Но тем не менее на «Последний день Помпеи» поэт отозвался стихами, отрывок из которых сохранился в его черновиках:

Весной 1836 года в Москве Пушкин встретился с Брюлловым, только что вернувшимся из-за границы. Поэт писал жене: «Он очень мне понравился. Он хандрит, боится русского холода и прочего… Мне очень хочется привезти Брюллова в Петербург. А он настоящий художник…» Известно свидетельство живописца А. Н. Мокрицкого о посещении Пушкиным мастерской Брюллова в Академии художеств. «Сегодня в нашей мастерской было много посетителей — это у нас не редкость, но, между прочим, были Пушкин и Жуковский. Сошлись они вместе, и Карл Павлович угощал их своей портфелью и альбомами. Весело было смотреть, как они любовались и восхищались его дивными акварельными рисунками, но когда он показал им недавно оконченный рисунок: „Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне“, то восторг их выразился криком и смехом… Пушкин не мог расстаться с этим рисунком, хохотал до слез и просил Брюллова подарить ему это сокровище, но рисунок принадлежал уже княгине Салтыковой, и Карл Павлович, уверяя его, что не может отдать, обещал нарисовать ему другой…» Это дневниковая запись 25 января 1837 года.

Брюллов хотел написать портрет Пушкина, но не успел. Поэта не стало…

Надо сказать, что личность Пушкина весьма занимала его современников. И художники того времени пытались запечатлеть поэта не однажды. Только за первые несколько лет после возвращения поэта из ссылки, его портреты писали и рисовали О. А. Кипренский, В. А. Тропинин, Ж. Вивьен, П. Ф. Соколов, Г. Гиппиус, Г. Г. Чернецов, А. П. Брюллов. Из них только Тропинин москвич, все остальные — петербуржцы.

Есть сведения, что Кипренскому Пушкин позировал в доме графа Шереметева на Фонтанке, где жил художник и находилась его мастерская.

Пушкин бывал в мастерских многих столичных художников. В марте 1836 года скульптор Б. И. Орловский в своей мастерской в Академии художеств показывал поэту модели статуй М. И. Кутузова и М. Б. Барклая-де-Толли, выполненные им для памятников, которые позже были установлены на Невском проспекте возле Казанского собора. Это посещение мастерской скульптора стало темой стихотворения «Художнику»:

А. А. Дельвиг был знатоком искусства и в издававшейся им совместно с Пушкиным «Литературной газете» уделял внимание и художественной критике.

Размышления Пушкина о русском искусстве, то новое понятие о соотношении искусства и реальности, что внесла в русскую жизнь его поэзия, общение Пушкина с художниками — все это хотя и не прямо, но вполне определенно влияло на работу петербургских живописцев и скульпторов и, в известной степени, на вкусы столичной публики 1820–1830-х годов.

Вспоминая в автобиографическах записках о том, как он болел в 1819 году, Пушкин писал: «Я занемог гнилою горячкой. Лейтон за меня не отвечал. Семья моя была в отчаяньи: но через 6 недель я выздоровел». Я. И. Лейтон был лейб-медиком Александра I. Пушкин болел тяжело, но молодой крепкий организм вынес все — и горячку, и лечение Лейтона, который сажал больного в ванну со льдом. Пушкин выздоровел, отделавшись лишь временной потерей кудрей — во время болезни его обрили наголо.

Горячкой по тогдашней диагностике именовали всевозможные болезни с высокой температурой. Различали горячку нервную, желчную, гнилую, кишечную, «с пятнышками» (сыпной тиф).

В своем «Описании Санкт-Петербурга», характеризуя столицу «в медицинском отношении», И. Пушкарев сообщал, что преобладающие здесь болезни: в детском возрасте — корь, скарлатина, краснуха, коклюш, круп, изредка оспа. В зрелом возрасте — геморрой, ревматизм, инфлуэнца (грипп), тифус или нервная горячка, перемежающаяся лихорадка (малярия), цинга, зубная боль, плоские глисты, воспаление глаз, ипохондрия, апоплексия, сифилитическая болезнь. Петербургский климат особенно способствовал развитию катаральных заболеваний: воспаления горла, ушей, легких, а также чахотки.

Детская смертность в России была очень велика. У Сергея Львовича и Надежды Осиповны Пушкиных умерло в раннем возрасте четверо детей. По свидетельству того же И. Пушкарева, из 100 петербургских детей в возрасте до пяти лет умирало 74.

Среди взрослого населения особенно велика была смертность простого народа. В 1812–1813 годах эпидемия «тифуса» (это могла быть не только «нервная горячка», но и «кишечная» или «с пятнышками») унесла тысячи жизней. «Сырость и теснота помещений и недостаток питательной здоровой пищи в простом классе народа зарождают тифус», — пишет Пушкарев. Отсутствие канализации, засорение рек и каналов, куда спускали все городские нечистоты, порождали частые эпидемии желудочных заболеваний. Особенно засорялись Мойка, Екатерининский канал и другие реки и каналы со слабым течением. Власти запрещали брать из них воду, но это не помогало. Способствовала эпидемиям и ужасающая грязь в мелочных лавках и на рынках, где большинство населения покупало провизию.

И если геморрой и апоплексия были привилегией «хорошего общества», тех, кто употребляет «слишком питательную и горячительную пищу» и «имеет мало движения», то простой народ, кроме ревматизма, «тифуса», перемежающейся лихорадки, всякого рода «горячек», чахотки, донимала еще и цинга. Объясняли это тем, что «жители низших сословий… довольствуются скудною пищею из припасов не довольно свежих и лишены возможности пользоваться чистым воздухом или прогулкою за городом».

Петербургский простой народ обычно болел, выздоравливал или умирал без врачебной помощи. Те же, кто имел и средства, прибегали к услугам медиков.

Для занятия медицинской практикой требовалось разрешение петербургской Врачебной управы — Физиката.

В обязанности Физиката входило также наблюдение за чистотой в городе, за свежестью съестных припасов, назначение полицейских врачей. Одной из обязанностей последних был надзор за выполнением правил для ограждения населения от «прилипчивых» болезней. По этим правилам каждый домохозяин обязан был сообщать в полицию о случаях заболевания его жильцов «горячкою с пятнышками» или другими тяжкими и «прилипчивыми» болезнями.

Несоблюдение этих правил каралось большим штрафом.

Желающие получить разрешение на медицинскую практику должны были представить в Физикат свидетельство об утверждении их в звании от петербургской Медико-хирургической академии или от одного из российских университетов. Врачебных званий существовало два. Первое, младшее, — лекарь, второе, старшее, — доктор медицины.

Российские подданные, незаконно практикующие, подвергались штрафу. Иностранцев, безосновательно выдающих себя за врачей, высылали за границу. При этом уведомляли правительства их стран. Обо всех случаях шарлатанства закон предписывал публиковать в газетах, доводить до всеобщего сведения.

Физикат устанавливал и размер врачебного вознаграждения, взымаемого с малоимущих. В 1830-е годы оно было следующим. За посещение в городе с прописанием рецепта доктор получал 1 рубль, лекарь — 50 копеек. За посещение за городом: доктор — 2 рубля, лекарь — 1 рубль. За кровопускание полагалась плата 25 копеек, за «выдернутие испорченного зуба» — 50 копеек, за «припущение пьявиц» — по 20 копеек за каждую, за приложение пластыря или шпанских мух — 25 копеек, за промывательное — 25 копеек.

Из этого следует, что лечение у врачей было делом весьма накладным и мало кому доступным.

Гонорары, получаемые врачами от достаточных людей, Физикатом не ограничивались.

Здесь следует отметить, что были среди столичных врачей, самых сведущих, и такие, которые считали своим долгом оказывать помощь малоимущим людям бесплатно. Уже шла речь о врачах Императорского Человеколюбивого общества. В 1830-е годы пользовался большой известностью доктор Шуберский, служивший в Императорском Воспитательном доме и «имевший жительство на Екатерининском канале, между Казанским и Каменным мостами, в доме купца Михеева, № 37-й, против Коммерческого банка». Все знали, что он не только принимает безденежно детей неимущих родителей до семи лет, по утрам, до службы, с 8 до 9 часов, но и снабжает за свой счет лекарствами из аптеки Имзена и Гревса, что у Казанского моста. «Я, — говорил этот доктор, — думал так только исполнить обязанности звания моего, как врач, предлагаю страждущему человечеству мои услуги по возможности сил моих… Многие родители лишаются детей, наипаче между людьми бедного состояния, от того, что в скорости не знают, к кому обратиться, но более всего, что находятся в обстоятельствах столь несчастных, что не в состоянии заплатить ни за лекарства, ни врачу…» Без всякой платы принимал по утрам с 8 до 10 часов «недостаточных людей» у себя на квартире в доме Катомина у Полицейского моста «один из искуснейших дантистов столицы г. Валленштейн (служивший при заведениях петербургского Приказа общественного призрения и при Пажеском корпусе). С зубной болью „люди бедного состояния“ чаще всего обращались к цирюльникам, у которых на все случаи был один метод леченья — „выдернутие“».

В «Адресной книге» С. Аллера на 1823 год указаны адреса 261 петербургского врача. Из них шесть были акушерами, четыре — «хирургами-операторами», три — глазными врачами. Остальные — по внутренним болезням. Кроме того, в это время в Петербурге имелось десять зубных врачей и восемьдесят семь повивальных бабок. К 1830-м годам значительно увеличилось только количество повивальных бабок.

В 1833 году в Петербурге было основано Общество русских врачей, проводившее свои годовые собрания.

Люди со средствами обычно пользовались услугами постоянного домашнего врача.

С начала 1830-х годов, со времени женитьбы Пушкина и первых лет его семейной жизни в Петербурге, домашним врачом семьи были И. Т. Спасский. Профессор Медико-хирургической академии, Спасский одновременно состоял младшим акушером Выборгской части города. По отзывам современников, он пользовался хорошей репутацией и среди пациентов, и среди врачей. Пушкин постоянно обращался к нему за советами в отношении жены и детей. 22 сентября 1832 года поэт писал из Москвы жене, спрашивая о маленькой дочери: «А Маша-то? что ее золотуха и что Спасский?» Летом 1834 года, когда Наталия Николаевна с двумя детьми уехала из Петербурга в имение своих родных Полотняный Завод, Пушкин наказывал ей в письме: «Сделай милость, не забудь перечесть инструкцию Спасского и поступать по оной». И еще тем же летом: «Не смей купаться — с ума сошла, что ли. После завтра обедаю у Спасского — и буду на тебя жаловаться».

Спасский был свидетелем последних двух дней жизни Пушкина. «В 7 часов вечера 27 числа минувшего месяца, — рассказывал он в своей записке „Последние дни А. С. Пушкина (рассказ очевидца)“, — приехал за мною человек Пушкина. Александр Сергеевич очень болен, приказано просить как можно поскорее. Я не медля отправился. В доме больного я нашел доктора Арендта и Сатлера. С изумлением я узнал об опасном положении Пушкина».

Во время последней дуэли Пушкина на месте поединка врача не было. И, привезя тяжело раненного поэта в его квартиру на Мойке, секундант его Данзас бросился на поиски врача. Сперва поехал к Арендту, потом к Соломону. Не найдя их дома, оставил записки и отправился к доктору Персону. Но и его не застал. Тогда, по совету жены Персона, поехал в Воспитательный дом и возле него встретил одного из тамошних врачей — В. Б. Шольца. Шольц был акушером, но он пообещал незамедлительно найти и привезти хирурга. Когда Шольц с доктором Н. К. Задлером приехали к Пушкину и осмотрели его, Пушкин спросил:

— Что вы думаете о моей ране?

— Не могу скрывать, что рана опасная, — ответил Шольц.

— Скажите мне — смертельная?

— Считаю своим долгом не скрывать и этого, но послушаем мнение Арендта и Соломона.

Лейб-медик Николая I Н. Ф. Арендт был прекрасным хирургом, но и он ничем не помог Пушкину. По состоянию тогдашней медицины врачи были бессильны спасти поэта. Операций брюшной полости еще не делали. Первый эфирный наркоз появился через десять лет после смерти Пушкина, необходимая асептика — через полвека…

Вольнопрактикующих, то есть не служащих, врачей в Петербурге было немного. Почти все врачи служили и наряду с этим занимались частной практикой. Большинство состояло на службе в военных госпиталях. Остальные — в закрытых учебных заведениях и больницах.

В «Адресной книге» С. Аллера кроме госпиталей — Военно-сухопутного (на Выборгской стороне, при Медико-хирургической академии), Военно-морского (также на Выборгской стороне) и при отдельных частях — указаны следующие столичные больницы: Придворная больница у Полицейского моста на Мойке близ Невского проспекта, Повивальный институт на набережной Фонтанки у Калинкина моста, Градская больница на Фонтанке у Обухова моста, там же Дом умалишенных, Калинкинская больница на Фонтанке близ Калинкина моста, Глазная лечебница на Фонтанке, лечебница для бедных в Рождественской части города.

Придворная больница, или Придворный госпиталь, обслуживала дворцовых служителей, многочисленную царскую челядь и дворцовых гренадеров.

В середине XVIII века в Петербурге и в Москве были созданы первые в России школы «бабичева дела», то есть школы акушерок. В конце XVIII века на набережной Фонтанки близ Калинкина моста в бывшем доме графа Зубова был открыт Повивальный институт и при нем родильный госпиталь. Институт готовил дипломированных повивальных бабок.

Старейшая петербургская Градская больница у Обухова моста (отсюда ее название «Обуховская») была открыта в 1784 году Приказом общественного призрения — ведомством, управляющим больницами и учреждениями «призрения бедных». Сперва по проекту архитектора Кваренги построили на Фонтанке здание Мужской Обуховской больницы, а затем, во второй половине 1830-х годов XIX века, по проекту архитектора П. С. Плавова на Загородном проспекте здание Женской Обуховской больницы.

В Обуховской больнице, по словам очевидца, «помещалось множество страждущих разными недугами людей бедного состояния». Н. С. Лесков в «Левше» охарактеризовал эту больницу как «простонародную Обухвинскую больницу, где неведомого состояния людей всех умирать принимают». Действительно, многие поступали сюда умирать. На несколько сотен больных в 1820 году приходилось всего восемь врачей и шесть подлекарей — помощников врача. Смертность достигала 20 процентов. Больница эта, с окнами, до половины закрашенными зеленой краской, была известна в Петербурге как «обитель скорби».

Хотя Обуховская больница предназначалась для бедных, бесплатно сюда принимали далеко не всех. С ремесленников, а также крепостных крестьян требовали плату. Предполагалось, что за крепостных будут платить их господа. При открытии больницы плата за лечение была назначена 4 рубля в месяц, но к 1830-м годам она повысилась до 18 рублей.

В небольшой Калинкинской больнице лечили венерические болезни. Больные могли пребывать здесь инкогнито — не называя своего имени и звания, и даже в масках.

Глазная лечебница, находившаяся сперва на Фонтанке, в 1839 году была переведена на Моховую улицу. В газетах 1820–1830-х годов об этом лечебном учреждении можно встретить немало лестных отзывов. «В числе здешних благотворительных заведений одно из первых мест занимает Глазная лечебница, учрежденная трудами доктора надворного советника Лорхе… Многие страдальцы обязаны сему заведению возвращением зрения и здоровия; число ищущих в нем исцеления ежедневно умножается». За первое полугодие 1825 года, например, было зарегистрировано 6214 посещений; 121 человек принят на полное содержание. Все издержки больницы покрывались исключительно за счет благотворительности. Большое участие в ней принимали не только богачи-меценаты, но и столичные артисты, музыканты, художники. В зале Филармонического общества устраивались концерты. Систематически делались «приношения» — например, архитектор Шарлемань ежегодно вносил по 50 рублей.

В 1803–1805 годах на огромной территории так называемого «Итальянского сада», простиравшегося от Литейной до Шестилавочной улицы, была построена Больница для бедных. Она получила название Мариинской — по имени императрицы Марии Федоровны, пожертвовавшей на это дело немалые средства. Мариинская больница для бедных строилась, как и мужская Обуховская, по проекту Кваренги. Монументальный корпус с восьмиколонным портиком и двумя флигелями возведен был в глубине парадного двора, отделенного от Литейной улицы высокой чугунной оградой с двумя воротами. В главном корпусе помещалась сама больница, в правой стороне здания — мужское отделение, в левой — женское. Во флигелях, обращенных к улице, жили врачи и чиновники.

В двух этажах больницы в 26 палатах стояли сначала 242 кровати, а позднее — 400. В Мариинскую больницу для бедных крепостных не принимали. Поступившие сюда, сдав свою одежду, получали взамен серые халаты и головные уборы: мужчины — колпаки, женщины — платки или чепцы. Все сведения о больном — имя, возраст, вероисповедание, «состояние», то есть сословная принадлежность, место жительства, а также номер палаты и номер кровати заносили в особую книгу. На куске картона, повешенном над кроватью, обозначали номер больного, его имя и день его поступления в больницу. Название же болезни и врачебные предписания написаны были по-латыни на аспидной доске, висящей в головах у больного.

