Говорят, у богов лучше не просить. Очень уж любят они вывернуть людские мольбы по-своему, исполнить вроде бы и по словам просящего, но так, что лучше бы и вовсе не исполнялось. Поэтому, если уж решился уповать на помощь свыше, над каждым словом нужно трижды подумать и взвесить.

       Но, обращаясь к богам, мало кто помнит об этом. Неудивительно: слишком часто в храм бегут тогда, когда своих сил уже нет, а здравый разум затуманен отчаянием.

       Боги это знают.

       Говорят еще, что коварней всех прочих Старуха-Прядильщица, Хозяйка тьмы. И чары ее, магия на крови, лишь отражение Ее зловредной сути. Молчат о другом: кровавая магия, как и сама кровь, в равной мере – смерть и жизнь. Молчание, как это обычно бывает, породило забвение, страх победил былое знание – двойной страх, перед дурным норовом богини и перед королевским судом. Творящих колдовство именем Старухи ждет жестокая казнь.

       Вот только нигде не сказано, что делать, если просил у Хозяйки тьмы – один, а дала она – другому.

       Игмарт стоял над телом врага – и не верил. Слишком быстро, слишком неожиданно. Не так должна свершаться месть! Черная кровь впитывалась в черный алтарь, почему-то Марти видел это отчетливо, будто не глухая ночь стояла, а ясный солнечный день. Гладкая поверхность черного камня, черные пятна на белом кружеве воротника, белое лицо, искаженное предсмертной злобой. Серебристые блики на темной листве, серебряные пряжки на темном камзоле, серебряные накладки на рукояти и ножнах тяжелого, под стать хозяину, меча. Лунная пена на багряном вареве Хозяйки тьмы, скрип ее неостановимого веретена и злорадный хохот: «Жертва принята, да будет так, так, та-ак…»

       Подошел Анегард, сказал хмуро:

       – Поздравлять тебя, что ли… барон Герейн?

       И тут Марти прорвало.

       Он ругался, как не ругался никогда, самой черной божбой, какую только мог припомнить, хрипло, страстно и зло, не сдерживаясь, не опасаясь, что услышат ненужные уши. И с каждым словом, с каждым выплюнутым в ночь проклятием до него все яснее доходило: попался. Сам себе расставил ловушку, не успев убить на два или три мгновения раньше, подгадав ненароком в тот самый миг, когда эта сволочь, эта мерзостная сволочь, проклятущий родственничек, просил богиню о милости и обещал плату. Вот и заплатил, чтоб ему вечность посмертия в кровавом котле вариться! Кровью Герейнов. Общей с Игмартом кровью! А значит…

       Докажет ли королевский пес Игмарт свое право на баронство и замок, пока что вилами по воде писано, а наследство от дядюшки уже получено, не откажешься. Теперь бы еще узнать, что за наследство. О чем именно просил мерзавец темную богиню? Навряд ли о хорошем!

       Разбираться с этим придется отдельно. Но Марти всей своей шкурой, всем песьим нюхом на опасность ощущал – так, как, наверное, «слышат» Лотары – присутствие жадной и голодной силы, готовой сорваться и броситься на жертву по первому его, барона Герейна, знаку. Рвать, убивать, пить горячую кровь.

       – Э-э… господин? – негромкий оклик заставил отпрыгнуть и схватиться за меч. Марти прищурился, силясь разглядеть говорившего. Два стражника переминались с ноги на ногу на краю поляны. Странное дело, вроде ж убежали?

       Анегард развернулся так, чтобы не мешать в случае схватки. Марти криво усмехнулся, вставая в позицию. Вряд ли барон Герейн набирал в свою стражу трусов или неумех, но почему-то эти двое не казались хоть сколько-нибудь опасными противниками.

       – Господин, – повторил стражник, – вы теперь наш новый хозяин?

       – Новый барон Герейн, – резко поправил Игмарт. Выпрямился, вбросил меч в ножны. – Раз уж вернулись, подойдите и заберите эту падаль. Все же родственник, похоронить надо… Как он меня когда-то, – злорадная кривая ухмылка исказила губы, запоздавшее бешенство затянуло мир багровой пеленой. Игмарт резко выдохнул, загоняя вглубь непрошенные чувства. – Лошади ваши где?

       Стражник молча ткнул рукой в сторону леса.

       – Я позову, – предложил Анегард. – А ты бы расспросил их пока.

       И то верно, подумал Марти. Дожили, теленок мокроусый королевского пса учит. Подошел к дяде, выдернул нож. Крови на лезвии не осталось. Ни на лезвии, ни на камне алтаря, только на кружевном воротнике, таком же белом, как лицо убитого.

       Соберись, приказал себе Марти, ты королевский пес, а не сопля, и труп этот у тебя не первый. Да, плохо убил: в храме, да еще и на алтарь Хозяйки тьмы кровь пролил. Но что уж теперь, дело сделано, жалеть поздно. Сейчас важно, чтоб самого следом за дядей разлюбезным не отправили, и Лотара с ним за компанию.

       Герейновские стражники по-прежнему мялись шагах в десяти. Теперь Игмарт разглядел их: оба средних лет, с простоватыми крестьянскими лицами. Боятся. Понять бы только, кого именно боятся – его, незнакомца, убившего их господина, или, по привычке, прежнего Герейна, а может, ночь в храме и кровавая жертва нагнали страху? Что ж, выясняй, королевский пес.

       – Сколько раз, – медленно и веско спросил Игмарт, – вам нужно повторять приказы?

       Дальнейший разговор пошел в усвоенной Игмартом от капитана манере. Аскол был мастер пропесочивать нерадивых подчиненных, почему не воспользоваться наукой. Марти говорил медленно и веско, не повышая голоса, а стражники бледнели, потели и сглатывали, боясь открывать рот. Еще бы: выдумывать, чем припугнуть, без надобности, состав преступления налицо, ни один суд колебаться не станет. Герейн собирался принести кровавую жертву, а эти двое – знали, охраняли, а может, и несчастную девчонку волокли. Соучастие во всей красе.

       – В общем, так, – завершил Игмарт разнос, – прикрыть вас от королевского гнева я не обещаю, но попробовать могу. Если докажете делом, что верны не прежнему барону Герейну, а мне и его величеству. Понятно или объяснять нужно?

       Стражники попались понятливые: совсем уж дураков Герейн, похоже, не держал. Тут же, положив ладони на алтарь Воина, поклялись в верности, поручились за остальной гарнизон: «Кроме Дирриха, капитана нашего, и Улле, мажордома, оба у его милости в доверенных ходили. Да маг еще, но этого…» – замялись: наверняка поняли уже, что именно он, их новый господин, мага и прихлопнул. Марти кивнул. Прихлопнул, и хвала богам, проще замок взять будет.

       При одной мысли о герейновом маге внутренности скрутило в ледяной клубок. Бывает же: убить убил, а ненависть жива. Еще бы раз попался в руки, убил бы снова.

       – Ясно, – процедил, – берите труп, и поехали. Поможете с Диррихом и Улле разобраться, считайте, прощены.

       – Не скалься так жутко, – чуть слышно посоветовал Анегард, – они и без того напуганы. Что, поедешь во владение вступать?

       – Да, – Игмарт сглотнул вставший вдруг в горле комок. – Ты дорогу обратную сам найдешь?

       – Конечно, – вроде как даже обиделся Лотар. – В лесу не заблужусь.

       – Хорошо. Тогда я в замок с этими, – мотнул головой на стражников, привязывавших к седлу труп бывшего господина, – а ты со своими утром подъезжай.

       – Справишься один? А то ведь, если тебе там кинжал в спину всадят…

       – Лотар, ты не понял, что произошло? Они меня теперь боятся, как его боялись. Наследство… И чую я, что именно с этим наследством нам с тобой и разбираться.

       – Разберемся, – пообещал Анегард. – Ты, главное, позаботься, чтобы против наследничка свои же не взбунтовались да не зарезали.

       – Не взбунтуются, – снова оскалился Игмарт. – Иначе им перед королем не только за бунт отвечать, но и за кровавую магию.

       – Сам не влипни, умник, – Анегард почему-то поглядел вверх. – Ты их чувствуешь?

       – Что-то есть, – Марти пожал плечами. – Злое что-то. Не пойму пока. Говорю ж, с тобой вместе разбираться надо. Твой дар нужен.

       – Ладно, – Анегард взял под уздцы своего коня, поглядел еще раз в небо, покачал головой: – Полнолуние, плохое время. Ты о них лучше вообще пока не думай, а то как окажется, что они из твоих мыслей команды слышат, не расхлебаем.

       – Почему из мыслей? – растерялся Марти.

       – А как, по-твоему, они… А, – Лотар махнул рукой, – ты ж не знаешь, верно. Вспомни, как Рихар в дороге засады разгонял. Если они страх прямо в разум наводят, не сказано, что у хозяина из разума приказ не прочтут, доходит?

       Да, только такого ему и не хватало для полноты ощущений. Чтоб дядюшке за такое наследство в котле у Старухи не мерзнуть!

       – Понял. Постараюсь. Давай, Лотар, утром жду.

       Марти промедлил перед тем, как сесть в седло: казалось, чего-то он не сделал, что-то забыл. Мерзкое ощущение, а главное – чреватое неприятностями, если и в самом деле упустил что-нибудь важное. Но понять, в чем проблема, не получалось, и в конце концов он тряхнул головой, отгоняя противное чувство, и махнул рукой:

       – Вперед.

       Успокоенные Лотаром кони шли неторопливым шагом, труп их не пугал, хоть и умер Герейн нехорошей смертью. Ночь едва поворачивала к рассвету, тропа вилась вверх по пологому склону холма, лес расступался, смутной громадой темневший впереди замок еще не знал, что его прежнему хозяину придется отныне довольствоваться тесным саркофагом в семейном склепе. Песье чутье молчало: похоже, смена власти обещала пройти гладко.

       Усмирить коней оказалось трудно, как в до сих пор памятные Анегарду дни первого появления Зигмондовой стаи. Приученные и к охоте, и к бою животные паниковали, их ужас захлестывал Анегарда с головой, и немалых трудов стоило даже себя удержать в руках. Слишком пристально смотрела в их сторону Хозяйка тьмы, это люди не всегда чувствуют Ее взгляд, а твари – чуют безошибочно.

       Когда Анегард стоял посреди Зигмондовой стаи, и чужая жажда крови, тоска и злоба сводили с ума, ему казалось, что ничего страшнее он в жизни уже не встретит. Если, конечно, вообще выживет. Теперь понял – то были цветочки. Стае Зигмонда повезло с вожаком, став тварями, его люди не утратили разум. Они смогли вернуться. Здесь твари были те же, вряд ли Рихар ошибся, да и сам Анегард ощущал их так же, как тех. Но человеческий разум давно оставил их, сменившись вечным ненасытным голодом. Даже не звери: зверь, задрав добычу, насыщается, а этим не насытиться уже никогда. Сколько ни дай им крови, все будет мало, все лишь подстегнет жажду. Вот, значит, что готовила для Зигмонда Хозяйка тьмы, проклиная ослушника…

       Никогда раньше молодой барон Лотар не задумывался о запрете, оградившем Старуху от людского поклонения. Спроси кто, ответил бы: не нашего ума дело, нам довольно знать, когда и как можно подходить к Ее алтарю. А почему иначе – нельзя, то вопрос к храмовникам. Может, подумал бы еще втайне, что виной тем запретам – потаенный страх смерти, в котором стыдно признаваться вслух.

       Теперь понял: не в людских страхах дело, а верней, не только в них. Боги грозны, каждый из них может осерчать. Но сотворить с людьми подобную гнусность… Анегард смотрел на труп Герейна и жалел, что для мерзавца все уже кончено. Что нельзя убить его еще раз, а потом воскресить снова и отдать королевскому правосудию, не знающему снисхождения к адептам Прядильщицы. За такое и десяти казней мало.

       В храмах и возле храмов обостряется родовой дар. Лотар чувствовал жажду крови, не человеческую и не звериную, слишком острую и ненасытную даже для нелюди. Но за этой жаждой, за отчаянным желанием вспороть клыками чужое горло ему отчетливо виделась сеть, сплетенная из нитей проклятия, власти, приказов и ожидания. Из неведомого живым нижнего мира, через черный алтарь к стае, от стаи – к прежнему Герейну, а через того – к Игмарту. Вот уж досталось королевскому псу наследство, упасите боги! Вряд ли он такого ждал. Спросить бы, чует ли угрозу своим песьим нюхом. Но ему не до того, с живыми бы разобраться. Мертвец, богиня и нелюдь никуда не денутся, а герейновские стражнички или сломаются сейчас от угроз – вполне, кстати, весомых угроз, ничуть не пустых! – или замок придется штурмом брать.

       Анегард едва не рассмеялся собственным мыслям: какой штурм, сломаются, уже ломаются, и, быть может, не только угроза призрачного королевского правосудия тому причиной, но и очень даже известная обоим сила, что стоит за кровью Герейнов. Чувствуют они или просто знают? Судя по повадкам их прежнего господина, знают. И боятся, сильно боятся.

       Анегард их понимал, его тоже раздирал сейчас лютый, отчаянный, постыдный для мужчины страх. За Игмарта: ощущает ли сам королевский пес, как бьется о границы его разума чужая и чуждая сила? Что станется с ним, если не устоит? Превратиться в слепое орудие Хозяйки тьмы – хуже судьбы не придумаешь. За себя: не оказаться бы вдруг рядом со спятившим убийцей, в воле которого – безжалостная стая кровопийц. За Сьюз: любит ведь сестренка этого дурного парня, хоть и не понять, за что, а любит! Правда, упрямства у Игмарта уже хватило однажды на то, чтобы устоять под чарами запретной кровавой магии. Пусть с помощью Зигмонда, но ведь иной, послабее, мог бы той помощи и не дождаться! Глядишь, продержится и в этот раз.

       Игмарт закончил строить герейновских стражников, отправил их прибрать труп, и Лотар снова уловил всплеск голодной, слепой злобы. Не хотелось отпускать парня в одиночку, но все же от его «ты со своими утром подъезжай» накатило постыдное облегчение. Слишком тяжело было ощущать беспрерывно этот голод – и не сойти с ума. Анегард отчаянно хотел передышки.

       Королевский пес уехал, еще раз напомнив, что ждет людей Лотара утром, а Анерагд задержался. Хоть и жутко было оставаться здесь в одиночестве, но при первом же шаге прочь от храма ясность уйдет, сменившись обычным чутьем на тварей, не больше. Стоял, вглядываясь в переплетение нитей, связавших Игмарта с проклятой стаей, вслушиваясь в разлитые над миром ощущения. Жажда крови, ожидание жертвы и слепая покорность воле того, кто жертву укажет. Воле хозяина, Игмарта. Но только ли его? Нить, протянутая к трупу прежнего Герейна, истончилась и потемнела, однако не исчезла – а значит, смерть не положила конец его служению Прядильщице. Не зря говорят, что Старуха не отпускает свою добычу. Если промедлит с приказами нынешний Герейн, как знать, не вспомнит ли стая волю прежнего господина? А то, глядишь, вовсе сорвется с поводка, и неизвестно, какой поворот хуже.

       А где-то совсем далеко, в недоступных для живого слоях мира, там, куда уходила темная нить, притаился другой голод и другая жажда – разумная, могущественная и оттого куда более злая. По силам ли человеку справиться? Отправляясь искать непонятную нежить, молодой барон Лотар ждал чего угодно, но только не Хозяйку тьмы в противниках.

       Перед тем, как уехать, Анегард подошел к алтарю покровительницы Лотаров. Положил ладонь на теплый камень, сказал:

       – Благодарю тебя, Звериная матерь, за дар. Не оставь и дальше, защити, дай силы справиться.

       Почудился ли тихий вздох в ответ? Говорят, несладко придется тому, кто попадет под пристальный взор нескольких богов сразу, но еще говорят, что не любят боги спорить из-за смертных.

       Обратный путь показался слишком длинным. Ночь душила, пугала, пыталась увести с тропы, и не покидало ощущение, что кто-то из герейновой стаи летит над головой, сужая круги. Конь нервно прядал ушами, всхрапывал, норовя понести. Вот интересно, как прежний Герейн своих коней успокаивал? Постоянно чуять рядом жаждущих крови тварей – хоть человек, хоть зверь умом тронется.

       Пока добрался до деревни, сам едва не рехнулся. Мано ждал; Анегард бросил ему повод, сказал:

       – Обиходь, сил нет, – и, едва добравшись до постели, рухнул, не раздеваясь и не снимая сапог. Только теперь заметил, что его бьет мелкая лихорадочная дрожь, а рубашка насквозь промокла от пота. Натянул на себя край одеяла, как смог: шевелиться не осталось сил. Жаждущая крови тварь все так же ощущалась где-то близко, но теперь, под крышей, в защищенном стенами и оберегами доме, на нее можно было не обращать особого внимания.

       Вошел Мано, пробормотал:

       – Что за ночь, не иначе, бесы по небу пляски водят. Выпьете, господин?

       – Давай.

       Крепкая бражка согрела, уняла дрожь и вышвырнула из головы чужой злобный голод. Анегард сел, потянул на плечи одеяло. Спросил:

       – Наши все по домам, никто с девками по сеновалам не кувыркается?

       – Нынче и девки по домам, и местные мужички, даром что удалью хвалятся. Дурная ночь. – Мано тоже приложился к фляжке. – Королевского парня где потеряли, господин?

       – Тревожишься? – через силу усмехнулся Анегард. – С ним, с придурком, ни беса не сделается. Убил Герейна. Утром ждет нас в замке.

       – Че-его?! – Мано вытаращил глаза.

       – Дай еще хлебнуть, – Анегард взял у десятника фляжку, допил остававшиеся там несколько глотков. – Ты знал, что барон Герейн – его дядя?

       Рассказывать пришлось долго, но Анегард, пожалуй, был даже рад. Заснуть все равно не сумел бы, а так – не заметил, как и ночь прошла. К тому же Мано и впрямь должен знать, что к чему. Удалось ли королевскому псу задуманное, ждут в замке друзья или враги, пока одним богам ведомо. Молодой барон Лотар не хотел вести своих людей на верную гибель, а у десятника и опыта куда больше, и мозги на месте, глупо от его совета отказываться.

       – Что же, – дослушав, Мано встряхнул пустую фляжку, вздохнул с досадливым сожалением, – одно хорошо, королевское поручение, считай, выполнили. Какая нежить тут балует, теперь знаем, ежели чего, можем и вернуться. За подмогой хотя бы. Вряд ли добрый наш король всерьез думает, что с эдакой напастью управится десяток бойцов, да без мага?

       – Не нам гадать, что думает король, – Анегард лег, закинул руки за голову. – Но одно ясно, он ждет, что я из шкуры наизнанку вывернусь ради прощения себе и отцу. Лучше бы нам справиться самим.

       – Выше головы всяко не прыгнешь, господин, – Мано, похоже, был напуган. А если не напуган, то уж точно озадачен.

       – Я Зигмонда позвал. Если это тебя успокоит.

       – Правильно, – обрадовался десятник. – Это вы, господин мой, верно решили. Кому еще с эдакой нежитью и разбираться, как не ему!

       – Осталось дождаться, – буркнул Анегард. В голове шумело от выпитого и бессонной ночи, и, уж перед собой чего таиться, он тоже был напуган. Не меньше Мано, а может, и больше. Однако наследнику благородного рода не к лицу страх, тем более – перед боем. С кем бы ни был этот бой.

       Анегард встал, подошел к окну, сдвинул ставень. За окном серел рассвет.

       – Поднимай людей, Мано. Поедем, поглядим, много ли королевский пес за ночь навоевал.

       Мано ухмыльнулся, вставая. Тоже, видать, подумал, что страх не к лицу бывалому вояке.

       – Прорвемся, господин! Вы верно сказали, с этим парнем ни беса не сделается, он еще тех бесов увертливости поучит. Только надежных людей ему там не помешало бы, так что нам, пожалуй, стоит поторапливаться.

       – Вот и поторопись, – кивнул Анегард. Потянулся, встряхнул головой, отгоняя ночные страхи. Мано прав: по крайней мере, с королевским поручением теперь все ясно. Дождаться Зигмонда – и домой…

Ульфар, бывший барон Ренхавенский, а ныне – беглец с наградой за голову, верить привык только себе. Поэтому, покинув в лютой спешке свой замок и едва не загнав коня в бешеной скачке к границам баронства, пересечь границу Ульфар не спешил.

       Его земли простирались до реки – широкой, стылой даже летом Утравы, в чьих серых водах никогда, казалось, не отразится небо. Рыбы здесь гуляла прорва, но рыбаки боялись выводить свои лодки на тихую гладь Утравы Проклятой. Говорили – тот, кому повезет вернуться с богатым уловом, на этом свете не заживется.

       А на том берегу начинались земли соседнего королевства. Правил там Орзельм, и именно у него собиралась искать приют прекрасная сообщница Ульфара, Вильгельма, принцесса-златовласка, стерва и убийца, душа и вдохновительница их заговора. Если рассудить по логике, то и Ульфару, провалившему собственную попытку переворота, сейчас осталась одна дорога – искать защиты и милости у Орзельма. Но Ульфар плевать хотел на логику побежденных. Он не собирался сдаваться. Жить из милости, служить наравне с безродными наемниками? – никогда!

       Так или иначе, его проклятущее величество Гаутзельм не заживется на этом свете – слишком много недовольных жаждут вернуть утраченные при его правлении привилегии. Что ж, если Ульфар Ренхавенский не сумел нанести решающий удар и первым воспользоваться его плодами – он подождет, пока победит кто-нибудь другой. А пока – вернет себе отобранный волей короля замок и баронство. Когда король отбудет в столицу и погрузится с головой в государственные дела, здесь, на окраинах, снова можно будет опираться на собственную силу.

       Ульфар обосновался в охотничьем домике, о котором знали лишь самые доверенные. Крыша над головой, очаг, дрова, немного золота в тайнике – уже хорошо. Нужно выждать, пока уляжется шум, потом – вызнать, кому отдали его права, насколько новый барон Ренхавен силен, жестко ли взял в кулак его, Ульфара, людей. И тогда решать.

       Известию о свадьбе дочери Ульфар порадовался. Ульрика – послушная дочь, и гордостью фамильной не обделена. Навязанный королем муж вызовет у нее единственное чувство – ненависть. Теперь у него есть сообщник в собственном замке, и не какая-нибудь челядь, а полноправная хозяйка. Нужно только передать Ульрике весточку, что отец ждет удобного момента, и посоветовать не злить супруга. Пусть вотрется к нему в доверие, пусть будет послушной и ласковой женой – до того дня, когда сможет надеть вдовье платье.

       А пока Ульфар неторопливо собирал верных людей, охотился, приставил отловленных смердов коптить мясо впрок – и ждал. Ждать он умел. Особенно, когда от единственного верно выбранного момента зависит будущее.

Пробираться в одиночку во вражеский замок на разведку Игмарту доводилось не раз. Но в одиночку брать замок – о таком приключении он бы и в горячечном бреду не подумал. И вот вам, не бред, не сон, самая распроклятая явь – он идет захватывать замок кровного врага, имея за плечами лишь возможность прикрыться королевской волей, труп врага да двух перебежчиков, которые еще не сказано, что не поменяют сторону обратно при первом же случае. Безумие.

       Склоны холма пошли круто вверх, стены замка надвинулись, закрыли половину неба.

       – Куда ехать, господин? – спросил один из стражников. Вроде и невинный вопрос, а ясно – прощупывает.

       – Тебя как звать? – спохватился Марти.

       – Дит, господин.

       – А ты? – Марти повернулся ко второму.

       – Колин.

       – Понял, – кивнул Марти. Отметил про себя: Колин – белобрысый, худой, молчаливый, Дит плотно сбитый, не боится первым лезть с вопросами. Да и вообще, видать, не трус, если в ночь Старухи в храм не тянуть. – Откуда в храм ехали? От ворот или из калитки у конюшни? Где ждать должны?

       – У калитки, – Дит глянул внимательно, озадаченно: не ждал, что новый господин знаком с замком?

       – Значит, туда и возвращаемся. И вот что, парни, – добавил, снова подпустив в голос той тяжести, которая в исполнении капитана Аскола пугала новичков до слабости в ногах. – Вы, верно, гадаете, кто я и что. Так вот, во-первых и в главных, я человек короля. А во-вторых, я – законный хозяин этого замка и этих земель. И король мое право признаёт, даже не сомневайтесь.

       – Да мы чего, – потупился Дит. – Мы люди подневольные, господин.

       – Понимаю, – кивнул Марти. – Потому и объяснил. Чтобы не ошиблись ненароком. Ясно?

       Послал вперед коня, не дожидаясь ответа. Калитка отворилась, едва всадники показались на залитой зыбким лунным светом тропе: здесь, очевидно, возвращения хозяина ждали. Марти пригнулся к самой гриве: он помнил, свод калитки слишком низок для всадника. Спрыгнул на каменные плиты двора, ухватил за ворот встречавшего их человека, развернул к свету.

       Темная кожа полукровки, тонкие, слегка кривые губы, перебитый нос. Это лицо Игмарт помнил, точно помнил. Разве что седины в черных волосах прибавилось.

       – Стаджи? Ты, гляжу, по-прежнему конюхом?

       Тот ахнул, переменился в лице:

       – Молодой господин! Как же?..

       – Да вот так. Жив, как видишь, и дорогу в собственный дом не позабыл.

       Марти развернулся – Дит и Колин ждали неподвижно, лиц не видно в тени, но явно не упустили ни единого звука.

       – Чего ждете, сгружайте падаль.

       И повторил, глядя, как глаза старого конюха испуганно расширяются при виде упавшего на землю трупа:

       – Вот так, Стаджи.

       Конюх рухнул на колени и обнял ноги Игмарта:

       – Господин… Слава богам…

       – Поднимись, – велел Марти. – Коней возьми.

       Обернулся к спешившимся стражникам:

       – Вы со мной?

       – Да, господин, – в один голос отозвались те.

       – Тогда к воротам, в караулку.