Ухаживали за больными служительницы под надзором «вдов милосердия». «Вдовы милосердия» или «сердобольные вдовы» — первые в России медицинские сестры — вербовались из обитательниц Вдовьего дома в Смольном монастыре. В этом доме жили около ста бедных «вдовиц благородного звания». Из них и составилось «особое сословие», посвятившее себя уходу за больными в больницах и частных домах. Обитательниц Вдовьего дома, желающих стать вдовами милосердия, направляли на годичные испытания в Мариинскую больницу. Выдержавших испытания приводили к особой присяге, выдавали знак отличия и форму. Знаком отличия был на зеленой ленте золотой крест с надписями: «всех скорбящих радость» и «сердоболие». Форма — платье кофейного цвета и белый чепец. В больницах этим вдовам выдавали жалование, в частных домах — вознаграждение. Всего в Мариинской больнице в конце 1820-х годов было десять вдов милосердия, главный доктор, три доктора и восемь подлекарей.

Смертность здесь составляла более 15 процентов. Умерших переносили в особое здание. По правилам надлежало не хоронить до тех пор, пока не покажутся признаки тления, чтобы по ошибке не предать земле находящихся в летаргическом сне. Тем же из умерших, кто при жизни был подвержен обморокам, полагалось привязывать к рукам и ногам шнурки с колокольчиками, проведенные в комнату смотрителя. Если больной не умер, а только в глубоком обмороке, очнувшись, он пошевелится, колокольчики зазвенят, и смотритель подаст ему помощь.

В этом же здании находилось и все нужное для приведения в чувство утопающих и задыхающихся.

Из-за обилия рек и каналов жители Петербурга нередко тонули. В ноябре 1830 года газета «Северная пчела» рассказала следующий случай. Служанка пастора реформаторской церкви Генриетта Егорова, находясь на плоту близ Полицейского моста, упала в Мойку и начала тонуть. На крик сбежалась большая толпа. Случившийся здесь дворник Демутова трактира крестьянин Лука Афанасьев бросился в воду и при помощи служителя Придворной больницы Григория Слесаренко вытащил утопающую на пристань. Женщина не подавала уже признаков жизни. Ее стали откачивать, но это не помогло. Тогда ее снесли в находящуюся поблизости Придворную больницу, где врачи, употребив ряд средств (они подробно описывались в газете), привели Егорову в чувство. Затем по распоряжению полиции ее отправили в Обуховскую больницу.

Для «рабочих людей, приходящих из разных губерний в столицу и нередко подвергающихся жестоким недугам», отведены были бесплатные места в госпитале лейб-гвардии Финляндского полка и Морском госпитале — по 100 мест в каждом. Для определения в госпиталь хозяин или подрядчик должен был дать знать о заболевшем в Съезжий двор, то есть в полицию.

В конце 1820-х и в начале 1830-х годов были открыты на 1-й линии Васильевского острова больница Марии Магдалины, на Петербургской стороне — Петропавловская больница, на Екатерининском канале у Аларчина моста — Детская больница.

Больница у Аларчина моста была первой в России и третьей в мире больницей для детей. Рассказывая о ней, В. Бурьянов писал: «Есть здесь в городе сотни, тысячи таких младенцев, которые, сделавшись больны, не имеют никого, кто бы за ними присмотрел, потому что их отец бедный чиновник или ремесленник, который, чтобы доставить кусок хлеба другим своим детям, должен целый день в поте лица своего работать, а их мать должна сама сходить на рынок, сама убрать горницу, сама стряпать в кухне. Из кухни идет чад; больное дитя, беспокоимое мухами, плачет, вертится, стонет; бедная мать готова уже затушить огонь на очаге, но другие дети ее придут сейчас голодные, их надобно накормить. Зимой в комнате очень дурный воздух, надобно его освежить, отворить форточку, попрыскать уксусом; для того надобно кроватку с больным перевести в другую горенку, но нельзя; другая горенка уже два дня как не топлена, потому что деньги, которые надобно было употребить на дрова, посланы в аптеку за лекарство. Притом надобно еще заплатить доктору; отец семейства заложил в ломбард те серебряные часы, которые подарил ему его отец… Несмотря на все это, часто больной мальчик или больная девочка умирают в страданиях… И таким образом погибает большая часть детей у бедных родителей!»

Огромная детская смертность побудила открыть в Петербурге больницу для детей. Открылась она на даяния благотворителей.

В описаниях Петербурга 1830-х годов к самым распространенным в столице болезням причислялась ипохондрия. «В Петербурге, где большая часть населения составлена из людей, проведших первые лета юности или за границею, или внутри России, ипохондрия почти обыкновенная болезнь, — пишет И. Пушкарев. — Воспоминания о родине, сердечные утраты, обманутые надежды, так долго услаждавшие нас, и разочарование в наслаждениях удовольствиями жизни, превращают в ипохондриков людей, прежде не показывающих ни малейших следов сей болезни». Ипохондрия — «низшая степень меланхолии, расположение к задумчивости и мрачным мыслям». Жизненный уклад николаевского Петербурга способствовал развитию нервных и душевных болезней.

И в столичной словесности с 1830-х годов стали быстро множиться персонажи-безумцы. Следом за бедным Евгением из «Медного всадника» сходит с ума одержимый жаждой золота Германн — герой «Пиковой дамы». Сходят с ума герои петербургских повестей Гоголя художник Пискарев из «Невского проспекта», художник Чартков из «Портрета», чиновник Поприщин из «Записок сумасшедшего».

Выразительную и правдивую картину Дома умалишенных нарисовал Пушкин в стихотворении «Не дай мне Бог сойти с ума»:

В «Заключении» повести «Пиковая дама» Пушкин писал: «Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы, и бормочет необыкновенно скоро: — Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..»

Сначала Дом умалишенных располагался в здании Обуховской больницы, но затем, с 1828 года, на седьмой версте по Петергофской дороге. В бывшей даче князя Щербатова была открыта специальная психиатрическая «Больница Всех Скорбящих». На 1 января 1834 года здесь находилось 119 человек обоего пола.

В 1815 году в Петербурге числилось 43 аптеки — 11 казенных и 32 «вольных», то есть частных. К 1838 году «вольных» аптек стало 48. Почти все они находились в центральных частях города и на Васильевском острове. В окраинных же частях — Рождественской, Нарвской, Каретной, Охтинской — было по одной аптеке, а Петербургской и Выборгской частях — по две.

Лекарства стоили очень дорого и были недоступны простому люду, лечившемуся по-старинке, народными средствами.

За лекарства, забранные в аптеке в июне 1836 года, Пушкин заплатил 170 рублей 23 копейки, за взятые в июле того же года — 183 рубля 47 копеек, в августе — 118 рублей 73 копейки. Живя с семьей на Пантелеймоновской улице в доме Оливье, затем на Французской набережной в доме Баташева, Пушкин пользовался аптекой Брунса на углу Моховой и Пантелеймоновской улиц. Переехав в дом на Мойке — аптекой Типмера близ Невского проспекта на Малой Морской. Что же здесь покупали Пушкины? В счетах аптекарей значится микстура, порошки, капли, пилюли, мази, киндербальзам, липовый цвет, ромашка, камфара, аррорут, ревень, касторовое масло, грудной чай, желудочный кофе, пластырь, присыпка и т. п. Кроме лекарств в аптекарских счетах Пушкиных значились губная помада, сироп для волос, анисовая вода, одеколон, пудра.

Аптекари продавали и брали на комиссию косметические средства, парфюмерию, мыло. В газетах можно было прочесть такие объявления: «Кеммерер, содержатель аптеки по Вознесенскому проспекту близ Офицерской улицы в бывшем Порхова доме, извещает почтеннейшую публику, что он получил на комиссию химические вещества, в самом лучшем состоянии, выписанные из чужих краев, для домашнего употребления. Из числа сих веществ находится у него мыло, делающее нежным и белым как лицо, так и все тело, если токмо намыливать оным 2 или 3 раза в сутки и вытирать сухим полотенцем. Для удостоверения господ, посылающих за оным мылом служителей своих, что точно получено ими оное в аптеке его, Кеммерера, а не в другом месте, протянут на каждой штуке сего мыла шнурок и на конце оного запечатано печатью с вензелем „А. Н.“. Фунт сего мыла стоит 8 рублей, а каждая штука 2 рубля».

У родителей Пушкина были в употреблении любимые домашние средства, такие как «пастильки» доктора Маркелова, «бальзам для наружного употребления в простудных и ломатных болезнях» П. Самохатова. Надежда Осиповна рекомендовала Наталии Николаевне, когда у детей прорезываются зубки, натирать десны кровью от петушиного гребня, но не от черного петуха; особенно целебными почитались ванны укрепляющие с травой чернобыльника (полыни). Излюбленное лечебное средство Ольги Сергеевны — «аверина травка», которую покупали в лавке купца Аверина на Галерной улице в его собственном доме.

Многие лекарственные растения для казенных аптек выращивались в Петербургском Ботаническом саду. Начало этому саду положено было еще при Петре I, когда здесь, на Аптекарском острове, развели Аптекарский огород и посадили семена лекарственных и редких растений, привезенных Петром из чужих краев. С 1823 года стали именовать этот «огород» Ботаническим садом. В огромных залах-теплицах Ботанического сада росли десятки тысяч редких растений. Здесь студенты-медики и студенты «по фармацевтической части» изучали лекарственные растения.

С середины 1830-х годов популярностью у столичного общества пользовались искусственные минеральные воды, заведение которых располагалось на Черной речке.

В первой главе «Евгения Онегина» Пушкин писал:

В Петербурге, городе с почти полумиллионным населением, подавляющее большинство которого как раз и составляли «низшие сословия», в 20-е годы прошлого века имелось всего лишь 10 приходских училищ — при церковных приходах и три так называемых уездных училища.

Приходские училища были одногодичные. Здесь «детей всех состояний и обоего пола» обучали Закону Божию, чтению, письму и четырем правилам арифметики. Можно себе представить, каким было качество обучения, если в единственном классе приходского училища, особенно из тех, что находились в густонаселенных частях города, набивалось чуть ли не по 100 человек зараз.

В уездных училищах курс был трехгодичный. Сюда принимали только мальчиков, имеющих подготовку в объеме приходского училища. Здесь «детям купцов, ремесленников и других городских обывателей» сообщались «сведения, которые по образу их жизни, нуждам и упражнениям могут быть наиболее полезны».

В 1830-е годы в Петербурге по-прежнему существовало 10 приходских училищ, в которых обучалось 400–500 детей (из них три четверти мальчиков). Число уездных училищ возросло до 8-ми; посещали их в то время около 500 мальчиков.

Обучали грамоте и счету также в детских приютах (воспитательных домах) и благотворительных учреждениях. Но это делалось отнюдь не только из филантропии или любви к просвещению, а из чисто меркантильных соображений — нужны были грамотные квалифицированные рабочие и мелкие служащие. При уездных училищах были учреждены приходские классы, куда принимали детей всех свободных сословий «для приобретения первоначальных сведений в коммерческих науках и бухгалтерии». Таких классов существовало 7, и посещали их 400 мальчиков.

С 1820 года существовало два училища солдатских дочерей полков лейб-гвардии — в Семеновском полку и в Большой Конюшенной улице. Здесь дочерей низших чинов обучали Закону Божьему, чтению, письму, счету и разным женским рукоделиям, находя, что для «низших» большего не требуется.

Разделяя точку зрения грибоедовского Фамусова, что все беды происходят от ученья, российское правительство полагало вредным и даже опасным основательное просвещение простого народа. Министр просвещения адмирал А. С. Шишков, занявший этот пост в 1824 году, незадолго до воцарения Николая I, говорил: «Науки полезны только тогда, когда, как соль, употребляются и преподаются в меру, смотря по состоянию людей, и по надобности, какую всякое звание в них имеет… Обучать грамоте весь народ или несоразмерное числу оного количество людей, принесло бы более вреда, нежели пользы». А преемнику адмирала на посту главного просветителя — графу С. С. Уварову принадлежат слова: «Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что готовит ей просвещение, то я исполню мой долг и умру спокойно».

Образованию дворянских детей уделялось, разумеется, значительно больше внимания, но и оно оставляло желать много лучшего. Особенно частное.

В своей записке «О народном воспитании», осуждая домашнее воспитание юных дворян как «самое недостаточное, самое безнравственное», Пушкин утверждал, что и «воспитание в частных пансионах не многим лучше… Нечего колебаться: во что бы то ни стало должно подавить воспитание частное». Пушкина самого чуть было не отдали в частный пансион. В программе автобиографии поэта есть строки: «Меня везут в Петербург. Езуиты. Тургенев». До того, как стало известно об открытии Царскосельского Лицея, Сергей Львович Пушкин намеревался отдать двенадцатилетнего Александра в иезуитский коллегиум, частный пансион, открытый в Петербурге французскими монахами-иезуитами для обучения детей аристократов.

Частные пансионы состояли под контролем Министерства народного просвещения, но контроль был формальный, обучение в большинстве случаев велось кое-как.

Частных школ всякого толка — и дорогих, и подешевле — в Петербурге было немало. В 1822 году — 40 (17 мужских и 23 женских); из них только 8 содержали русские, остальные иностранцы — французы и немцы. Полтора десятилетия спустя, в конце 1830-х годов, число пансионов и частных школ в столице увеличилось до 80 (из них русскими содержалось 25).

Пансионы делились на три разряда. Первый разряд соответствовал казенным гимназиям, второй — уездным училищам, третий — приходским.

В пансионах первого разряда учились почти исключительно дети дворян, не стеснявшихся в средствах и желавших дать своим отпрыскам светское воспитание. Недаром в этих заведениях особенно много внимания уделяли французскому языку, танцам, музыке, рисованию. Девиц учили также пению, а юношей фехтованию. И тех и других — хорошим манерам, умению вести себя в обществе.

В таком «благородном пансионе у эмигрантки Фальбала» воспитывалась героиня поэмы Пушкина «Граф Нулин» — Наталья Павловна.

В пансионы второго разряда — подешевле и попроще — отдавали своих детей дворяне среднего достатка, некоторые состоятельные купцы.

Пансионы третьего разряда обслуживали главным образом окраинные районы столицы. Среди их воспитанников, кроме детей небогатых дворян и купцов, можно было встретить мальчиков и девочек из семей мещан, всякого рода разночинцев и даже зажиточных крестьян.

Купцы и мещане, даже весьма состоятельные, чаще не находили нужным тратиться на обучение детей в пансионах, особенно когда дело касалось девочек. Молодой человек из столичной купеческой семьи записывает в своем дневнике: «Папенька по моему настоянию хотел было отдать сестру Клавдию в пансион г-жи Цаппетини, что на Адмиралтейской площади, но раздумал. — За девчонку платить 150 рублей ассигнациями в год не приходится, пусть к дьячихе побегает, и того с нее достаточно». А мать в обоснование такого решения еще добавляет: «Не должно детям быть умнее родителей».

Сам автор этой записи, которого отец прочил себе в помощники, окончив уездное училище, брал уроки английского языка у домашнего учителя. Учителей, дававших у себя на дому уроки по разным предметам, в столице существовало довольно много. В 1834 году было принято «Высочайше утвержденное постановление», устанавливающее особые звания «домашних наставников» и «домашних учителей или учительниц». Получившие эти звания считались состоящими в действительной службе по Министерству народного просвещения. Плату за свои уроки домашние учителя брали умеренную. Обучение же в пансионах, особенно первого разряда, стоило очень дорого. За живущих пансионеров брали от 500 до 2000 рублей в год, за приходящих — от 150 до 500 рублей.

Более фундаментальное и упорядоченное образование, чем пансионы или домашние учителя, давали гимназии. Гимназический курс был рассчитан на 7 лет и включал множество предметов, от математики и физики до латинского и греческого языков.

В 1830-е годы в Петербурге имелось четыре гимназии.

С 1804 года существовала гимназия, преобразованная из основанной еще в середине XVIII века Гимназии Академии наук. Она занимала обширное здание на Большой Мещанской улице у Демидова переулка. «Благородных воспитанников» числилось до 300 человек при 34 учителях и надзирателях. Обучение было платное. Для живущих — 750 рублей в год, для приходящих — 60 рублей. Успешно окончившие курс пользовались привилегиями при поступлении на гражданскую службу и принимались в Университет без экзамена. В 1830 году гимназия на Большой Мещанской получила наименование Второй Санкт-Петербургской гимназии.

Первой стала называться гимназия, преобразованная в том же году из Благородного пансиона при Педагогическом институте.

Благородный пансион существовал с 1817 года. Это было закрытое учебное заведение с 6-летним курсом обучения для мальчиков из дворян. Количество воспитанников не превышало 150 человек. Плата за пансионера составляла 1500 рублей в год. Помещался пансион сначала, до 1820 года, на набережной Фонтанки у Калинкина моста, позже — в Семеновском полку, на углу 7-й роты и Кабинетской улицы.

Известный литератор И. И. Панаев, воспитывавшийся в Благородном пансионе в 1820-х годах, писал: «Эти благородные пансионы существовали единственно для детей привилегированного класса, родителям которых казалось тогда обременительным и бесполезным подвергать своих избалованных и изнеженных деток излишнему труду и тяжелому университетскому курсу, наравне с какими-нибудь разночинцами и семинаристами. Курс благородных пансионов едва ли был не ниже настоящего гимназического курса, а между тем эти пансионы пользовались равными с университетами привилегиями. Некоторые профессора и учителя не скрывали по этому поводу своего негодования и высказывали его очень резко, особенно на экзаменах».

В первые три года своего существования Благородный пансион отличался либеральным направлением. Тогда в числе его преподавателей были передовые профессора Университета: А. П. Куницын, А. И. Галич, К. И. Арсеньев. К. Ф. Герман. Русской словесности в младших классах учил В. К. Кюхельбекер. Он исполнял также обязанности гувернера. Среди его воспитанников были М. И. Глинка и младший брат Пушкина — Лев.