       Стража на воротах проявила изрядное здравомыслие и оспаривать власть нового хозяина не стала. Впрочем, их там и сидело-то два сопляка, Марти даже говорить не пришлось, за него сказал Дит – коротко, емко и по делу. Похоже, усмехнулся про себя королевский пес, этот парень выбор уже сделал и теперь вовсю отрабатывает грядущее повышение. Вот и славно, будет кого оставить за гарнизоном приглядеть.

       Квартира капитана располагалась здесь же, в надвратной башне, на втором этаже. Марти бесшумно поднялся по узкой лестнице, вытащил длинный кинжал: с мечом на крохотном пятачке перед дверью не развернуться. Кивнул Диту. Тот заколотил в дверь:

       – Капитан!

       Засов щелкнул через несколько мгновений: капитан Диррих спал чутко. И безоружным на стук не выходил, но в этот раз полезная привычка ему не помогла. Марти скользнул вбок, выворачивая из ладони Дирриха меч, и приставил тому кинжал к горлу. Слишком просто. Героем капитан не был, трепыхаться не стал. Только зло глядел исподлобья, пока Дит вязал ему руки.

       Марти щелкнул ногтем по клинку капитанового меча, хмыкнул: хорошая сталь, но не азельдорская. Скомандовал:

       – Разверните его к свету.

       – Ты кто, бесы тебя дери? – спросил, щурясь, капитан.

       Марти кивнул: ход мыслей Дирриха был ясен. Раз сразу не убили, значит, хотят договариваться, глядишь, и поторговаться получится. Нет уж, мерзость герейновская. Не надейся.

       – Твое лицо мне знакомо. Я Игмарт Герейн. Тебя, случайно, не было с моим дядей, когда мой отец принимал его в этом замке шестнадцать лет назад?

       Капитан Диррих замер, кровь отхлынула от лица.

       – Вижу, я не ошибся. Что ж, Диррих, предложу тебе выбор. Вешаем тебя на воротах за ноги рядом с твоим господином, или едешь к королю и рассказываешь во всех подробностях, чем тут занимался мой разлюбезный дядюшка. Учти, я и сам многое знаю, твои показания не настолько уж необходимы. Просто, – Игмарт деланно вздохнул, – желательны. Я бы и не выбирал, но его величество любит задавать вопросы.

       – Я отвечу на вопросы его величества, – торопливо ответил Диррих. – Я честный верноподданный…

       Марти хрипло рассмеялся, бросил Диту:

       – В подвал его пока, да смотри, чтоб не сбежал. Честный верноподданный…

       Жаль, что мерзавец так легко сдался. По чести говоря, давно желание убивать не овладевало Игмартом настолько остро.

       Следующими в плане шли казармы. Арестовав капитана, простых вояк Марти уже не опасался. Сброд, дать им понять, кто хозяин, и дело сделано. Открыл дверь с ноги:

       – Подъем, ушлепки! В замок новый господин явиться изволил, а они дрыхнут, ленивые сволочи! Дит, разъясни дармоедам ситуацию.

       Прошелся вдоль наспех вставших в неровную линию полуодетых стражников, полюбовался на ошарашенные лица. Прислонился к стене рядом с дверью, небрежно похлопывая по ладони кинжалом. Дит разъяснять уже насобачился, умный, далеко пойдет. Ловил на себе испуганные взгляды и думал – может, месть и сладка, но ожидание мести – слаще. Слишком просто и буднично все прошло. Сплошное разочарование, как выражался иногда Аскол. Правда, капитан прилагал эти слова исключительно к фехтовальным потугам некоторых новичков, сдуру считавших себя опытными. Любил капитан сбивать с выскочек спесь, представление из этого устраивал – любо-дорого поглядеть.

       А ведь ему, новому барону Герейну, тоже нельзя пренебрегать подобными представлениями. Взять этот замок он, похоже, уже взял, но взять еще не значит удержать.

       Дит умолк, Марти обвел стражников тяжелым взглядом, спросил:

       – Всем все ясно? Вопросы, жалобы есть? Нет? – Наверняка есть, но прежний барон отучил рты открывать. А на лицах-то явственное облегчение. Даже, пожалуй, радость. Ну да, им-то без разницы, по большому счету, кому служить, а заигрываний господина с темной богиней наверняка боялись. Еще и нелюдь эта непонятная, кстати, расспросить хоть того же Дита. Утром, с Анегардом вместе, Лотару такое понятнее.

       Дит вытянулся перед строем:

       – Приказывайте, господин.

       Кто там остался из дядюшкиных прихвостней? Улле, мажордом?

       – Десяток со мной, остальным нести службу прежним порядком. Дит, где там ваш Улле? Негоже мажордому спать, когда в доме меняется хозяин.

       Насколько доверял Герейн своему мажордому, можно было разобраться и позже. Пока же важным оказалось одно – о поездке своего господина в храм тот или вовсе не знал, или не считал чем-то важным. Иначе, уж наверное, дожидался бы господина не в собственной постели, глубоко и мирно спящим.

       – Вяжите, – скомандовал Игмарт.

       Мажордом вскинулся, выхватил из-под подушки кинжал, но, похоже, знакомые лица солдат заставили его на несколько мгновений растеряться и промедлить. Солдаты же, наоборот, не медлили, накинулись всем десятком, завернули мерзавцу руки за спину, стянули накрепко веревками, да еще и к лавке примотали.

       – Отлично, – медленно усмехнулся Игмарт, – так и оставьте пока.

       Подошел, подобрал упавший на пол кинжал, провел ногтем по лезвию. Сказал:

       – Ты, я слыхал, у барона Готфрида Герейна правой рукой был? Это хорошо. Покойничку правая рука без надобности, а наш добрый король рад будет задать тебе несколько вопросов. О нелюди, о кровавой магии, об участии в заговоре.

       – Я не… – Улле поперхнулся, закашлял. Затараторил, глотая слова: – Какой заговор, какая магия, как можно, я доброму нашему королю всегда рад служить, чем только…

       – Прибереги оправдания, мне без надобности, – поморщился Марти. – Палачам королевским будешь песни петь. Утром приедет человек, посланный королем, дабы разобраться со всеми деяниями твоего хозяина. Так что подумай до утра, время есть еще. Дит, стражу у дверей.

       Развернулся и ушел. Противно было – до тошноты, до спазмов в животе. Каким же надо быть господином своим людям, каким командиром, чтобы тебя радостно сдавали первому встречному проходимцу! Долго придется теперь отмывать имя Герейнов от налипшей грязи…

       – Господин, – Дит подошел опасливо, не иначе, вопрос неудобный, боится, не ответят ли с правой в челюсть.

       – Говори.

       – Что делать… с трупом?

       Ах да. С дядюшкой, чтоб ему посмертие вечным мраком обернулось.

       – Повесить. За ноги на воротах, как вероломного предателя, заговорщика и адепта кровавой магии. Только света дождись. И людей собери, пусть видят. А пока присыпьте его солью, чтоб не встал ненароком. И веревку вели в соли вымочить.

       Соль от нежити первое средство, даже, говорят, лучше серебра. Хотя кто знает, поможет ли против воли богини? Но, с другой стороны, хотела бы богиня поднять верного слугу – подняла бы сразу, в храме. Кто знает, может, он ей там, внизу, нужнее.

       Поднимет – упокоим, решительно подумал Марти. Нет мерзавцу места на земле ни живому, ни мертвому. Зря так тянул с местью, давно нужно было – не ждать королевского разрешения, прийти и убить, без церемоний, как бешеного пса. Простили бы.

       Луна катилась над лесом, и где-то там, между луной и голыми ветвями, тосковала нелюдь, мечтая о крови и покое. Марти чуял ее – смутно, самой гранью сознания, и ощущение это было на редкость неприятным. Надо будет спросить у Лотара, как он их «слышит», может, посоветует чего умного. А то ведь и спятить недолго, сам о крови мечтать начнешь. Может, с прежним Герейном так и вышло? Поганое наследство оставил дядюшка, чтоб ему…

       Марти посмотрел на так и мнущегося рядом Дита, вздохнул коротко:

       – Пошли вместе. У меня кинжал заговоренный, если вдруг чего, не подведет.

       Почудился далекий, никому другому не слышимый, ехидный старушечий смешок. Царапнул по сердцу: ох, не так все просто. И взвыло, предупреждая о неведомой пока опасности, испытанное песье чутье.

       Ладно, мрачно думал Марти, шагая по выщербленным плитам родного двора. Поживем, разберемся. Деваться-то все равно некуда: как ни крути, это его наследство, ему и исправлять все, что испоганил прежний Герейн.

       Утро выдалось ясным, солнечным, кони шли спокойно, и Анегард не чувствовал и тени тревоги. Как будто ночной ужас попросту приснился. Вязкий кошмар постепенно отпускал, сменяясь мыслями куда более обыденными и понятными: что там с Игмартом, удалась ли его почти безумная авантюра? Все же не стоило отпускать в одиночку. Пусть опыта у него куда как побольше, чем у Анегарда, но не только опытом одерживают победы и не только нахальством. И что делать, если его там попросту убили?

       По-хорошему, зло подумал Анегард, надо было договориться о какой-то связи, знаке, сигнале. Но сразу в голову не пришло, а теперь поздно, задним умом никто еще не побеждал. Теперь только ехать вслепую, надеясь на наглость и везение королевского пса, на то, что он встретит их хозяином замка, как обещал, а не узником в самом глубоком подвале.

       Замок увидели издали. Он короной венчал пологий холм, зубцы башен прорезали густо-синее утреннее небо, и на самой высокой башне хлопал на ветру флаг. Единственный. Был ли он цветов Герейна, издали не разглядеть, но – один. Никакого предписанного обычаем траурного полотнища, означающего смерть владельца.

       Анегард переглянулся с Мано и пришпорил коня. Дорога едва ползла, змеей извивалась по склону, кольцом огибала высокие стены. Удобно сделано, сто раз любого гостя и заметишь, и разглядишь, и пристрелишь при надобности. Умны были первые Герейны, осторожны и расчетливы. Такой замок только изнутри и возьмешь. Или уж – целой армией.

       Их наверняка заметили, но тревоги маленький отряд не вызвал. То ли гости бывают здесь часто, и к ним привычны, то ли десяток бойцов, пусть даже возможных врагов, герейновскому гарнизону – на один чих.

       – Не в пасть ли волколаку лезем, – этом от мыслей Анегарда пробормотал Мано.

       – Посмотрим, – зло выдохнул Анегард.

       Змея-дорога вильнула еще раз и устремилась вверх. Крутой подъем, опущенный мост, тяжелая, как древний камень, тень надвратной башни, и сама башня, массивная, приземистая… Мано прищурился, привстав на стременах:

       – Ох ты ж! Не наш ли парень там? Упыри его дери, не разглядеть против солнца…

       На вершине башни раскачивался повешенный.

       Дыхание перехватило. Анегард выругался, погнал коня вперед – и вскоре осадил, хрипло рассмеявшись. Облегчение навалилось душным облаком и отпустило, словно разжалась стиснувшая горло ледяная рука.

       – Это Герейн, – сказал Анегард. – Игмарт, выходит, уже вовсю здесь хозяйничает. Ты прав, Мано, ни беса с прохвостом не сделается.

       Впереди поднималась решетка на воротах: их, похоже, ждали.

       – Вперед, – скомандовал Анегард. Пробормотал себе под нос: – Посмотрим…

       – Его милость барон Лотарский? – спросил стражник на воротах – чуть постарше самого Анегарда, с застарелым страхом на дне глаз.

       – Да.

       – Господин ждет вашу милость в кабинете. Вашу милость проводят.

       – Мано, со мной, – скомандовал Анегард. Мелькнуло: если заспорят, значит, точно ловушка.

       Не заспорили. Только пообещали лошадей в конюшню отвести, а людей накормить и устроить на отдых.

       И до кабинета их с Мано отвели без подвоха. Анегарда лишь одно удивило: что провожал солдат, а не служаночка какая-нибудь. И в коридорах тишина стояла мертвая, затхлая, как в склепе.

       – Господин, – солдат стукнул в дверь, не торопясь, однако, открывать, – его милость барон Лотарский прибыли.

       – Заходи, – откликнулся Игмарт.

       Анегард толкнул тяжелую дверь – дуб, окованный железом и серебром. Отворилось с визгливым скрипом, будто сто лет петли не смазывали.

       – Боялся гостей дядюшка, – буркнул Марти.

       Он сидел за столом, подперев кулаком щеку, а перед ним стояли серебряный кубок и полупустая бутылка. Две пустых валялись на полу, осколки еще одной усеивали пол у стены.

       – Отмечаешь? – ядовито спросил Мано. – Поминки или наследство? Или решил врагам жизнь облегчить? Зарезать пьяного – это, знаешь, сплошное удовольствие.

       – Ты как наш Аскол, – губы королевского пса растянулись в кривой улыбке. – Знаю я. Просто погано мне. На душе погано, в голове бесы знают что, не заглушить. – Полупустая бутылка полетела в стену, по белой штукатурке потекло алое вино – как кровь. – И не пьяный я. Хорошо, что ты приехал, Лотар.

       – Рассказывай, – Анегард придвинул к столу табурет, сел, огляделся. Кабинет у покойного Герейна был роскошный, привычная Лотарам скромность смотрелась бы рядом с таким нищетой. Узорчатый ковер устилает пол, такой же прикрывает стену напротив входа, на нем – крест-накрест – длинные пики, сабли, мечи. Сталь азельдорская и южная, тройной закалки, рукояти тускло блестят серебром. На другой стене – полка с кубками: золото, серебро, алые и синие камни.

       Игмарт отставил кубок в сторону, размял пальцы.

       – Извини, не угощаю. Прав твой десятник, пить после будем. – Задумчиво потер заросший щетиной подбородок. – Значит, так. Замок мой. Нашлись здесь люди, которые меня помнят, узнали. Дядюшку боялись так, что любому проходимцу обрадовались бы, лишь бы избавил, а я законный наследник и человек короля. Двое, что в курсе его делишек, сидят под замком, и думаю я, их бы скорым маршем к королю сопроводить. Много интересного рассказать могут. Займешься?

       – Не сегодня, – Анегард растерянно почесал в затылке. – То есть ты прав, конечно, скорей бы надо, но давай убедимся, что ты замок удержишь, прежде чем мой десяток отсюда отправить.

       – Удержу, – отмахнулся Марти. – Но как скажешь, давай завтра. Твое поручение, в конце концов, перед королем тебе отвечать.

       За тебя тоже, подумал Анегард. Но вслух не сказал. Спросил только:

       – Сам ты их допросить не догадался?

       – Незачем. Королевским палачам пускай врут, те правду выбивать умеют.

       – Ладно, тогда говори, чем я тебе помочь могу.

       Игмарт поморщился, как будто уксуса хлебнул. Вздохнул:

       – Нелюдь. Разобрался бы ты с ней, а, Лотар? Противно мне от нее. Тошно. Бесы его знают, как объяснить, будто требует чего-то, а чего – не понимаю. Но не булок с медом, это точно.

       Анегард пожал плечами:

       – Ночью чуть не спятил, а с утра и не чувствую ничего, все спокойно, как и не было этой нелюди. Странно.

       – И сейчас не чувствуешь?

       – Нет.

       – А меня будто гложет кто изнутри. Что ж делать-то, а?

       – В бумагах поройся, может, что полезное найдешь, – Анегард еще раз, уже внимательней, оглядел кабинет. По первому взгляду похоже, что его хозяин вообще не знал, что такое «бумаги». Подозрительно. – Кажется мне, что секретов у твоего дяди хватало, и прятал он их хорошо. Ты разобрался уже, где искать?

       – Да что тут разбираться, – Игмарт встал, покачнувшись. Откинул край висящего на стене ковра. За ковром обнаружилась дверь. – Вот настоящий кабинет. Пойдем, вместе посмотрим. Мано, покараулишь тут?

       Десятник посмотрел на Анегарда, дождался подтверждающего кивка. Королевский пес уже скрылся за дверью, и Анегард поспешил следом.

       Здесь, похоже, Герейн бывал часто, и занимался делами, а не выпивкой. Мягкое, обитое дорогим бархатом кресло, ковер на полу, на столе – чернильница, пачка перьев, ровная стопа бумаги. Массивный дубовый шкаф стоит в удобной близости. Марти подергал дверцу шкафа, выругался, склонился над замочной скважиной:

       – Вот зараза, отмычкой не взять.

       – Опомнись, – бросил Анегард, – какая отмычка, ты хозяин здесь. Ключ ищи.

       Игмарт хрипло рассмеялся:

       – Правда. Совсем одурел.

       Ключ нашелся довольно быстро: королевский пес оказался мастером по обнаружению и вскрытию тайников. В узком потайном ящичке в толстой столешнице лежали тонкий серебряный стилет и даже два ключа – один от шкафа, второй, судя по размеру, от небольшой шкатулки.

       – Так-так, – Игмарт вторично подступил к шкафу, – поглядим, что тут у дядюшки за секреты. – Распахнул дверцу, присвистнул: – Ого! Лотар, ты глянь, мы ж это до лета разгребать будем.

       – Разгребешь потихоньку, – утешил Анегард. – Здесь, похоже, семейные архивы, значит, дело не такое уж спешное. Нам бы бегло проглядеть, что именно от Герейна осталось. Письма, заметки…

       Спохватился: Герейн теперь – Игмарт. Но тот, похоже, оговорки не заметил. Сел на ковер перед шкафом, и методично, от полки к полке, начал выгребать из дубовых недр почки бумаг, стопки писем, какие-то перевязанные шнурками пергаменты. Складывал в кривые стопки рядом с собой, пока между столом и шкафом не осталось ни клочка свободного места. Пробормотал:

       – Да, ты прав, разберу, как время будет. Это все старое. Тут, в общем, порядок, дядюшка, похоже, той еще бумажной душонкой был. Разложено, как в королевском архиве… Купчие, грамоты на владения, указы о привилегиях, налоги, еще налоги… генеалогии… письма какие-то древние, то ли деда, то ли прадеда… О! А вот свежее. – Протянул Анегарду тонкую пачку писем, связанную узкой шелковой лентой. – Погляди, что там.

       Анегард распутал замысловатый узел, развернул верхний лист. Пробежался взглядом по строчкам.

       – Бессмыслица какая-то. Кони рыжие, кони серые, бархат черный, вино сливовое. Зачем такое хранить?

       – Дай, – королевский пес протянул руку. Анегард заглянул в следующие листы: такие же странные списки.

       – Думаешь, шифр?

       – Уверен, – Игмарт посмотрел бумагу на свет, ухмыльнулся: – Гляди, разводы видишь? Невидимыми чернилами писали. Так, отлично, это поедет к его величеству вместе с пленниками. Там разберутся.

       Дальнейшие поиски ничего интересного не принесли. Закончив с последней полкой, Марти потянулся, зевнул.

       – Пойдем обедать, Лотар. Кухарка здесь прежняя, тебе понравится.

       – Кухарка понравится? – хмыкнул Анегард.

       – Стряпня. Пироги у нее – язык проглотишь. А потом проведу тебя по замку и подумаем, что дальше делать.

       А он, похоже, успокоился, подумал Анегард. Спросил:

       – Ты как, не грызет сейчас?

       Марти растерянно покачал головой.

Сегодня старый барон Лотарский чувствовал себя лучше. Настолько, что даже спустился вниз, во двор, и поглядел, как Сюзин учится держаться в дамском седле. Грегор держал под уздцы смирную серую кобылу, ножки Сюзин упирались в скамеечку-стремя, пышные юбки ниспадали с боков лошади, пальцы слишком крепко сжимали поводья. Дочь хмурилась сердито и беспомощно, и барон вспомнил вдруг, как не любила ездить верхом ее мать. Грейна была слишком робкой для того, чтобы ладить с лошадьми, предпочитала кареты. Ах, Грейна, Грейна, наворотила дел твоя робость. И тебя сгубила, и дочь твою едва навсегда от рода не оторвала. Хорошо, что Сюзин характером не в мать пошла.

       – Спину ровней держи, а руки расслабь, – Грегор поправлял посадку Сюзин с легкой, необидной улыбкой, и девушка робко улыбалась в ответ. – Если будешь дергаться, скорее упадешь. Ты должна верить лошади. И уж точно не должна бояться!

       – Я и не боюсь, – отозвалась Сюзин, – с чего это мне зверья бояться. Просто неудобно. Сижу, как курица на насесте! И поясница затекла.

       – Поясница затекла, потому что сидишь неправильно. Выпрямись!

       Барон Эстегард Лотарский улыбался, глядя на дочь. Какая же его девочка красивая выросла! И как загорается взгляд Грегора рядом с ней… Забавно даже, что сама она не замечает. Старая лекарка хорошо ее воспитала – честной и неиспорченной. Благородным манерам можно научить и взрослого, а внутреннее благородство вкладывается с пеленок. Барону Лотарскому не придется стыдиться старшей дочери.

       Грегор наконец добился от Сюзин правильной посадки и теперь медленно вел кобылу по кругу. Подсказывал:

       – Поясницей работай, руки не напрягай, плечи назад, спину ровно.

       Сюзин опускала руки, расправляла плечи – и улыбалась смущенно и благодарно. Разрумянилась, в густой косе искрятся снежинки. Красавица!

       – Теперь сама, – Грегор опустил руку и отступил. Несколько шагов держался рядом, потом отошел к Эстегарду. – Что за девушка! Веришь, друг, рядом с ней я снова как мальчишка.

       – Вижу, – усмехнулся Эстегард. – Вижу, Грегор. Спасибо, что учишь ее. Мои силы сейчас не те.

       Серая кобыла лениво шагала по кругу, Сюзин сидела уверенно, только пальцы на поводьях слегка подрагивали. Из-под отороченного беличьим мехом подола платья виднелись теплые зимние сапожки, мех безрукавки играл под легким ветерком, узкий плетеный ремешок подчеркивал тонкую талию. Эстегард поглядывал то на дочь, то на Грегора. Внимание старого друга к Сюзин льстило. Видят боги, его дочь заслуживает чувств такого человека, как Грегор Ордисский! Благородного, безупречно честного, здравомыслящего и не склонного к авантюрам. Этой зимой старый барон Лотарский слишком уж ощущал груз прожитых лет. Он рад был бы знать, что о Сюзин есть кому позаботиться…

       Сюзин сделала круг, натянула поводья.

       – Отец, вы не замерзли? Может, пойдете в тепло?

       – Пойду, пожалуй, – улыбнулся Эстегард. – Ты прекрасно держишься в седле, Сюзин. Барон Грегор – отличный наставник.

       – Да, – Сюзин улыбнулась в ответ, – это оказалось легче, чем я боялась.

       – Что же, оставляю тебя с ним.

       – Выпейте горячего вина, отец.

       – Хорошо. Не волнуйся обо мне, Сюзин, я сегодня прекрасно себя чувствую.

       Замечательный день, думал Эстегард, медленно поднимаясь к себе. Вкус жизни особенно остро ощущаешь, постояв на краю могилы. В этом нет ничего удивительного, чтобы понять эту истину, не обязательно стареть. Но одно дело – риск в бою, и совсем другое – долгая, изматывающая болезнь. В выздоровлении своя, особенная прелесть – когда дышать становится легче, и холодный воздух не режет грудь, а льется в нее пьянящим молодым вином. Когда уходит постыдная слабость, и лестница перестает казаться препятствием непреодолимей крепостной стены. Когда, засыпая, веришь, что утром проснешься. Что доживешь до весны, до возвращения сына, до свадьбы дочери.

       После подъема по лестнице все-таки пришлось отдохнуть. Старый барон сидел в кресле у камина, пил, как посоветовала Сюзин, горячее вино, и думал о том, что Грегор стал бы для его дочери хорошим мужем. Да и ей будет лучше за хозяйственным человеком, предпочитающим собственные земли бурной и суетной столичной жизни. Пожалуй, пора спросить у Грегора прямо, верно ли барон Лотарский понял те знаки внимания, которые барон Ордисский оказывает его старшей дочери.

       Грегор затеял разговор первым. Неудивительно: он смолоду отличался редким даром выбирать нужное время. Для разговоров, боя, любви…

       Они сидели в столовой после ужина, вдвоем, потягивали вино и молчали. В жизни барона Лотарского мало было людей, молчать с которыми он любил. Грегор относился как раз к таким.

       Еще такой же была Грейна…

       – У тебя славная дочка, – тихо сказал Грегор. – Необыкновенная. То есть, извини, конечно, обе они у тебя славные, но я сейчас о Сюзин. Я говорил тебе, что с ней рядом становлюсь мальчишкой? Я очарован и влюблен. Ты разрешишь мне просить ее руки?

       – Я рад, – честно ответил Эстегард. – Но, друг мой, Грегор… Понимаешь, Сюзин так недавно со мной. Честно сказать, она только-только перестала запинаться на слове «отец». Я не смогу приказать ей. Добейся ее сердца, Грегор, и я буду счастлив отдать ее тебе.

       Губы Грегора тронула довольная улыбка.

       – Я не ждал другого ответа. Спасибо, Эстегард. Я и не подумал бы брать ее за себя без любви. Она не из тех куриц, что готовы смириться с родительской волей, забыв о собственных чувствах. Да мне и самому хочется получить ее всю – не только тело, но и душу. Иначе как я смогу сделать ее счастливой?

       – Из вас получится отличная пара. Я желаю тебе удачи, Грегор.

       Барон Ордисский подлил в кубки вина:

       – За удачу и за любовь! Пусть Звездная дева будет к нам благосклонна.

       В камине трещал огонь, за окнами свистела разгулявшаяся к ночи метель, а наверху сидела в своей комнате Сьюз, завернувшись в одеяло и глядя на букет осенних звезд, желтых и белых. Острые лепестки-лучики все еще были свежими, как вчера сорвали.