В 1817–1820 годах Пушкин с родителями жил поблизости на Фонтанке и нередко захаживал в Благородный пансион навестить брата.

В начале 1820-х годов пансион, как и многие другие учебные заведения, подвергся жестоким правительственным гонениям. Были уволены лучшие преподаватели и среди них — вольнодумец Кюхельбекер. Его увольнение вызвало бунт среди воспитанников. Согласно донесению директора, 3-й класс «два раза погасил свечи, производил шум и другие непристойности, причем зачинщиком был Лев Пушкин». В феврале 1821 года «зачинщика» из Пансиона исключили.

Первая гимназия, преобразованная из Благородного пансиона, помещалась в доме на Кабинетской улице, угол Ивановской. Все принимаемые в нее мальчики в возрасте десяти лет были пансионерами. Приходящих не существовало. Плата составляла 1000 рублей в год. С 150 воспитанниками занимались 29 учителей и 10 гувернеров. В отличие от Второй гимназии здесь обучали еще и английскому языку, рисованию, пению, танцам, фехтованию, гимнастике. Окончившие пользовались теми же привилегиями, что и выпускники Второй гимназии. Но Первая считалась более аристократической. Власти ей покровительствовали. На переводных и выпускных экзаменах, которые были публичными и обставлялись с пышностью, присутствовали значительные лица. Случалось, гимназию посещал сам царь. «Сегодня Николай Павлович посетил нашу Первую гимназию и выразил неудовольствие. Вот причина. Дети учились. Он вошел в пятый класс, где преподавал историю учитель Турчанинов. Во время урока один из воспитанников, впрочем лучший и по поведению и по успехам, с вниманием слушал учителя, но только облокотясь. В этом увидели нарушение дисциплины… Повелено попечителю отставить от должности учителя Турчанинова». Такую запись сделал в своем дневнике 10 апреля 1833 года А. В. Никитенко. Эпизод для Николая Павловича весьма характерный.

Третьей Санкт-Петербургской гимназией стала называться с 1831 года старая Петербургская Губернская гимназия. Ничем существенным она не отличалась от Второй. Принадлежащее ей здание занимало большой участок по Соляному переулку, близ Литейной. 30 учителей обучали здесь 350 воспитанников — 200 пансионеров, плативших по 450 рублей в год, и 150 приходящих, плативших по 15 рублей.

Преподавание наук в старших классах гимназий было схоластическим, формальным, основанным на зубрежке.

Против этого решительно возражал Пушкин. В частности, он полагал ненужным изучение мертвых языков: «К чему латинский или греческий? Позволительна ли роскошь нам, где чувствителен недостаток необходимого?» Как необходимое Пушкин предлагал расширить преподавание наук политических и истории, особенно русской.

Несколько особый характер имела Четвертая, так называемая Ларинская гимназия (по имени первостатейного петербургского купца Ларина, пожертвовавшего в 1835 году деньги на ее основание). Находилась эта гимназия на 6-й линии Васильевского острова. Четырехклассный ее курс проходили мальчики не только из дворян, чиновников, но и купцов, населявших Васильевский остров. Соответственно строилась и программа — в нее входили «предметы, которые имеют ближайшую связь с торговлей и промышленностью». В 1837 году в Ларинской гимназии училось 190 человек — 70 пансионеров и 120 приходящих.

В 1820–1830-е годы быстро увеличивается в Петербурге число высших учебных заведений.

Важнейшим из них должен был стать Университет, основанный в 1819 году. Трем его факультетам — философско-юридическому, физико-математическому и историко-филологическому — предстояло готовить высококвалифицированных специалистов. Потребность в этом была весьма велика. Но долгое время Университет теснился в совершенно неприспособленном для него помещении — в 7-й роте Семеновского полка, угол Кабинетской улицы (здание Синодального подворья).

Здесь в 1834–1835 годах читал лекции по всеобщей истории молодой Гоголь. Одну из них слушал Пушкин.

Только в 1837 году Университету предоставили помещение в здании Двенадцати коллегий на набережной Васильевского острова.

Первоначально на трех факультетах обучалось не более 100 студентов. Профессоров и преподавателей числилось 30.

С конца 1830-х годов в Университете стало два факультета — философский (с отделениями общей словесности и восточной словесности, математических и естественных наук) и юридический. Срок обучения продлили с 3-х до 4-х лет. Студентов числилось уже более 300. Кроме того — 80 вольнослушателей. Профессоров и преподавателей — 70.

С самого основания Университета среди его профессоров были люди независимые и высокообразованные. Но многие из них здесь удерживались недолго.

В 1820 году по настоянию члена Главного правления училищ Рунича был уволен профессор А. П. Куницын. До Университета Куницын преподавал в Царскосельском Лицее. Он был любимым профессором Пушкина.

Рунич и вкупе с ним опасались тех, кто возжигает «чистые лампады». «Счастливым почту себя, если вырву хоть одно перо из черного крыла противника Христа», — заявлял Рунич.

Вслед за Куницыным из Университета были уволены еще четыре профессора: К. И. Арсеньев, К. Ф. Герман, Э. Раупах, А. И. Галич, якобы сеявшие своими лекциями «пагубные семена неверия, богоотступничества и мятежных правил».

После 1825 года за профессорами и студентами велся особо строгий надзор. Из года в год сокращалось количество часов на философско-политические науки, зато появилась кафедра богословия. В 1835 году был утвержден реакционный университетский Устав. Место попечителя Петербургского учебного округа и Университета в это время занимал князь М. А. Дондуков-Корсаков, тот самый, про которого Пушкин писал в эпиграмме:

Правительственный курс в отношении народного просвещения четко сформулировал шеф жандармов Бенкендорф еще в 1826 году в письме Пушкину: «Его величество при сем заметить изволил, что принятое Вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общественного спокойствия, завлекшее Вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих то началах должно быть основано благонаправленное воспитание». Не «опасное» просвещение, не инициатива, ответственность и самостоятельность, но почтение к старшим, усердное, «прилежное служение»…

Петербургский университет был создан на основе одного из двух отделений Главного педагогического института — старейшего высшего учебного заведения столицы. Педагогический институт продолжал существовать наряду с Университетом. Он готовил учителей для гимназий и других средних учебных заведений.

В дворянских верхах про Педагогический институт шла дурная слава. Недаром в «Горе от ума» Грибоедова одна из титулованных московских старух с возмущением восклицает:

В Педагогический институт принимали юношей всех свободных сословий, достигших 17 лет и имеющих необходимую подготовку. Сперва учили 3 года, а с 1828 года — 6 лет. В это время в институте было три факультета: философических и юридических наук, математических и физических, исторических и словесных. Студентов насчитывалось около 150 человек, профессоров и преподавателей — 30. Окончившие курс обязаны были прослужить не менее 8-ми лет в одном из учебных заведений Министерства народного просвещения. Особо отличившихся посылали для «усовершенствования в науках» и подготовки к профессорской деятельности на три года за границу. Так, еще в 1808 году получили заграничные командировки А. П. Куницын, А. И. Галич, И. К. Кайданов, ставшие впоследствии профессорами Педагогического института, Университета и Царскосельского Лицея.

Царскосельский Лицей был основан в 1811 году, в раннюю, либеральную пору александровского царствования. Лицей предназначали для подготовки мальчиков из родовитых дворянских семей к «важным частям службы государственной». Курс обучения длился 6 лет: 3 года на начальном отделении, 3 — на окончательном. Принимали подготовленных, и за шесть лет им давали как среднее, так и высшее образование, приблизительно в объеме философского и юридического факультетов Университета. И права все окончившие лицейский курс получали те же, что и выпускники университетов.

Первый директор Лицея М. Ф. Малиновский и несколько молодых талантливых профессоров, широко и свободно мысливших, оказали сильнейшее влияние на первый выпуск Лицея. Вся атмосфера лицейского воспитания с 1811 года по 1817-й способствовала тому, что из стен этого учебного заведения вышел Пушкин, вышли такие незаурядные личности, как Дельвиг, Горчаков, Матюшкин, Корф, Пущин, Кюхельбекер, Вальховский…

С начала 1820-х годов правительство сделало многое, чтобы вытравить вольный «лицейский дух», заменив его «духом казармы». В 1822 году Лицей был передан в Ведомство военно-учебных заведений.

Пушкина волновала и огорчала участь Лицея.

В 1843 году Лицей перевели в Петербург, в помещение Александровского сиротского дома на Петербургской стороне. И с этого времени Царскосельский Лицей стал именоваться Александровским.

К уже существовавшим учебным заведениям, предназначенным только для дворян, в 1835 году прибавилось Училище правоведения. Его открыли для подготовки чиновников высших государственных учреждений, образованных бюрократов. Училищу предоставили старинное здание на набережной Фонтанки, против Летнего сада, только что перестроенное В. П. Стасовым.

Имелось в городе и несколько учебных заведений для воспитания «благородных девиц»: Смольный институт, Институт ордена Св. Екатерины (Екатерининский), Патриотический и Павловский институты. Сюда принимали малолетних дворянок.

В Смольный институт принимали только девиц «хороших фамилий», «из природных дворян» или «из состоящих в придворных и гражданских чинах не ниже статского советника или 5 класса». «Смольным» институт назывался потому, что для 450 его воспитанниц отвели прекрасное здание, построенное Кваренги на территории Смольного монастыря.

В другом огромном здании, возведенном по проекту того же Кваренги между Аничковым и Симеоновским мостами на Фонтанке, помещался Екатерининский институт. Это было заведение попроще. Сюда принимали девиц из небогатых и незнатных дворянских семей, и потому воспитателям вменялось в обязанность «приготовить их к будущему состоянию и не выводить из того круга, который природа для них начертала… остерегаться, чтобы не дать им новых потребностей и даже знаний, которые могут обратиться в тягость их родителям, когда они возвратятся домой».

Патриотический институт, основанный в 1813 году, первоначально предназначался исключительно для воспитания дочерей штаб- и обер-офицеров, участвовавших в Отечественной войне, но позже в него принимали и дочерей чиновников, непременно из дворян. Находился он на 10-й линии Васильевского острова.

По образцу Патриотического института был устроен основанный в 1829 году на Фонтанке, близ Обухова моста, Павловский институт, с той лишь разницей, что в него принимали дочерей младших обер-офицеров и не только из потомственных дворян, но и выслуживших дворянство.

Существовали в Петербурге и учебно-воспитательные заведения для девиц из мелкочиновничьей, купеческой, мещанской, разночинной среды: Мещанское училище при Смольном институте, Мариинский институт возле Таврического сада, Дом трудолюбия на 13-й линии Васильевского острова, Сиротский институт при Воспитательном доме на набережной Мойки у Красного моста. Существовали они почти исключительно на пожертвования благотворителей. Знания, получаемые воспитанницами, были более чем скромные.

С развитием промышленности, транспорта, торговли, сельского и лесного хозяйства требовалось все больше квалифицированных специалистов в различных областях экономики.

Для подготовки таких специалистов в 1820-е и 1830-е годы в Петербурге открывается несколько новых учебных заведений, расширяются и преобразуются старые.

Оканчивавшие курс наук в Санкт-Петербургском коммерческом училище, существовавшем в столице с 1801 года и занимавшем просторное здание в Чернышевом переулке, получали звание кандидата коммерции, чин 14-го класса и обязаны были 10 лет прослужить в частных коммерческих предприятиях, прежде чем вступить в казенную службу. Землемерческое училище при Департаменте уделов на Выборгской стороне предназначалось «для образования чиновников, способных к занятию землемерских должностей по Удельному ведомству». Училище Торгового мореплаванья на Екатерининском канале близ Харламова моста выпускало штурманов и шкиперов для коммерческих мореходных судов. В Школу сельского хозяйства и горнозаводских наук, основанную графиней С. В. Строгановой, принимали юношей крестьянского и мещанского сословий и готовили из них «управляющих, приказчиков, бухгалтеров, письмоводителей в помещичьи имения» и горные заводы.

С 1834 года Горный кадетский корпус, основанный еще в XVIII веке, был преобразован в институт. Петербургский Горный институт, единственный в России, готовил специалистов для горной промышленности. В 1838 году в нем насчитывалось 212 воспитанников из дворян и других вольных сословий, «преподающих науки» — 57. Программа, рассчитанная на 9 лет обучения (отделения подготовительное и академическое), включала множество специальных дисциплин. Институт принадлежал Военному ведомству и считался военным учебным заведением. Воспитанники делились на роты. Инженеры-выпускники получали офицерские чины. Здание Горного института, возведенное в 1805–1811 годах по проекту А. Н. Воронихина на набережной Невы между 21-й и 22-й линиями Васильевского острова, считалось одним из красивейших в Петербурге. Первоклассным было его учебное оборудование. В огромных светлых залах размещались «модели, инструменты и машины, употреблявшиеся в соляном и горном деле»; здесь можно было видеть «богатейшее собрание ископаемых, различные технические произведения русских заводов — от чугунной плавки до золотых медалей, примерный рудник, совсем как настоящий».

Инженеров по гражданскому строительству готовили Архитектурное училище, основанное в 1830 году, и Училище гражданских инженеров. В 1832 году оба эти училища объединили в Институт гражданских инженеров, разместившийся в ротах Измайловского полка, по Обуховскому проспекту.

Специалистов по устройству водных и сухопутных путей выпускал Институт инженеров путей сообщения, рассчитанный на 250 воспитанников с 6-летним курсом обучения. Институт занимал огромное здание на Обуховском проспекте. Как и Горный институт, он принадлежал Военному ведомству. Выпускники его также получали военные чины.

Военным считался и Лесной институт, открытый в 1828 году на Выборгской стороне. Его 480 воспитанников делились на четыре роты, жили по военному распорядку. Из них готовили ученых лесничих и других специалистов лесного хозяйства и межевого дела.

В распоряжении Департамента мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов находился Петербургский технологический институт, открытый в 1831 году, чтобы готовить «людей, теоретически и практически образованных, для управления фабриками, заводами и отдельными частями». Технологический институт помещался в специально построенном для него здании за Обуховским мостом, на Царскосельском и Загородном проспектах. Здесь обучалось около 200 человек, главным образом из купцов, мещан, разночинцев. При институте имелась Горная техническая школа, где 90 воспитанников получали специальность механиков по разного рода горным машинам. Технологический институт сыграл важную роль в развитии отечественной промышленности.

Много сделала для развития русской медицины петербургская Медико-хирургическая академия — одно из старейших учебных заведений столицы (основана в 1799 году). Академия занимала несколько зданий на Выборгской стороне, близ Невы. Она готовила лекарей (за 5 лет), ветеринаров (за 4 года) и фармацевтов (за 3 года). Обучение вели 14 профессоров, 8 адъюнктов и 5 преподавателей. В 1825 году окончило курс 53 человека, в 1834-м — 79; в 1837 году здесь обучалось около 400 человек — казенных студентов, пансионеров и вольнослушателей. Почти все они были из мещан, духовенства и разночинцев. В следующем году Академия перешла в подчинение Военного ведомства, и выпускники, за небольшим исключением, направлялись в сухопутные войска и во флот.

Фармацевтов более скромного уровня — аптекарей, провизоров — готовило казенное фармацевтическое училище, находившееся на Аптекарском острове, недалеко от Ботанического сада. Обучалось здесь 50 воспитанников из числа сирот, отданных на попечение Приказов общественного призрения.

Особое место в системе столичного просвещения занимали два учебно-воспитательных учреждения — Институт слепых и Училище глухонемых. Они были единственными в России. Здесь воспитывались и обучались по специальной методе в первом — более 30 мальчиков, во втором — 70 мальчиков и 40 девочек. Институт слепых помещался на Литейной улице, в доме Человеколюбивого общества. Училище глухонемых — на набережной Мойки, угол Гороховой улицы, в здании Воспитательного дома.

В полном соответствии с духом времени все воспитанники средних и высших учебных заведений носили мундиры. Студенты Университета — темно-зеленые, с синим воротником и золотыми петлицами, при треугольной шляпе и шпаге. Воспитанники Института путей сообщения — тоже темно-зеленые, с серебряными пуговицами в один ряд, черным суконным воротником, кивер со светло-зеленым помпоном и с серебряным солнцем, с фашинным ножом на белой портупее. Лицеисты повседневно носили синий двубортный сюртук со стоячим красным воротником и гладкими металлическими пуговицами, синий суконный жилет, синие длинные прямые панталоны, полусапожки…

Несмотря на все трудности, все препоны, чинимые правительством, учебные заведения играли важную роль в духовной жизни столицы и всей России. В их стенах трудилось немало выдающихся ученых и педагогов. Они воспитали видных деятелей науки, искусства, освободительного движения. И среди них — Пушкина.

В такой же степени, как мундир гвардейца или чиновника, для Петербурга было характерно и это форменное платье гимназиста, кадета, студента.

писал Пушкин в седьмой главе «Евгения Онегина».

Эта картина грядущих перемен была тесно связана с теми небывалыми изменениями, что уже происходили на глазах Пушкина.

Размышляя об успехах наук, петербургский журналист в 1830 году восклицал: «Удивления достойно, как расширилось поле познаний человеческих в течение последнего тридцатилетия!»

Действительно, год от года влияние научных открытий и технических изобретений все явственнее начинало ощущаться в повседневной жизни, и все яснее открывалась перспектива изменений, которые эти открытия сулили в будущем.