       – Пусть Звездная дева будет к тебе благосклонна, – прошептала Сьюз. Вздохнула и легла. Она устала за день. Хотя ездить верхом ей понравилось, а барон Грегор и в самом деле оказался хорошим учителем. Сьюз улыбнулась, засыпая: надо скорее научиться скакать по-настоящему. Тогда можно будет доехать до деревни, а то и к Зигмонду в гости напроситься. Зима такая долгая, и ждать до весны так тоскливо…

 Жаркие, наполненные запахом крови ночи. Слишком яркие, ослепительные дни. Рихар успел уже забыть, каково это – жить под солнцем мертвых, Старухиным солнцем. Когда солнечный свет – тусклый, зимний, сумрачный – обжигает огнем. Когда ты силен и быстр, но плата за твою силу – чужая кровь.

       Рихар не собирался платить. Он так счастлив был вернуться к людям, снова говорить и смеяться, есть обычную еду, девчонку за руку держать! Он выдержит. Никогда, ни за что не станет снова ночной тварью!

       Силы у Рихара было не слишком много, зато упрямства хватало. Нестись к дому по прямой, не останавливаясь, не подчиняясь навязчивому желанию охоты. У Старухи нет власти над теми, кто любит и любим – до тех пор, пока они сами, смалодушничав, не отдадут себя в Ее руки. Собрать всю волю в тугой узел, стянуть накрепко памятью о тех, кто его ждет – о людях. Заглушить шепот Хозяйки тьмы звонким смехом Динушки.

       Помнить, что ты человек.

       Кода внизу замелькали знакомые места, Рихар чуть не зарыдал от счастья. Он с трудом поборол искушение свернуть к замку Лотаров. Там накормят, там можно отдохнуть. Сьюз и старый барон рады будут добрым вестям о сыне и брате. А уж Динуша как обрадуется! Но он потеряет время – кучу драгоценного времени.

       Поэтому Рихар только издали посмотрел на башни родового гнезда баронов Лотарских. Подавил вздох. Подбодрил себя: совсем немного осталось. Уже этой ночью он будет у своих! Дома…

       Рихар поднялся выше, поймал попутный ветер и полетел дальше. Замок Ульфара – их замок, их новый дом – тянул его, как тянет волка след подраненной добычи. Рихар уже чуял близость своих, незримое тепло стаи, властную силу вожака. Надвигалась ночь, дарующая силы, спасение, возможность продержаться еще немного. Хотя Рихар совсем не был уверен, что продержится – до конца.

       И тогда он позвал. Кинул беззвучный вопль туда, где его услышат свои, услышит Вожак. Он отчаянно нуждался в помощи. Он выбился из сил за этот долгий путь, за дни и ночи беспощадной гонки. Он с ума сходил от голода, жажды и усталости.

       Обидно будет свалиться в шаге от дома. Но если его встретят, найдут, подхватят…

       Его нашли, когда он, почти теряя сознание, по крутой спирали спускался к земле. Мелькнула черная тень, на мгновение заслонив падавшее за кромку горизонта алое солнце. Крепкие руки подхватили, Рихар расслабился, ощутив опору. Вдохнул, жадно вбирая запах вожака, такой знакомый и успокаивающий. Он сумел. Добрался, справился. Теперь он имеет право отдохнуть.

       Хотя бы до замка. Там нужно будет скорее рассказать, с чем столкнулся в землях Герейнов молодой барон Лотарский. А потом… потом, подумал Рихар, я буду спать. Несколько дней кряду.

       Рихар счастливо вздохнул и закрыл глаза.

       Очнулся он от вкуса воды на губах. Восхитительной, холодной, пахнущей чистотой и свежестью воды. Это было счастье – настолько же острое, как теплый мягкий хлеб после долгих лет горячей крови, как первый поцелуй с девчонкой, которая не испугалась влюбиться в нелюдя. Рихар дрожал, зубы стучали о край кружки, вода текла по подбородку, проливалась на грудь.

       – Ну-ну, малыш, не жадничай, – Зигмонд поддерживал его голову. – Медленно пей. Ты выдохся. Пей и рассказывай потихоньку, что за беда.

       Рихар сглотнул. Долго говорить не придется, десятка слов хватит, вот только радости в том мало.

       Зигмонд выслушал его так спокойно, будто мальчишка о прошлогоднем урожае рассказывал или о погоде на прошлой неделе. Кивнул:

       – Хорошо, что догадались меня звать. Сами они там не справятся, два малолетних остолопа. Ты молодец, Рихар. Отдыхай теперь, свое дело ты сделал. Я велю обед сюда принести, лежи.

       Рихар попытался кивнуть – и заснул.

       Зигмонд, ныне барон Ренхавенский, постоял над мальчишкой, вглядываясь в исхудавшее лицо, в черные тени под глазами и обметанные жаждой губы. Повторил:

       – Молодец, Рихар.

       И вышел, тихо закрыв за собой дверь.

       Ему нужно было быстро попрощаться с женой, оставить приказания капитану… А главное – решить, брать ли кого с собой или рвануть на юг одному. Ослаблять замок не хотелось: прежний хозяин наверняка не оставил мысли вернуть свое достояние. Но в том деле, что ждало Зигмонда, поддержка члена стаи могла решить все.

       Зигмонд мысленно перебрал своих людей. Нужен сильный, выносливый, быстро соображающий, а главное – накрепко забывший вкус крови. Такой, которому, как этому мальчишке, есть за кого зацепиться в мире людей.

       Терес. Вот кто ему подойдет. Зигмонд нахмурился. Жестоко отрывать парня от юной жены. Но Терес не сломается под давлением темных чар, устоит – ради своей Анитки и их ребенка, которого она носит под сердцем. Когда есть к кому возвращаться – прочнее якоря не придумаешь. Тому, кто три века скитался темной тварью, только любовь позволит вопреки воле Хозяйки остаться человеком.

       Нет, осадил он себя, неправильно думаешь. Остающимся здесь Терес нужнее. Кого еще он спокойно оставит за себя, охранять замок – не землю и стены, а тех, кто за стенами? Гордую девочку Ульрику и ее старую няньку Нариану, смешливую Анитку, стайку бойких кухонных девчонок? Кого еще беспрекословно послушает любой из его стаи? А он на то и вожак, что должен справиться сам.

       Зигмонд кивнул своим мыслям и пошел к жене. Начинать сборы в путь следует с самого трудного, а его Улька хоть и смирилась с навязанным мужем, по-прежнему оставалась весьма норовистой лошадкой.

 Молодой барон Лотарский, при всей его неопытности, замок осмотрел вполне дельно. Прошел по стенам, поднялся на главную башню, отметил, как легко здесь обороняться, и тут же спросил о тайных ходах и выходах. С людьми поговорил – начиная от гарнизона и заканчивая девчонками-посудомойками. Марти таскался следом и запоминал, как нужно вести себя хорошему господину. Уж в этой науке всю жизнь просидевший в собственных землях Лотар был поопытней королевского пса.

       Покончив с осмотром, Анегард велел собрать всех во дворе. Пока ждали, сказал:

       – Решать тебе, но я почти уверен, что эти люди тебя не предадут. Если готов рискнуть, можем отправить в столицу Мано с твоими пленниками и теми письмами. Десяток солдат – как считаешь, хватит?

       – Против разбойников – хватит. Против заговорщиков – нет. Но сейчас, вроде, заговор придушили. Рискнуть можно. Единственное, я бы эти письма сначала срочной почтой переслал. И наш отчет заодно.

       – Да, ты прав. Значит, сначала в Азельдор, а уж после Мано отправляем?

       – Давай так, – кивнул Марти. Оглядел собравшихся во дворе людей, отметил застарелый страх на лицах, бедную, не по-зимнему ветхую одежду. Сплюнул: – Погано дядюшка хозяйничал. Нелюдь привечал, а людей, похоже, хуже скота держал.

       – Вот именно, – глухо согласился Анегард. – Потому и верю, что тебя не предадут. Тебе всего и надо – стать для них лучшим господином, чем прежний. А это, по всему видать, нетрудно будет.

       Хотел бы Игмарт похвастать такой же уверенностью. Анегард умение своими землями управлять с детства впитывал, ему, само собой, легко. А Марти только и умеет, что сражаться, да в разведку еще ходить под чужой личиной.

       Но ведь он знал, что рано или поздно отвоюет отцовское наследство. Придется учиться. Теперь он в ответе за этих людей.

       – Все собрались? – спросил Анегард. Дождался утвердительного кивка, шагнул вперед. – Люди барона Герейна! Я, барон Анегард Лотарский, послан сюда королем для наведения порядка. Ваш прежний господин виновен в злоумышлении против его величества, в использовании кровавой магии и принесении человеческих жертв. Мы застали его с поличным, и да воздастся ему в посмертии по грехам и заслугам. Перед людьми же вина его доказана, и я именем короля провозглашаю вашим новым господином Игмарта Герейна. Будьте ему верны, как он будет верен вам, повинуйтесь ему, а он будет хранить вас и защищать, как подобает.

       Марти вышел вперед, обвел замерших людей пристальным взглядом.

       – Некоторые из вас еще помнят меня. Я же помню совсем других людей. На моей памяти здесь жили счастливее, веселей и богаче. Невеселая ждет меня работа – разгребать за мерзавцем, опозорившим имя нашего рода. Я знаю, что именно пугает вас больше всего. С этого и начну. А об остальном поговорим после.

       Слабый, едва слышный то ли шепот, то ли вздох пролетел над стоящими во дворе людьми. Не расслышать слов, но Марти понял: «Справится ли?» Усмехнулся зло:

       – И если вы думаете, что это не в силах человеческих, то мало вы знаете о пределе человеческих сил.

       Ужинали с Анегардом вдвоем, в кабинете – слишком многое стоило обсудить без посторонних ушей.

       – Они близко, я слышу, – тихо говорил молодой барон Лотарский. – Где-то совсем рядом. Но они спокойные. Даже… сонные, что ли?

       – Может, в спячку впадают на зиму? – хмыкнул Марти. – Хорошо бы так.

       Лотар помолчал, задумчиво глядя в кубок с вином – будто там ему какие-то ответы показывали!

       – Ты не спросил, обычные зачистки твой дядя проводил?

       – Не проводил. То есть, он говорил, что это его дело, разбираться с нелюдью, и помощь смердов ему не нужна. Но не похоже, чтобы здесь было много тварей, кроме тех.

       – Я думаю, – Анегард раздраженно дернул плечом, – думаю, одни охотились на других.

       – Хорошее решение, – Марти не сдержал злой смех. Хитрым же мерзавцем был его дядюшка, чтоб ему на том свете света не видать!

       – Отвратительное, – возразил Анегард. – Твари от живых кровь берут, а от таких же тварей… Не знаю даже.

       И снова уставился в кубок.

       – Не понял я тебя, Лотар. Объясни.

       – Да что тут понимать. Твоя жизнь, моя, зверья всякого – только кровь. Мы в этом мире полностью. А твари – между двух миров, и их жизнь – не только кровь, но и сила. И оно сплетено, одно от другого не отделить.

       Марти присвистнул.

       – Вот именно, – Лотар выпил вино, как воду, и молча стал есть.

       А королевскому псу кусок в горло не лез. Легко перед запуганными простолюдинами хвост распускать, да оно и правильно, откуда им еще набраться уверенности. Но ему-то, Игмарту, как теперь выполнять все то, что должен? И долг не тот, от которого можешь отмахнуться. Перед именем и честью рода, перед людьми, за которых он теперь в ответе. Умри, но исполни.

       – Ладно, – сказал он в конце концов, – как говорит наш капитан, будем отстреливать врагов по мере нападения, тщательно, по плану, не забегая вперед. Завтра в Азельдор? Давай поговорим об Азельдоре. Меня там, верно, до сих пор ловят, но это ничего, ловят-то менестреля, а не королевского пса. Предлагаю начать с архивариуса, если сумеем добраться до него незаметно, а потом навести шум в ратуше.

       – А если незаметно не выйдет, то наоборот?

       – Именно, – оскалился Марти. – Мы их научим королевскую власть уважать.

       Рассмеялся коротко, налил себе вина.

       – По уму, надо бы сначала выяснить, чем Герейн их купил. Но это долго рыть придется, а времени нет. Будем давить грубой силой.

       – Насчет силы тебе видней, – согласился Лотар. – Уж если в одиночку замок к рукам прибрал, глядишь, и город вдвоем возьмем.

       – Вдвоем и с именем короля, – поправил Марти. – Они всего лишь купцы, им невыгодно открыто поддерживать бунтовщиков. Не тогда, когда бунт задушен в зародыше. Они могут ненавидеть, но будут нам улыбаться, извиняться и кланяться. Увидишь.

       В глазах Лотара мелькнуло недоверие, и Марти азартно ухмыльнулся. Повторил:

       – Увидишь.

       «Учись, мальчишка, пока есть у кого».

       Впрочем, надо отдать ему должное, учиться Лотар не отказывался. Дельный щенок.

       – Расскажешь, какой у тебя план?

       – Да никакого, – отмахнулся Игмарт. – Нельзя строить планы, когда известно так мало. Считай, что это бой, вот и все. Отвечай ударом на удар, не забывай о защите и ищи возможность ударить первым.

       Кажется, он не очень понимает. Ничего, завтра поймет.

       – Спать, Лотар. Доброй ночи.

       «Доброй ночи». Игмарт обошел караулы, перекинулся парой слов с Дитом – тот как-то сам собой исполнял уже обязанности капитана, осталось только утвердить перед всеми. Ночь обещала быть тихой. Срывался легкий снег, сверкал, подсвеченный полной луной, ложился на землю, еще не в силах ее укрыть, но обещая скорую зиму. Давящая чужая тоска не стучала больше в виски, не рвала мозг жаждой крови. И правда, что ли, заснула дядюшкина нелюдь? Хорошо бы… Слишком хорошо, чтобы так просто в это поверить. Всегда ждать худшего – железное правило выживания.

       По очереди, напомнил себе Марти. Сначала – отправить в столицу добытые сведения и арестованных, прижать к ногтю азельдорских старшин, а потом – разбираться со здешней стаей. А сейчас – спать.

       Заснул он мгновенно, едва успев ощутить под щекой подушку. Вот только…

       Никогда прежде Игмарт не путал сны с явью. Теперь же точно знал, что сон его – не из тех, что можно позабыть поутру, выкинуть из головы, развеять солнечным светом.

       Он стоял в огромном пустом зале, затянутом скрывающей стены серой дымкой. Пол из багрового с черными жилами гранита. Зыбкий свет – будто в полнолуние в ясную ночь, последи заснеженного поля. Вязкая, глухая тишина.

       И страх. Даже не страх – ужас.

       Игмарт не привык бояться. Слишком рано он понял, что страх – самая легкая дорога к гибели. За всю свою щедрую на опасности жизнь только однажды он испытал такую темную, слепую, нерассуждающую панику.

       Правда, то «однажды» растянулось не на один день.

       «Я не твой», – непослушными губами прошептал Марти.

       «Мой», – засмеялась в ответ пустота. «Мой-мой-мой», – зашептала в уши уже не серая, а багряная дымка. «Дважды мой!» – ударило наотмашь чужое злое торжество.

       Он побежал, но бежать здесь оказалось бесполезно. Багровый туман оплетал ноги, хватал за руки, душил, обвивая удавкой шею. Воздуха не хватало, да и был ли здесь вообще воздух? Грудь разрывало болью, каждый шаг отдавался ударом молнии вдоль хребта, перед глазами плясали черные мушки, складываясь в ненавистное лицо.

       «Ты убил меня, щенок, но я отомщу!»

       – Я убью тебя снова!

       «Попробуй».

       Марти хотел выхватить меч, но щупальца тумана стянули руки, плетью ударили по ногам. Королевский пес упал на колени.

       «Вот так, – взвихрилось беззвучным смехом лицо мертвеца. – Это тебе подходит, щенок. Этим и кончится, ты будешь стоять на коленях и умолять… умолять… умолять! Я дождусь тебя, помни!»

       Марти проснулся в ледяном поту, сердце бешено билось, а во рту стоял мерзкий привкус крови. Полная луна окрашивала ночь серебром, превращала снежинки в звезды, а звезды – в туманные огоньки. Полная луна, солнце мертвых, размывающее границы между миром живых и нижним миром…

       Ночью Анегарду пришла странная мысль. «Неправильный план». Два тревожных слова разбудили его не хуже набата, громом стучали в висках, ворочались колючим льдистым комом в животе. Странная мысль – потому что Анегард, хотя сам того не особо замечал, привык уже полагаться на опыт и умения королевского пса, верить его решениям. Что же теперь не так?

       Игмарта ищут в Азельдоре как убийцу герейновского мага. Но теперь он – Герейн. К тому же на королевского пса напасть – не на менестреля безродного, это уже покушение на власть короны, выходит, и магу поделом, и город при должном нахальстве можно в виноватые загнать. А уж нахальства у Игмарта хватит.

       Нет, в Азельдоре опасаться особо нечего. Что же не так?

       Анегард встал, подошел к окну. Лунный свет заливал замковый двор, отбрасывал странные зыбкие тени, вихрился туманной дымкой. Где-то в этом тумане тени сгущались в голодных тварей. Лотар не слышал их сейчас, но ощущал терпеливое ожидание, полное уверенности. Они знали, что их час придет.

       – Тебе нельзя ехать, – сказал он утром.

       – С какого перепугу? – нахмурился королевский пес.

       – Только ты защищаешь сейчас свой замок и всех людей в нем. Твари чувствуют тебя. Только твое присутствие не дает им напасть.

       Игмарт длинно выругался. Спросил бесцветным голосом:

       – Уверен?

       – Да, – резко ответил Анегард. – Или ты думаешь, что барон Лотар не отвечает за свои слова?

       – Прости. – Марти нахмурился. – Так это что получается, мне теперь отсюда и нос не высунуть?

       – Не знаю. По деревням своим, наверное, можешь проехаться. А вот далеко лучше бы не отъезжать.

       – Прежний Герейн вполне себе отъезжал.

       Анегард пожал плечами, не зная, какими словами выразить смутное впечатление:

       – Он ими командовал, а ты… Может, тебе что-то сделать нужно, как-то свое право доказать. Я не понимаю. Только чувствую, ждут они чего-то. И так, знаешь, уверенно ждут. Как будто они здесь хозяева, а не ты.

       Марти снова выругался и застонал, запустив пальцы в волосы.

       – Что же делать?..

       – Зигмонда ждать. Разобраться пока, что здесь творится, бумаги еще раз пересмотреть, людей расспросить подробно. В Азельдор я один могу съездить, отправлю…

       – Нет! – королевский пес и договорить не дал. – Не поедешь. Извини, Лотар, не отпущу. Мне твой дар здесь нужен.

       Анегард подавил раздражение. Резкое «не командуй» просилось на язык, но, пожалуй, новоиспеченный Герейн прав: человек, способный слышать нелюдь, здесь может оказаться не просто нужным, а жизненно необходимым.

       – И еще, Лотар, – продолжил Игмарт, – обойдется пока что его величество без нашего доклада, без пленников и без тех писем. Не хочу я твоих ребят отпускать. Нюх, знаешь ли, не советует.

       – Как скажешь, – мрачно согласился Анегард. – Я тебе сейчас для чего-нибудь нужен?

       – А в чем дело?

       – Если нет, пойду на башню, послушаю.

       – Иди, – Игмарт, похоже, уже думал о чем-то другом, и его не волновало, пойдет молодой барон Лотарский на башню, в подвал или вовсе к бесам под хвост. Поэтому ничего больше Анегард говорить не стал.

       Башня встретила холодным ветром, крупным снегом в лицо. Тишина здесь стояла – по-настоящему зимняя, сонная, обманчиво безопасная. Темнел у подножия холма лес, полускрытый снежной завесой, серой лентой извивалась дорога, за белыми проплешинами полей едва угадывались соломенные крыши приземистых крестьянских домов. Белесый печной дым стелился к земле, растворялся в снежной пелене – еще немного, и почудится, что по всей округе и вовсе люди не живут. В такую погоду бесполезно искать птицу-глаза и осматривать землю с высоты, как собирался сделать Лотар, зато очень хорошо слышно чужую тревогу. Закрыть глаза, отпустить самый краешек своей души в надмирье, вслушаться…

       Тихо.

       Тихо, но не спокойно. Размытым фоном, не до конца затихшим эхом – застарелый, привычный страх. Как болотная ряска, затянувшая светлую гладь озера, как плесень, въевшаяся в столетние камни. И не найти концов: слишком давно, слишком много следов для того, чтобы потянуть за незримые нити и вызнать, выследить, где скрывается источник этого страха. Плесень, она и есть плесень: расползлась…

       Лотар сжал кулаки, досадливо тряхнул головой. Видно, придется Игмарту самому искать. Или ждать, пока доберется сюда Зигмонд, уж тот, наверное, быстро с герейновским наследством разберется. Пока же – только быть начеку постоянно.

       Спустившись, он нашел Марти в кабинете. Тот сидел на полу, вокруг неровными стопками громоздились бумаги: отдельно старые пергаменты, отдельно свитки и прямоугольники писем, растрепанные книги с хозяйственными записями, какие-то разрозненные листы…

       – Никогда не умел с бумажным хламом разбираться, – затравленно пожаловался Игмарт. – Здесь нужен, я не знаю, архивариус какой-нибудь. Кто вообще всем этим хозяйством занимается, скажи мне?

       – У нас – управляющий, – Анегард хмыкнул. – Только проверять его надо временами, а то от безнадзорности воровать начинает.

       – О боги…

       – А барон Ордисский – помнишь, останавливались мы у него? – тот сам все эти дела ведет.

       – Конечно, – сморщился Игмарт, – сидит сиднем в своих землях, чего ему. Не на службе ведь.

       Анегард пробрался между бумажных завалов к столу.

       – Нашел что-нибудь интересное?

       – Если бы! Я раньше чокнусь. И главное же, нюхом чую, есть тут что-то, не может не быть. Все тайники, которые знал, проверил…

       – Значит, не все знал.

       – Значит, – зло согласился Игмарт. – Стол весь перещупал, шкаф тоже, пол простучал… Вот же проклятье, хоть обивку со стен сдирай!

       Встал и, ругаясь в голос, начал засовывать бумаги в шкаф.

       – Я бы на твоем месте, – медленно сказал Анегард, – расспросил людей. Кто-то что-то мог случайно видеть. Опять же эти, что в подвале у тебя сидят…

       – Да, – Игмарт захлопнул дверцу шкафа и пнул ее ногой. – Эти, что в подвале, уж наверное, много чего расскажут. А у меня как раз настроение подходящее. Лишь бы ненароком не покалечить.

       – А говорил, умеешь запугивать. Тебе, к слову, есть чем пугать и кроме королевских палачей. Ты теперь хозяин не только замка.

       – Ну да, – лицо королевского пса перекосила злая ухмылка. – Как я мог не подумать. Пообещаю отдать нелюди на ужин, послушаю, что запоют.

       – Попробуй, – кивнул Анегард. – А я, если хочешь, поговорю с челядью. Тебя они, мне кажется, боятся.

       – Поговори, ты умеешь, – согласился Марти. – Ладно, пошел я. Посмотрим, что из всего этого получится.

       Первым Марти навестил мажордома. «Если нужно допросить двоих, – учил когда-то Аскол, – всегда начинай с труса». Хотя, на взгляд Игмарта, трусами были оба – а вернее, оба хотели жить и понимали, что спасут их только доказательства преданности королю.

       Едва шагнув в отведенную узнику камеру, Игмарт понял, что не ошибся. В затравленном взгляде дядюшкиного мажордома ужас мешался со звериной жаждой жизни. Этого и ломать не нужно, уже сломлен. Главное теперь – задать правильные вопросы.

       – Ну, здравствуй, Улле, – ухмыльнулся в лицо пленнику Игмарт. – Как спалось? Кошмары не мучили? Хозяин-покойничек в гости не залетал?

       Улле моргал непонимающе, явно пытаясь сообразить, чего именно от него хотят. Марти прислонился к стене у дверей – неровный камень обжег спину холодом.

       – Рассказывай, Улле.

       – Чт… – тот икнул. – Что рассказывать, господин?

       – Все рассказывай, – Марти выдал самую угрожающую из своих ухмылок. – Как твой господин колдовал, как ты ему помогал…

       – Не помогал я! – окончательно запуганный Улле аж головой замотал – видать, для пущего убеждения. – Что вы, господин, разве ж меня допустили бы! Маг ему помогал, маг! Пришлый, с севера откуда-то, Суриш звать. Он и в чарах разобрался, он все и делал!

       – Не сходится, – отрезал Марти. – Дядя приносил жертву, когда Суриш был уже мертв. Я видел, он прекрасно знал, что нужно делать.

       – Так… маг же ему и объяснил!

       – Да, конечно, – покивал Марти. – Маги, они такие, направо-налево своими секретами разбрасываются. Кому еще он объяснил?

       А сам пришпорил мысленно: ну же, давай, я такую лазейку тебе подсунул, ворота, настежь распахнутые, а не лазейка! Если в тебе есть хоть капля сметки, сообразишь, а сметка должна быть, и хитрость, и увертливость, иначе ты бы здесь не выжил.

       Улле ожидания оправдал.

       – Господин всегда и все желал держать под своим контролем, – зачастил он. – Суриш ему рассказал о чарах до последней мелочи, уж поверьте. Но господин убил бы любого другого, кто попытался бы проникнуть в его тайны. А мага он держал за глотку, тот у себя на севере, говорят, наследил.

       – Кто говорит? – прервал Марти.

       – Не помню… Все говорят. И слуги, и стража.

       Марти недоверчиво хмыкнул: обычно о таких «следах» молчат мертво, господин еще может знать, особенно, если за глотку держит прошлыми прегрешениями, но слуги?!

       – Да тот и сам не особо скрывал, – торопливо пояснил Улле. – Мне, говорил, терять нечего, трупом больше, трупом меньше, без разницы.

       Ага, кивнул Марти, другое дело. Правда это или нет, вопрос десятый, но как способ запугать простых людей – отлично работает.

       – Продолжай.

       – Мне ведь не рассказывали ничего, – Улле сглотнул. – Я только исполнял приказы.

       – Какие?

       Марти ждал, но дядюшкин мажордом замолчал мертво, только сглатывал и моргал.

       – Отвечай, пока я готов слушать. Какие именно приказы ты исполнял? Да не жмись, как целка, и без твоих признаний ясно, что ничего хорошего. Или надеешься беленьким прикинуться? Я ведь могу и людей порасспрашивать.

       – Я… я должен был привозить им людей, – сиплым шепотом выдавил Улле. – Только привозить, больше я ничего не знал.

       – Не хотел знать, – уверенно поправил Марти. В груди заворочалось тяжелое бешенство. – Не хотел. Но ты, мразь, не знать не мог. Все ты знал, тварь ублюдочная, еще и свой кусок наверняка имел. Многим откупиться предлагал? Сколько тебе должны были платить, чтобы детей не трогал?

       – Не-ет, – длинно всхлипнув, закричал Улле. – Поверьте, господин, какой там кусок, я об одном мечтал, чтоб самому живым остаться, я не мог ничего сделать, ничего не мог, я исполнял приказы, если бы я ослушался, меня бы самого скормили тварям, я не хотел, поверьте, господин, я не хотел, не хотел, я просто не мог ничего, только исполнял прика-а…

       Марти шагнул к пленнику и коротко, без замаха, ударил в челюсть. Клацнули зубы, изо рта, с разбитых губ потекла кровь. Марти брезгливо обтер руку. Спросил:

       – Сколько их было? И кто это был, откуда ты их возил, где брал, как? Ну?

       Мерзавец молчал, трясущимися руками ощупывая разбитое лицо.

       – Хочешь, чтобы мне другие за тебя рассказали?

       – Я расскажу, – прохныкал Улле, – расскажу, только пощадите, господин, я ведь не мог…

       – Не начинай снова про приказы, – Марти казалось, что внутри у него шевелится, мерзко извиваясь, клубок ядовитых змей. Тошно, мерзко, убить бы негодяя голыми руками, да пока живым нужен.

       А тот, словно по лицу Игмарта прочитав его ничего доброго не сулящие мысли, часто и суетливо закивал и наконец-то заговорил по делу.

       Своих смердов, как оказалось, дядюшка все же берег. Улестил азельдорских старшин и магистрат и регулярно получал смертников из городской тюрьмы – разбойников, конокрадов, воров, а иногда и безнадежных должников, хотя тем, по закону, полагалась не смертная казнь, а каторжные работы. Два или три раза – как думал Улле, по понятным причинам оставлявший свои догадки при себе – ему подсовывали и вовсе невиновных. Может, чьих-то конкурентов, или врагов, или просто мешавших кому-то. Улле боялся вникать в эту омерзительную торговлю больше, чем требовалось: получил, заплатил, привез, сдал господину или магу, получил свою награду и забыл обо всем до следующего раза. Однако привычка замечать мелочи делала свое дело – Улле знал, что жертву богине его господин приносил три или четыре раза, и только первый из них – с помощью мага.

       – Диррих должен знать точно, – Улле воровато оглянулся, как будто капитан мог выпрыгнуть на него из стены. – И про этих, и про остальных.

       – А остальных? – спросил Марти. – Нелюди скармливали?

       Улле закивал. Сглотнул, шмыгнул носом. Пробормотал:

       – В лесу есть поляна… Они туда прилетали, когда господин их звал.

       – Показать сможешь?

       Марти не сомневался в ответе. Конечно, мерзавец только головой замотал:

       – Нет, господин, жизнью клянусь. Я не знаю точно, Диррих знает! Мое дело было – привезти из Азельдора, кого там дадут, и все, я ничего больше не…

       – Заткнись, – Марти сжал и разжал кулаки, вздохнул глубоко, заставляя себя успокоиться. – Я тебя понял, об остальном нужно спрашивать Дирриха.

       Улле снова закивал, часто и с видимым облегчением.

       – А вот еще что скажи, – почти наугад закинул удочку Марти.– Мой дядя делал какие-нибудь записи? Ну ты понимаешь, Улле, ты же такой умный человек, понимаешь, что я имею в виду? Записи не для посторонних глаз?

       – Да, да, – теперь бывший мажордом закивал с очевидной радостью, а Марти мельком подумал: как у него еще шея, интересно, не отвалилась? – Я понял, я видел, вам нужен личный дневник господина. Книжечка в коричневой коже, он держал ее в столе.

       – В столе? – переспросил Марти. – Я обшарил оба его стола так тщательно, что там и клочок бумаги бы не завалялся, не то что книга.

       – Не в кабинете, – отчего-то понизив голос почти до шепота, сообщил Улле. – Стол в спальне, там тайник под столешницей, нужно нажать на след от сучка на правой передней ножке.

       – Вот как, – ухмыльнулся Марти. – Ты и в самом деле бесценный слуга, Улле. Знаешь все тайны своего господина, да?

       Дожидаться ответа не стал – хватило того, что негодяй аж посерел от страха. Вышел, помедлил несколько мгновений, колеблясь: идти сразу в спальню к дядюшке или сначала заглянуть к Дирриху. Решил, что чем дольше капитан подождет, тем сговорчивей будет, и побежал наверх.

       В спальне дядюшки он еще не был, и сейчас корил себя за столь очевидное упущение. Не иначе, затмение нашло! Привык, что отец вел дела строго в кабинете, вот и… Игмарт мотнул головой, отгоняя воспоминания. Он исполнил долг перед родителями, отомстил за них. Теперь нужно исполнить долг перед родом – вернуть Герейнам былую славу и доброе имя. А горевать можно будет после. Если останется время на такие глупости. В конце концов, разве он не отгоревал свое шестнадцать лет назад? Хватит. Он мужчина, воин и глава рода, его должны волновать сегодняшние дела, а не давние воспоминания.

       Дядюшка, как оказалось, любил роскошь. Марти почти с ненавистью оглядел увешанные коврами стены, широкую кровать, застеленную драгоценным шелковым покрывалом, мягкое кресло, стеклянные и серебряные кубки на полке над столом. С такими замашками не в глухой провинции сиднем сидеть, а блистать в столице. Марти криво усмехнулся: может, еще и поэтому дядюшка так его ненавидел? Предательски убив брата, захватив родовой замок и землю, приносившую немалый доход, он даже не мог в полной мере воспользоваться плодами своей победы. Ведь в столице был Игмарт, и не просто в столице, а при короле, и благодаря Игмарту король знал о преступлении Готфрида Герейна против собственного рода.

       Королевский пес зло пнул кресло, отодвигая его от стола, и нагнулся, разглядывая правую переднюю ножку.

       Улле не соврал: тайник нашелся без труда, а в тайнике – небольшая книжица в коричневом кожаном переплете, растрепанная от частого употребления, с пятнами от чернил и пива. По виду не скажешь, что для хозяина она имела ценность. Марти хмыкнул, завалился в кресло, закинув ноги на стол, и раскрыл находку на первой странице.

       Зигмонд ненавидел вспоминать.

       Воспоминаний накопилось слишком много. Они плескались за тщательно выстроенной Зигмондом плотиной спокойного отчуждения – то бурным морем, то бездонным вязким болотом. Позволь хоть крохотному ручейку просочиться, и плотина рухнет, а там – захлестнет ли волнами, затянет ли в болотную гниль, все равно гибель.

       Но теперь плотина опасно трещала, подаваясь под безжалостным напором прошлого. Зигмонд летел на юг – туда, где начались когда-то все его беды, в места, с которыми до сих пор связывало слишком многое.

       Когда-то он жил там – человеком. Любил женщин, сражался, пил терпкое вино и крепкую брагу. Были у него друзья, были и враги – такие же люди, как он. Жена была, сын. Был замок, слуги, верные воины. И он, молодой и глупый, принимал это счастье как должное. До того самого дня, когда разгневанная богиня решила напомнить избраннику о своей власти.

       Он не сразу понял, что происходит, а когда понял – не сразу поверил. Месть богини затуманила разум, поначалу Зигмонд решил, что ему попросту снятся кошмары. Оказалось – явь. Разорванное горло деревенской девчонки, кровь на руках, дикое желание облизать пальцы, чужой ужас, хлещущий в голову. Безумный смех за спиной – кажется, мать или бабка девчонки спятила от ужаса. И такой же безумный смех – за той границей, откуда лишь избранникам дозволено иногда услышать голос своего бога. «Ты мой, мой, мой! Я получу от тебя столько жертв, сколько захочу, и не тебе спорить со мной, никчемное создание!»

       Осознав происходящее, барон Зигмонд Герейн попытался взять ситуацию под контроль. Он, в конце концов, должен был отвечать за своих людей, как подобает господину, а не охотиться на них, подобно дикой твари. Но какое там ситуацию, если он сам себя контролировать оказался не в силах! На него находило внезапно, словно мутная пелена укутывала разум, а когда отпускало – приходилось отдавать одежду прачке, и во рту долго ощущался солоноватый вкус, ни вином, ни брагой не получалось заглушить.

       Больше всего в те безумные дни он боялся за жену и сына. Он сам не понимал, каким чудом, какой милостью богов не тронул их. Он отправил их прочь, к родственникам жены, как только осознал опасность. И все равно – боялся. Его сын остался теперь единственным, кто мог продолжить род Герейнов.

       То время Зигмонду до сох пор тошно было вспоминать – а забыть не получалось. Ничего нет отвратительней для мужчины и воина, чем ощущение собственного бессилия, полного подвластия чужой воле. Ничего нет унизительней смеха вслед за словами: «Ты будешь делать то, что я хочу». Даже если это – слова и смех богини.

       Проклятие, как чума, расползалось по землям Герейна. Он пытался бороться, но проигрывал. Безнадежно проигрывал – сам себе. Какая злая ирония.

       И тогда он отправил гонца в Азельдор.

       Человек, которому написал барон Зигмонд Герейн, однажды уже помог ему. Человек этот был сведущ и в кровавой магии, и в хитростях отношений с богами: мэтр Иссанар, азельдорский архивариус, бывший глава столичной гильдии магов. Что почтенный мэтр не поделил с коллегами в столице, почему довольствовался не столь уж почетной должностью в далекой провинции – этого барон Герейн не знал. Да и не стремился знать – не зря говорят: «В дела магов не лезь, голова целее будет». Он просто сделал все, что было в его силах, дабы оказать столичному гостю хороший прием в Азельдоре – а сил и влияния у барона Герейна тогда хватало. Может, в столице сведущих магов – как псов на помойке, а им здесь такой маг – на вес заговоренного серебра.

       Мэтр Иссанар оценил прием, который ему оказали, и отплатил за добро добром полной мерой. В Азельдоре его знали и уважали, ни разу не слышал Зигмонд Герейн, чтобы о столичном маге отозвались «город его приютил», а только – «мэтр оказал нам честь, выбрав Азельдор». И теперь Зигмонд ждал его, как последнюю свою надежду.

       Надежда не подвела.

       Почтенный мэтр приехал к вечеру, не побоявшись наступающей темноты и приходящего вместе с темнотой безумия барона Герейна. Зигмонд до сих пор помнил нахлынувшую тогда панику: если он, потеряв разум, накинется на мага, одному из них точно не жить! И хорошо, если самому Зигмонду… Но маг лишь усмехнулся в ответ на гневно-испуганный вопрос барона. И сказал:

       – Не нужно бояться. Сегодняшнюю ночь вы проведете в полном разуме, господин барон. Я ручаюсь.

       – Вы можете… избавить меня от этого? – голос Герейна прервался, горло как будто сжала когтистая шершавая лапа.

       – К сожалению, нет, – вздохнул маг. – Но оградить на одну ночь – сумею. Мне нужно посмотреть на нити связавших вас чар, проследить их сплетение. Тогда станет ясно, что можно сделать. Пойдемте куда-нибудь, где нас не потревожат.

       Зигмонд вел мэтра Иссанара в кабинет, а внутри нарастала мерзкая тошнотная дрожь. Эта ночь должна была решить судьбу барона Герейна.

       Он ждал каких-то чар, ворожбы, но маг просто усадил его в кресло, велел расслабиться и предупредил:

       – Может быть неприятно.

       Зигмонд откинулся на жесткую дубовую спинку и закрыл глаза. Неприятно не было, скорее щекотно, а иногда сквозь щекотку будто пробивались толстые тупые иглы. Кололи то вокруг затылка, то у висков, перебегали с шеи на ключицы, с ключиц на грудь, заставляя сердце пропускать удар. Потом что-то дернуло в голове, взорвавшись ослепительно белой болью – словно к мозгу прицепили крючьями колючую веревку и рванули со всей дури. И Зигмонд провалился в беспамятство.

       Очнулся он поздним утром, в то время, которое сам привык обозначать как «давно уже день на дворе, лентяи». В распахнутое окно лились солнечные лучи – и тишина. Только далеко над лесом слышался вороний грай.

       А сердце сжимало понимание, которое барон Герейн не сумел бы выразить словами.

       – Что со мной? – тихо спросил он. – Я как будто знаю что-то, а поймать не могу. Ускользает.

       – Оно придет постепенно, – кивнул мэтр Иссанар. – Вы и в самом деле теперь знаете многое, что еще вчера было вам недоступно, господин барон. Однако, поскольку получили вы эти знания не путем честной учебы, а ворожбой, понять их вы пока не в состоянии. Потребуется время. Но, увы, времени у вас будет предостаточно.

       Зигмонд медленно кивнул: это он тоже знал, хотя и не мог объяснить.

       – Я передал вам все, что знаю сам о магии крови. Так у вас будет хотя бы надежда. Когда-нибудь, со временем…

       – Значит, сейчас ничего сделать нельзя? – Зигмонд сам не узнал свой голос: севший, насквозь пронизанный безнадежностью.

       – Только оградить людей от…

       – От меня, – продавил сквозь сжавшееся горло Зигмонд. – Слава богам, хотя бы это.

       – От вас и ото всех, кого вы успели… задеть. Полагаю, вы предпочли бы смерть тому выходу, который я могу предложить, но я очень сомневаюсь, что ваша богиня даст вам умереть. Вернее, – мэтр вздохнул и слегка развел руками, – я не сомневаюсь в обратном.

       Барон поднялся, налил вина в два кубка.

       – Мэтр Иссанар, я мужчина и воин. Вы зря щадите мои чувства. Говорите прямо, прошу вас.

       – Хорошо.

       Маг помолчал, баюкая в ладонях кубок, а когда заговорил, голос его стал резче и жестче.

       – Теперь – со временем – вы начнете лучше понимать свою богиню. Хочу надеяться, господин барон, что рано или поздно это сослужит вам добрую службу. Пока же единственное, что можем мы сделать, это загнать проклятие в некие границы, не дать ему расти и шириться. Мне очень жаль, господин барон.

       – Что вы можете? – глухо спросил Герейн. – Что именно?

       – Определить и оградить некую заповедную территорию. Загнать туда всех, кого успело коснуться ваше проклятие, и закрыть от людей.

       – Навсегда?

       – В меру сил, – маг слегка развел руками. – Кто может знать будущее?

       Зигмонд хотел еще спросить, есть ли на примете подходящее место – где будет теперь дом Зигмонда Герейна, но промолчал. Снова сдавило горло. Дом… Не бывает у нелюди дома. Только нора, берлога, логово.

       – Полагаю, вам нужно уладить дела, – тихо сказал мэтр Иссанар. – Я пока займусь приготовлениями. Хорошо бы успеть до боговорота. Если позволите, я останусь у вас на эти дни.

       – Я буду рад, но…

       – Не тревожьтесь, господин барон, – мэтр понимающе улыбнулся. – Моих сил хватит, чтобы удержать барьер эти несколько ночей. Делайте спокойно все те дела, которые вы должны завершить.

       Зигмонд молча кивнул.

       Так мир людей захлопнулся перед ним – внезапно и, как он полагал, навек.

       Он написал длинное письмо жене и два сыну – одно прощальное, полное, как он надеялся, любви и ободрения, и второе – с объяснениями. Его должен был передать следующему барону Герейну мэтр Иссанар, когда мальчик вырастет и полностью войдет в права наследования. Ведь теперь его наследством становилось не только баронство, но и огражденный прочными чарами кусок леса вокруг старого храма между баронством и землями Азельдора. Чары мэтр Иссанар укрепил кровью Герейнов, связав ею же проклятых. Это, как объяснил он Зигмонду, позволяло поддерживать барьер с обеих сторон. Хорошее решение.

       Дни до боговорота пролетели слишком быстро. А потом наступила вечность.

       Вспоминать эту вечность Зигмонд не желал. Желал он другого – выяснить, как случилось, что барьер пал и земли Герейнов снова под угрозой. Он не задумался об этом, пока был нелюдью. Просто однажды почуял, что барьер ослаб, и увел свою стаю прочь, не осознавая, что именно делает и почему. Но теперь, вернувшись к человеческой жизни, бывший барон Герейн собирался исправить былые ошибки, заплатить долги и наконец-то навсегда покончить с проклятым прошлым.

       Дневник Готфрида Герейна оказался весьма интересным – не будь писавший его человек уже мертв, эти заметки любой своей страницей привели бы того в руки королевских палачей. Неосторожен был покойный дядюшка, усмехнулся Марти, бегло пролистав исписанные четком крупным почерком страницы. Крайне неосторожен. И, похоже, не слишком доверял своей памяти. Опасное качество для заговорщика, не брезгующего запретной магией.

       Имена и предполагаемые должности при новом короле, несколько разных шифров с ключами, короткие заметки о короле и его приближенных и длинные, подробнейшие записи о чарах. Взгляд выхватывал то слово, то фразу, и с каждой страницей Игмарт все яснее понимал, какое сокровище попало ему в руки.

       Осторожно постучав и едва приоткрыв тяжелую дверь, заглянул в щелочку слуга, извиняясь и кланяясь, позвал обедать. «Пуганые они тут», – в который раз подумал Марти. Сунул книжицу за пазуху – выпускать ее из рук он не собирался ни на миг – и пошел вниз.

       Анегард уже ждал его в большой обеденной зале – сидел, небрежно облокотившись о стол, и о чем-то расспрашивал кухонного мальчишку. Тот кивал, поглядывая на дверь, и, едва увидав Игмарта, сделал движение сбежать.

       – Стой! – рявкнул Анегард. Добавил тише: – Твой новый господин тоже захочет услышать это все.

       – Нарыл что-нибудь интересное? – спросил Марти.

       – Куда уж интересней, – зло бросил Анегард. – О том, как капитан Диррих порядок здесь поддерживал.

       – Тоже жертвы? – поморщился Игмарт. – Я с мажордомом говорил, тот из Азельдора людей возил, осужденных. Похоже, этим тварям часто еда нужна.

       – У нас бабку взяли, – тихо сказал мальчишка. – Старая потому что и работать не может. А у Гаськи-посудомойки жениха, потому что господина кровососом назвал. А Гаська теперь голоса слышит, говорит, жених к ней прилетит и с собой заберет. И окно по ночам открывает, а тетка ее боится, вдруг и правда прилетит. Ругает Гаську, а та как не в себе.

       – Весело, – едва сдерживая накатившее бешенство, процедил Марти. – И давно так живете?

       – Да не очень, – мальчишка почесал в затылке. – С весны где-то. Раньше господин тоже, бывало, вызверивался, но чтоб так – нет.

       – С весны? – переспросил Анегард. Игмарту почудилась в его голосе странная растерянность, как будто Лотару пришла в голову неожиданная, ему самому крайне неприятная мысль. Но переспрашивать при челяди не хотелось, и Марти отложил в памяти поговорить после, без лишних ушей.

       Пока же он отпустил мальчишку и отдал должное мясу с овощами, паштетам и пирогам. И вину, само собой – вина у дядюшки собраны были отменные. Любил пожить покойничек.

       – Надо деревни объехать, – сказал после обеда Лотар.

       – Завтра, – кивнул Марти. – С утра двинем. А лучше давай сам, вдруг ты прав и мне лучше вовсе пока из замка не соваться. Что у тебя с разговорами, кстати, есть что полезней жалоб?

       – Нет пока. Но я продолжу, если ты не против.

       – Продолжай, – пожал плечами Марти. – Если вдруг что, я в кабинете.

       – Хорошо.

       И они снова разошлись.

       Марти поднялся на башню, прежде чем вернуться в кабинет. Огляделся. Тучи разошлись, и свежий снег сверкал под солнцем ослепительной, нетронутой белизной. Белизну пересекали сероватая лента дороги и черные полосы леса между лоскутьями полей. Где-то в том лесу ждала крови дядюшкина нелюдь. Прикормил, сволочь… Игмарт скрипнул зубами, глухо выругался. Радостный солнечный денек показался злой насмешкой.

       – Вы там, да? – крикнул Марти в сторону далекого леса. Тишина отозвалась в висках тревожным ожиданием. – Ждите, – процедил королевский пес, – ждите. Я приду, и тогда поглядим.

       Развернулся и сбежал вниз, в тепло, за закрытые двери, к треску огня, за которым не слышно этой тревожной голодной тишины.

       Раскрыл дядюшкин дневник. Настала пора изучить его более тщательно.

       Первую страницу Игмарт пролистнул: ее украшало генеалогическое древо Герейнов, и видеть на его вершине имя мерзавца и братоубийцы было противно. Но какая-то неправильность успела царапнуть сознание, Марти перелистнул страницу обратно и принялся разглядывать мелкий рисунок, прослеживая хитросплетения семейных связей ниже и ниже, от поколения к поколению. Улыбался знакомым именам, вспоминая голос отца – тот любил рассказывать сыну истории о благородных предках.

       Вот Талассан Герейн, двоюродный дед, капитан дворцовой стражи. Погиб, заслонив короля от стрел мятежников. Прадед, Коллен, единственный в роду маг – мог бы стать главой столичной гильдии, а то и личным магом короля, а вместо этого всю жизнь путешествовал, по крохам собирая мудрость и тайные знания чужих народов. Эстаден, пра-пра, бессменный королевский посол, первый, кому удалось заключить мир с ишарами. Привезенные им с юга дымчатые опалы украшают церемониальный королевский меч и корону, а записи хранятся в королевский библиотеке – и еще неизвестно, что более ценно.

       Лайенорд, еще один королевский капитан. Этому не повезло с господином, король тогдашний был трус, тряпка и мерзавец, единственное, что мог – наживать себе врагов и ненавистников. Бесславное царствование закономерно закончилось переворотом, на престол сел Озельм Гассонский, племянник свергнутого и пра-пра-прадед нынешнего короля, а Лайенорд, верный вассальной клятве, отказался принять его милости и был казнен.

       А вот Игмарт, любимый герой детства – не зря, наверное, отец назвал Марти в его честь. Бабник, шалопай, лихой рубака. Его героизм спас войско в битве под Старухиной Грядой, а о его любовных приключениях до сих пор распевают менестрели. Те же, к слову, «Трактирщиковы дочки»…

       Черный кружок, закрашенное имя, а над ним короткое: «Проклятый». О нем обещал рассказать отец, когда Игмарт вырастет. Не успел.

       Поколение за поколением – воины и полководцы, королевские посланники и советники, интриганы и тихие домоседы…

       Игмарт нашел зацепившую его взгляд неправильность, почти дойдя до корней древа – до Астарга, основателя рода. Игрейма, старшая внучка Астарга. От Игреймы тянулась линия, которую Марти не помнил.

       Лингард, официально признанный бастард короля Тиргарда. И их с Игреймой сын. Единственный на тот момент законный наследник престола. Королем так и не стал, однако…

       Марти перевернул страницу. Смутная догадка подтверждалась сделанной дядиным почерком записью: «Поскольку права Лингарда на престол были признаны и до сих пор неоспоримы, права эти сохраняются и за его потомками. Таким образом, у Герейнов не меньше прав на корону, чем у Гассонов, а, возможно, и больше, учитывая древность рода. Первый из Гассонов сел на трон лишь потому, что нашел повод казнить Лайенорда Герейна, своего прямого соперника».

       Та-ак.

       Интересные мысли дядюшка думал. Вот, значит, до каких высот простиралось его честолюбие. Замахиваться, так сразу на корону, меньшее не привлекает? Силен, покойничек.

       «Это и твои права», – шепнул в голове вкрадчивый голос. Марти захлопнул книжицу, швырнул на стол. Обернулся к окну.

       Уже сгустились сумерки, и снова шел снег – легкий, невесомый, в лунном свете похожий на пелену тумана. И там, за снегом, кто-то ждал нового Герейна, звал, искал голодным взглядом, манил силой и властью. Шептал: «Возьми свое».

       – Идите к бесам, – буркнул Марти. Задвинул оконный проем тяжелым ставнем, подкинул толстое полено в камин. Поколебавшись несколько мгновений, зажег свечу и снова взялся за дядюшкины записи. Любопытно было, какие еще сюрпризы ждут на этих страницах.

       Анегард спал беспокойно и поднялся поутру с тяжелой головой. Что снилось, не помнил, но от сна осталось тягостное чувство неустроенности и ожидания.

       За окном белел свежевыпавший снег, и везде – и в мире, и над миром – стояла такая полная, глубокая тишина, будто сгинули в одночасье и люди со зверьем, и нелюди с нечистью, и даже боги крепко уснули. Анегард представил на мгновение, как было бы, останься он и впрямь один на всем свете, передернулся и поспешил вниз – убедиться, что безмерное это одиночество ему лишь почудилось, и выкинуть его из головы.

       Убедиться получилось, а прогнать тягостное чувство – нет. Анегарда накормили завтраком, заседлали для него коня, открыли калитку рядом с конюшней и даже предложили стражников в сопровождение, а все казалось, что вокруг – лишь тени.

       – Куда желаете, господин? – спросил стражник, которого Анегард все же взял с собой. Пожилой, неторопливо-степенный, хмурый, он смотрел на молодого барона Лотарского с непонятным вопросом в глубине темных глаз, словно не мог понять, стоит ли относиться всерьез к присланному королем юнцу.

       – Покажи мне округу, – попросил Анегард. – Хочу послушать лес вокруг замка. Если деревни какие поблизости, тоже можно.

       – Господин барон приказали, чтобы к полудню все в замке были, – глядя куда-то в сторону, сообщил стражник.