В 1804 году член Петербургской Академии наук Я. Д. Захаров вместе с бельгийским профессором физики Э. Робертсоном совершил первый в России полет на воздушном шаре. Ученые пробыли в воздухе более трех часов, пролетев около 60 километров. На высоте 2630 метров были измерены температура и давление воздуха. Десятилетие спустя по Неве прошел первый пароход. Еще через двадцать лет с небольшим из Петербурга в Павловск была проложена железная дорога.

Век пара только-только наступил, а уже впереди угадывалась новая эпоха — эпоха электричества. В 1802 году профессор физики петербургской Медико-хирургической академии В. В. Петров впервые открыл и описал явление «вольтовой дуги», предложив использовать его для плавки металлов и для освещения. В 1833 году член Петербургской Академии наук Э. X. Ленц открыл закон электромагнитной индукции, получивший название Закона Ленца, а еще через несколько лет вывел закон теплового действия гальванического тока, названный Законом Джоуля — Ленца.

Но, пожалуй, самым впечатляющим чудом тогдашней петербургской науки стал изобретенный в конце 1820-х годов бароном П. Л. Шиллингом магнитный телеграф.

Шиллинг был человеком необыкновенно разносторонним — чиновник Министерства иностранных дел, он стал ученым лингвистом и этнографом, одним из первых русских китаистов. Шиллинг пробыл два года в Монголии и привез оттуда богатую этнографическую коллекцию. Его собрание «азиатских достопримечательностей» впоследствии приобрела Академия наук.

Пушкин был дружески знаком с Шиллингом, и когда в 1829 году тот намеревался отправиться с миссией в Китай, просил о дозволении ехать вместе с ним.

Стараниями Шиллинга при Министерстве иностранных дел была открыта первая в России литографская мастерская. Кроме того, Шиллинг в Петербурге и окрестностях производил опыты по зажиганию пороха под землей на дальних расстояниях с помощью электрического разряда. Этими опытами заинтересовалось Военное ведомство, о них толковали в публике. Не меньше разговоров было по поводу шиллинговских опытов электрического освещения. Он заставлял светиться кусок угля, пропуская через него электрический ток. «Свет этих горячих углей был так силен, что смотреть на него было трудно», — сообщала «Северная пчела» в статье «Об электрических опытах в России».

Разработав идею электромагнитного телеграфа, Шиллинг сумел преодолеть все технические трудности и осуществить ее на практике. 9 октября 1832 года, вскоре по возвращении из Монголии, Шиллинг у себя на квартире, в доме купца Антонова на Царицыном лугу, впервые демонстрировал публике сконструированный им телеграфный аппарат. Чтобы удобнее было проводить опыты, он снял у хозяина дома целый этаж. Для демонстрации передатчик был установлен в одном конце здания, где собирались приглашенные, в небольшом зале, а приемник — в другом конце, в рабочем кабинете П. Л. Шиллинга, так называемой «китайской комнате». Получилось расстояние, превышавшее 10 метров. Первая в мире телеграмма, состоявшая из десятка слов, на глазах у собравшихся была лично принята по электромагнитному телеграфу П. Л. Шиллингом моментально и верно. Интерес публики к изобретению Шиллинга оказался так велик, что демонстрировать работу телеграфа ему пришлось почти до конца года.

Весьма вероятно, что Пушкин, находившийся в это время в столице, побывал у старого знакомого и видел его изобретение, о котором тогда говорил весь город.

Пятнадцатого мая 1834 года известный петербургский ученый профессор физики Б. С. Якоби показывал в своей лаборатории модель изобретенного им электрического двигателя. Сообщение об этом изобретении появилось в десятом номере петербургского «Журнала мануфактур и торговли», в статье под заглавием «Новая машина для беспрерывного кругообращения». В статьях петербургских газет изобретение Якоби называли «электромагнитным perpetuum mobile».

Возможно, что Пушкину было известно и об этом замечательном научном достижении. На рукописи «Сцен из рыцарских времен» рядом с упоминанием perpetuum mobile есть рисунок, который, по мнению исследователей, напоминает первую модель электродвигателя Якоби.

«Квартира г. Якоби, на Васильевском острову, в доме Парланда № 30 на берегу Невы между 16 и 17 линиями, — писал современник, — это точно жилище волшебника. Везде стоят машины и аппараты самого простого устройства, и по прикосновению его волшебного жезла вдруг все машины двигаются, мечут искры, плавят металл! От прикосновения другим концом жезла… все мертвеет. Любопытно и поучительно!».

Васильевский остров был средоточием научной жизни столицы — здесь находились Академия наук, Российская академия, жили многие ученые…

Основанная по проекту Петра I, Академия наук в начале XIX века помещалась в трех зданиях на Стрелке Васильевского острова. На месте первого из них, стоящего ближе к оконечности стрелки, позднее построили портовый пакгауз. Вторым было здание петровской Кунсткамеры. Третьим — так называемое Главное здание Академии наук, построенное в конце XVIII века по проекту Кваренги. В академических зданиях размещались конференц-зал и канцелярия, библиотека, физический кабинет, химическая лаборатория, типография, обсерватория, механические мастерские, а также огромные естественнонаучные, этнографические и археологические коллекции Академии.

В Уставе, принятом в 1803 году, Академия именовалась «первым ученым обществом в империи». Ей вменялось в обязанность развивать науки, обогащать их новыми открытиями и по возможности применять эти открытия на практике. Академия должна была изучать естественные богатства России и «отыскивать способы к их умножению». Для изучения природных ресурсов страны, для «усовершенствования географического и физического познания империи» Академии предлагалось организовывать экспедиции.

Ежегодно Академия наук издавала том научных статей и том научно-популярного «Технологического журнала». Помимо того, привилегию Академии составляло издание «Санкт-Петербургских ведомостей», а также «политических, адресных и астрономических календарей на русском, немецком и французском языках».

Академия наук подразделялась на ряд кафедр. На кафедрах высшей математики, астрономии, химии, зоологии, технологии и механики состояли по два академика; на кафедрах физики, анатомии и физиологии, ботаники, минералогии, истории, политической экономии и статистики — по одному. Академики, занимавшие кафедры, именовались ординарными; их помощниками при кафедрах являлись адъюнкты. Те из них, кто оказывал особые успехи в науке, могли быть избраны экстраординарными академиками. Ординарные академики по Табели о рангах имели чин 6-го класса, экстраординарные — 7-го, адъюнкты — 8-го. Между тем чин 6-го класса — коллежский советник — соответствовал лишь полковничьему чину в военной службе. Самые выдающиеся ученые страны в глазах властей не были персонами генеральского ранга.

Академики и адъюнкты именовались действительными членами Академии наук и составляли академическое Собрание, или Конференцию. В середине 1830-х годов по Академии числилось 18 ординарных академиков, 5 экстраординарных и 3 адъюнкта, кроме того — 98 русских и иностранных почетных членов и 128 русских и иностранных членов-корреспондентов.

Среди почетных членов Академии наук были Н. М. Карамзин, А. Н. Оленин, директор Института восточных языков при Министерстве иностранных дел Ф. П. Аделунг. Из заграничных ученых — А. Гумбольдт, К. Гаусс, Л. Гей-Люссак, Д. Гершель, И.-В. Гете.

Бюджет Академии с начала XIX века и до 1830-х годов составлял 120 тысяч рублей в год. Помимо того, Академия располагала «экономическими суммами» — доходами от своих изданий, от сдачи внаем помещений и т. д. Но денег этих не хватало. Долгое время Академия не имела лабораторий для физических исследований. Хранившиеся в физическом кабинете приборы — микроскопы, электрические машины, гальванические батареи, лейденские банки, воздушные насосы — служили в основном для демонстранции опытов во время лекций.

Только в 1828 году для физической лаборатории было отведено достаточно просторное помещение и отпущено 30 тысяч рублей на покупку новых приборов. Отдельные комнаты предназначались теперь для опытов по механике, теплоте, оптике, электричеству и электромагнетизму, была и специальная «холодильная комната».

В башне здания Кунсткамеры помещалась академическая обсерватория. Здесь было немало совершенных по тому времени инструментов — в том числе стенной 8-футовый квадрант, большой пассажный инструмент с 5-футовым фокусным расстоянием. Но из-за тесноты приборы не удавалось разместить и использовать должным образом. Огромный телескоп Гершеля, принадлежавший Академии, не умещался в башне и долгое время лежал в разобранном виде. В 1834 году по проекту А. П. Брюллова, в 17 верстах от столицы на Пулковой горе, возвышавшейся на 200 футов над шоссе, была построена новая — «Главная обсерватория при С.-Петербургской Императорской Академии наук». Однако и до того, несмотря на неблагоприятные условия, петербургские астрономы проводили весьма важные наблюдения и измерения. Знаменитый ученый В. Я. Струве к 1827 году составил роспись 3112 двойных звезд, из которых 2392 до того времени не были известны науке. Он же провел наиболее полное измерение дуги земного меридиана, уточнившее прежние представления о форме планеты. Адъюнкт астрономии В. К. Вишневский провел десять лет в почти беспрерывных разъездах по стране, занимаясь астрономическим определением географических точек в разных частях России. Ему приходилось странствовать по бездорожью с весьма чувствительными инструментами. Хронометр, нуждавшийся в постоянной температуре, Вишневский в течение десяти лет носил на себе, почти не снимая, и даже спал сидя в специально приспособленном кресле. Если до того определены были координаты шестидесяти семи пунктов, то Вишневский своими трудами довел это число до двухсот пятидесяти.

Несмотря на отсутствие при Академии хорошо оборудованной химической лаборатории, петербургские ученые много сделали для развития и этой науки, работая в своих домашних лабораториях. Академик Я. Д. Захаров прославился изобретенными им приборами — газометром по системе Лавуазье, прибором для плавки тугоплавких тел «посредством особой смеси водотворного и кислотворного газов» и другими. Академики В. М. Севергин и А. И. Шерер стали творцами русской химической терминологии. Они много потрудились и для популяризации науки, для исследования природных богатств России и их промышленной разработки. Серьезное практическое значение имела деятельность бывшего фармацевта Главной санкт-петербургской аптеки, а затем экстраординарного академика К. С. Кирхгофа. В 1811 году он открыл превращение крахмала в сахар при кипячении крахмала с серной кислотой, а в 1814 году обнаружил возможность превращения крахмала в сахар под воздействием фермента диастаза. Академик Т. Е. Ловиц, работавший в придворной аптеке и в приспособленной под лабораторию домашней кухне, исследовал способы добывания кристаллов сахара из свекловицы, свойства многих минералов и руд Сибири, состав метеоритов, найденных возле Харькова и в Нормандии, обнаружил адсорбцию растворимых веществ углем.

В то же время в Академии работали известные русские математики, в числе которых прежде всего следует назвать С. Е. Гурьева, Н. И. Фусса, Э. Д. Коллинса, В. К. Висковатова, М. В. Остроградского и В. Я. Буняковского.

Ученые Академии успешно занимались статистикой и политической экономией, лингвистикой и нумизматикой, ботаникой, зоологией, анатомией.

Большой вклад в развитие ботаники был сделан академиком Т. А. Смеловским, составлявшим описание петербургской флоры.

Развитие русской филологии тесно связано с именем академика А. X. Востокова, опубликовавшего полную грамматику русского языка, возглавившего подготовку знаменитого «Описания русских и славянских рукописей Румянцевского музеума».

Значительным научным событием явилась подготовка издания «Географического атласа Российской империи» на русском и французском языках.

Члены и члены-корреспонденты Академии наук много ездили по стране, изучая ее географию, природные богатства, этнографию, историю. В начале века было организовано несколько экспедиций в Сибирь. Адъюнкт М. И. Адамс доставил в Петербург найденный им в устье Лены скелет и остатки шкуры мамонта, хорошо сохранившиеся в вечной мерзлоте. В 1809 году скелет этот был смонтирован и впервые демонстрировался в Зоологическом музее Академии наук. В 1829 году Академия начала исследование природы Кавказа. Ученые вели магнитные наблюдения, измеряли температуры источников, занимались барометрическим определением высот, собирали ботанические, зоологические и геологические коллекции. В 1836 году Академия снарядила экспедицию для определения разности высот уровней Черного и Каспийского морей.

Ученые Академии принимали участие в нескольких кругосветных путешествиях, снаряженных на средства правительства и Российско-Американской компании, а также в научной экспедиции вокруг света под командой лейтенанта О. Е. Коцебу, которую организовал на собственные деньги канцлер Н. П. Румянцев — известный деятель русского просвещения, щедрый меценат, истративший на осуществление всевозможных научных исследований около миллиона рублей.

Материалы, привезенные путешественниками, существенно пополнили академические собрания и музеи.

Замечательным богатством коллекций отличался Азиатский музей, открывшийся для публики в 1818 году. Музей располагал большим собранием книг и рукописей на маньчжурском, японском, монгольском и других восточных языках. Только в 1819 году у одного из французских консулов на Востоке было приобретено около пятисот арабских, персидских, турецких рукописей, собранных в Сирии, Персии и в Месопотамии. Посетителям Азиатского музея показывали три тысячи маленьких китайских книжечек, написанных золотом и серебром и хранящихся в специальных сумочках, произведения китайской живописи, монгольских идолов, предметы восточного быта. В музее хранилось более двадцати тысяч восточных монет. Их описание, изданное академиком X. Д. Френом в 1826 году, стало заметным событием восточной нумизматики и филологии.

Большой коллекцией предметов быта и костюмов народов разных стран располагал Этнографический музей. При нем находился «Кабинет искусственных вещей», где были собраны всевозможные автоматы и механические игрушки.

Египетский музей хранил древнеегипетские статуи, барельефы, мумии, свитки папируса и другие «египетские редкости».

Академическое Собрание сухих растений заключало в себе обширные гербарии среднерусской флоры, сибирской флоры (в том числе привезенные участниками Великой сибирской экспедиции середины XVIII века академиками Гмелином, Палласом, Крашенинниковым и Стеллером), гербарии кавказской флоры, большую коллекцию американских растений.

Зоологический музей, также пополнявшийся уже на протяжении столетия, в 1830-х годах занимал четырнадцать залов.

Среди экспонатов петровской Кунсткамеры показывали «чучелы» жившего при Петре I великана Буржуа и «урода», крестьянина Фомы, в петровское время служившего при Кунсткамере истопником.

Три комнаты занимал Кабинет Петра Великого, где находилось свыше полутора тысяч различных «исторически достопамятных предметов», имевших отношение к первому русскому императору. Здесь находилась знаменитая «восковая персона» — фигура с чертами Петра, одетая в его костюм, детская рубашка Петра, его токарные станки и множество вещей, икусно изготовленных им самим из дерева, меди и кости, а также железная полоса, выкованная царем на Олонецком заводе в 1724 году. Показывали здесь чучело Лизеты, любимой лошади Петра, конторку, служившую ему письменным столом, его башмаки и очки, баночку с восемью зубами, собственноручно выдранными им у больных, посмертную маску императора, ключи от завоеванных им крепостей и еще множество других реликвий.

Весьма обширной и ценной была библиотека Академии, которая в 1830-х годах насчитывала около двухсот тысяч книг и рукописей на многих языках.

Неподалеку от Академии наук — на 1-й линии Васильевского острова — помещалась Российская академия. Основана она была в 1783 году по примеру литературных академий других стран. Устав предписывал членам Российской академии заботиться об усовершенствовании и обогащении отечественного языка, об издании книг по языкознанию, словаря русского языка, грамматики русской и славянской, свода славянских наречий и т. д.

Первый Словарь русского языка Академия выпустила к 1794 году. Второе его издание, существенно усовершенствованное и дополненное, выходило с 1806 по 1822 год. Затем начато было третье издание.

Пушкин неоднократно упоминал Академический словарь в своих произведениях. В статье «Российская академия» он писал: «Ныне Академия приготовляет третье издание своего Словаря, коего распространение час от часу становится необходимее». И приводил слова Н. М. Карамзина: «Полный Словарь, изданный Академиею, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев»…

По спискам 1838 года в Российской академии числилось 28 действительных членов и 56 почетных. Членами академии были некоторые известные писатели того времени — между ними И. А. Крылов и В. А. Жуковский. В 1832 году в члены Академии был избран Пушкин.

Действительные члены Российской академии сходились на регулярные заседания, где главным образом читали и обсуждали корректуры очередного тома Словаря русского языка. По окончании каждого заседания присутствовавшим вручали памятные серебряные жетоны. Ежегодно в день открытия Академии — 21 октября — происходили торжественные собрания, в которых Российская академия вручала награды своим членам за наиболее выдающиеся сочинения.

Одно из собраний Пушкин описал в статье, напечатанной в «Современнике».

С 1815 года выходили «Известия Российской академии», где публиковались отчеты о ее деятельности и работы по языкознанию. Порою Академия ссужала литераторов деньгами на издание их сочинений. В конце 1820-х годов молодой лингвист В. И. Венелин был на средства Академии послан в Болгарию «для собрания сведений в этой славянской малоизвестной стране». Результатом поездки явилась его книга «Древние и нынешние болгары».

В начале 1840-х годов Российская академия вошла в состав реорганизованной Академии наук в качестве Отделения русского языка и словесности.