       Анегард подавил вспыхнувшее раздражение: сам виноват, что не заскочил к Игмарту, с другой стороны, тот в курсе насчет поездки по деревням.

       – Значит, подгадай так, чтобы успеть вернуться. Мне не нужно за день все баронство оглядеть, сколько успеем, столько и ладно. Звать тебя как?

       – Лоран, – буркнул тот. – Давайте за мной, господин, раз так. Проедем через лес к ближней деревне, потом полями круг сделаем. Как раз к полудню вернемся.

       Послал свою крепкую, коренастую лошадку вперед, а Анегард пристроился следом, немного отстав. Тропа спускалась с холма невероятными зигзагами, на особенно крутых участках казалось, что пешему было бы проще спуститься – напрямик, спрыгивая с одного витка тропы на другой, идущий ниже. Выросшему на равнине Анегарду это было странно, хотя он мог представить, как сложно здесь атаковать и как легко обороняться.

       У подножия холма начинался лес. Сначала густой орешник, исчерканный узкими тропками – сразу видно, что сюда ходить за урожаем не боятся. Чуть погодя – тонкие осины вперемешку с ельником, а дальше – густой, мрачный ельник уже безо всяких примесей. По-прежнему слышимая Анегардом неестественная тишина начала вдруг ощутимо давить на сердце.

       А кони ничуть не тревожились, и увязавшийся следом пес весело бегал кругами, взрывая рыхлый снег.

       – Эй, Лоран! Постой, – окликнул Анегард.

       Дождался, пока стражник оглянется – вид у того был не слишком довольный – и спешился, перекинув повод через голову лошади. Сошел с тропы, на первом шаге провалившись в снег по щиколотку, а на втором – по колено. Мелькнула короткая удивленная мысль – надо же, а на открытых местах землю видно, – и тут же ушла, словно тишина эта даже думать мешала.

       Анегард закрыл глаза, прислонившись лбом к шершавому тонкому стволу. Отмахнулся, услышав невнятное, словно издалека, напряженное: «Что с вами, господин?». Нужно было бы успокоить, ответить: «Ничего», или «Не мешай», – но почему-то казалось важным не нарушать тишину.

       Не было ни слов, ни образов, только чувства. Все те же: голод и ожидание, предвкушение, легкая неуверенность – кого слушать, за кем идти, кто накормит? – и убежденность, что «идти» и «накормят» настанет совсем скоро. И жадное, хищное нетерпение.

       Ощущения захлестывали багряной душной волной, перехватывало спазмом горло, скрутило кишки, будто их взялась выжимать слишком усердная прачка. Потом вдруг лицо обожгло холодом, вернулась реальность, и оказалось, что Анегард стоит на коленях в снегу, вцепившись до боли под ногтями в ствол осинки, а Лоран, костеря тройными загибами «не умеющих пить сопляков», растирает его лицо снегом.

       Кишки снова скрутило, Анегард оттолкнул стражника, перегнулся пополам. Рвало долго, с желчью и кровью, и чудился на самом краю сознания нетерпеливый голод нелюди, а временами слышался тихий ехидный смех.

       Кончилось все дурнотной слабостью, гривой под пальцами – в седле Анегард едва держался, и Лоран вел в поводу. Медленно, с каждым поворотом тропы, с каждым ее витком ближе к замку, становилось легче, и в какое-то мгновение Анегард наконец-то отрешился от слабости в теле и багряной пустоты в голове и смог думать.

       Первую мысль – «отравили» – он отбросил сразу, хотя и казалась она самой вероятной. Но кормили его из общего котла, подававшая еду служанка ничего не могла подкинуть в миску за три шага от печи до стола. Зато Анегард отлично помнил, как откликалась дурнотой в горле близость Зиговой стаи – а ведь те были вменяемей этих. Отравиться чувствами нелюди – да уж, не думал, что и так бывает.

       Случайно ли это совпало с его намерением проехать по деревням, Анегард не гадал – что толку? Подумал лишь, что правильно отговорил Игмарта ехать в Азельдор.

       В замке он сполз с седла, постоял, придерживаясь за гриву, пока не отступила слабость в ногах. Хотел было сказать Лорану, что не пил ни капли, но не стал – пусть думает, что хочет, плевать. Сел у стены, подставив лицо солнцу, закрыл глаза.

       Здесь все было как нужно, как всегда. Словно замковые стены сохранили кусочек нормального мира среди пустыни, полной голода и жажды. Здесь фыркали кони и лениво валялись, греясь на солнце, псы, и запертые в птичнике на откорм гуси жадно набивали зобы зерном. И ничего не чуяли.

       Вот только люди здесь не смеялись.

       Анегард просидел так, пока во двор не вышел Игмарт. Королевский пес казался взвинченным и злым. Что-то приказал идущему следом стражнику, тот кивнул и умчался, а Игмарт внимательно оглядел двор и направился к Анегарду. Спросил резко:

       – Что с тобой? Лоран болтал, что напился?

       Анегард пожал плечами и рассказал. Марти выругался глухо и зло, протянул руку:

       – Вставай, пойдем. Собираюсь дядюшку прикопать, пока здешние вороны от его тухлого мяса не передохли.

       Ладонь королевского пса, широкая, твердая и приятно горячая, окончательно вернула Анегарду ощущение реальности. Хотя потусторонняя жуть лишь отступила, а не развеялась.

       – Надо Зига ждать, – Анегард поднялся, но не спешил разрывать нечаянное рукопожатие. – Сами не справимся. Не знаю, как ты, а моих сил не хватит.

       – Значит, дождемся, – хмуро ответил Игмарт.

       «Прикопать дядюшку» в исполнении Игмарта Герейна выглядело как полноценный обряд очищения от нежити. Снятое с ворот тело прежнего Герейна, и впрямь уже изрядно поклеванное птицами, втащили на огромную, щедро политую маслом поленницу, но прежде, чем поджечь дрова, выложили вокруг контур из серебра – Игмарт не пожалел полного кошеля монет, – а тело засыпали солью. И все это – под старинные, проверенные временем и поколениями защитные наговоры. Собравшиеся на «похороны» люди – замковая челядь, стражники и даже кто-то из деревни – кивали удовлетворенно. Но Анегарда не оставляла тревога, и отголосок той же тревоги видел он в лице королевского пса.

       Подожгли с четырех углов одновременно. Пламя занялось с треском и искрами, и, пока добралось до трупа, за языками огня не разглядеть стало ничего. И все же кто-то из девок ахнул, а кто-то взвизгнул, когда среди огня начали пробиваться густые клубы черного, едко вонючего дыма.

       – Не визжи, не встанет, – не оглядываясь, бросил Игмарт. И добавил уже тише, как будто только для одного Анегарда: – Я чую, как его ждут – там. Только знаешь, Лотар, совсем мне это не нравится.

       – А что сделаешь? – философски вопросил Анегард. – Мертвому путь один, это мы с тобой, пока живы, можем трепыхаться.

       Марти хохотнул невесело, хлопнул Анегарда по плечу. Пламя взвилось выше, дым затягивал двор, заставляя кашлять, и люди медленно, шаг за шагом, отступали от костра. Кое-кто отводил взгляд, а то и отворачивался, страшась всматриваться. Анегард их понимал – ему тоже было не по себе, он ощущал всей сутью нависшую над замком злую тень. Все эти люди слишком долго знали, какая смерть могла настигнуть любого здесь – их самих, детей, близких. Привыкли каждый миг помнить об этом. И даже теперь – боялись.

       А Игмарт стоял почти у самого огня и глядел в пламя с таким напряжением, будто готов был загонять «дядюшку» обратно, если тот вдруг поднимется. И, наверное, именно сейчас все его люди – и те, которые помнили чудом выжившего мальчишку, и те, что впервые увидели его наглым королевским псом – окончательно признали его господином и защитником. Поверили в его силу, как привык, сам не заметив, когда, верить Анегард.

       Горело долго. Оседала на снегу черная жирная сажа, порывы ветра то сносили дым в сторону, то прижимали к земле. Люди прикрывали ладонями рты и носы, но не расходились. Наверное, хотели своими глазами увидеть, убедиться, что тот, кто так долго держал их в страхе, теперь в самом деле мертв, прогорел до пепла и костей. И что останки его, еще раз основательно засыпанные солью и серебром, зарыты, как положено, на нехоженом месте, и завалены диким камнем.

       Похороны затянулись до ночи. Анегард не удивился бы, затей народ гулянку, но люди тихо разошлись и привычно заперлись. Наверное, не он один ощущал, что давящая тень никуда не делась.

       Игмарт тоже был мрачен – мрачней некуда. Дождался, когда разойдутся люди, и сказал с явственно видимым усилием, не поворачивая головы:

       – Боюсь один оставаться. Этой ночью чуть не спятил. Думал даже, может, дешевле станет, чтобы ты убил меня сейчас, не дожидаясь…

       Чего «не дожидаясь», Анегард спрашивать не стал. Просто пообещал дать в морду, если понадобится срочно приводить идиота в чувство – да хоть прямо сейчас. А потом вспомнил о зельях Сьюз и предложил вместе глянуть, не найдется ли там чего подходящего к случаю. На худой конец, снотворное там точно было.

       – Бабушка! Бабуля, ты приехала!

       Капитан Гарник смотрел, усмехаясь в усы, как баронская дочка Сюзин кинулась на шею деревенской лекарке.

       – Бабулечка, милая, родная, как я скучала! – Сьюз уткнулась в бабку, всхлипнула. – Тошно уже здесь, то нельзя, так не пристало, и отца расстраивать боюсь, и домой хочу…

       Гарник сделал вид, что не слышит. Дом молодой баронессы Сюзин – здесь. Вот только босоногая Сьюз из лесного домика, внучка старой Магдалены, никуда не делась, сменив скромный деревенский наряд на парадные платья. Старается вести себя, как подобает, хочет порадовать старого барона, но видно, как ей бывает временами тяжко.

       Поначалу, пока Магдалена сидела при старом бароне, отгоняя от него почти неминуемую смерть, девушке было легче. Она оставалась лекаркой – снадобий требовалось много, так что Сьюз дни и ночи напролет крутилась на кухне, вместе с бабкой подбирая травки, перетирая, смешивая, настаивая, отцеживая… Да и барону было не до воспитания чудесно найденной дочери, все силы уходили на борьбу с немощью. Он только иногда останавливал забежавшую с лекарством Сьюз, брал за руку, просил:

       – Посиди со мной, Сюзин, дочка.

       Тогда она присаживалась на табурет рядом с кроватью, и барон молча глядел ей в лицо. Или рассказывал что-нибудь, то и дело срываясь на кашель и делая длинные паузы – отдышаться.

       Потом смерть отступила, немощь – тоже, Магдалена вернулась в деревню, а старый барон вспомнил об отсутствии у дочери должного воспитания.

       Сьюз, надо признать, старалась. Не жаловалась. Но временами Гарнику чудилось, что вот-вот девушка сорвется. Решит, что спокойное житье в лесном домике и всеми уважаемая работа знахарки куда как лучше признанного благородного происхождения со всем к нему прилагающимся – красивыми нарядами, подобающим поведением и дочерним послушанием. Хотя наряды ей нравились, а подобающее поведение давалось, кажется, довольно легко.

       Как-то Гарник даже спросил – как, мол, настроение, не тоскливо ли. Сьюз только рукой махнула. А после начала расспрашивать за Азельдор да за королевское поручение, да скоро ли Анегарда обратно ждать.

       Если и думал Гарник, что девушка ждет не только Анегарда и не только за него волнуется, делиться мыслями с господином не спешил. Сьюз воспитана хоть и в строгости, но самостоятельной, ей и так нелегко привыкнуть к положению запертой в замке благородной девицы. А старый барон с каждым днем все меньше отпускает от себя «чудом найденную» старшую дочь. Даже травы перебирать и сортировать велел не в кухне, как та привыкла, а в его комнате, даже стол рабочий там для нее поставил. Сьюз работает, а старик-отец сидит в кресле у камина, рассказывает семейную историю, объясняет правила поведения. И мгновенно пресекает робкие «хочу бабушку навестить», «в деревню съездить», «с девушками поболтать».

       А уж когда «старина Грегор» приехал…

       Барона Грегора Ордисского капитан Гарник уважал. Старый друг господина, боевой товарищ, человек, что называется, высокой чести… Вот только вдовец с тремя дочерями – и явно начал подбивать клинья к Сьюз. А старый барон и рад! Нет, понятно, что девушку с таким воспитанием не всякий возьмет, но ведь и ей не всякий нужен! Их Сьюз – не какой-то там лежалый товар, чтобы сбывать с рук и радоваться, что берут!

       Гарник слишком давно знал Сьюз. Помнил ее сопливой малышкой, тощим голенастым подростком, едва начавшей расцветать девушкой. Может быть, в глубине души относился к ней, как к дочери. И уж точно был уверен, что сама Сьюз мечтает не о выгодном замужестве, не о положении в обществе, а об одном знакомом ему нахале из гвардии короля. И, так уж получилось, тот нахал счастлив будет, если Сьюз станет его женой. Так зачем разрушать то, что сладилось само, словно мановением Звездой девы?

       Гарник не сомневался, которого из двух возможных зятьев предпочтет старый барон Лотарский. Не сомневался и в том, что в этом вопросе отец не дождется дочернего послушания. Так не лучше ли не доводить обоих до греха?

       Потому Гарник и привез в замок Магдалену, рассказав ей все, что сам знал, и даже то, о чем только догадывался. И вот смотрел, как радостная Сьюз обнимает «бабуленьку», хмурился в усы и думал: хоть за бабкиной спиной девочка от нового жениха спрячется, раз уж родной отец поощряет ухаживания гостя. Да и самой Сьюз пора хоть кому-то признаться, что место в ее сердце ненароком оказалось занято. Все же Магдалена ей вместо матери, а без материнских советов юные влюбленные девицы склонны вытворять такие глупости, от которых и богам стыдно станет.

       Это был первый случай в жизни капитана Гарника, когда он пошел против очевидных намерений господина.

Марти вертел в руках склянку со снотворным. Легкий путь, достойный скорее пугливых женщин… Однако стоит быть честным хотя бы с самим собой – он уже на пределе от навязанной извне жажды крови, от ощущения мрачного, ждущего взгляда в спину. А напиться в хлам – тоже не выход, ему нужна с утра ясная голова.

       Но вид снадобья, обещавшего хотя бы одну легкую, без кошмаров, ночь, будоражил неприятным чувством – как будто он то ли забыл, то ли упустил что-то важное. Будто вот-вот сделает ошибку.

       Поэтому глотнуть из вожделенной склянки он не спешил. Пытаясь отвлечься от гнетущего чувства, спросил Анегарда:

       – Как ты их слышишь? Я – как врага в бою, мыслей не прочту, а опасность всей шкурой чую. Думаю вот, вроде я командовать ими должен, но как?

       – Попробовать не хочешь? – хмыкнул Анегард. – Знаю, что нет, но почему? Боишься?

       Обвинением в трусости это не было. Скорее – признание разумной осторожности или нехватки опыта в общении с нежитью. Да уж… а у кого такого опыта хватает? Разве у самого Анегарда?

       – А сам не хочешь? – ухватился Марти за последнюю мысль. – Слушай, Лотар, а правда? Ты с ними говорить можешь.

       – Говорить могу, – согласился тот, – а приказывать – нет.

       Следующее предложение, откровенно бредовое, Игмарту подсказало отчаяние.

       – А если вместе попробовать? Одновременно? Ты говоришь, а я подкрепляю приказом, что тебя нужно слушать?

       Лотар по-простецки почесал в затылке.

       – И что ты предлагаешь им приказать? Рассыпаться в прах без посторонней помощи?

       – М-м… в этом что-то есть. – Представшая перед мысленным взором картинка самоликвидирующейся нежити заставила мечтательно зажмуриться. Да уж, жаль, что решение не может быть настолько простым. Хотя… Вспыхнувшая в мозгу идея была, конечно, сложнее, но, по крайней мере, казалась легко выполнимой. – А если приказать собраться в одном месте и не сопротивляться? Бесы с ними, перебить руки не отвалятся, лишь бы не гоняться и без жертв.

       Лотар посмотрел на него ошарашенно.

       – А что? – вызывающе спросил Марти. – Скажешь, невозможно? Даже люди не всегда до последнего защищаются, не у каждого воля найдется, а тут – тупая нежить!

       – Приказ должен быть очень мощным, – медленно, словно сомневаясь в каждом слове, проговорил Анегард. – Видишь ли… Трудней всего заставить подчиняться хищника. С людьми ведь так же, сам прикинь, кого проще принудить повиноваться – тебя или деревенского пастушонка. А у этих ничего, кроме голода, за душой не осталось. И их много. Мне твоя идея нравится, не думай, только боюсь, что силы не хватит.

       Помолчали еще немного. С каждым мгновением Игмарт все больше хотел проверить, получится ли, но кому, как не самому Лотару, знать предел своих сил? Если боится, значит, и в самом деле есть риск. Собой бы Игмарт рискнул, все лучше, чем тихо сходить с ума. Но подставлять под клыки собственных людей?

       Лотар вскочил, подошел к окну. Стоял, уставившись в ночь – спина закаменевшая, кулаки стиснуты. Он ведь тоже отступить не может. У Игмарта родовые земли на кону вместе с людьми, титулом, наследием и честным именем Герейнов. А Лотар за честь отца сражается. Так что оба они хотят и должны победить. И что? Сидят за крепкими стенами и ждут невесть кого?

       Ох, сколько раз капитан Аскол ругал Игмартово нетерпение и горячий нрав! Сколько твердил, чтобы не зацикливался тот на первой же удачной мысли, а нашел еще два-три способа решить проблему и уж тогда выбирал! Казалось, и научил, но в те моменты, когда верх брало песье чутье на опасность, способность здраво рассуждать пропадала, будто ее и не было. Вот и сейчас Марти не другие пути искал, а злился от собственной неспособности быстро взять нежить под контроль. От непонимания, как поступить. Но пока хватало разума не лезть напролом в самое пекло, не разобравшись в нечаянно полученном даре.

       – Можно одного позвать, – с явной неуверенностью предложил Анегард. – Один – не стая, даже если не удержим…

       – Не удержим – упокоим! – радостно согласился Марти. Предложение казалось идеальным. И без дела не сидеть, и поглядеть вблизи, что представляет из себя здешняя нежить, и собственные силы испытать. – А удержим – тем более упокоим, одним меньше!

       – Еще скажи, так по одному и перебьем, – буркнул Анегард. Вроде бы скептически, но Игмарт видел, что ему эта мысль тоже пришлась по душе.

       А значит, и думать больше нечего.

       Флакон со снотворным так и остался лежать на столе. Видят боги, хорошая драка куда уместней для воина и благородного барона! «Для двух благородных баронов», – ухмыльнулся Марти, быстро проверяя оружие.

       – Куда пойдем? На стену, на башню?

       – Выбирай сам, мне все равно, куда звать, – отозвался Лотар. – Только стражу предупредить не забудь.

       – Без тебя бы не вспомнил! Пошли.

       Игмарту тоже все равно было, где драться, поэтому место он решил выбрать такое, откуда легче будет стащить вниз труп. Стена над караулкой – самое то. Заодно проверить, как эти олухи службу знают.

       В крови бурлило ожидание доброй драки. Сейчас Игмарт Герейн, королевский пес, не ощущал чужой жажды крови – ему хватало своей.

       Сначала все казалось просто – даже слишком. Встав плечо к плечу на стене, в трепещущем свете факелов, Анегард и Игмарт переглянулись коротко, кивнули друг другу и вместе скользнули мыслями в темную пустоту. Для Марти это было внове, и Анегард подхватил его мысленно, поддержал – на удивление легко это получилось, хотя с людьми его дар был бессилен. Видно, связь молодого Герейна с нелюдью работала не хуже дара Лотаров, разве что опыта королевскому псу недоставало.

       Голод нелюди они оба почуяли одновременно – это ощущалось багряным мутным заревом в кромешной тьме, сосущей пустотой под сердцем, зовом-просьбой: «Дай, дай, дай!»

       Чистым бешенством полыхнуло от Игмарта в ответ. Тот был готов убивать. И хотя для самого Марти нелюдь была врагом, он ощущался – своим. Вожаком. Таким же голодным и жадным, сильным, злым. Ему не нужно было подчинять тварей – те уже подчинились. Ждали и жаждали приказов нового Герейна. Вот только сам он, кажется, этого пока не понял.

       «Давай же, – мысленно подтолкнул его Анегард, – зови – одного».

       «КАК?!» – ответный вопль, даром что тоже мысленный, чуть не снес Анегарда со стены. Злость, задавленная паника, оторопь – всего там хватало.

       «Просто пожелай», – подсказал Анегард.

       Странно было наблюдать за королевским псом – здесь. Не такой он, оказывается, спокойный, каким себя держит. Пусть в мире людей он старше и опытней Анегарда, здесь они словно поменялись ролями – барон Лотарский, с детства привыкший слушать тонкое пространство богов и тварей, ясно ощущал растерянность Игмарта. Старался поддержать, успокоить – и с каждым мгновением все явственней чувствовал, что нужно вытаскивать его обратно. Не умел королевский пес – здесь, а враз такому не выучишься.

       «Зови одного, и быстро идем обратно!» – резко и зло приказал Анегард. Только так и нужно было сейчас – непререкаемо, не допуская для королевского пса ни тени сомнения. Приказ старшего, по праву силы.

       С инстинктами у Игмарта все было в порядке. Безотчетно и естественно он воспринял этот тон и точно так же послал нужный приказ нелюди. И, подчинившись Анегарду, вывалился из потусторонней пустоты в обычную ночь.

       Вцепился ему в плечо, тряхнул головой по-собачьи:

       – Ох, ну и дрянное же местечко! Как ты там дышишь, Лотар? Мрак же кромешный, жуть!

       – Привык, – ответил Анегард. – Да там обычно легче. Герейновы твари жуть наводят.

       Марти выругался сквозь зубы, встал прямо, развернув плечи. Процедил:

       – Вычистим. В моих землях дряни не бывать.

       Уже не Марти – Игмарт Герейн. Анегард подавил довольный смешок – верно он угадал, чем зацепить королевского пса, чтоб в себя пришел. Не время сейчас для слабости. Совсем скоро тварь будет здесь.

       – Приближается? – спросил вдруг Игмарт.

       – Чувствуешь? Хорошо, – Анегард потянул из ножен меч. – А мысли слышишь?

       – Нет. Что там?

       – Радуется, что делиться не придется. Думает, новый хозяин ее выделил из всех и первой даст пожрать. Добрый господин, – Анегард ухмыльнулся, по-дружески пихнув Марти в бок.

       – Иди ты, – так же дружески отозвался тот. Приправил солдафонским сквернословием, и Анегард хотел уж ответить чем-нибудь похожим – ругань, как ни странно, делала напряженное ожидание легче, но тут время на разговоры вышло.

       Казалось, всего лишь ночь сгустилась перед стеной, тьма стала более темной, мигнули и погасли звезды над кромкой леса. Не чувствуй Анегард нелюдь своим даром – и не понял бы, что смерть подобралась вплотную.

       – Сидеть! – рявкнул Марти.

       Мысленную его команду Анегард тоже услышал – хорошо получилось, уверенно. Тварь сложила крылья, спикировав на край стены, вцепилась когтями в камень так, что мелкое крошево посыпалось. То ли исполинская летучая мышь, то ли волколак с кожистыми перепончатыми крыльями, то ли вовсе упырь какой – не разберешь. Одно ясно, от человека там уж и следа не осталось.

       – Ур-род, – как Игмарт выхватил меч, Анегард и заметить не успел. – Сиди, сказал! Только дернись мне, твар-р-рюга!

       Взблеснула сталь, поймав отблеск почти угасшего факела. Клинок погрузился во тьму по самую рукоять, плеснуло кровью на руки Игмарта, удушливую тишину разорвал пронзительный, полный голода и обиды вопль. Тварь билась, заливая камень темной кровью. Анегард примерился и коротким взмахом рубанул туда, где у нелюди должна была быть шея. Вроде попал – уродливая башка не отвалилась, но мотнулась безжизненно, заваливаясь набок, а крик смолк, сменившись булькающим хрипом. Распахнулись и бестолково забились крылья, Анегард отскочил, но край крыла все же задел его – сшиб с ног, отбросил к парапету. Спиной о камни приложило так, что едва дух не вышибло. Когда поднялся, между ним и нелюдью толпились стражники, тыча в издыхающую тварь копьями, а Игмарт наспех перетягивал ногу какой-то тряпкой. Пояснил, встретив взгляд Анегарда:

       – Когтем зацепил, тварюга. Ничего, неглубоко. Эй, парни, что там?

       – Бьется, – вразнобой отозвались несколько голосов.

       Анегард прикрыл глаза, вслушиваясь в отзвуки агонии. Поймал далекое злорадство – прочие твари, похоже, почуяли смерть «выскочки». Придут ли только на зов теперь? «А куда денутся, – со злым весельем ответил сам себе Анегард, – Герейн прикажет, и явятся, как телок на веревочке». И сказал уже вслух, для всех:

       – А ведь получилось. Получилось!

       – Да, одним меньше, – хмыкнул Игмарт. – Но таким порядком мы сами сдохнем, пока всех перебьем. Сильные, ур-роды. Сколько их там еще?

       Анегард только молча покачал головой. Сколько – он даже приблизительно сказать не мог. Здешняя нелюдь ощущалась единым скоплением, похожим на змеиный клубок или осиный рой. Общий голод окутывал их, давил, мешая подобраться ближе. А еще, прав королевский пес, эти твари слишком сильны. Даже одну, к тому же скованную приказом не сопротивляться, завалили с трудом. И даже сейчас, когда тварь билась при последнем издыхании, от нее ощутимо несло смертельной опасностью.

       Нет, бить их по одной – все же не выход. Разве что на вовсе крайний случай.

       – Так, парни, последите здесь, покуда не сдохнет, – скомандовал Игмарт. – Утром сожжем, как положено. Я у себя буду, если понадоблюсь. Лотар, поможешь?

       Оперся о подставленное плечо и захромал вниз. Анегард приноравливался к медленному неровному шагу, придерживал, чтобы королевский пес не навернулся со ступеней башкой вниз, а тот и не возражал – рана, похоже, была серьезней, чем он сказал при всех.

       – Дойдешь хоть? – спросил Анегард, когда стражники уже не могли услышать.

       В ответ получил лишь злобный взгляд, и дальше вел Игмарта молча – держал все крепче, готовый в любой миг подхватить, но тот шел сам. Не иначе, на чистой гордости.

       И только в комнате рухнул на аккуратно застланную кровать, позволив себе короткий стон сквозь зубы и длинное, заковыристое ругательство.

       Анегард разрезал пропитанную кровью штанину, присвистнул, быстро выбрал нужные флаконы – хорошо, что не убрали снадобья, уходя на охоту за тварью! Первым делом сунул в руку Марти стакан, плеснул в вино утишающей боль настойки:

       – Пей.

       И тут же взялся за дело. Промыть, полить заживляющим, перетянуть тугой повязкой. Где-то было еще для восстановления после большой кровопотери… Анегард перебирал снадобья, мысленно благословляя сестру и ее предусмотрительность. А, вот оно!

       – Держи.

       Игмарт открыл плотную пробку, понюхал, кивнул понимающе. Отпил глоток, сказал глухо:

       – Повезло вам с лекаркой. Знаешь, сколько такой пузырек в столице стоит? В чистом золоте?

       – Скажешь, тебе с ней не повезло? – буркнул Анегард. – И что только нашла в тебе, остолопе.

       – На себя погляди, лопух желторотый. – Игмарт отчего-то расплылся в блаженной улыбке, и Анегард, хмыкнув, решил на «желторотого» не обижаться. Опыт, в конце концов, дело наживное. А сестренка, если подумать, выбрала очень даже неплохо.

       Магдалена не одобряла любовь. Не доводилось ей видеть ни одной по-настоящему счастливой семьи, созданной в порыве страсти. Любовь – она ведь проходит, а жить с человеком всю жизнь, до тех пор, покуда не обрежет Прядильщица твою либо его нить… И куда надежней взвесить все десять раз, чем кидаться в омут, не думая.

       Звездная дева – не благая богиня. Магдалена куда больше уважала Жницу.

       Да что далеко ходить – взять хоть мать да мачеху Сьюз. Обеих старый барон любил, и что принесла им всем та любовь? Одну любил да на другую променял, другую любил да разлюбил, а результат – первая мертва, а дочь ее выросла, не зная отца, вторая в обиде козни строит и собственного сына проклясть готова.

       – А Гвенда? – возразила ей Сьюз, когда Магдалена попыталась вразумить приемную внучку. – Уж там точно любовь есть!

       – Любовь есть, – согласилась Магдалена, – да не любовь их свела и по жизни повела. Жница их семью строила – родители сговаривались, дети приглядывались, а уж после… Хорошо, когда так сложится, но фундамента дому на одной любви не заложишь. А ты, Сьюз, переставай ходить вокруг да около, расскажи уж наконец, что у тебя на сердце. Вижу, что наболело, да не с отцом же тебе секретничать и не с девками здешними, балаболками.

       Сьюз забралась с ногами на кровать, совсем по-детски. Кивнула на стоявший на столе букет осенних звезд – уж будто Магдалена сама их не приметила! Белые и желтые – признание в любви и предложение замужества. Звездная дева и Жница. Кто бы ни подарил девчонке этот букет, мозги у него работают в нужную сторону. Понимает, у каких богинь благословения просить. И, надо же, не увяли цветы ни на малость, стоят, словно только срезаны. Значит, помнит парень и от намерений своих не отступился.

       Видать, судьба. Вот только, Гарник сказал, старый барон о том не знает – и, похоже, присмотрел для найденной дочери другого жениха. Надежного, крепкого, подошедшего к вопросу с умом, и даже, при всем том, не чуждого совершенно мальчишеской страстности. Хороший муж, как ни глянь – не будь у девчонки другого на сердце.

       Сьюз рассказывала, краснея и смущаясь, наматывая на палец кончик заплетенной косы, замолкая иногда и словно погружаясь в себя – тогда на ее лице расцветала робкая, совсем не свойственная ей обычно улыбка. Любит, вздыхала про себя Магдалена. Может, сама еще толком того не поняла, но любит так, как Звездной девой заповедано, а значит – не людям те узы рвать. И вот что с ней, глупой, теперь делать, как вразумлять? И нужно ли?

       – А гость отцовский тебе нравится? Грегор-то?

       – Нравится, – Сьюз равнодушно пожала плечами. – Он хороший, и отцу с ним радостно, даже помолодел вроде.

       Магдалена покачала головой.

       – А знаешь хоть, что ты ему как девушка приглянулась, а не как дочка старого друга? И не забавы ради, а всерьез?

       – Да ладно?! – Сьюз отмахнулась, как от деревенских сплетниц отмахивалась: мол, что за чушь несете!

       – А то! – веско припечатала Магдалена. Эх, девчонки, жизни не видавшие, во все-то вас носом ткнуть надобно. – Того гляди твоей руки попросит. А наш барон и рад будет, старый друг все же. Глаза раскрой, из мечтаний о Марти своем вынырни да вокруг себя-то оглядись! А не то вернется твой жених, богиней суженый, аккурат к чужой жене!

       – А уж этому не бывать, – ответила Сьюз. Хорошо так ответила, без лишних слез да криков, зато с тихой, уверенной злостью. – Сказала, что дождусь его, значит дождусь. А там поглядим.

       – Вот и поглядывай, – одобрила Магдалена. – Да послушай умную старую женщину – шума не поднимай. Грегор, на то похоже, хочет твоего расположения, а не только одобрения его милости. Но поди угадай, как себя поведет, если ты ему прямо от ворот поворот дашь? А ну как вожжа под хвост, да и решит, что законную жену сподручней приручать.

       Сьюз медленно кивнула. Сказала чуть слышно:

       – Верно, бабушка. Отец, он… ну, я верю, что он меня любит, но как-то по-своему. Потерял и нашел, и теперь волен хоть наряжать, хоть воспитывать. Побаиваюсь я его.

       Обняла, уткнулась бабке в грудь и замерла. Магдалена погладила растрепавшуюся косу, вздрагивающие тонкие плечи. Покачала головой:

       – Он тебя любит, так ведь потому и рад будет за Грегора отдать. Надежный муж, богатый, влиятельный, и ты ему по сердцу. Начнешь противиться – скажет, что это ради твоего же блага. И по-своему будет прав.

       – Как же я домой хочу, – вздохнула Сьюз. – В наш с тобой домик. Что мне делать, бабушка?

       – А ничего не делай, – усмехнулась Магдалена. – Дурочку играй. Да поменьше с ним времени проводи – что тебе, заняться больше нечем? Я вон травок два мешка привезла…

       – Бабуленька! – Сьюз радостно взвизгнула. – Вот и займемся с тобой! Ты ж скажешь, если вдруг, что мне еще учиться и учиться? Да?

       – А что, не так? – Магдалена хитро прищурилась. – До хорошей травницы тебе еще ой сколько. Так что пусть дорогой гость его милости без тебя поразвлекается.

       «Раз уж хочет полезную в хозяйстве жену-лекарку», – добавила она про себя. Как бы ни относилась Магдалена к сватовству по расчету, насколько бы разумным его ни считала, почему-то расчет по отношению к Сьюз вызывал только злость. Ее приемная внучка – не корова на ярмарке! Да еще и с брачком, которую за счастье с рук сбыть! С Грегором-то все понятно, но уж родной папаша мог бы и спросить, свободно ли сердце дочери, прежде чем поощрять того к ухаживаниям.

       Может, королевский пес и не такой выгодный муж, но уж для него Сьюз не товар. Вон, болтается на шее девочки дареный амулет, защита от зла – а ведь парню он сейчас больше бы пригодился.

       И хотя бы поэтому Магдалена поможет названой внучке дождаться, пока тот вернется. Поглядит на него – кто таков, чем взял ее девочку. А уж тогда и решит, кому первым делом мозги вправлять.

 Рану дергало и тянуло, в голове мутилось от боли, и никак не отпускал липкий, назойливый страх – а ну как когти твари заразны? Анегард, правда, говорил, что летом нелюдь Загмонда здорово подрала его самого и парня из деревни, кузнеца – и оба, вон, люди как люди, ничего с ними не сталось. Ну так и нелюдь Зига уже, считай, почти людьми обернулась, а эти…

       Но показывать страх не хотелось, и Марти молча смотрел, как Анегард обрабатывает и перевязывает рану. Терпел, стискивая зубы и щурясь, пытался отвлечься, прикидывая, с чего начать утро – сжечь тварь сразу или собрать людей, пусть посмотрят да порадуются. Селяне вряд ли поймут, что радоваться пока нечему, им и единственного врага мертвым увидеть – уже поверить в лучшее. В то хотя бы, что этих тварей вообще можно убить.

       – Снотворное есть, хочешь? – спросил Анегард, закончив перевязку.

       – Давай.

       Если бы не снадобья Сьюз, наверное, уже бы и вовсе отключился, и как знать, что с ним было бы поутру. Но сам он сейчас не заснет, а силы нужны, и нечего всю ночь маяться болью и дурными мыслями. Марти сделал глоток, и в голове тут же мягко зашумело, поплыло. Боль отступила, сменившись ласковой дремотой.

       – Спасибо, – успел еще пробормотать он. И провалился в сон.

       Утро пришло с раздражающе ярким солнечным светом и негромкими голосами – один Анегарда, а другой вроде бы смутно памятный, но чей, Марти сразу сообразить не смог. Резкий, даже язвительный – интонации в точности, как у Аскола, распекающего сглупивших новичков.

       Марти разлепил глаза, прикрылся ладонью от яркого, совсем не утреннего солнца.

       – Здоров ты спать, – незнакомец развернулся, и Марти едва не выругался вслух. Ну конечно! Зигмонд. А тот усмехнулся, показав на миг нелюдские клыки: – Вижу, узнал. Ну здравствуй, – и добавил с вовсе уж ядовитой издевкой: – внучек.

       В голове Марти как будто с лязгом и скрежетом встали на место, идеально состыковавшись, разрозненные факты – те, которые он давно уже знал. Обмолвки о Зиговой стае и летнем приключении Анегарда, обрывки слухов здесь, записи из дядюшкиного дневника. Вычеркнутое из родословного древа имя, а над ним короткое: «Проклятый». Не дед, конечно – пра-пра-пра… Но какая разница?

       Давненько Игмарт Герейн не чувствовал себя таким кретином.

       – И чего у Лотаров не сказал? – буркнул он. По чести говоря, короткий разговор с Зигом, когда королевский пес отлеживался в казарме Лотаров и пытался не думать о лечившей его Сьюз, вспоминать было не слишком приятно.

       – Так ведь не обо мне говорили, – хмыкнул Зигмонд.

       И в самом деле, разговор у них был о Сьюз, о планах Марти на Сьюз, о том, почему да с какой радости Сьюз ходила в обнимку с Зигом… и, в общем, ни о чем больше. Казалось тогда, что им ни до чего в мире и дела нет, кроме девушки, которая дорога обоим – но по-разному. А с другой стороны – узнай Марти правду тогда, что изменилось бы?

       – Твое, выходит, наследство…

       Какое-то время в комнате стояла тишина. Марти медленно осознавал все, что следовало из появления здесь, в отцовском замке, дальнего, но вполне живого предка. То, что «наследство» – это не только стая тварей, но и сам замок, и земли вокруг: баронство, право на титул, место, куда он мог бы привезти жену. А ведь за безземельного вояку, пусть даже уже не безродного, старый Лотар вряд ли отдаст дочь.

       – Интересно, король знал? – вяло спросил Марти. И тут же сам себе ответил: конечно, знал. Его дар – видеть и принадлежность к роду, и старших в роду. А Зигмонд перед его величеством отличился, куда там Игмарту со всеми его прежними заслугами. Да все те заслуги напрочь перекрываются тем, что незадачливого гвардейца использовали в едва не удавшемся покушении!

       – Знает, – лениво ответил Зиг. – Но лезть не станет. Это дело нам с тобой на откуп, как между собой решим, так и будет. И вот что, внучек, я тебе скажу…

       Он замолчал, как будто нарочно выжидая – сорвется ли «внучек», начнет ли доказывать свои права или, наоборот, по-щенячьи признавать силу и старшинство предка. А ведь и впрямь есть что признавать – мало того, что положение Зигмонда как старшего в роду неоспоримо, он ведь и в самом деле сильней. И как воин, и как маг, и как, чтоб его бесы драли, нелюдь…

       Нет уж, Марти лучше тоже промолчит. Признать старшинство – это еще не значит… да ничего не значит! Драться с предком за наследство он не станет, конечно. Но и стелиться перед ним не собирается. Еще не хватало!

       Зигмонд рассматривал его с откровенным и насмешливым любопытством. Анегард делал вид, что его здесь нет, но уходить явно не собирался. Марти упрямо молчал.

       Хорошее в этом дурацком не то утре, не то уже дне было одно – нога почти не болела. Спасибо Сьюз и ее снадобьям. Да бесы с ним, с Зигом, и с баронством тоже, если сама Сьюз согласится пойти за него замуж, Марти ее хоть выкрадет, но увезет с собой! Проживут. Скопленного жалованья и наград хватит на небольшой домик в предместье, хозяйство она вести умеет, в деревне все же росла, да и лекарка, опять же…

       Он этих мыслей стало почему-то легче дышать, и Марти только прищурился, встретив изучающий взгляд Зигмонда. А тот вдруг кивнул довольно, словно того и ждал, и продолжил:

       – Что я тебе скажу, Игмарт, щенок ты еще дурной, что бы там ваш капитан о себе и своей науке ни воображал. Но нахальство твое мне нравится. А манера вашего короля стравливать честных подданных – очень, наоборот, не по душе. Мельчают короли, – тут он усмехнулся по-настоящему зло, и Марти аж передернулся от ощутимо плеснувшей от предка волны гнева. Он, наверное, обязан был возразить, возмутиться, пригрозить даже – все же не абы кто, королевский пес. Но если говорить о них двоих, то Зиг был прав. Зигмонд Герейн, бесов Проклятый, нынешний глава рода. Король о нем знал, когда предложил Игмарту решать семейные дела по собственному усмотрению.

       А еще был Анегард, несправедливо обвиненный за себя и отца. Вот уж с кем его величество стравил Игмарта открыто.

       – Что предлагаешь-то? – спросил он вместо ожидаемого, наверное, возмущения. И добавил, почти точно попав в тон «внучка»: – Дедуля.

       Зигмонд расхохотался.

       – Наха-ал! Ну нахал! Жениться не раздумал еще?

       – Не дождетесь, не раздумаю, – с внезапной, самого удивившей злостью отрезал Марти. Чего обозлился, сам не понял: Анегард вроде как против не был, а Зиг в тот памятный разговор и вовсе поклялся башку Игмарту свинтить, если тот посмеет хоть малостью обидеть девушку.

       – Ну и молодец, – кивнул Зигмонд. – Баронства-то у нас два теперь, не забыл? Моим людям сюда возвращаться тошно будет, слишком горькая память. Со стаей помогу – мой недосмотр, мне и убирать за собой. А дальше – бери Сьюз и хозяйничайте. А я, вон, с Анегардом соседствовать буду, тоже весело.

       – Весело ему, – буркнул Анегард.

       – А то! Тебя, сопляка, и вовсе учить и учить еще. Или думаешь, всегда тебе так везти будет, как со мной летом и с той тварью вчера?

       – С тварью везение сомнительное, – скривился Анегард, старательно не глядя на Марти.

       – Хорошо, что понимаешь. Был бы твой дар хоть чуть слабей, да замешкайся вот этот обалдуй еще хоть малость, оба там легли бы. А тварь, вашей крови нажравшись, пошла бы дальше. Олухи.

       Хотел Марти спросить – а как нужно было? Но в последний миг заткнулся. Правильно они все делали, просто силы не хватило. Все же тварь не простая – эту нелюдь сама Прядильщица подняла.

       Хотя…

       – А вот скажи, – медленно, изо всех сил не веря в мелькнувшую нехорошую мысль, начал он, – если эта нелюдь – с силой богини, но и Герейнов та же богиня благословила… и власть над этой нелюдью дала, кстати же… почему тогда у меня не получилось? И еще – раз я начал убивать ее тварей, вместо того, чтобы ими повелевать – значит, договор разорван?

       – Да почему ж не получилось? Как раз получилось, – Зигмонд, пройдясь по комнате, сел в кресло, закинул ногу за ногу. Сейчас он полностью, до последней черточки, выглядел человеком, но от этого только муторней делалось – ну не может обычный человек с таким спокойным равнодушием и с таким знанием дела рассуждать о делах Старухи! – Подставился ты по-глупому, но ведь тварь тебя случайно достала. Ты ее, по сути, тогда убил уже. Отскочить не успел, вот и все. А договор в силе, не надейся. Она отдала тварей в твою власть – полностью. Над их смертью ты тоже властен. Знаешь, как я с ними справлюсь?

       – Как? – почему-то шепотом спросил Марти.

       – Да просто прикажу сдохнуть.

       – Просто прикажу сдохнуть, – сказал Зиг. Так спокойно, как в деревне говорят о том, что пора бы сено убрать. Или как девушки на кухне отмеряют зерно для каши. Анегард вспомнил давящую силу, что чуть не раздавила их летом на Ореховом. Кивнул невольно: да, такого приказа твари избегнуть не сумеют.

       Марти выругался, спросил:

       – И я мог бы?

       – Ты – нет. Я ж говорил, сила у вас не та. Сопляки еще, оба. Но за то, что не стали ждать меня, запершись от нелюди подальше, уважаю.

       Зигмонд встал, потянулся мягко, словно большая кошка.

       – Лотар, будешь свидетелем. Твой дар позволит.

       – Когда? – Анегард тут же поднялся, признавая право Зига командовать. Там, дома, тот подчинялся и Лотарам, и их капитану. Иногда что-то советовал, но приказывать не мог. Здесь же роли поменялись.

       – Да хоть и сейчас, – безразлично ответил Зигмонд. Подошел к окну, кивнул Анегарду на место с собой рядом: – Слушай.

       Уже привычная мертвая, вязкая, как болото, тишина, и жажда крови вдалеке. Все же здешняя нелюдь давила куда сильней, чем бывшая Зигова стая. Терпеть ее присутствие было трудно, оно отравляло, казалось, даже воздух вокруг. Анегард вцепился в косяк окна, прижался лбом к холодным камням. Так можно было балансировать на зыбкой грани двух реальностей – слышать неслышимое, не позволяя себе упасть в темную пропасть, сулящую гибель.

       В приказе Зига не было слов. Только чистая, ужасающая сила, как будто внезапный шквал или рвущая деревья с корнями буря. Затхлый яд кровавого безумия смело с той же легкостью, с какой рука хозяйки сметает крошки со стола. Анегард уловил далекий всплеск ужаса, обиды, злобной ярости – и тут же все стихло, сменившись благословенной, живой тишиной. Той тишиной, в который слышны шорох ветра в ветвях и трепет птичьих крыльев, скок зайца по полю и далекое мычание коров по тесным хлевам. Багровая тьма, клубившаяся на самой далекой окраине сознания, медленно истончалась, распадалась и таяла клочьями тумана под солнцем. Стало легче дышать, словно разжалась державшая сердце когтистая лапа.

       Анегард вздохнул всей грудью, как будто заново вспоминая холод зимнего ветра, запах свежего снега и растопленных в кухне печей, звуки замка, живущего обыденной жизнью. Перед глазами плыло от внезапной слабости, он моргнул, развернулся, прислонившись к каменной кладке затылком. Марти беззвучно всхлипывал, явственным усилием воли заставляя себя дышать, и даже в столь плачевном состоянии смотрел на Зигмонда с восторженным ужасом. А тот спокойно стоял, привалившись плечом к стене у окна, укрывшись тенью, особенно густой рядом с полосой солнечного света – и только если вглядеться, становились заметны частое, тяжелое дыхание, побледневшее лицо и покрасневшие от лопнувших сосудов глаза.

       – Мощно, – выдохнул Марти.

       – Учись, тоже сможешь, – криво ухмыльнулся Зиг. И тут же добавил серьезно: – Что-то не пойму я, тебя-то почему приложило? Вроде не настолько ты клятвами прежнего Герейна повязанный.

       – Может, из-за Ульфарова колдуна? Я ж тебе рассказывал, разве не помнишь?

       – Да ерунда, в голову не бери, – отмахнулся Зиг. – Колдун сдох, а клятва твоя добровольной не была. Другое думай.

       – Другое? – Марти почесал в затылке, взъерошив и без того лохматую шевелюру. – Разве что храм. Я ж дядюшку-сволочь в храме кончил, как раз у алтаря Старухи. Не как положено, не по традиции, без вызова, попросту горло перерезал. Он жертву приносить собрался, девчонку. Вот я и не сдержался.

       – И его кровь на алтарь упала? – Зиг напрягся. – Тобой пролитая?

       – Вся, – кивнул Марти.

       На комнату опустилось молчание. Анегард во всех этих делах с кровавыми жертвами не разбирался вовсе, но даже он понял – случилось что-то очень нехорошее. Такое, что весь его испуг тогда в храме яйца выеденного не стоил по сравнению с тем, чего и насколько нужно было бояться.

       – Знать бы еще, чего он просил, – пробормотал Зиг. – Хотя без разницы, тебя Она могла и другим одарить. Не угадаешь.

       Марти закрыл глаза. Лицо его стало неподвижным, и голос, когда он заговорил, звучал ровно и бесстрастно:

       – Если я стану таким, лучше убей. Прямо сейчас, пока не поздно.

       – Ох и балда ты, парень. Не станешь, если сам не захочешь. Сколько я Сьюз объяснял, и тебе повторю – боги берут у нас ровно столько, сколько мы им отдаем. Не меньше, но и не больше, – Зигмонд смотрел с насмешливым одобрением, и Анегард, испугавшийся было, что ничего не закончилось, снова вздохнул свободно. Неприязни к Игмарту он давно не испытывал, но сейчас понял вдруг, что тот перестал быть и навязанным соглядатаем, и просто попутчиком, и даже будущим мужем сестры. А стал – товарищем, которому веришь, как себе.

       – Так что мне делать? – хмуро спросил Марти.

       – Да ничего, – Зиг усмехнулся, шагнул в кровати и вдруг потрепал того по макушке, по растрепанным вихрам – как ребенка. – Просто живи. Наводи здесь порядок, чтоб было куда жену привести. Людей успокой, объясни, что все закончилось. Разве вот что – в храме к Ее алтарю не подходи. Она, конечно, не забудет, но и напоминать о себе лишний раз незачем.

       – Что-то меня это не успокаивает, – буркнул себе под нос Марти. Махнул рукой: – А, к бесам! Все равно ничего с этим не сделать. Спасибо, Зигмонд. За тварей и за баронство тоже. По чести-то оно твое.

       Зигмонд хлопнул его по плечу, кивнул и вышел.

       Анегард медленно вздохнул. Не верилось, что дело сделалось так быстро и просто – для него просто.

       – Я, наверное, съезжу в Азельдор, – сказал он. – Тебе отлежаться нужно, потом здесь порядок навести, кого-то вместо себя пока что оставить – ты ведь со мной возвращаешься, верно? Значит, до отъезда несколько дней точно еще. Отправлю королю отчет срочной почтой.

       – Эй, Лотар, – догнало его, когда почти уж подошел к дверям. – Ты ведь не будешь против, если я посватаюсь к твоей старшей сестре?

       Анегард обернулся, поглядел в напряженное лицо Игмарта. Чтобы взвесить все «за» и «против» этой партии, ему не хватало опыта и точных сведений: о положении Игмарта при короле, потенциальном богатстве баронства Герейнов, других возможных партиях для детей барона Лотарского – всех, и для него самого в том числе. Браки – дело родовой политики, той ее части, в которую Анегард пока что не стремился вникать. К тому же сейчас и положение самих Лотаров достаточно неопределенное.

       Но Марти, похоже, плевать на возможную опалу Лотаров. А если спросить Сьюз, она наверняка тоже отмахнется от слов, что расположение его величества к младшему Герейну довольно сомнительно. Стоит ли возражать там, где явственно слышен тихий смех Звездной девы? Анегард пожал плечами – больше на собственные мысли, чем на вопрос. И ответил честно:

       – Если Сьюз тоже этого захочет, я только порадуюсь.

       – Не могу я так больше! – Сьюз швырнула было меховую накидку в угол, но тут же, вздохнув, подняла, отряхнула от снега и повесила сушиться. Все же привычка к аккуратности оказалась сильнее желания выразить возмущение.

       Но возмущение никуда не делось, кипело в крови, подзуживало махнуть рукой на приличия и дочернее послушание, послать к бесам отцовскую заботу и прямо объявить, что если к заботе прилагается жених, то она, Сьюз, лучше вернется в их с бабушкой лесной домик.

       Хорошо хоть, что отец пока не приказывает. Всего лишь завел разговор – о том, что в ее годы пора уже быть замужней дамой, но так сложно найти приличного мужа для девушки, которая воспитывалась деревенской лекаркой и жила без должного надзора. О том, что его старому другу Грегору очень уж по душе пришлась «милая Сюзин», а он как раз подумывал жениться вторично. И хозяйство-то у него налажено, и умения Сюзин как лекарки и травницы он оценил в полной мере, и другой жены теперь даже в мыслях не держит.

       «Подумай, дочь моя, лучшего мужа для тебя не найти».

       – А мне лучший и не нужен! – прошипела Сьюз.