Профессора высших учебных заведений, академики нередко объявляли курсы публичных лекций по той или иной специальности. Лекции пользовались популярностью — тяга к знанию в различных слоях столичного общества росла. Профессор Бутырский систематически вел «публичное преподавание курса словесности вообще и российской в особенности», по подписке, два раза в неделю. Большей частью лекции читали по естественным наукам. Академик Гесс объявил в 1834 году «Публичный курс химии с важнейшим применением сей науки». Устроителем явилось Минералогическое общество, помещавшееся в доме купца Цветкова на Сенной площади, № 224. Тогда же профессор Нечаев бесплатно читал курс опытной физики и химии в доме Вольного экономического общества. Еще в 1820-е годы профессор Университета М. Ф. Соловьев читал публично лекции по физике, приноравливая изложение предмета «сколько возможно более к обыкновенным явлениям и к пользе общественной жизни». Чтения происходили в «богатом физическом кабинете императорского физика-механика Распини в Офицерской улице, в доме Струговщиковой». Сам Распини в течение многих лет во время Великого поста давал как у себя на квартире, так и в частных домах «представления увеселительной физики, опыты электрические, фантасмагорию, показание на деле разных свойств воздуха, газов и проч. (плата за вход 5 рублей)».

В столице существовало несколько научных обществ. Еще в 1765 году возникло Вольное экономическое общество, которое в XIX веке собиралось в собственном доме на углу Невского проспекта и Адмиралтейской площади. Главной целью Общества было улучшение быта сельского населения. Общество занималось распространением агрономических знаний, опытами по улучшению сортов хлебных злаков, внедрением новых сельскохозяйственных машин и приспособлений, имело свои издания — «Журнал общеполезных знаний» и «Северный муравей», устраивало публичные уроки физики и химии, награждало медалями за изобретения, полезные народу (так в 1830 году медаль получил изобретатель технологии окраски крыш дегтем вместо масла, в 1834 году — изобретатель особого устройства печей).

Поскольку деревня часто страдала от повальных болезней (эпидемий), важной заботой Общества было оспопрививание. С 1824 по 1838 год стараниями его членов оспа была привита 10 567 505 младенцам во всех губерниях России. В здании Общества находилась обширная библиотека, минеральный кабинет и коллекция моделей всевозможных машин.

В 1804 году в Петербурге было создано Физико-медицинское общество, в 1817-м — Минералогическое, позже — Общество для поощрения лесного хозяйства, издававшее «Лесной журнал».

Учреждением, известным в истории русской науки, стал Румянцевский музей. Свою богатую библиотеку и собрание монет, минералов, картин, вместе со своим особняком на Английской набережной, государственный канцлер Н. П. Румянцев завещал Петербургу. В 1831 году Румянцевский музей был принят в ведение Министерства народного просвещения. Библиотека Музея состояла из 31 000 томов, 807 рукописей и 638 ландкарт и чертежей. Особую ценность представляли рукописи XV–XVIII веков, относившиеся к истории России и Ливонии из хранилища герцогов Мекленбург-Шверинских. Минц-кабинет Музея насчитывал больше полутора тысяч монет и медалей, в Минералогическом кабинете было 13 000 образцов различных пород. Раз в неделю Музей был открыт для публики. В остальные дни, кроме праздников, посетители могли читать и делать выписки в библиотеке — летом с 10 часов утра до 8 часов вечера, зимою с 10 часов утра до заката. Свечей в Музее не зажигали, опасаясь пожара.

При несовершенстве тогдашнего преподавания наук серьезное чтение было для многих единственным средством знакомства с разными областями знаний. Пушкин писал об этом в послании Чаадаеву:

Существенную роль в научной и интеллектуальной жизни столицы играло такое просветительное учреждение, как Императорская Публичная библиотека.

Еще в 1796–1801 годах по проекту архитектора Е. Т. Соколова на углу Невского проспекта и Садовой улицы для петербургской Публичной библиотеки было возведено обширное здание. Но всерьез за организацию библиотеки взялись только с 1811 года, когда директором ее стал А. Н. Оленин. В январе 1814 года Публичная библиотека была торжественно открыта. С этого времени началось ее неуклонное пополнение. По представлению Оленина царь издал указ, согласно которому два «обязательных экземпляра» всякого выходившего в России печатного издания — книг, гравюр, литографированных рисунков — должны были безвозмездно поступать в Публичную библиотеку. Кроме того, Библиотека постоянно покупала книги. Нередко коллекционеры-библиофилы дарили ей свои собрания.

К 1838 году Библиотека насчитывала свыше 460 тысяч книг и более 17 тысяч рукописей. Здесь были русские и европейские первопечатные издания, сочинения по всем отраслям знаний, произведения словесности — по преимуществу на русском, французском и немецком языках, богатое собрание журналов и газет. Из редчайших рукописей называли средневековый «Роман о Трое», «Манускрипт, сочиненный, писанный и разрисованный королем Сицилии и Иерусалима Ренне д’Анжу», Коран, писанный куфическим шрифтом и, по преданию, принадлежавший Фатиме, дочери пророка Магомета, Евангелие XII века. Здесь хранились собственноручные письма испанского короля Филиппа II и королевы Изабеллы об открытии Америки, письма Екатерины Медичи и ее дочери Маргариты, письма Елизаветы Английской и Марии Стюарт. В Публичную библиотеку попала связка бумаг, отобранных французской полицией у Жан-Жака Руссо, и портфель с бумагами Вольтера, изъятыми у него перед заключением в Бастилию. В 1810-х годах в Библиотеку стали поступать первые рукописи русских писателей. Среди самых драгоценных реликвий показывали аспидную доску, на которой Державин написал последние стихи накануне своей смерти.

Осматривать Библиотеку разрешалось по вторникам с 11-ти до 2-х часов пополудни. В остальные дни допускались только читатели. Всякий петербуржец «свободного состояния» мог беспрепятственно получить билет для посещения Публичной библиотеки. Известно, что в 1838 году билеты получили 820 человек и в течение года читателям была выдана 7531 книга.

В штате Библиотеки состояло около тридцати чиновников. Среди них были известные русские писатели, служившие библиотекарями, — И. А. Крылов, Н. И. Гнедич, Н. М. Загоскин, А. А. Дельвиг.

Петербургские государственные архивы, содержащие ценнейшие документы по истории России, были в то время закрыты для ученых. Однако, когда Пушкин взялся писать историю Петра I, по особому разрешению царя, ему было дозволено работать в архиве Министерства иностранных дел. Архив этот размещался в здании Главного штаба, в специально для того устроенных «несгораемых» комнатах с чугунными полами, чугунными колоннами, чугунными стропилами и шкафами.

В своей «Истории Пугачева» и незавершенной «Истории Петра I» Пушкин выказал себя блестящим ученым-историком. Слава первого русского поэта, исторические труды и деятельность издателя «Современника», охотно печатавшего статьи по вопросам науки, доставили Пушкину широкие связи в ученом мире столицы. В числе его знакомых наряду с этнографом и изобретателем П. Л. Шиллингом были синолог Н. Я. Бичурин, историк и археолог П. И. Кеппен, географ и статистик К. И. Арсеньев и многие другие.

Как жили, так и развлекались петербуржцы по-разному.

На Масленой неделе и на Пасху у Большого театра, на Царицыном лугу, вдоль всей Адмиралтейской площади выстраивались дощатые балаганы — 8, 10, 12 — размалеванные, с разнообразными вывесками, на которых изображены были то альбинос с красными глазами и длинными белыми волосами, то ученый слон, то наездник на коне, то огромного роста девушка-прорицательница, то собачий балет, дрессированные канарейки, жонглеры, фокусники, канатоходцы и т. д., и т. п. На балкончиках балаганов гремела музыка — бубны, тарелки, рожки. Паяцы, фокусники, ярмарочные деды на все лады зазывали почтеннейшую публику, обещая ей чудеса. «Честные господа, пожалуйста! Здесь вы увидите вещи невиданные, услышите речи неслыханные, чудо чудное, диво дивное, заморские комедии! Скорее, скорее, почти все места заняты!..» Кругом толпился, глазел, переговаривался и пересмеивался жадный до развлечений питерский люд — работные мужики, дворовые, ремесленники, слуги, торговцы, приказчики, солдаты… Остроумие зазывалы нравится: каждое слово им по сердцу, каждое телодвижение по нраву — громкий хохот изъявляет всеобщее удовольствие.

Если лед был крепок, то в последние дни Масленицы балаганы устраивали и на Неве. Кроме того, посреди реки строили огромные ледяные катальные горы. «Толчок при спуске так силен, — рассказывал очевидец, — что санки продолжают двигаться в течение четверти часа по круглой ледяной арене, окруженной забором и скамьями для зрителей. Удалые весельчаки, зажмурив глаза и подобрав платье, летят стремглав по гладкому льду и сшибают с ног беспечных зевак и неосторожных гуляк, которые всегда толпятся у лестницы на горы, не имея возможности заплатить пошлину за санки».

На льду Невы устраивались и бега, собиравшие тысячные толпы зрителей.

На Пасху на площадях строили деревянные катальные горы и с них съезжали на маленьких тележках по желобам.

Тут же раскачивались бесчисленные веревочные и круглые качели, крутилось несколько каруселей.

Лоточники бойко торговали снедью и сластями, калачами и сайками, пряниками и орехами, а сбитенщики, стоя возле огромных медных самоваров, продавали сбитень — горячий напиток из патоки с пряностями.

В балаганах зрителей действительно ожидали чудеса.

Газеты рекламировали труппы «заморских фигляров», выступающих в балаганах. В апреле 1830 года «Северная пчела» сообщала, что «г-н Леман, с новым обществом акробатов, поместился на Святую неделю в самом большом балагане под № 8 и будет давать представления, состоящие из пляски на канате, эквилибрических шуток и пантомимы, с возможным разнообразием».

Эта же газета рекламировала и другие труппы.

О «балаганном артисте» Герольде сообщалось, что «он представляет публике полную клетку ученых канареек, род птичьей консерватории; пернатые его ученицы танцуют, маршируют, мечут артикул, стреляют, умирают, оживают и проч. и проч., точно люди, только безграмотные. В этом балагане достоин замечания паяццо, солдат, родом, кажется, малороссиянин, самая комическая физиономия, забавник, остряк, импровизатор».

«Колдун и волшебник Мекгольд обещал показывать новые затейливые фокусы на святой неделе, в балагане под № 1. Он верно исполнит свое обещание, и мы наперед поздравляем любителей фокусов (а их столько в Петербурге!) с приятною находкою. На Масленице Мекгольд выручил 15 тысяч рублей; на Святой — с новыми фокусами — он выручит вдвое. Какое выгодное искусство!»

Фокусами занимали публику в своих балаганах Мейер, Беккер, Нина Зубала.

Акробат и жонглер Веле «чего только не делал на лошадях и с лошадьми! Заставлял их обедать и ужинать, пить пиво, кланяться зрителям на коленях; сам привязывал себе бороду русского мужика, надевал удальскую казачью куртку, дрался в ней с турками; качался на веревочных качелях вниз головою и держа в зубах ребенка…»

Рабба демонстрировал «арлекинаду, как на итальянских площадях».

Представление «Рождение Арлекина» показывал Вейнарт.

Геркулес Мажито удивлял неимоверной силой.

Вот как описал А. В. Никитенко свое впечатление от посещения самого известного в Петербурге балагана Лемана. «Сегодня же был под качелями и, между прочим, в балагане Лемана. Шутовские выходы этого полу-артиста довольно забавны. Пляска на канате и ходьба на руках, кувырканье через голову, хотя и свидетельствуют о большой гибкости тела и гимнастическом искусстве, мне не полюбились… Довольно ловко проделан следующий фарс. Паяц ест яйцо. Вдруг схватывает его сильная боль в животе. Он корчится по-паяцовски, стонет и проч. Приходит доктор, делает ему во рту операцию и вытаскивает оттуда пребольшую утку, которая движется точно полуживая. К Леману нелегко пробраться. У дверей его храма удовольствий так тесно, как в церкви в большой праздник до проповеди!»

О посещении балагана Лемана и о его владельце оставил интересные воспоминания и художник П. П. Соколов: «Центром целой массы построек и балаганов был пантомимный театр Лемана… Этот развеселый театр был битком набит народом — хохот в нем стоял неумолкаемый. Игралась итальянская комедия, и Леман играл Пьерро так, как после него никто не играл. Этот Леман был преоригинальная личность и при этом природный комик… Надо быть человеком чрезвычайно тонкого ума, чтобы уметь так рельефно изобразить совершенного дурака и выставить так сильно весь комизм его непроходимой глупости. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что этот Леман человек, получивший очень большое образование и весьма начитанный».

Разумеется, люди «высшего света» не принимают участия в простонародных развлечениях, но ездили сюда в каретах смотреть, как развлекается народ. Цуг экипажей двигался медленно, длинной вереницей.

Нередко в толпе простолюдинов, среди армяков и поддевок мелькала форменная шинель чиновника или офицера, бекеша литератора. Любителем народных увеселений и балаганов был И. А. Крылов. Однажды (это было на Масленице) Иван Андреевич пришел к Олениным чем-то раздосадованный.

— Что ты такой пасмурный? — спросил хозяин дома.

— Ходил под балаганами гулять и ужасно прозяб, — пожаловался Крылов.

— Охота тебе туда таскаться, — сказал Оленин.

— Да нет, позвольте, — заговорил Крылов. — Я подошел к одному балагану, вышел «дед», снял в головы шляпу и, показывая ее публике, спрашивает: «В шляпе ничего нет, господа?» Ответили, что ничего. «Ну, так погодите», — сказал «дед», поставил шляпу на перила и скрылся. Это меня заинтересовало: я решился подождать, чем кончится дело. Ждал, ждал, а «деда» нет. Наконец через полчаса он вышел, приподнял с перил шляпу и, опять показывая ее публике, спросил: «Ничего нет в шляпе?» Отвечают «Ничего». Старик заглянул в шляпу и преспокойно говорил: «А ведь и в самом деле ничего!» Одурачил всех нас совершенно: каково, с добрых полчаса ждал я его выхода, какую-де штуку выкинет! А штука-то самая простая!

Из газетной хроники узнаем:

«С четвертка Вербной недели выставляются столы по Садовой улице противу овощной линии Гостиного двора и покрываются лесом разноцветных, разнородных искусственных и естественных верб. Продажа верб продолжается до вечера субботы, и во все эти дни бывает ежедневно гулянье под аркадами Гостиного двора… Простолюдины толпятся на улице, люди высшего сословия под аркадами, и множество экипажей с дамами и детьми медленно передвигаются и останавливаются для покупок… Продажу производят ярославские и кашинские крестьяне, занимающиеся разноскою цветов и плодов в столице, солдаты гвардейских полков».

В последние дни Страстной недели там же на столах шла торговля пасхальными яйцами.

На Масленицу, на Пасху, да и в другое время приезжали в Петербург бродячие зверинцы. Еще в ноябре 1819 года А. И. Тургенев писал П. А. Вяземскому: «Беснующегося Пушкина мельком вижу только в театре, куда он заглядывает в свободное от зверей время. Впрочем же жизнь его проходит у приема билетов, по которым пускают смотреть привезенных сюда зверей, между коими тигр есть самый смирный. Он влюбился в приемщицу билетов и сделался ее cavalier servant^[15]».

Зимой и весной 1825 года в манеже Демидова в Новом переулке показывали обученного слона и африканскую бесшерстную лошадь. «Слон удивительно искусен, — говорилось в газетном сообщении, — особенно в подбирании хоботом мелких монет и в откупоривании бутылок с простым вином, которого он выпивает неимоверное количество». В это же время в доме Струговщикова на Вознесенском проспекте можно было увидеть большое «собранье зверей»: льва, тигра, пантеру, леопарда, гиену, шакала, обезьян и даже крокодила и змей. За вход брали 1 рубль, с детей — половину.

В зверинце Лемана, который помещался в особом балагане, зрители в 1830-х годах могли увидеть заключенных в железные клетки африканского льва, бенгальскую тигрицу, барса, ягуара, слона, гиену, шакала, обезьян, гну, кенгуру, зебру, лося, дикобраза, удава, попугаев. «Был я также в зверинце Лемана, — рассказывает А. В. Никитенко. — Молодой слон очень мил. Он с точностью исполнял все предписания хозяина: щеткою чистил себе ноги, смахивал себе со спины пыль платком, звонил в колокольчик, плясал, т. е. передвигал в такт передние ноги и топтался на месте. Не без любопытства рассматривал я также обезьян».

В 1827 году в центре Петербурга открылся цирк в специально для него выстроенном деревянном здании на площади возле Симеоновского моста. Здесь давала представления конная труппа знаменитого акробата-наездника Турньера. Цирк был его собственностью. «В прошлое воскресенье 11 декабря, — сообщала газета, — г. Турньер давал первое свое представление в присутствии многочисленых зрителей. Искусство его труппы, новые богатые костюмы не столько привлекали на первый раз, как самый театр. Легкая и приятная архитектура, удобное размещение зрителей, красота всех принадлежностей театра и блеск освещения, отражающийся на яркой живописи плафона и на стенах лож, — все изумляло зрителей». До того «Олимпийский цирк» Турньера находился в доме Казулина на Большой Морской. В 1825 году газеты писали об акробатах Турньера: «Здешняя столица не видела еще столь искусных ездоков и волтижеров… Прелестные девицы и ловкие юноши, одетые амурами, зефирами и в различных характерных нарядах, делают на лошадях самые трудные балетные па, удивляют скачками и опытами, основанными на равновесии… Гимнастические упражнения усовершенствованы до невероятной степени». В цирке среди множества простолюдинов и разночинцев можно было встретить и людей из «лучшего общества». Простой народ теснился на верхней галерее, а господа занимали внизу кресла и ложи. Для них даже афишки печатались на французском языке и вход устроили особый, чтобы барин, Боже упаси, не столкнулся с собственным кучером или лакеем.

Сравнительно доступными развлечениями для петербургских обывателей были всякого рода панорамы. Одну из первых — панораму Парижа — выставила некая госпожа Латур. На углу Большой Морской и Кирпичного переулка она выстроила скромное деревянное здание, получившее название «ротонда», где и демонстрировала свою панораму. «В числе зрелищ 1820 года, — говорилось в журнале „Отечественные записки“, — первое место занимала прекрасная панорама Парижа, писанная с натуры Штейнигером, живописцем Венской академии». Художник изобразил Париж в то время, когда в нем пребывали победившие Наполеона союзные войска. На парижских улицах можно было увидеть конных казаков и других представителей русской армии. Благодаря своему выгодному положению в самом центре города «ротонда» Латур никогда не пустовала.

В 1822 году та же госпожа Латур устроила в одном из залов дома купца А. И. Косиковского, на углу Невского проспекта и Большой Морской улицы, оптическую панораму «Театр света». Здесь, по словам объявления в «Санкт-Петербургских ведомостях», зрители могли увидеть Европу, Азию, Африку и Америку со «множеством подробностей» — древностями, развалинами, жителями в национальных костюмах. «Оптическое очарование, стеклом производимое, столь совершенно, что каждый думает, будто он перенесен в те самые места, кои видит».

В 1820–1830-х годах в залах дома Косиковского постоянно сменяли одна другую различные панорамы, диорамы, косморамы, а осенью 1834 года демонстрировалась впервые «Диофонограмма, или Галерея прозрачных картин» — 30 видов Швейцарии и Франции работы живописца Кенига из Берна, в сопровождении тирольских мотивов и другой музыки.

В ноябре 1829 года некто Лекса, построив на Большой Морской особое здание, открыл в нем диораму. «Это большие картины, которые представляются зретелю в двух родах освещения, при солнечном свете и по захождении солнца, — объясняла „Северная пчела“. — Ложа, в которой помещаются зрители, вертится кругом, и вы переноситесь постепенно в разные страны мира. Ныне выставлены: 1. Вид гор Андских, в Южной Америке, высочайшей горы в мире — Шимборазо и одной огнедышащей горы. 2. Вид церкви Св. Петра в Риме. 3. Вид подземной залы, в которой заседает тайное судилище средних веков. Косморама находится в том же здании. У нас еще не было диорамы. Видеть ее надобно в ясный день, но вообще оптический обман лучше, когда в диораме представляется вечер».

Пушкин, который в ноябре 1829 года вернулся в Петербург из своего путешествия в Арзрум, очевидно, видел диораму. Позднее он упомянул о ней в стихотворном наброске:

Несколькими годами ранее Лекса показывал в доме княгини Лобановой-Ростовской космораму. В 1834 году он же, именуемый в газетном объявлении «известным живописцем», демонстрировал в Зимином переулке, позади Казанского собора, в особо устроенном помещении, «Панораму огнедышащей горы Этны».

Демонстрировавшие в 1820-х годах свою космораму братья Суры позже показывали в Париже виды Петербурга, Москвы и других русских городов.

Газеты рекламировали и развлечения иного рода. «Гг. Шандер и Зам из Голландии объявляют, что они показывают Богиню художеств и Минерву искусств». Эта «богиня» с завязанными глазами отвечает зрителям на всевозможные вопросы, как-то: сколько вам лет, женаты вы или холосты, имеете ли детей, который час на ваших часах, какого достоинства ассигнации в вашем бумажнике и т. п. Происходило это представление в доме Масса в Кирпичном переулке. «Изобретатель искусственных фигур, летающих по воздуху, г. Щегорин намерен пускать в Екатерингофе огромного, сделанного им дракона». «Хотите ли развлечь себя? — спрашивал издатель „Северной пчелы“ 1 октября 1834 года. — Ступайте к г. Бруннеру на Невский проспект в дом аптекаря Бертелкса, против Большой Конюшенной. Там вы увидите говорящую машину, изобретение г. Беккера, множество редких вещей из натуральной истории и ученого щегла. Все это займет Вас приятнейшим образом на добрый час». Приглашали в Екатерингофский вокзал по воскресеньям «слушать песни и смотреть пляски цыган», в манеж Инженерного замка смотреть на скорохода Герика, проходящего 10 верст за 41 минуту. С середины 1820-х годов вошли в моду скачки — устраивались состязания английских и донских скакунов от Московской заставы до Гатчины и обратно — 84 версты. Регулярно бывали скачки на Волковом поле; скакунов представляли Казачий и другие лейб-гвардии полки, богатые петербургские купцы; приз равнялся 1000 рублей, а пари случались и по 12 000.

О посетителях всевозможных развлечений журналист иронически писал: «Наша публика разделяется на особые круги… Один круг полагает, что ему стыдно мешаться с толпою, другому некогда, третьему кажется все нелюбопытно, четвертому не на что…» И при этом все же — «у нас панорамы, диорамы, косморамы и вообще все роды искусственных зрелищ, которые показываются за деньги, посещаются многими».

Простой петербургский люд гулял лишь по праздникам, а в будни без дела не слонялся по улицам. Господа, напротив, ежедневно после полудня прогуливались по бульварам — зимой на Невском проспекте, весною — возле Адмиралтейства, на стрелке Васильевского острова, а также по центральным набережным Невы и в Летнем саду.

До 1819 года высокий бульвар на насыпи посреди Невского тянулся от Мойки до Фонтанки. Характерна история появления этого бульвара. Зимою 1800 года Павлу I неожиданно пришла в голову мысль украсить главную улицу столицы липовой аллеей. Были согнаны тысячи рабочих, подрядчики обязались поставить в нужном количестве большие деревья. Руководить работами Павел поручил старшему сыну — будущему царю Александру I. Несмотря на сильные морозы, мешавшие работе, через месяц аллея на насыпи с дорожками, посыпанными песком, была уже готова.

На бульвар Невского проспекта ездил гулять и Онегин.

Позже, чтобы расширить проезжую часть улицы, насыпь срыли, а липы рассадили вдоль тротуаров. Тогда гуляющая публика прохаживалась по тротуарам. «Двойная аллея тщательно подстриженных лип, шедшая до самого Аничкова моста, — по словам В. Ленца, — имела красивый вид и осенью, когда спадала листва, представляла прогулку, располагавшую к мечтательности».

«Невский проспект, по красоте зданий, по богатству лавок и магазинов, по прекрасному широкому тротуару, а более потому, что левая его сторона подвержена благотворному влиянию солнца, по-видимому, навсегда остается любимым местом для прогулки пешком. Сюда стекаются люди обоего пола лучшего общества и среднего состояния, между 1 и 4 часами, в щегольских и модных нарядах для прогулки и свиданья с знакомыми» — так писал в январе 1825 года фельетонист «Северной пчелы» и добавлял: «Экипажи медленно двигаются за господами близ тротуара».

Современники вспоминали, что нередко встречали гуляющим по Невскому проспекту Сергея Львовича, отца поэта. Здесь застал его в 1830 году вернувшийся из Москвы Пушкин. Сергей Львович писал дочери: «Александр приехал в субботу. Он нашел меня сидящим на скамье на Невской перспективе близ Библиотеки. Он только что сошел с коляски и пешком направлялся к нам. И вот мы, обнявшись, жестикулируя, беседуя, рука об руку идем к нам».

Бульвар на Невском почти вплотную подходил к другому знаменитому петербургскому бульвару — Адмиралтейскому, который появился в те годы, когда по проекту А. Д. Захарова перестраивалось здание Адмиралтейства, были срыты старые, петровского времени валы и засыпаны рвы. Бульвар этот с трех сторон окаймлял огромное здание Адмиралтейства. Гуляющие могли любоваться красотами Невы, набережных и проспектов. Здесь всегда было людно. Отсюда по городу распространялись всевозможные толки и слухи. «И чем невероятнее и нелепее был слух, — говорит современник, — тем скорее ему верили. Спросишь бывало: „Где вы это слышали?“ — „На бульваре“, — торжественно отвечал вестовщик, и все сомнения исчезали». А слухи, распространявшиеся время от времени по Петербургу, бывали самого удивительного свойства. Так, в декабре 1833 года Пушкин записал в своем дневнике: «В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Кн. В. Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков». А. Я. Булгаков писал, что когда эти слухи дошли до Москвы, они вызвали страшную тревогу среди светских дам, которые, «видя тут как будто светопреставление, крестятся и крепко надеются на московских угодников»…

В течение всего мая излюбленным местом прогулок светского общества служил Летний сад. «Летний сад полон. Все гуляют», — писал Пушкин в мае 1834 года жене, уехавшей на лето с детьми в имение Гончаровых Полотняный Завод.

Каждый год в середине мая, в Духов день, Летний сад становился местом большого городского праздника: «Люди всякого состояния и обоего пола собираются в этот день провести несколько часов вместе; музыка играет в куртинах».

Летний сад уже не был столь обширен и столь богато украшен, как при Петре I, но все же оставался самым большим и красивым садом столицы. Густая зелень его лип, дубов, кленов отражалась в серо-голубой воде рек и каналов, окружавших его со всех сторон. Достопримечательностями сада были белые мраморные статуи, вывезенные в XVIII веке из Италии. В «Кофейном домике», построенном К. Росси на месте петровского грота, содержатель предлагал публике кофе, чай, сласти и прохладительные напитки.

«Но самым замечательным украшением сада была его изгородь, выходящая на Неву, — писал художник П. Соколов. — Высокая железная решетка на гранитном цоколе с большими гранитными же столбами, наверху которых поставлены вместо капителей вазы… Тогда эта решетка почти вся была покрыта настоящим золотом, как золотили во времена Екатерины II. Эта золоченая изгородь так ослепительно горела на солнце и так прославилась своим великолепием, что многие иностранцы приезжали специально любоваться на нее, а один чудак-англичанин, конечно очень богатый лорд, выехал из Лондона на собственной яхте, прибыл на Неву и, остановившись против Летнего сада, налюбовавшись великолепной решеткой, не сходя на берег, повернул назад и уехал обратно в Англию, сказав только: „It is very good!“»

Летом, когда избранная публика покидала столицу, Летний сад, особенно в дневные часы, становился тихим и пустынным.

Вот в это время, летом 1834 года, постоянным его посетителем стал Пушкин, живший поблизости, на Пантелеймоновской улице в доме Оливье. «Летний сад мой огород, — писал поэт жене 11 июня. — Я, вставши со сна, иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу. Я в нем дома».

Первого мая петербургская публика устремлялась в Екатерингоф. Так с петровских времен называлась местность за Калинкиным мостом по Петергофской дороге, где находился деревянный дворец, окруженный обширным парком. Парк был заложен в 1711 году в честь морской победы, одержанной в Кронштадтском заливе над шведами в мае 1703 года. Это место Петр подарил своей жене Екатерине I и назвал его Екатерингофом.

Долгое время Екатерингоф был заброшен. В 1804 году Александр I приказал передать его в ведение городских властей, а в начале 1820-х годов по распоряжению генерал-губернатора Милорадовича парк украсили беседками, башнями, мостиками. Заведен был ресторан, стали устраивать гуляния с музыкой, иллюминациями, разными забавами для развлечения публики.

Первого мая ежегодно в Екатерингофе бывало праздничное гулянье. Петербургские аристократы и богатые купцы совершали прогулки в каретах, колясках, ландо по дороге к Екатерингофу и взморью. Простой народ развлекался в окрестных рощах (по определению газетного фельетониста — «скромно и прилично»).

Если возле балаганов «избранная публика» выступала в качестве зрителей, то здесь она была действующим лицом, а мужики и простолюдины, толпами стоявшие на обочине дороги, наблюдали за процессией.

«Не взирая на холодную погоду, причиненную суровым северным ветром, вчерашнее гулянье было многолюднее и блистательнее, нежели в прежние годы. Разные экипажи тянулись в два непрерывных ряда от Аларчина моста через Екатерингоф на большое пространство Петергофской дороги. Порядок без малейшего стеснения веселящегося народа был примерный и удивительный. В седьмом часу Высочайший Двор удостоил прекрасное сие гульбище своим присутствием… Внутреннее устройство воксальной залы возбуждало изумление даже в разборчивых британцах. Новых великолепных экипажей было множество; особенно обратили на себя внимание три экипажа с ливреями желтою, красною и белою, фаэтон нового фасона, именуемый тильбюри, и одна четверка прекрасных серых коней». Это газетный отчет.

Совсем иначе рассказывал о Екатерингофском гулянье молодой Гоголь в письме к матери: «Все удовольствие состоит в том, что прогуливающиеся садятся в кареты, которых ряд тянется более нежели на 10 верст и при том так тесно, что лошадиная морда задней кареты дружески целуется с богато убранными и длинными гайдуками. Эти кареты беспрестанно строятся полицейскими чиновниками и иногда приостанавливаются по целым часам для соблюдения порядка, и все это для того, чтобы объехать кругом Екатерингоф и возвратиться чинным порядком назад, не вставая из карет. И я было направил смиренные стопы свои, но, обхваченный облаком пыли и едва дыша от тесноты, возвратился вспять». Думается, в тот день Гоголь воображал себя персонажем саркастической «Панорамы Екатерингофского гуляния» Гампельна.

Третьего мая 1834 года Пушкин записал в дневнике, что первомайское гулянье в Екатерингофе не удалось из-за дурной погоды, что экипажей было очень мало и притом случилось несчастье: в парке упала какая-то деревянная башня, «памятник затей Милорадовича», и ушибла нескольких гуляющих. «Вот надпись к воротам Екатерингофа, — прибавляет Пушкин, —

Петербургские пригородные гулянья, несмотря на многолюдие и торжественность, обычно не отличались веселостью. Рассказывая о знаменитом своей пышностью и фантастической иллюминацией традиционном Петергофском празднике 1 июля, А. В. Никитенко писал в 1830 году: «Пестрая толпа чинно, почти угрюмо бродила по дорожкам: нигде веселья, а везде только одно любопытство. Гуляющие казались не живыми лицами, а тенями, мелькающими в волшебном фонаре. Несколько больше движения замечалось у палаток, над входами в кои виднелись надписи: „Лондон“, „Париж“, „Лиссабон“ и проч. Но и тут известные особы в голубых мундирах спешили приводить в надлежащие формы каждое свободное движение».

Голубые мундиры носили тогда жандармы, и из-за такой яркой расцветки фигуры их многозначительно выделялись даже и в пестроте праздничной толпы.

Летом в Петербурге, особенно в жаркие дни, бывало душно и пыльно. «Не поверишь, милая, что делается в городе при малейшем ветре! — писала булгаринская „провинциалка“ в своих „Письмах из столицы“. — Облака пыли засыпают с ног до головы, и если даже согласиться разъезжать в карете, с поднятыми стеклами, в удушливый зной, то и так не защитить себя от мелкой пыли. Это превращение петербургских улиц в африканскую степь происходит от того, что при мощении их камни покрывают слоем мелкого песку…»

С середины мая люди, не служащие и имеющие поместья, отправлялись в свои деревни. Все, кто мог, переезжали на дачи в окрестности города.

«Мода, или Петербургский обычай, — писал в марте 1834 года фельетонист „Северной пчелы“, — повелевает каждому, кто только находится вне нищеты, жить летом на даче, чтобы по утрам и вечерам наслаждаться сыростью и болотными испарениями; днем вместо того, чтоб прохлаждаться в тени, глотать пыль на мостовой, обегая магазины или рыская по делам, а ночь проводить с летучими, ползающими и скачущими насекомыми, постоянными жителями дач 14-го класса и болотистых рощей».

По улицам Петербурга громыхали телеги со скарбом и мебелью. По рекам и каналам на баржах и лодках везли все необходимое для летней жизни: дачи часто сдавали без мебели.

Те, кто победнее, снимали дачи на зеленых улицах Петербургской и Выборгской стороны, по Петергофской дороге; более состоятельные — на Черной речке, притоке Большой Невки, на Островах.

Здесь, по берегам Невы, Большой, Средней и Малой Невок стояли дачные дома. Были среди них роскошные летние резиденции столичной знати, были дачи попроще. Владельцы их — купцы, мещане, богатые ремесленники, а то и дворяне — строили эти домики не только для себя, но и для того, чтобы сдавать внаем тем жителям города, которые своих дач не имели, но желали, «чтобы, по крайней мере, жена и дети могли подышать свободным воздухом и найти отдохновение в удовольствии и прекрасной природе».

Пользовались популярностью Кушелевка (или «Безбородкин сад») — на Большой Охте, против Смольного, принадлежавшая некогда екатерининскому вельможе, князю Безбородко, затем адмиралу Кушелеву, женатому на княжне Л. И. Безбородко (по воспоминаниям старой смолянки, «это была дачная местность лучшего Петербургского общества, в саду устраивались гулянья»), и, конечно, Павловск, где не раз живали родители Пушкина.

На Черной речке дачи, сдаваемые внаем, появились с начала 1820-х годов. Сперва здесь жили люди среднего достатка, затем потянулась и аристократия. Черная речка стала модным дачным местом. Жили здесь добрые знакомые Пушкина Е. М. Хитрово, ее дочь Д. Ф. Фикельмон, художник граф Ф. П. Толстой, А. И. Тургенев…

Один из больших участков на Черной речке принадлежал в то время Ф. И. Миллеру, метрдотелю Александра I, затем — Николая. На царской службе, не совсем праведно, он разбогател и, выйдя в отставку, приумножал капитал тем, что построил на Черной речке дачи и сдавал их внаем, беря хорошие деньги.