       Отец и слушать не стал, что она не хочет за Грегора. «Подумай»… Правда, Сьюз побоялась признаться, что ждет другого. Вдруг отец велел бы тут же играть свадьбу! Кто Марти против владетельного барона Грегора Ордисского? Всего лишь королевский гвардеец, вояка. Сейчас ей хотя бы дали время…

       А подаренные Марти осенние звезды так и стоят, не вянут. Сьюз дотронулась до букета раскрытой ладонью, осторожно погладила острые края лепестков. Помнит, любит, все еще хочет взять ее в жены. Но должен же он понимать, что барон Лотар не примет в зятья безродного голодранца? Значит, и он не так прост? Может, Анегард уже знает, как и чем королевский пес намерен доказать свое право породниться с баронами Лотарскими? Ох, сплошные вопросы. И хоть бы весточка пришла!

       Хорошо еще, что бабушка не торопится уезжать. Утро по-прежнему начинается с завтрака в парадной столовой, с отцом, маленькой сестренкой и Грегором, но после Сьюз спускается в кухню – там, за большим разделочным столом, который сейчас не нужен для готовки, они с бабушкой разбираются с травами. Сортируют, перетирают, смешивают. Все нужные составы Сьюз давно знает, но вот наговорам бабушка ее раньше не учила. А есть еще всякие тонкости – как ловчее смешивать, какой водой заваривать и на каком огне запаривать, какое снадобье нужно сразу укутать и дать настояться в тепле, а какое, наоборот, быстро остудить. Отец спускался несколько раз, хотел то отправить ее платья новые шить, то с Грегором верховой ездой заниматься, но бабушка возражала непреклонно: «Хотите знающую лекарку и травницу, пусть учится, пока есть у кого! Сами потом спасибо скажете!»

       И старый барон отступал перед доводами деревенской знахарки.

       Заглядывал и Грегор, пытался заводить разговоры, но быстро понял, что мешает работе, и отступил. Лишь стал еще внимательней за семейными трапезами, все норовил кусочек повкусней выбрать да положить «милой Сюзин» на тарелку, подать солонку, саморучно налить вина… Сьюз смущалась и сердилась, но как отвадить нежеланного кавалера, не знала. Это ж не деревенские ухажеры – с теми можно было говорить прямо и даже грубо, если позволяли себе лишнего. Вот уж точно, одни сложности от благородного происхождения!

       Хватило ей спокойствия ровнехонько до храмового дня. Ну конечно, могла бы и сама догадаться, что Грегор не упустит случая пройтись рядом с той, кого наметил себе в жены! До храма, да там, да обратно – вот уж и половина дня вместе. Любезные разговоры, похвалы ее искусству травницы, рассказы о нетронутых лесах в его землях…

       Стоило признать – не будь Грегор так настроен на женитьбу, с ним было бы интересно. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые вызывали у Сьюз не просто симпатию, а почти благоговейное уважение. Старший. Сильный и спокойный, рассудительный и многое знающий. Самой себе Сьюз могла бы признаться – будь ее сердце свободно, она согласилась бы стать женой барона Грегора Ордисского. С радостью бы согласилась. Она уважала бы своего мужа, ценила бы его знаки внимания, старалась бы соответствовать его положению.

       Он совсем не был похож на Марти.

 Марти не любил отлеживаться после ранений – скучно, муторно, к тому же в этом году слишком уж часто ему пришлось валяться без сил, приходя в себя после крайне обидных поражений. Да и самомнение его в этом году сильно пошатнулось. Аскол, правда, любит говорить, что щелчки по носу щенкам полезны – без них ни опыта, ни настоящей силы не наберешься. И Зигмонд, бесов пра-пра, думает так же. Ухмыляется: учись, мол, внучек, на своих ошибках, раз умишка пока не хватает.

       Да какие ошибки! Повезло ему с Зигмондом, вот и все дела. Спасибо Анегарду, если уж так разобраться. Не сумей молодой барон Лотарский вытащить Зига и его стаю обратно в мир людей, никакое чудо не помогло бы им управиться здесь. В страшном сне Игмарту не привиделась бы такая сила, какую отожрала на кровавых жертвах здешняя нелюдь. И как знать, чем еще аукнется новому Герейну дядюшкина мрачная слава? Легко здесь не будет.

       Марти сел, прислонив подушку к стене. Ногу дергало, голова кружилась, но раздражение от собственной беспомощности все росло, и единственным способом унять ее было дело – любое, благо едва вступившему во владение, неопытному в хозяйственных делах вояке всегда найдется, чем заняться. Вон, хотя бы бумаги разобрать!

       Вспомнив о бумагах, Марти подумал о дядюшкином дневнике, который так и таскал с собой в кармане. Запретная магия, кровавые ритуалы, да еще и права Герейнов на трон. Готовый смертный приговор за любую страницу. Можно было бы спрятать его обратно в тайник, да только не верил королевский пес Игмарт в надежные тайники. Сам сколько раз добывал припрятанные по таким тайникам документы!

       До камина пришлось идти, опираясь о стену, медленно, поддерживая бодрость руганью сквозь зубы. Дневник полетел в огонь. Затрещала, обугливаясь, кожа переплета, вспыхнули страницы. Обратный путь до кровати показался легче – словно исчезла тяжесть, о которой и не подозревал. Марти дал себе зарок – как только перестанет ковылять подраненной уткой, обыскать спальню и кабинет со всем тщанием. Улики против дяди-заговорщика теперь превратятся в улики против рода Герейнов, а этого он допустить не может. Из гвардии, наверное, лучше будет уйти, но уйти он должен чистым. Преданным его величеству, всегда готовым служить в случае нужды…

       «А пока лучшей службой станет восстановление порядка на родовых землях», – да, только так и никак иначе. И вовсе незачем его величеству знать, что молодой Герейн не от нелюди свои же земли избавил, а все королевство – от кровавого узурпатора. Есть услуги, о которых лучше помалкивать, сколь бы ценными они ни были.

       Обед он потребовал в кабинет. Доковылял до стола, нашел в груде бумаг папку с размашистой надписью «договоры». Пора вникать в дела.

       К вечеру вернулся Анегард. У Марти плыло перед глазами и пылало под веками от непривычно долгого и вдумчивого чтения, и он с радостью отодвинул от себя очередной вычурно оформленный свиток – договор на льготные поставки зерна для конного завода. Сказал, потерев глаза:

       – А знаешь, все проще, чем я опасался. Дядя был тем еще буквоедом. Если я правильно все понимаю, то порядок в делах у него идеальный.

       – Сам-то ты как? – спросил Анегард.

       – Устал с непривычки, – честно признался Марти, – вот уж в чем, а в хозяйственных вопросах я точно щенок беззубый.

       – Ясно, – молодой Лотар, наверняка натасканный во всех этих безумных рентах, арендах, процентах, отступных и комиссионных не хуже, чем королевский пес в убийствах, коротко и вроде как сочувственно хмыкнул. – Зато, гляди, так заработался, что о ране забыл. Значит, лучше. Пошли ужинать, что ли. Тебе нужно своим людям показаться, а то, знаешь, ведь и слухи пойти могут. Всякие.

       Марти аж передернулся, представив, какие именно могут пойти слухи. Нет уж, лучше наступить на горло собственной гордости и выйти к ужину кривящимся от боли, позорно хромающим и оттого крайне злым, зато вполне очевидно человеком, а не переродившейся нежитью.

       Он хромал вниз, тяжело опираясь на перила, отдыхая после каждого лестничного пролета, мысленно клял крутые ступени и радовался, что у Анегарда хватило то ли ума, то ли такта не подставлять плечо и не хватать под руку. Достаточно того, что вчера тот чуть ли не на себе его волок.

       Рухнул за стол, на хозяйское место – Зигмонд уже сидел по правую руку, там, где принято усаживать старших родичей или уважаемых гостей. Ужин был не то чтобы праздничным, но богатым, а главное – вот именно такое мясо с травами и рисом и такой пирог с патокой и яблоками Марти не ел с детства. Кухарка сменилась, на кухне хозяйничает внучка старой Геры, любившей когда-то подсовывать «маленькому хозяину» лакомые кусочки, но блюда все те же, семейные. Только теперь Игмарт почувствовал, что наконец достиг той цели, о которой грезил много лет. Он дома.

       Ночь прошла спокойно. Без жара, без кошмаров, без зудящего даже во сне ощущения, что нужно спешить, кого-то выслеживать, чего-то опасаться. Проснувшись, Марти не помнил, что ему снилось, но точно знал – что-то теплое и радостное, из тех дней детства, в которых еще жили отец и мама. Теперь, отомстив за их гибель и вернув родовое достояние, он мог вспоминать их без боли.

       Наутро он первым заговорил о возвращении.

       – Ты же ранен, – Анегард чуть ли по лбу не постучал. – Сиди с бумагами разбирайся, ходи с людьми говори, если на месте не сидится. Но куда тебе в седло сейчас. Пара дней погоды не сделают.

       – В порядке здесь бумаги, – скривился Марти. – Успею разобраться. А с людьми тоже, как ты и сказал – пара дней ничего не поправят. Чтобы стать хозяином, здесь жить нужно. Хочу скорей насовсем вернуться. К Сьюз посвататься, из гвардии уйти. Привезу сюда жену, проще будет обосновываться.

       – Игмарт прав, – вступился вдруг Зигмонд. – Сам считай, Лотар. Пока к вам, пока о Сьюз с твоим отцом договорится. Пока в столице дела решит. Свадьба, сборы, обратный путь – не верхом в спешке, а каретой с девушкой и вещами. Здесь весна рано начинается, он к посевам должен быть на месте, если не хочет, чтобы год зря пропал. Ему хозяйство в руки брать, не только людей. Да и Сьюз первые травки из-под снега добывает.

       Марти оставалось только кивать, как будто он и сам о том же думал – хотя Зиг вряд ли поверит. Скорей всего, тот и объяснял на самом деле «внучку», а не Лотару. Вроде как и не подсказывал ничего, а на деле – мозги вправил.

       – С ногой лучше уже, – уверил Анегарда Марти. – День на сборы, а завтра нормально будет. От других не отстану.

       – А я тут подзадержусь, – окончательно успокоил Зиг. – Послежу за настроениями, поговорю с кем нужно. Побуду если не за хозяина, так за управляющего, пока люди не убедятся, что бояться больше нечего. Доверяешь, внучек?

       – Доверяю, – решительно кивнул Марти. И добавил, поймав себя вдруг на радостном и странно будоражащем ощущении навсегда закончившегося одиночества: – Только на свадьбу не опоздай.

       Все-таки приятно снова вспомнить, каково быть не единственным в роду.

       Трехдневная метель спрятала дороги, укрыла лес чуть ли не по вершины, замела замковый двор. Дорожки к службам расчищали посменно, сетуя, что не повезло баронам Лотарским обзавестись замковым магом, пусть хоть слабеньким, но своим. Сидя рядом с отцом у камина, Сьюз слушала похвальбу Грегора – его-то маг лишний снег выметал одним движением ладони, да не куда придется, а строго на огороды.

       И угораздило же Гвендиного малыша заболеть как раз перед непогодой! Бабушка отправилась лечить, а когда теперь обратно вернется – разве что богам ведомо. Хорошо хоть она в деревне сейчас, с людьми, а не одна в лесном домике. А вот Сьюз не может больше спрятаться от кавалера за неотложным делом.

       Зато отец доволен – он, похоже, в мечтах уже не просто выдал старшую дочь за старого друга, а и внуков успел понянчить. И рассказы с наставлениями пошли не о семейном даре Лотаров и не о ведении хозяйства в замке, хотя баронской жене как раз о хозяйстве не помешало бы! А сплошь о свадебных церемониях, о том, как разумно подобрать пары, исходя из интересов обеих сторон, кто из знати кому ровня, а кто нет, и почему. Тоже, конечно, полезно. И любопытно – Сьюз, к примеру, не знала, что Анегард был сговорен матерью за дочку какого-то столичного аристократа, но помолвку расторгли из-за последнего заговора и опалы Лотаров. «Может, оно и к лучшему, – подумала Сьюз, – не похоже, чтобы братец очень уж хотел жениться, да и столичная барышня разве поедет в эдакую глухомань?»

       – Вряд ли Анегарду понравилось бы в столице, – рискнула сказать она.

       – Вот и я так думаю, – хохотнул Грегор. – Нечего человеку делать среди гадюк, когда на нем замок, земля и хозяйство. В своем баронстве я хозяин и господин не хуже короля, чего еще нужно-то! Высочайшие милости? Так милости сегодня есть, а завтра нет, а земли тем временем приходят в упадок без присмотра. А со своих земель рачительный хозяин всегда поимеет больше, чем с любых королевских милостей.

       – Я не слишком рачительный хозяин, – развел руками старший барон Лотарский. – Да и с милостями… не умею.

       – Ты воин, – Грегор нахмурился. – Плохо, когда перестают ценить воинов. Когда забывают их былые заслуги. Но что я тебе скажу, друг мой – уж лучше воину сидеть в своих землях и быть плохим хозяином, чем соваться в столичные интриги. Потому что интриганы из воинов тоже хуже некуда. А там, где неважный хозяин потеряет в деньгах, плохой интриган расстанется с честью и жизнью. Не суйся в столицу, друг мой. И Анни твой тоже воин, поэтому ищи ему невесту среди баронских дочерей, не мечтающих о красивой столичной жизни. Ему тоже подошла бы девушка вроде твоей Сюзин, да где ж вторую такую взять…

       Сьюз отвернулась, с тоской посмотрела за окно. Грегор и так, похоже, не собирался домой, а теперь и соберется – уехать не сможет, дороги еще долго будут непроходимыми.

       – Ты снова грустишь, Сюзин, – в голосе отца тревога мешалась с укоризной. Как будто в обществе Грегора она и грустить не имеет права!

       – Скорей бы Анегард вернулся, – ответила Сьюз. – Смотрю, как все замело, и думаю, вдруг они в дороге сейчас…

       – Не нужно волноваться, – кинулся утешать Грегор. – Большие тракты расчищены. Зима – торговое время. Разве что непогоду лучше пережидать под крышей, но это не трудно. Они ведь едут по обжитым местам.

       – Да, главная опасность ждет их не в пути, – старый барон прикрыл глаза, как будто справляясь с внезапной болью. – Молю богов, чтобы…

       – Все будет хорошо, – быстро сказала Сьюз. – Я просила богиню, я верю.

       Она просила даже двух богинь, о двух людях, но об этом не скажет – незачем.

       – Все будет хорошо, – эхом откликнулся Грегор. – Анни справится, он сильный. Может даже, уже все хорошо и мы вот-вот дождемся его.

       А Сьюз вдруг подумала, что Грегор может ждать Анегарда с тем же нетерпением, что они – потому что до возвращения младшего Лотара было бы неуместным затевать торжественное сватовство. И если Марти вернется вместе с Анегардом, а Грегор будет здесь… Ясно, кого предпочтет отец!

       Лишь бы вернулись, а там все разрешится. Ей всего-то и нужно – посмотреть Марти в глаза. Если она увидит там то, на что надеется, никто в мире не заставит ее пойти за Грегора.

В закрытые тяжелыми ставнями окна билась вьюга, в щели заползала зимняя стынь, и чудилась в той стыни затхлая погибельная нотка – как будто скованная льдом Утрава Проклятая искала, где бы просочиться на поверхность. Никогда раньше Ульфар не оставался в домике на берегу Утравы так надолго, никогда не успевал прочувствовать, как не к месту здесь люди.

       Пора было уходить. Зиму здесь он не продержится, его люди уже дергаются, вздрагивая от любого шороха, и жалуются на недобрые сны.

       Ульфар, бывший барон Ренхавенский, тоже видел сны, и те сны никто не назвал бы добрыми. Но у него хватало ума помалкивать. Его люди не должны усомниться в силе своего господина.

       Первую опасность он пересидел. Сейчас король давно уж должен вернуться в столицу, и жизнь в баронствах Лотаров и Ренхавенов наверняка течет, как заведено. Селяне сидят по дворам, занятые скотиной, бабы ткут и прядут, мужики выбираются в лес за сушняком, опасаясь даже толпой забредать в глушь, где воют волки и беззвучными тенями охотятся волколаки. А жизнь в замках, отрезанных от городов и трактов лесными дебрями, немногим отличается от сельской. Так же некуда податься из-под защиты стен, разве что мужчины выезжают иногда на охоту – но барон Лотарский слишком стар для охоты, он наверняка сидит у камина, закутав зябнущие ноги в плед и попивая настоянное на травах вино. А сын его вряд ли успел вернуться до снегов. Дадут боги, и вовсе сгинет. Он ведь и в самых отчаянных мыслях не мог догадаться, кто и что встретит его в землях Герейна.

       В который раз Ульфар пожалел, что не было возможности послать Герейну надежную весточку. Предупредил бы вовремя – теперь бы мог и вовсе не думать о наследнике Лотаров. Но что поделаешь, в тот миг собственная жизнь висела на волоске. Можно лишь надеяться, что Герейн и без предупреждений справился с молокососом-Лотаром.

       – Господин! – в дверь кабинета постучали, и Ульфар, встрепенувшись, услышал голоса внизу. – Господин, Тизан с Анхолем вернулись!

       – Слава богам, – невольно выдохнул Ульфар. – Иду!

       Этих двоих, самых выносливых и умелых из своих людей, он посылал с письмом к дочери, а заодно разведать обстановку в землях Лотаров. Долго их не было, он уж боялся, что сгинули – или страже попались, или в непогоду не убереглись.

       Доклад лазутчиков заставил Ульфара крепко задуматься. Что Анегард еще не вернулся, его не удивило, а вот то, что у Лотаров гостит Грегор Ордисский, да не просто гостит, а добивается руки старшей дочери… Об этой непонятно откуда взявшейся дочери толком ничего не разузнали, кроме того, что девушка уже взрослая, для замужества так даже старовата, зато умелая лекарка и травница. А старый барон любит ее уж никак не меньше прочих детей.

       Ульфар смутно ощущал, что на этом можно как-нибудь сыграть, но как – следовало обдумать. Пока же, отпустив измотанных тяжелой дорогой лазутчиков отдыхать, он развернул письмо дочери.

       «Дорогой отец.

       Я счастлива узнать, что Вы живы, на свободе и в добром здравии.

       Я сожгла Ваше письмо и молю богов, чтобы мой ответ благополучно дошел до Вас.

       Отец, мой супруг не из тех, кого легко застать врасплох. Я никогда не могу знать точно, в замке он или нет – право же, иной раз кажется, что он способен находиться везде одновременно. Он уважает меня, как должно уважать жену, но не доверяет мне ничего важного и не станет слушать моих просьб и советов, особенно если они будут касаться Вас. Как видите, я ничем не смогу Вам помочь.

       Отец, Вы должны знать еще об одном обстоятельстве. Мой брак уже благословлен зачатием, и если богини будут добры, ребенок появится на свет к концу лета. Как бы я ни относилась к своему супругу, я не хочу, чтобы наши с ним дети росли сиротами. Отец, я не вправе давать Вам советы, но я молю Вас, попытайтесь найти общий язык с моим супругом. Я мечтаю, чтобы Вы смогли открыто увидеть своих внуков.

       Ваша почтительная дочь».

       Ульфар выругался, смял письмо и швырнул в огонь. Дура, великие боги, что за дура! Стоило назначенному королем муженьку заделать ей ребенка, и вот, полюбуйтесь – готова почтительная жена, у которой не осталось ни родовой гордости, ни достоинства благородной женщины, а только инстинкт клуши. Как будто другой мужчина не сумеет воспитать ее щенков!

       Что ж, дочь для него потеряна. Лезть спасать наивную дурочку – глупо, не столько у него сил, чтобы отбить свой замок без помощи изнутри, значит, придется оставить ее собственной судьбе и мужу. Сама выбрала.

       Одной заботой меньше!

       А заодно и одной причиной сидеть в этом проклятом месте, выжидая удобного момента. Осталось решить, куда двинуться – сразу за реку, искать удачи в чужой стране, или в земли Лотаров. Письмо дуры-доченьки подсказало идею, и Ульфар понял, как распорядиться добытыми сведениями. Жена-лекарка, к тому же с родовым даром Лотаров, и ему пригодится. А если повезет убрать Анегарда, именно дети Ульфара смогут претендовать на баронство Лотаров после смерти старика – по праву крови от старшей дочери.

       Спасаясь бегством, глупо не оставить позади плацдарм для возвращения. Вот он и обеспечит себе такой плацдарм.

       Решено.

       – Готовьтесь в путь, – бросил Ульфар. – Отправимся, как только стихнет проклятая метель.

       Придется пройти по самому краю собственных земель, тайно, вдали от деревень, мельниц, трактиров, в которых можно было бы заночевать или переждать непогоду. Но дело того стоит. Ничего, зато на пути обратно таиться не придется, и уж тогда бывший барон Ренхавенский оставит о себе памятку. Покажет, кто здесь «бывший» – надолго запомнят.

Несколько часов до отъезда Игмарт носился по замку так, что не всякий здоровый выдержит. Говорил с людьми, назначил управляющего и капитана стражи, представил Зигмонда как старшего родича, имеющего право приказывать. Отъезд стал облегчением, хотя на самом деле стоило бы не в седло лезть с больной-то ногой, а рухнуть на мягкую постель и уснуть.

       Неудивительно, что теперь Марти почти не воспринимал окружающее. Он даже не пытался смотреть по сторонам, оставив охрану целиком на Анегарда и его людей – у Лотара родовой дар подходящий, вот и пусть следит. А Марти слишком занят был тем, чтобы не показать, как ноет и мешает не до конца зажившая рана. Ну и собственными мыслями, конечно.

       Иногда раньше он мечтал, как станет жить, наконец-то свершив месть, но все те мечты оставались смутными и туманными – как будто тогда он сам себе не верил. Как будто на самом деле месть должна была занять всю его жизнь. И теперь вместо радости, торжества и что там еще приличествует удачно отомстившему, он ощущал лишь досадную тянущую пустоту.

       Даже невероятная легкость, с которой они в итоге разобрались с нелюдью – ну ладно, не они разобрались, а Зигмонд! – меркла перед этой пустотой. Разобрались и разобрались, быстро и быстро, ранен – ну что ж, сам дурак… Окончательно принимать наследство, вникать в хозяйство – потом, когда вернется. А пока – уехал, и ладно. Оставил надежных людей приглядеть, и хорошо. Уйти со службы, посвататься к Сьюз, свадьбу сыграть – и тогда уж начинать жить заново, забыв о свершенной мести и примерив на себя новую роль: хозяина родовых земель и главы семьи.

       Марти хмыкнул: представить себя мирным и добродушным домоседом у него никак не получалось. Всю жизнь только убивать и учился.

       Тянулась дорога – пустая, разбитая копытами и колесами, липкой грязевой лентой между укрытых нестойким пока снегом холмов и полей. Скоро подморозит, поедут на зимние ярмарки купеческие обозы, вновь выйдут на промысел разбойники, а пока – тихо и безлюдно. Мало у кого такое уж неотложное дело, чтобы месить грязь в межсезонье.

       Но их путь лежал к северу, и уже на третий день по застывшей дороге мела поземка, а мороз хватал за щеки и вползал под куртку.

       – Ближе к дому, наверное, заметено все, как еще проедем, – хмурился Анегард.

       А Марти думал о Сьюз.

       С каждым днем она все больше занимала мысли младшего Герейна. Сначала вспоминать приходилось с усилием, как будто пустота держала и засасывала – вязкой смолой, гнилой болотной жижей. Но с каждым днем все легче всплывало в памяти лицо той, которую он хотел назвать женой: серьезное, сердитое, озаренное легкой улыбкой. Слегка растрепавшаяся коса, быстрый жест, которым Сьюз убирала за ухо непослушную прядку волос, тонкие пальцы. Порывистые движения, быстрая легкая походка, веселый смех. Полосатая юбка, плетеный поясок – Марти еще не забыл, как этот поясок туго и надежно связал его запястья, не позволяя освободиться. Усмехался про себя: «Не тогда ли тебя к ней привязало, пес-одиночка? Судьба…»

       Вспоминал, как увидел ее в обнимку с Зигмондом, и снова кипятком по венам плескала ревность – знал уже, что беспочвенная, а забыть не мог. Никто другой не смеет обнимать его женщину!

       Как-то незаметно Игмарт Герейн привык думать о Сьюз именно как о своей женщине. Пусть та не обещала, что станет его женой, и тем более на согласие барона Лотарского он не мог рассчитывать твердо, и все же никого другого Марти уже не мыслил хозяйкой своего замка. А лучшим способом сбежать от тянущей пустоты оказалось всего лишь представлять, как он водит Сьюз по галереям и коридорам, показывая их новый дом, как спорит с ней, не отпуская одну в лес – захочет ведь, она такая! – и как они гуляют все же по лесу вдвоем, Сьюз ищет свои травки, а он… А он смотрит на жену. Любуется. Отводит ветки перед ее лицом, обнимает словно ненароком, вдыхая запах…

       Оказалось, он отчетливо помнит ее запах – свежий, едва ощутимый ромашковый, если наклониться к волосам, и терпко-горьковатый, когда подносишь к лицу ее пальцы. Наверное, кожа будет горчить и отдавать на вкус травами, когда он поцелует Сьюз руку, как своей невесте.

       А вот вкуса ее губ Марти представить не мог. Почему-то чудились то молоко и земляника, то легкие лепестки роз, то пряная душистая мята. И все больше тянуло узнать, каковы они на самом деле. Почувствовать ее дыхание на своем лице в короткое мгновение, пока губы не сольются в поцелуе. Обнять за плечи, прижать к себе, услышать быстрый стук ее сердца совсем рядом со своим. Ощутить девичье смущение в тот миг, когда для Сьюз станет очевидным его мужское желание.

       Да, Марти желал ее. Не мальчишка же он, чтобы мечтать лишь о поцелуях. Он пытался представить, какой окажется Сьюз в постели, раздевал ее мысленно и любовался телом, и целовал – везде, но не в губы, потому что хотел слышать ее. И от этих фантазий кровь едва не вскипала в жилах.

       А вокруг смыкался вдоль дороги заснеженный лес, кони все тяжелее шли по наметенным сугробам, и даже среди дня можно было услыхать далекий волчий вой. Лотар не торопил отряд, но и не медлил. Ночевали на постоялых дворах, обедали в трактирах, давая коням дневной роздых, но каждый день в путь пускались с рассветом.