На одной из дач Миллера, на углу Языкова переулка, в мае 1833 года и поселился Пушкин с женой и маленькой дочерью Марией. Здесь у Пушкиных родился второй ребенок — сын Александр.

В конце июня 1833 года мать Пушкина Надежда Осиповна писала в Варшаву дочери Ольге Сергеевне: «Александр и Натали на Черной речке. Они взяли дачу Миллера, что в прошлом году занимали Маркеловы. Она очень красива, сад большой и дом очень большой: 15 комнат с верхом».

По соседству, в Новой деревне, проводили летние месяцы Е. М. Хитрово, Виельгорские, И. А. Крылов, и поэт постоянно с ними виделся.

Пушкин в это время работал над «Историей Пугачева» и, несмотря на дальность расстояния, каждый день ходил пешком в город — работать в архивах.

«Для пользованья публики» Комитет заведения искусственных минеральных вод в С.-Петербурге выстроил на берегу Невки великолепную галерею и предлагал «воды целительные и прохладительные по известной и испытанной методе дрезденского доктора г. Штуве».

Летом 1835 года поэт с семьей снова жил на Черной речке. На этот раз он снимал на участке Миллера другую дачу. У Пушкиных было уже трое детей. Сын Григорий родился в мае 1835 года. С Черной речки Пушкин писал своей теще Н. И. Гончаровой: «Искренне благодарю Вас за подарок, который изволили Вы пожаловать моему новорожденному и который пришел очень кстати… Мы живем теперь на даче, на Черной речке… Жена, дети и свояченицы — все слава Богу у меня здоровы — и целуют Ваши ручки. Маша просится на бал и говорит, что она танцовать уже выучилась у собачек. Видите, как у нас скоро спеют, того и гляди будет невеста». Маше в это время было три года. Свояченицы — сестры Наталии Николаевны — Александра и Екатерина жили вместе с Пушкиными с осени 1834 года.

Лето 1836 года, последнее лето своей жизни, Пушкин провел на Каменном острове.

Острова издавна привлекали жителей Петербурга. Каменный остров, Елагин, Крестовский…

Пушкин вспомнил о них в своем описании Петербурга:

По воле владельцев Островов — членов царской фамилии и именитых вельмож — лучшие архитекторы возвели здесь дворцы, разбили сады и парки с прудами, цветниками, беседками, гротами, оранжереями, перекинули через реки легкие мосты. Сочетание воды и пышной зелени с великолепной парковой архитектурой сделало Острова особенно живописными. «Острова составляют одну из красот Петербурга, — рассказывал в письме французский посол при дворе Николая I де Варант. — Вообразите себе по ту сторону реки, за мостом целый лабиринт, около двух квадратных верст дерна, лесов, садов, перерезанных тысячами потоков, то маленькими ручейками, то речками или озерами; все это граничит с большими сосновыми лесами, прилегающими к морю».

Самый красивый из островов Невской дельты — Каменный остров, или Каменный нос, с 1704 года принадлежал канцлеру графу Г. Н. Головкину, затем, с 1746 года канцлеру графу А. П. Бестужеву-Рюмину, а в 1760-х годах Екатерина II купила его, чтобы устроить загородную резиденцию наследника престола — будущего императора Павла I. Тогда под надзором архитектора Ю. М. Фельтена здесь был возведен двухэтажный каменный дворец, украшенный шестиколонным портиком, разбит сад, а в близлежащем лесу устроен «воксал» — павильон, где для развлечения гуляющих играл оркестр. Пустопорожние места на острове Павел роздал для застройки своим приближенным. С воцарением Александра I дворец перешел к нему. В начале XIX века против дворца на набережной оставили в кадках апельсиновые деревья со зреющими плодами. Их охранял часовой. В первые либеральные годы царствования Александра здесь собирались его «молодые друзья» — граф В. П. Кочубей, Н. Н. Новосильцев, граф П. А. Строганов, князь А. Чарторижский, излагал свои конституционные идеи М. М. Сперанский. А осенью 1812 года Александр уединился в этом дворце и со страхом ожидал дальнейших событий. Появились опасения, что Наполеон направит свои войска на Петербург. В столице принимали меры предосторожности: дела всех присутственных мест, коллекции Эрмитажа, все «ученые кабинеты» были вывезены водою на Север. Книги Публичной библиотеки отправили на Ладогу. Особая баржа стояла у причала против Сенатской площади, и были отпущены деньги, чтобы снять со скалы и увезти в безопасное место и Медного всадника. И тут по городу пошли слухи, будто некоему майору Батурину несколько ночей подряд снился один и тот же сон. Снилось ему, что стоит он на Сенатской площади возле памятника Петру. И вдруг съезжает со своей скалы бронзовый Петр и скачет через Исаакиевский мост на Васильевский остров, оттуда на Петербургскую сторону, а затем на Каменный остров и въезжает во двор Каменноостровского дворца. Гулко гремят медные копыта на пустынном дворе. Заслышав шум, выходит из дворца император Александр.

— Молодой человек, — громовым голосом вопрошает Петр, — до чего ты довел мою Россию?

И объявляет грозно:

— Пока я стою на своей скале — Петербург неприступен!

Говорили, что будто бы майор сообщил о своем «видении» кому-то из министров, тот — царю, и Александр, устыдившись, велел не трогать Медного всадника.

Пушкин слышал эту историю от М. Ю. Виельгорского и, работая над «Медным всадником», быть может, вспоминал бронзового Петра, скачущего на Каменный остров.

После смерти Александра Каменноостровский дворец стал собственностью младшего брата царя — великого князя Михаила Павловича.

В 1820-е и 1830-е годы на Каменном острове кроме дач столичной знати появились по берегу Невы деревянные дома состоятельных жителей столицы. Владельцы придавали им самый замысловатый вид: то белого голландского домика с зелеными ставнями, то готической башни, то нарядной русской избы, а то и китайской пагоды.

Для развлечения публики на Каменном острове был построен деревянный театр.

«Гости съезжались на дачу. Зала наполнялась дамами и мужчинами, приехавшими в одно время из театра, где давали новую итальянскую оперу. Мало-помалу порядок установился. Дамы заняли свои места по диванам. Около них составился кружок мужчин. Висты учредились. Оставалось на ногах несколько молодых людей; и смотр парижских литографий заменил общий разговор. На балконе сидело двое мужчин. Один из них, путешествующий испанец, казалось, живо наслаждался прелестию северной ночи. С восхищением глядел он на ясное, бледное небо, на величавую Неву, озаренную светом неизъяснимым, и на окрестные дачи, рисующиеся в прозрачном сумраке. „Как хороша ваша северная ночь, — сказал он наконец, — и как не жалеть об ее прелести даже под небом моего отечества?“» Так начинается отрывок, написанный Пушкиным в конце 1820-х — начале 1830-х годов.

Пушкин жил на Каменном острове на даче, принадлежавшей богатому чиновнику, члену Совета при главноуправляющем почтовым департаментом Ф. О. Доливо-Добровольскому. На огромном участке Добровольского, расположенном по набережной Большой Невки, недалеко от Каменноостровского театра, стояло несколько сдаваемых внаем дач. Одну из них весною 1836 года занял Пушкин. «Искусственная природа бывает иногда так же хороша, как и настоящая. Каменный остров, где Пушкин нанимает дачу, показался ему прелестен, — рассказывала Н. А. Дурова, знаменитая „девица-кавалерист“, побывавшая у Пушкина. — С нами вместе обедал один из искренних друзей Александра Сергеевича, господин Плетнев да три дамы, родственницы жены его; сама она больна после родов и потому не выходила». В конце мая у Пушкиных родился четвертый ребенок, дочь Наталья. Только что возвратившийся из Москвы поэт писал своему другу П. В. Нащокину: «Я приехал к себе на дачу 23-го в полночь, и на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда. Она спала. На другой день я ее поздравил и отдал вместо червонца твое ожерелье, от которого она в восхищении. Дай Бог не сглазить, все идет хорошо».

А дальше в том же письме: «Деньги, деньги! Нужно их до зареза».

Петербургская жизнь тяготила Пушкина. Враждебность цензуры и подозрительность правительства. Отсутствие душевного покоя, необходимого для творчества. И вечное безденежье. Он рвался в деревню, но царь не пускал.

И здесь, на Каменном острове, все то же, что и в городе, — суета, светские знакомые, светские разговоры и сплетни. Наталия Николаевна любила блистать в обществе и была охотницей до пикников, прогулок и других развлечений. В воспоминаниях В. Ф. Ленца есть такой эпизод: «Графы Виельгорские наняли на Островах Кочубееву дачу… Балкон дачи выходил на усаженное березами шоссе, которое вело от Каменноостровского моста вдоль реки к Елагину… После обеда доложили, что две дамы, приехавшие верхами, желают поговорить с графами. „Знаю, — весело сказал Виельгорский, — они мне обещали заехать“, и взял меня с собою на балкон. На высоком коне, который не мог стоять на месте и нетерпеливо рыл копытом землю, грациозно покачивалась несравненная красавица, жена Пушкина; с нею были ее сестра и Дантес. Граф стал усердно приглашать их войти. „Некогда!“ — был ответ. Прекрасная женщина хлыстнула по лошади, и маленькая кавалькада галопом скрылась за березами аллеи. Это было словно какое-то идеальное видение! Тою же аллеей, зимою 1837 года, Пушкину суждено было отправляться на дуэль с Дантесом».

Этим летом Пушкин почти не бывал в городе. Изредка навещали его друзья — Плетнев, Жуковский, Вяземский, Брюллов. В июне по его приглашению побывали Н. А. Дурова и французский историк и литератор Ф. А. Леве-Веймар, сохранивший самые теплые воспоминания о поэте (для него Пушкин пересказал по-французски одиннадцать русских песен). Большую часть времени Пушкин проводил уединившись в кабинете. Он много работал — писал «Капитанскую дочку», стихи, статьи для «Современника». Журнал был в это время главной его заботой и надеждой. Надеждой обрести более прочное и независимое положение, вырваться из унизительной материальной нужды. Как никогда еще жаждал Пушкин теперь истинной свободы, личной и творческой:

Это окончание стихотворения «Из Пиндемонти», написанного 5 июля 1836 года.

Но с каждым днем становилось все более очевидным, что и надеждам на «Современник», как и другим, не суждено сбыться. Лучший журнал эпохи не находил своего читателя и вместо материальных выгод приносил одни убытки. Обстоятельства делали жизнь Пушкина невыносимой.

В поисках уединения поэт бродил по аллеям Каменного острова и других островов, выбирая места потише и поглуше, где не было разодетой светской публики, бесчисленных карет, кавалькад, шума, французской речи. Здесь рождались элегия «Когда за городом задумчив я брожу» (датировано 14 августа) и поэтическое завещание — «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». На рукописи «Памятника» помета: «1836 авг. 21 Кам. остр.».

В очерке «Загородная поездка» А. С. Грибоедов, рассказывая о том, как слушал русские песни в окрестностях Петербурга, писал: «Прислонясь к дереву, я с голосистых певцов невольно свел глаза на самих слушателей-наблюдателей, тот поврежденный класс полу-европейцев, к которому и я принадлежу. Им казалось дико все, что слышали… Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими!.. Народ единокровный, наш народ разрознен с нами, и навеки!»

В самом деле, ни в одной другой европейской стране не существовало такой глухой стены взаимного непонимания между высшим сословием и народом, какое возникло в России после петровских реформ. Просвещенные господа смотрели на мужиков как на говорящих животных — человеческих, общественных прав за ними не признавали.

Мужикам полагалось веселиться дома, или на улице, или в кабаке. Не было никаких общественных зданий, где простолюдины могли бы собираться, беседовать или танцевать под музыку. Для других сословий существовали клубы.

Старейший из петербургских клубов — Английский — основали в 1700 году. «Английским» назывался он потому, что основателем его был живший в Петербурге банкир-англичанин Гарднер, а первыми членами — англичане-коммерсанты. Со временем клуб превратился в собрание лиц избранных и стал играть известную роль в общественной жизни города. В 1820-е годы он помещался на набережной Мойки, в длинном одноэтажном доме купца Таля, а с 1830 года — также на мойке, в доме Демидовых. Попасть в члены этого клуба было очень непросто даже для людей высокопоставленных и чиновных. Принимали с большим разбором. По словам современника, «были лица высокопоставленные, но никогда не рискнувшие подвергнуться испытанию баллотировки в члены, неприятие в которые производило большое впечатление в городе». Булгарина, попытавшегося в 1827 году вступить в Английский клуб, провалили. 2 апреля 1834 года Пушкин записал в своем дневнике: «Третьего дня в Английском клубе избирали новых членов… Закон говорит именно, что раз забаллотированный человек не имеет уже никогда права быть избираемым. Но были исключения: гр. Чернышев (воен. министр) и Гладков (обер-полицмейстер). Их избрали по желанию правительства, хотя по первому разу они и были отвергнуты».

Пушкин стал членом петербургского Английского клуба в 1832 году и состоял в нем до самой смерти. Он иногда здесь ужинал, проводил вечера, играл на биллиарде и в карты. «Для развлечения вздумал было я в клобе играть, но принужден был остановиться. Игра волнует меня — а желчь не унимается», — писал Пушкин жене.

Среди членов клуба были игравшие весьма крупно. Так, видный столичный чиновник Павел Ефимович Никитин, как говорили, карточной игрой нажил миллионное состояние. А известный в Петербурге вольтерьянец и чудак, небогатый пензенский помещик Савва Михайлович Мартынов выиграл у князя И. А. Голицына имение Тосно.

Мартынов издавна дружил с другим страстным игроком — Иваном Андреевичем Крыловым.

Крылов был членом и усердным посетителем Английского клуба. Там у него имелось свое постоянное место: он сидел в кресле у стены. Позднее на стене долгие годы оставалось незакрашенным пятно — след того, что здесь покоилась голова Крылова.

В «Новейшем путеводителе по Санкт-Петербургу» Шредера на 1820 год кроме Английского указаны: Большой мещанский клуб против бульвара, то есть на Адмиралтейской площади, Малый мещанский клуб, обычно называемый Американским, — на Исаакиевской площади в доме Таирова, Большой танцевальный клуб, или Танцевальное собрание, на Невском проспекте у Полицейского моста, Малый танцевальный клуб на Невском проспекте у Казанского моста в доме Кусовникова (позднее Энгельгардта), Купеческий, или Коммерческий, клуб на Английской набережной в собственном доме.

В 1810-х и в начале 1820-х годов Малый танцевальный клуб, который снимал залы в «Кусовниковом доме», устраивал здесь балы. На этих балах, по словам одного из столичных журналистов, «прелестные немочки, дочери петербургских зажиточных ремесленников, веселились истинным веселием… вальсировали до первого обморока со щеголеватыми сидельцами и полуважными подмастерьями».

Дворянство плясало на балах в доме Косиковского у Полицейского моста, в залах Большого танцевального клуба или Танцевального собрания, переименованного позже в Благородное собрание.

Немалой популярностью в свете пользовались танцевальные вечера Сергея Васильевича Салтыкова. Оригинал и острослов, владелец обширного имения в Нижегородской губернии, дававшего ему 100 тысяч годового дохода, он жил со своей большой семьей — двумя сыновьями и пятью дочерьми — широкой жизнью богатого независимого барина. Двухэтажный дом его в Малой Морской, по словам В. Ф. Ленца, «был вполне барское жилище… Даже самый вход в него, прямо с тротуара в нижний этаж, дышал уютностью благодаря камину, пылавшему между колонн длинной прихожей». В воспоминаниях Ленца содержится весьма колоритная характеристика Салтыкова и его «вторников». «Всю зиму напролет у него собиралось по вторникам высшее общество на танцевальные вечера, причем имелся маленький бальный оркестр… Свои вторники он называл „Les Mardis europens“. Он был страшный болтун, но образован и полон познаний… Он прекрасно рассказывал истории, в которые сам не верил и сочинял для собственного своего обихода Русскую историю, ссылаясь на которую, рассуждал об исторических фактах так, что слушатель недоумевал, ужели это он находится в знатном доме, в собеседничестве с умным человеком, а не с сумасшедшим… Показаться на улице раньше 3 часов пополудни Салтыков считал ниже своего достоинства. Ровно в 4 часа он ежедневно являлся в книжный магазин Белизара, что у Полицейского моста, и, не снимая шляпы, осматривал все книги, хотя они за один день и не могли перемениться; в течение двух часов, стоя, перелистывал он их, никому не кланялся, — лишь слегка кивнет головой на поклон знакомого или протянет один палец, если знакомый принадлежит к высшему обществу. Затем он отбирал себе целую груду книг и тут же платил за них наличными. Ровно в 6 часов он возвращался пешком домой, пробегал мелкими, звонкими шагами по первой комнате, в которой был уже накрыт стол, и входил, еще со шляпой на голове, в каминную, смежную с библиотекой. Во второй комнате, очень уютной, с постоянно горевшим мраморным прекрасным камином, проводили дообеденное время его жена, дочери, сыновья и гости. Немногие приходили без приглашения, боясь злого хозяйского языка и его исторических откровений, а приглашать Салтыков не имел обыкновения. У первого окна, в каминной, стоял, собственно для него одного, столик с микроскопическими сандвичами и целой батареей водок на тяжелом серебряном подносе. Он выпивал один стаканчик водки, клал себе в рот крошечный кусочек хлеба и, все еще со шляпой на голове, ни с кем не здороваясь, как будто был один-одинешенек в комнате, проходил, сильно стуча испанской тростью, через библиотеку в свой кабинет. Он называл его своим „инкогнито“. Из кабинета он выходил совсем другим человеком, приветствовал весь собравшийся кружок, подавал гостю палец, знатным гостям отвешивал сухой поклон и говорил: „пойдемте к столу“. В это мгновение сыновья за его спиной нападали на водку. К изысканному богатому столу Салтыкова можно было весь год иметь свободный доступ; но должно было являться во фраке, хотя сам хозяин был всегда в сюртуке. За столом прислуживало множество лакеев в ливрее… Салтыков за столом любил рассказывать что-нибудь из истории, и рассказ его обыкновенно не имел конца… В 1834 году он еще продолжал разыгрывать роль „крайне-недовольного“, которая тогда уже была на редкость».

Пушкин бывал на «вторниках» Салтыкова, о чем есть несколько записей в его дневнике.

Когда В. В. Энгельгардт перестроил дом Кусовникова, самые пышные балы и маскарады стали устраивать здесь. Для них отведена была раззолоченная, расписанная главная зала со специальной ложей для царской фамилии. Эта раззолоченная маскарадная зала, где, кстати сказать, происходит действие лермонтовского «Маскарада», стала своеобразным символом эпохи 1830-х годов. В то время как всякие серьезные проявления общественной жизни беспощадно подавлялись, царь и правительство старались сделать основным содержанием жизни столичного дворянства бесконечные праздники, увеселения, развлечения. «Северная пчела» уверяла: «С некоторого времени общественная жизнь в здешней столице приняла другое направление: во всех сословиях видно более живости, более стремления к наслаждениям, что почитается всегда признаком несомненного благосостояния и спокойствия духа… Никогда не было здесь столько частных балов, как нынешнею зимою, и даже сделан опыт к заведению общественных собраний (в прелестных залах дома г-жи Энгельгардт)».

Энгельгардту была высочайше дарована привилегия давать в Петербурге маскарады с платой за вход. Но в 1835 году она была прекращена по настоянию дирекции театров, доходы которой от маскарадов значительно уменьшились за счет весьма солидных доходов, получаемых Энгельгардтом. Дело в том, что общественные маскарады устраивались и в Большом театре. Для этого в зрительном зале поверх кресел, вровень со сценой, за какой-нибудь час настилали пол, и на этой огромной площадке и в фойе помещалось до 12 тысяч человек.

Если балы и маскарады в доме Энгельгардта и театральные маскарады могли посещать не только лица избранного столичного общества, но любой «благовоспитанный» петербуржец, у которого было в кармане 10 рублей, чтобы заплатить за вход, то балы во дворцах знати либо иностранных послов собирали только людей высшего света.

Балы в петербургском свете давались круглый год, кроме Великого поста. Но главным бальным сезоном являлась зима. Помимо концертов и театра, балы и маскарады были излюбленным развлечением привилегированной петербургской публики.

Дом, в котором давался бал, ярко освещали и внутри, и снаружи.

Это картина бала из первой главы «Евгения Онегина».

В. П. Шереметева, приехавшая из провинции в Петербург в середине 1820-х годов, так описывает в своем дневнике великосветский бал: «Собралось все, что было изящного, важного, в бальных нарядах, все фрейлины и дамы при знаках, почти все причесаны с цветами и с marabout^[16] на голове. Платья из розового или малинового крепа на атласе, платья петинетовые тоже на атласе, платья белые креповые на перкале^[17] с цветочными гарнитурами; много бриллиантов, и эффект модных дам — это бриллиантовые аграфы или изумрудные или из других камней. Это большая пряжка с панданами^[18], которую кладут на середине груди, что очень хорошо выходит; потом волосы сзади собирают вокруг большой буклей, а в середине они также перевязываются пряжкой. Это очень красиво. Танцевали английский вальс… Потом котильон… После ужина тотчас же начали танцевать; мазурка с более чем 20 парами и потом галоп… Когда вернулись домой, было 4 часа».

В 1830-е годы великосветских балов было еще больше и отличались они еще большей пышностью, роскошью.

О зиме 1831–32 года А. О. Смирнова вспоминала: «В ту зиму не было конца вечерам и балам: танцевали у графини Лаваль, у Сухозанетши, у графини Разумовской и в Аничковом дважды в неделю. На масленой танцевали с утра декольте и в коротких рукавах, ездили в пошевнях на Елагин, где катались с горы в больших дилижансах, как их называли. Мужики в красных рубахах правили».

Богата великосветскими балами была и зима 1833–34 года. В письмах высшего круга петербуржцев то и дело читаем: «В свете столько балов, город полон иностранцев, послов и принцев крови…», «Во всю зиму в Петербурге только и делают, что танцуют…», «Только и разговоров что о праздниках и балах…»

«Ну уж и масленица. Всякий день балы, — писал брату в Москву петербургский почт-директор К. Я. Булгаков в феврале 1834 года. — Сегодня у Шуваловых, завтра у Лазаревых, и французские артисты дают маскарад в пользу какой-то вдовы, на который также много собираются; в среду у австрийского посла, в пятницу у кн. Волконского, в субботу детский маскарад во дворце, а в воскресенье готовят маленький бал в Аничковом дворце, так как кн. Кочубей еще не здорова и не может дать обыкновенного своего танцевального дня».

А 6 марта Пушкин писал в дневнике: «Слава Богу! Масленица кончилась, а с нею и балы. Описание последнего дня Масленицы (4-го мар.) — дает понятие о прочих. Избранные званы были во дворец на бал утренний, к половине первого. Другие на вечерний, к половине девятого. Я приехал в 9. Танцевали мазурку, коей оканчивался утренний бал. Дамы съезжались, а те, которые были с утра во дворце, переменяли свой наряд. Была пропасть недовольных: те, которые званы были на вечер, завидовали утренним счастливцам. Приглашения были разосланы кое-как и по списку балов князя Кочубея; таким образом ни Кочубей, ни его семейство, ни его приближенные не были приглашены, потому что их имена в списке не стояли. Все это кончилось тем, что жена моя выкинула. Вот до чего доплясалась».

Балы у князя Кочубея, у графа Бобринского, графа Нессельроде, у Д. Л. Нарышкина… В декабре 1833 года Пушкин записал: «Кочубей и Нессельроде получили по 200 000 на прокормление своих голодных крестьян, — эти четыреста тысяч останутся в их карманах… В обществе ропщут, — а у Нессельроде и Кочубея будут балы». 16 декабря: «Бал у Кочубея… был очень блистательный». 17 января 1834 года: «Бал у гр. Бобринского один из самых блистательных».

Необычайно роскошным и многолюдным был бал, данный в воскресенье 29 апреля 1834 года петербургским дворянством по поводу совершеннолетия наследника престола, будущего царя Александра II.

Для этого бала выбрали огромный зал в доме обер-егермейстера Дмитрия Яковлевича Нарышкина на набережной Фонтанки, между Симеоновским и Аничковым мостами. Но зала этого оказалось недостаточно, и, сделав крытый переход, к дому Нарышкина присоединили ряд комнат соседнего дома. Кроме того, поручили архитектору А. П. Брюллову построить роскошную «столовую залу» для парадного ужина. Денег не жалели ни на убранство, ни на освещение, ни на кушанья.

Пушкин 17 марта записал в дневнике: «Много говорят о бале, который должно дать дворянство по случаю совершеннолетия государя наследника… Праздников будет на полмиллиона. Что скажет народ, умирающий с голода?». «Все эти праздники просижу дома, — писал поэт жене. — К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди; и мне, вероятно, его не видать».

На балу в доме Нарышкина Пушкин не был, но знал, что Наталье Николаевне это интересно, сообщал некоторые подробности. «Завтра будет бал, на который также не явлюсь. Этот бал кружит все головы и сделался предметом толков всего города. Будет 1800 гостей. Расчислено, что, полагая по одной минуте на карету, подъезд будет продолжаться 10 часов; но кареты будут подъезжать по три вдруг, следственно время втрое сократится. Вчера весь город ездил смотреть залу, кроме меня». И через день: «Вчера был наконец дворянский бал. С шести часов начался подъезд экипажей. Я пошел бродить по городу и прошел мимо дома Нарышкина. Народу толпилось множество. Полиция с ним шумела. Иллюминацию приготовляли. Не дождавшись сумерек, пошел я в Английский клоб…»

Газеты были полны самых восторженных описаний как парадных зал, так и самого праздника. «Большая танцевальная зала, окруженная белыми мраморными колоннами, вокруг которых извивались гирлянды свеч, представляла прекраснейшее зрелище. В углублении ее, насупротив главного входа и оркестра, устроена была из редких растений и цветов беседка для седалища ее величества государыни императрицы. По стенам шли крытые бархатом скамьи для дам. Но верх и торжество благородного вкуса и великолепия представляли комнаты, приготовленные для туалета государыни… Государыня изволила открыть бал польским с г. Губернским предводителем дворянства… Общее веселие, возбуждаемое звуками радости и торжества, соединило всех присутствующих как бы в единое семейство… Во втором часу августейшие посетители приглашены были к ужину… Русское хлебосольство отличилось. Лучшие в столице артисты по части гастрономии споспешествовали удовлетворению изящного вкуса посетителей… На противоположном берегу Фонтанки горела великолепная иллюминация… По Фонтанке разъезжали иллюминированные разноцветными фонарями шлюпки, с которых песенники купца В. Г. Жукова наполняли воздух радостными излияниями русских сердец… Вообще праздник, данный санкт-петербургским дворянством, отличавшийся великолепием, изяществом, роскошью, изобилием, веселостью и примерным порядком, не имел себе на нашем веку подобного в здешней столице».

Кто-то из столичных рисовальщиков запечатлел виды танцевальной залы, новой залы для ужина и других. Рисунки литографировали. «Коллекция видов сих» продавалась «во всех известнейших книжных лавках и магазинах, в особенности у А. Ф. Смирдина».

Можно смело утверждать, что никакие затеи в тогдашней жизни столицы не требовали для своей подготовки таких средств и усилий, такой массы людей в Петербурге и вне его, как постоянные увеселения и церемонии при дворе.

Огромная и сложная организация, именовавшаяся царским двором, являлась непременной принадлежностью Петербурга. Многолюдство и пышность двора должны были подчеркивать богатство и величие владельцев Зимнего дворца.

Высший привилегированный штат императорского двора состоял более чем из 400 человек, и, кроме того, царскую фамилию и ее дворцы обслуживали тысячи людей различных званий и профессий. Был свой двор у императрицы — 300 человек и у наследника — 11. Были свои штаты у великих князей и княгинь.

Содержание придворного штата и дворцовой челяди обходилось в колоссальные суммы. Но это не смущало ни Александра, ни Николая. «Петербург занят преобразованием в костюме фрейлин и придворных дам, — сообщает современник в ноябре 1833 года. — Придумали новый, как говорят, национальный костюм, который эти дамы будут обязаны носить в дни больших выходов при дворе. Это нечто вроде офранцуженного сарафана, из бархата зеленого цвета — для статс-дам и пунцового — для фрейлин». Хотя фрейлины и статс-дамы принадлежали ко двору царицы, мысль о введении дамских мундиров несомненно принадлежала самому Николаю Павловичу. Затея обернулась новыми, весьма значительными тратами. «Осуждают очень дамские мундиры — бархатные, шитые золотом, — особенно в настоящее время, бедное и бедственное», — записал в дневнике Пушкин.

Для Петербурга 1830-х годов чрезвычайно характерна та огромная роль, которую царь отводил своему двору. При скудности русской государственной жизни Николай придавал дворцовым церемониям, приемам, праздникам вид важнейших событий.

Четырнадцатого декабря, в годовщину подавления восстания 1825 года и своего вступления на престол, Николай I ежегодно давал бал. В записках графа М. А. Корфа рассказывается об этом так: «Со времени восшествия 14-го декабря 1825 г. император Николай неизменно праздновал их годовщину, считая всегда это число днем истинного своего восшествия на престол. Все лица, принимавшие прямое или косвенное участие в подвигах достопамятного дня, были собираемы ко Двору, где или в малой церкви Зимнего дворца, или в церкви Аничкова совершалось благодарственное молебствие, при котором, после обыкновенного многолетия, были возглашаемы сперва вечная память „рабу божию Михаилу (Милорадовичу) и всем, в день сей за веру, царя и отечества убиенным“, а в заключение многолетие „храброму всероссийскому воинству“. Затем все присутствующие допускались к руке императрицы и целовались с государем, как в светлый праздник. Много лет сряду государь приезжал еще в этот день в Конногвардейский и Преображенский полки, которые, как известно, прибыли первыми на площадь для защиты правого дела… В прежнее время в это число бывал всегда маленький бал в Аничковом дворце».

Грандиозный бал устраивали в Зимнем дворце под Рождество. Нередко великолепием двора старались поразить воображение влиятельных иностранцев.

Вот что рассказывает о бале, устроенном в Зимнем дворце в честь турецкого посла, К. Я. Булгаков в письме к брату в декабре 1833 года: «Какой великолепный был бал в большой зале! Турки глаза растаращили… Посол танцевал польского с императрицей, ужинал за ее столом с австрийским послом… Бал начался в 9 часов и с ужином продолжался до двух… Давно я не видел двор столь блистательным».

На этом бале в качестве зрительницы присутствовала Надежда Осиповна Пушкина.

Тринадцатого февраля 1834 года Надежда Осиповна сообщала дочери: «Александра сделали камер-юнкером, не спросив на то его согласия, это была нечаянность, от которой он не может опомниться. Никогда он того не желал. Его жена теперь на всех балах, она была в Аничковом».

Придворное звание обязывало Пушкина являться в Зимний и Аничков дворцы, надев ненавистный ему камер-юнкерский мундир. «6-го бал придворный (приватный маскарад). Двор в мундирах времен Павла I-го. Граф Панин (товарищ министра) одет дитятей. Бобринский — Брызгаловым (каштеляном Михайловского замка; полуумный старик, щеголяющий в шутовском своем мундире, в сопровождении двух калек-сыновей, одетых скоморохами. Замеч. для потомства). Государь — полковником Измайловского полка, etc. В городе шум, находят это все неприличным». Это строки из дневника Пушкина в январе 1835 года.

По воспоминаниям, граф Панин был высокого роста и худощав — в детском костюмчике он несомненно выглядел чрезвычайно карикатурно. Вероятно, под стать ему были и другие ряженые.

Шутовские маскарады давались в царском дворце нередко. Они были необходимыми эпизодами жизни петербургского большого света. Царский дворец превращался в заурядный барский дом, где челядь и многочисленные кормимые хозяином гости всячески изощрялись в шутовстве и дурачествах, дабы угодить богатому барину, а он ни от чего другого не чувствовал такого удовольствия, как от этого заискивания и унижения окружающих.

«Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию, — записал Пушкин в дневнике 10 мая 1834 года. — Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного».

Рядом с этой записью есть несколько других, как нельзя лучше демонстрирующих решимость поэта совершенно отстраниться от всех затей придворного холопства.

«28 ноября… Я был в отсутствии — выехал из Петербурга за 5 дней до открытия Александровской колонны, чтобы не присутствовать при церемонии вместе с камер-юнкерами, — своими товарищами…

5 декабря. Завтра надобно будет явиться во дворец. У меня еще нет мундира. Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, молокососами 18-летними. Царь рассердится, — да что мне делать?..

…Я все-таки не был 6-го во дворце — и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арнта».

В бальных залах дворца Пушкин был чужим. С завсегдатаями этих зал отношения его не могли не стать открыто враждебными. Именно резкий контраст между теми физиономиями, которые видел поэт в этих залах, и теми почитаемыми и дорогими ему знакомыми образами, которые смотрели на него в Военной галерее дворца с портретов героев 1812 года, — Кутузова, Раевского, Дениса Давыдова, Ермолова, Инзова, Барклая-де-Толли — мог внушить ему мысль стихотворения «Полководец», посвященного Барклаю-де-Толли. Стихотворение это Пушкин закончил строками:

Эти строки поэт относил не только к Барклаю-де-Толли, но и к самому себе. Постоянная вражда между поэтом и «жрецами минутного», светской чернью, в окружении которой он вынужден был жить, неминуемо должна была привести к открытому столкновению. Так оно и случилось в январе 1837 года.

Верста — 1067 метров.

Сажень — 2 метра.

Аршин — почти 71 сантиметр.

Вершок — 4,5 сантиметра.

Партер — от франц. par terre — на земле.

Лот — ¹/₃₂ фунта — 12,5 грамма.

Коносаменты — грузовые росписи.

Фут — 30 см (12 дюймов).

Дюйм — 2,5 см.

Моя родная земля, прощай (англ.).

То есть рельсы.

Кифера — музыкальный инструмент, распространенный в античном мире.

Портик — крытая галерея вокруг торговых площадей в Древней Греции и Риме, место собраний ученых, философов.

Чин 14-го класса — самый низший, коллежский регистратор.

Поклонником (франц.).

Перья аиста (франц.).

Белая бумажная ткань.

Здесь — симметричные, парные украшения.

Сведения даны на 1 января 1994 года.