       Марти не считал дни – в дороге не искушают судьбу. Он не думал, что скажет, увидев Сьюз, не пытался бесконечно повторять в мыслях объяснение с ней и ее отцом. Вместо этого Игмарт Герейн представлял, как целует свою невесту, услышав «да».

       Наверное, всему виной была тревога. Бесконечное, почти смертельно утомившее ожидание. Неопределенность и рожденный ею страх. Зима давила и выматывала, как никогда раньше, сидеть взаперти в стенах замка с каждым днем становилось тяжелее.

       Сьюз стала избегать общества Грегора, а заодно и отца. Все больше пряталась в своей комнате, закрывшись, ссылаясь на «неважное самочувствие» – ей, воспитанной в деревне, такие жалобы казались смехотворными, но почему-то отец принимал их всерьез. Жалел, спрашивал, не нужно ли чего, а Сьюз лишь качала головой и отвечала, что хочет спать.

       На самом деле она рада была бы не спать вовсе. Зимние ночи слишком длинны и темны, слишком явственно в них дыхание не-жизни. Раньше Сьюз не ощущала этого настолько остро. Раньше… До того, как пришлось заглянуть в бездну, из которой смотрит на людей Хозяйка Тьмы. Теперь же, стоило лишь начать погружаться в сон, и виделся жадный Старухин взгляд, слышался сухой смешок, чудился шепот: «Все равно придешь, девочка. Для меня нет времени, я дождусь».

       – Чертов Зиг, – шептала Сьюз, просыпаясь.

       Нет, она не жалела, что спасла Анегарда, пусть даже такой ценой. Она помнила то, что втолковывал ей Зиг: «Богиня не возьмет больше, чем ты сама ей отдашь». Но все равно было страшно.

       Сьюз заваривала себе мяту, нашептывала, как бабушка учила, от дурных снов. А еще то и дело нашаривала рукой подаренный Марти амулет. Сжимала в кулаке, шептала: «Где ж ты там, обормотище, когда уже вернешься», – и словно теплом окутывало.

       Будь он рядом, не страшно было бы засыпать.

       Каждый день пути прибавлял ненависти – злой, разъедающей душу. Бывший барон Ренхавенский вел отряд наемников по землям, столетиями принадлежавшим его роду, а теперь доставшимся никому не известному выскочке. Выскочке, который убил его мага, сорвал его планы, взял в жены его дочь и уже заделал ей ребенка! И даже отомстить не получится.

       «Сейчас не получится, – возражал сам себе Ульфар. – Но месть не тухнет с годами, я еще вернусь в должной силе». Однако ненависть лишь разгоралась, требовала действий немедленно, а не через год или десять. Но приходилось пробираться звериными тропами, далеко обходя деревни, опасаясь встреч с любопытными детишками куда больше, чем волчьих стай. Безумный риск затеи не пугал Ульфара, но как же бесило унижение!

       «Ничего, я еще вернусь, – шипел он, – я пройду по своим землям открыто, как хозяин».

       У тех, кто признал своим господином навязанного королем барона, должно было бы холодеть на сердце в эти минуты, предвещавшие возмездие. Но люди редко чуют грядущие беды, и потому Ульфар знал – его месть придет нежданной.

       Границу баронства Ренхавенов с землями Лотаров отряд Ульфара пересек в самом неудобье – в кривом, болотистом ельнике, куда сроду не заходили даже браконьеры. Благо, мороз надежно сковал ручьи и островки трясины, так что даже тяжелые копыта коней не пробивали корку льда. Суровых наемников не пугала дурная слава «волколачьего местечка», но оружие каждый держал наготове, не обманываясь царившей вокруг мирной тишиной. Но до позднего вечера, пока отряд не остановился на границе ельника и широкого приречного луга, навстречу не попалось не то что опасных тварей, но даже зайцев.

       – Видать, хорошо Лотары зачистку провели, – довольно сказал кто-то из вояк.

       – Не расслабляйся, – одернул другой, – может, наоборот, к жилью ближе упыри перекочевали.

       – Вот именно, – веско уронил Ульфар. – Расслабляться будем позже. В тепле и под крышей, и без врагов вокруг. А сейчас будьте готовы к бою.

       До лотаровского замка было дня три пути – учитывая непогоду и необходимость двигаться скрытно. Впрочем, Ульфар не собирался лезть в замок ни тайно, ни открыто. Как раз наступит храмовый день, а храм у Лотаров расположен в таком удобном отдалении от замка, что грех не воспользоваться.

       Отдать самое сложное в плане на откуп магу было бы, конечно, спокойнее, но кое-что Ульфар мог и сам, не зря же присматривался так внимательно к ворожбе мэтра Гиннара. В конце концов, ему не бойцов из строя выводить и не укрепления захватывать, а всего-то добыть девушку.

 Ночь обнимала крепко, словно жадная до ласк девка. Нашептывала жарко и бесстыдно, насылала сны, о которых не расскажешь. Давно Игмарту не снилось таких снов – ярких, горячих и счастливых. Раньше ему было достаточно любить девушек наяву: подарил вечер или ночь, расцеловал на прощание и позабыл. Но чтобы во сне покоя не давали девичьи глаза, чтобы, как мальчишка, таял от пригрезившихся ласк, срывал призрачные поцелуи – и чувствовал их на губах, проснувшись…

       Вот только разбудило его неладное. Что – сам понять не мог, но вскинулся, словно по тревоге. Вокруг стояла сонная тишина, дежурный бдел, но чутье сигналило об опасности, и первое, что сделал Игмарт, даже не придя толком в себя – толкнул Анегарда. Прошептал:

       – Что-то не так.

       Анегард не стал переспрашивать. Нашел взглядом дежурного, убедился, что тот в порядке, затем прикрыл глаза на несколько мгновений. Покачал головой:

       – Ничего не чую. Вокруг все спокойно.

       – Плохо, – помолчав, отозвался Марти. – Значит, дальше что-то ждет. В дороге, или…

       Запнулся: отчего-то встала перед глазами Сьюз, как наяву: слегка сонная, растрепанная, одетая небрежно, словно наспех. Лицо испуганное, в надорванном вороте рубашки – тот самый амулет, что Марти ей подарил. И словно крик беззвучно: «Поспеши!»

       – Надо спешить, – сказал внезапно осипшим голосом. – Дома у тебя что-то – то ли сейчас неладно, то ли вот-вот случится. Сьюз в опасности.

       Анегард не стал переспрашивать, спорить, выяснять, что за странные предчувствия у королевского пса и насколько им нужно верить. Ни минуты лишней не потерял. Поднял Мано, сказал:

       – Спешить нужно. Дома что-то не так. Поторопи парней, я трактирщика разбужу.

       – Куда ночью, – пробормотал толком не проснувшийся десятник, – до рассвета часа два, там ни зги не видать, – и вдруг, вскинувшись, переспросил: – Дома? Что там, приехал кто?

       – Никто не приехал, мы поедем, – рявкнул Марти. – Шевелись уже, едрить твою, умник!

       Сам он собрался мгновенно – дело привычное. А люди Лотара, даром что стража, расслабились от мирной жизни, и ни заварушка с Ульфаром, ни поход не вытравили из них неторопливую основательность. Вот же – вроде и хотят быстрей собраться, а только хуже: толку меньше, чем суеты. Марти ругался сквозь зубы, с трудом удерживаясь от искушения поторопить их так, как Аскол новобранцев торопил – с тройным загибом, а самым нерасторопным и по морде. Все же не его люди. Будут свои – их и будет гонять.

       И все же довольно скоро, еще до рассвета, еда в дорогу оказалась собрана, кони оседланы, а парни торопливо доедали наспех заваренную горячую похлебку-болтанку – мука, сушеный лук и щепоть пряных травок для вкуса, самое то в походе. И хоть понимал Игмарт, что раньше и не выехали бы – не в непроглядную же волчью темень коней гнать! – а извелся хуже, чем трепетная дева перед свадьбой. Одно успокаивало – если гнать, не задерживаясь лишнего, только коням отдых давать, за два-три дня добраться можно. А задерживаться Анегард не намерен.

       Сколько раз за эти два с лишним дня Марти чудилось, будто кто-то из богов облегчает им путь! Метель стихла, едва начавшись, дорога – в самый раз коней гнать, и хотя Анегард чуял в лесу пуганое зверье, отряд ни разу не столкнулся ни с нелюдью, ни с волчьей стаей, ни с разбойниками. И даже в трактирах ни разу ни с кем не сцепились!

       То и дело Марти ловил на себе внимательный взгляд Анегарда. В конце концов не выдержал, спросил:

       – Что смотришь так?

       Тот лишь плечами пожал, а чуть погодя сказал неохотно:

       – Боюсь, вдруг снова плохое учуешь.

       – Веришь, значит?

       – Чего ж не верить. По тебе видно, что не шутишь.

       – Если б еще понять, что там, – в приступе откровенности пожаловался Марти. – Обычно я просто знаю, что впереди опасность. А тут – бес его пойми, что за дела. Будто зовет: «поторопись».

       – Сьюз? – переспросил Анегард.

       – Ей там плохо, – будто само вырвалось у королевского пса. – Что-то ее пугает, а я ее страх чувствую. И все сильнее, понимаешь? Надвигается что-то. Эх, мог бы я летать, как Зиг… р-родственничек, где его носит, когда он так нужен?

       – Там и носит, где ты его оставил, – хмыкнул Анегард. – Не нужно на Зига надеяться, он и так…

       – Да знаю, – отмахнулся Марти, – ну тебя, просто вспомнилось. Дергаюсь я, вот и несу чушь. Где мы хоть, долго еще?

       – К вечеру доберемся.

       Молодой Лотар, едва выбрались в знакомые ему земли, повел отряд напрямик, минуя все те места, которые запомнил Игмарт в пути на юг. Стороной объехали замок барона Грегора, Оверте тоже, как сказал Анегард, должны миновать: «По прямому тракту ехать спокойно и долго, а только кривыми тайными тропами иной раз выходит прямее, сам понимаешь». Марти тогда лишь кивнул: цену знающего проводника из местных он отлично представлял. Теперь же стало вдруг грызть нехорошее ощущение: словно он ищет Сьюз в темной комнате и постоянно немного промахивается. А едва попытался выбросить из головы это дурацкое сравнение, довериться Анегарду и ни о чем не тревожиться, стало вовсе худо: будто все в той же темной комнате врезался с размаху башкой в стену.

       – Неспроста, – пробормотал он. И добавил громче: – Предупреждение это, вот что. Только одно на ум приходит: амулет, что я ей оставил, знак подает. Тогда летом, когда вы на Зигову нелюдь ходили – не знаю, что там со Сьюз случилось, она не рассказывала, но меня среди ночи аж подбросило, а ведь в Оверте тогда был. Вот и сейчас похожее.

       – Что за амулет?

       – Защитный, очень мощный. Разве что саму Старуху не остановит.

       – А заодно тебе сигналит…

       Догадывался Марти, почему так. Обещала ведь ему Звездная дева избранницу… Но Анегарду рассказывать показалось неправильным. Как будто Игмарт Герейн настолько в себе не уверен, что богиню зовет словечко за себя замолвить.

       Да и не стоило называть истинную цену амулета даже другу. Такие вещицы хранят в тайне. Разве что любимым передают, и то – без пояснений. Как он сказал тогда Сьюз: «Пустячок на удачу».

       Поэтому он лишь пожал плечами и сказал:

       – Если все это окажется бредом и пустой паникой, я счастлив буду. Лучше выглядеть дураком, чем стать пророком беды.

       – Я тебя дураком не назову, – хмуро отозвался Анегард.

       Дальше ехали молча. Близость дома должна была бы вызвать в отряде оживление, но тревога командиров передалась всем. Никто не шутил о нагретых родными девками постелях, не гадал, что нынче будет на ужин, не перебирал, какими подвигами стоит похвастать. Казалось, все неосознанно ждут боя.

       Чем дольше тянулся день, чем меньше оставалось до замка, тем острей становилось предчувствие беды. И когда спокойную сонную тишину заснеженного леса разбил далекий девичий крик, отряд не потерял ни мгновения.

       – Туда, – махнул рукой Анегард. – К реке, берегом быстрей проскачем.

       – От храма, – пробормотал Мано.

       А Игмарт каким-то странным наитием понял, почему амулет Звездной девы так настойчиво звал его поспешить. Понял, что все равно не успевает. И молча взмолился – сам не зная, кому, любому, кто услышит и поможет! – взвыл раненым псом под волчьей луной, в том странном межмирье, куда выводил его Анегард слушать нелюдь: «Что угодно, лишь бы успеть! Оказаться там вовремя, спасти Сьюз, кто бы ей ни грозил!»

       Сьюз так не хотела сегодня идти в храм, так маялась, пытаясь измыслить достойную причину остаться дома, что сама себе удивлялась. Все то время, пока Анегард где-то на юге выполнял королевское поручение, она не пропустила ни единого храмового дня – просила у богов удачи для брата. И еще для одного охламона, что уж там…

       «Жаль, бабушки нет, посоветоваться не с кем», – Сьюз подошла к окну, вгляделась в заснеженный лес. Храм не был отсюда виден, хотя тропа к нему шла как раз в том направлении – за огромной елью, на вершине которой сидела сейчас всклокоченная ворона и словно тоже рассматривала замок, окна и, может быть, тех, кто глядит из окон на лес.

       Жаловаться отцу на странные предчувствия – обзовет девичьей придурью, и дело с концом. Да еще Грегора в сопровождающие навяжет: охранять глупую доченьку, раз той вздумалось невесть чего бояться в родных землях.

       Вот уж с кем вместе не хотела Сьюз обращаться к богам с просьбами, так это с бароном Грегором! Знала, чего тот просить станет. Может, оттого и все ее предчувствия?

       В конце концов Сьюз решилась на хитрость: навязалась в компанию к тетушке Лизетт и девчонкам с кухни. Отец хотел было запретить, но Сьюз выдавила улыбку – хотела скромную, но получилась, пожалуй, откровенно жалобная! – и сказала:

       – Но, батюшка, с кем же мне о сердечных делах посоветоваться? Не с Ланушкой же! Или к бабушке отпустите, пусть она мне объяснит, как у Жницы и Звездной девы о замужестве спрашивать.

       Уж конечно, никуда ее отпускать отец не пожелал, вот и решил, что общество женщин из замковой обслуги – меньшее зло. Спросил, правда, как его драгоценная дочь дожила до своих лет, о таких вещах не зная, но уж тут Сьюз чистую правду ответила:

       – Знахарке редко подходящий муж находится, а уж если найдется, сразу все ясно, богинь спрашивать не о чем.

       Тетушка Лизетт, само собой, видела ее насквозь. Так и спросила:

       – Что, не по сердцу старикан с тремя дочками? Ждешь королевского пса своего?

       – Пока еще не «своего», но да, жду, – не стала отпираться Сьюз. – Приедет, тогда решу.

       – Да что уж тут решать, и так понятно, – усмехнулась тетушка Лизетт. – Когда еще заметили, как вы друг на дружку смотрите. Эх, дело молодое… Только вот кто он, а кто ты? Не отдаст тебя наш господин за бродягу, пусть он хоть сто раз королевский гвардеец.

       – Но ведь если он в королевской гвардии, значит, точно из благородных? Пока обо мне не знали, что я баронская дочка, наоборот – я ему не пара была. Помиловался бы со всей душой, а замуж не взял бы.

       – Эх ты, девочка! Мало ли какой он благородный, пусть хоть самому королю ровня. А если жену привести некуда, кроме как в казарму, так нечего и жениться. Хотя как раз этого нам знать неоткуда, может, все у него есть. Вот вернутся, пойдет он к господину тебя сватать, тогда послушаем, верно, Сьюз?

       – Боюсь загадывать, – Сьюз поежилась: будто морозом по хребту протянуло. Вернется ли, не раздумал ли жениться, что отец скажет… Как тут гадать?

       Тем временем все, кто собирался сегодня в храм, собрались у ворот. Немногие: в последнее время не случалось ничего, требующего присмотра и помощи богов. Разве что за тех попросить, кто с Анегардом ушел…

       Пока подождали возившуюся с косами Динушу – та нарядилась и причесалась, будто на свидание собиралась, – пока подбрели, допив свое пиво, выделенные Гарником трое стражников – зимой, в волколачье время, женщин не отпускали за стены без охраны, – солнце перевалило зенит. Нетронутый снег искрился, слепил глаза – хорошо, сугробов не намело, идти по тропинке было легко, но все же зима не лето, и шли довольно медленно – не толпой, гуськом. Впереди толстяк Кел обновлял тропку своими огромными сапожищами, за ним шли Сьюз с тетушкой Лизетт, позади хихикали девчонки и, совсем отстав, перешучивались с кем-то из женщин еще два стражника. Старый барон и его гость тоже собирались в храм, но позже, чтобы не мешаться с челядью. «А вот Анегард пошел бы со всеми, – невольно думала Сьюз, – он деревенских никогда не чурался».

       Интересно было думать, что выбрал бы Марти – идти с веселой и шумной толпой? От всех отстать и Сьюз с собой придержать? Почему-то не верилось, что шел бы, как подобает господину, либо во главе своих людей, либо вовсе от них отдельно. Хотя кто знает, каков он на самом деле? Она-то видела его только на службе…

       Зато от мыслей о нем становилось теплей, и тревога отступала. Как будто нашептывало сердце: «Уже скоро, уже близко, недолго ждать». Без всяких советов Сьюз знала, о чем станет просить сегодня Звездную деву и Жницу.

       Кел потопал вкруг алтарей, Лизетт шла за ним следом – как старшая здесь сегодня. Сьюз подошла сначала к Звериной матери, покровительнице Лотаров. Прикоснулась к алтарю – теплому, словно живому, – спросила мысленно: «Где там Анегард, скоро ли вернется? Не оставь его милостью, дай удачи и легкого пути».

       Почудилось, или и впрямь Великая ответила: «Скоро, уже скоро»? Раньше Сьюз точно не могла слышать богиню, но этой зимой она многое узнала о родовом даре Лотаров. Прежнее умение успокоить скотину или услышать страх лесного зверья казалось теперь детской забавой. Отец, правда, мало учил ее дару, больше внимания уделял правильному поведению. Ничего, вот вернется братец…

       Целиком погрузившись в свои мысли, Сьюз не сразу поняла, что происходит нечто странное. Тишина? – так в храме немудрено быть тишине; голоса кажутся незнакомыми? – и такое случается, если слишком уж замечтаешься. Из грез вырвал отчаянный крик Динуши, и тут же мужская рука схватила выше локтя, развернула грубо – и Сьюз оказалась лицом к лицу с человеком, которого никак не ждала здесь увидеть.

       Ульфар. Королевский преступник, беглец вне закона. Бывший злокозненный сосед, однажды усыпивший охрану замка Лотаров – а теперь проделавший то же самое с беззащитными людьми, в храме, в священный храмовый день.

       Девка, Лотарово отродье, была красива. Не сказать, что так уж сильно она выделялась среди прочих баб, разве что одежда побогаче, но если приглядеться – порода чувствовалась. Не простушка деревенская, с какого боку ни глянь. Хотя Ульфар не за красоту ее брал, для его планов и уродина бы сгодилась, но красотка всяко в постели приятнее.

       Ульфар представил, как распустит толстую косу, запустит пальцы в густые волосы, намотает пряди на кулак, заставляя девку запрокинуть голову и подставить для поцелуев нежную белую шею. Прижмурился довольно. Некогда сейчас мечтать, но уже через несколько ночей, дайте только добраться до надежного дома, так все и будет.

       Бесы ее знают, почему она с толпой слуг, а не с отцом – жаль, право: старый Лотар зажился на свете. Ну да ничего, сейчас главное – разобраться с девкой, стать Лотару зятем, и никуда тот не денется.

       Сотворенные именем Прядильщицы чары сработали лучше, чем при осеннем штурме – вся толпа уснула мгновенно, повалившись в снег, кто где стоял. Лишь две девки почему-то не поддались: Лотарова дочка – ну да знахарка она и есть знахарка, мало ли на что способна; и мелкая визгливая соплячка в нарядном полушубке и яркой полосатой юбке – ишь, разрядилась, мелочь мелочью, а уже невестится. Вот только орать соплюха оказалась горазда, аж уши заложило.

       Хотя кто знает, что за девка, тут же подумал Ульфар – раз уж чарам не поддалась, вдруг тоже не из простых?

       – Эй, парни, – хохотнул он, схватив Лотарову дочку и развернув лицом в себе, – эта моя, а вторую никто не хочет? Глядите, какая милашка.

       – Отвали, – взвизгнула «милашка», – а то мой Рихар тебе покажет!

       Парни громыхнули хохотом так, что снег с веток посыпался, а в лесу неподалеку заполошно взлетели вороны.

       А знахарка поглядела в упор и сказала вдруг – соплюхе, но не отводя взгляда от Ульфара:

       – Никогда не рассказывай врагу о том, кто придет к тебе на помощь. Пусть оценят сюрприз.

       В ее глазах не было страха, только злость.

       – Строптивая, – Ульфар широко, сладко усмехнулся. – Люблю строптивых девок. Ладно, шутки в сторону, приступим. Я, Ульфар из рода баронов Ренхавенских, беру тебя в жены по праву сильного. Да станешь моей перед богами и людьми.

       – Да ни за что, – разъяренной кошкой прошипела девка, – тебя еще мне не хватало, женихов развелось, как парши на шавке!

       – Твоего согласия не спрашивали, – Ульфар широким жестом обвел рукой вокруг. – Или моей женой отсюда уйдешь, или парням на потеху вместе с той соплюхой.

       Он не ждал ответа – какая дура станет всерьез размышлять над эдаким выбором? Взял девку за плечи, рванул на себя, впился поцелуем в мягкие губы. И тут же отпрянул, почувствовав, как острые ноготки прошлись по щекам, метя в глаза. Размахнулся влепить строптивице оплеуху, та отпрянула, вскинула руки, защищая лицо.

       – Сьюз! – заорала мелкая паршивка, кидаясь на помощь. Со своими-то девчачьими кулачишками! Ульфар отшвырнул ее одним движением, небрежным взмахом руки. Соплюха отлетела, взметнув сверкающую снежную волну, шмыгнула носом и встала. Не иначе, умом от страха тронулась. Или, наоборот, от великой храбрости. Нет, что-то в девчонке есть, снова подумал Ульфар. Крикнул своим, не глядя:

       – Приберите эту мелочь, да бережно! С собой возьмем.

       В конце концов, его жене понадобится служанка. И, кстати о жене, пора кончать это дело, не стоит задерживаться здесь дольше необходимого. Поучить строптивых девок послушанию можно и потом.

       Ульфар развернул знахарку – Сьюз, оказывается, ее зовут, что за деревенское имя! – и потащил за собой по алтарному кругу. Та вцепилась в первый попавшийся камень, взвизгнула:

       – Защити!

       Всколыхнулась на краткий миг тревога: свадьба по праву сильного проста, всего-то девку вкруг алтарей протащить, но если вдруг боги ее любят, могут и вступиться. Редко, но бывало и такое. Но тут Ульфар заметил, чей именно алтарь попался девке под руку. Заметил, понял – и расхохотался так, как давно уж не смеялся.

       – Думаешь, Прядильщица тебя спасет? Вот уж нашла, у кого защиты просить!

       В глазах девки впервые появился ужас. А ведь это она еще не знает, что ее будущий муж силой Хозяйки тьмы пользуется!

       На храмовую поляну опустилась вдруг тишина – не та, что была прежде, пока отряд Ульфара ждал, затаившись, и даже не тишина полного безлюдья. Вязкая, мертвая, словно подернутая багряной дымкой. И в этой тишине Ульфар вдруг явственно услышал скрипучий, словно старая прялка, голос:

       – И почему бы девушке не попросить моей защиты? Она-то мне свою кровь давала, не чужую, как ты.

       И по ужасу на лицах своих людей, не боявшихся ни короля, ни бесов, по расширившимся глазам соплюхи-девчонки, по лицу своей невесты Ульфар понял, что этот голос ему не причудился. Слово Старухи услышали все.

       Слышал и Марти, вылетевший к храму галопом, взметывая снег. Только вот ни пугаться, ни тем более задумываться он не мог себе сейчас позволить. Осадил коня перед Ульфаром, спрыгнул наземь:

       – Ульфар. Я, Игмарт Герейн, перед богами вызываю тебя на бой до смерти.

       – Герейн, вот как? Поздравляю. А об этом ты позабыл, королевский пес? – Ульфар глумливо ухмыльнулся и достал гильдейский амулет мага – тот самый, мгновенно понял Марти, что мэтр Гиннар напоил его кровью и заклял на подчинение именем и властью богини. И в тот же миг, словно Старухой нашептанное, пришло понимание – чьей волей он оказался здесь вовремя, что сделать должен и почему. Марти вернул ухмылку:

       – Не поможет. Не ты эту штуку заклинал, не ты с богиней договаривался. Да и моя клятва добровольной не была. Дерись, Ульфар, или я убью тебя, как убивают взбесившихся псов.

       Меч скользнул из ножен легко, будто сам рвался в бой. Обещанием скорой победы мелькнуло на лице Ульфара мгновенное, тут же подавленное замешательство. Привык, верно, полагаться на силу Старухи. Марти не стал ждать, пока тот изготовится к бою. Бешеных псов приканчивают без всяких правил.

       Нет, он не убил безоружного – Ульфар, конечно же, успел обнажить меч и даже замахнуться. Вот только движения его казались странно медленными, будто сквозь смолу прорубался. А Игмарта словно боги вели – ни единой мысли в голове, не нужно оценивать ситуацию, отслеживать мельчайшие движения и направление взгляда противника, просто бей, не сомневаясь. Во имя Звездной девы и Жницы, чьи цветы оставлял невесте – стоят ли поныне? После у нее спросит. Во имя Звериной матери, покровительницы Лотаров, а значит, и ее тоже. И даже во имя Старухи-Прядильщицы, защитившей, когда не ждали.

       Клинок скользнул вверх по кожаной дорожной куртке и вонзился выше поднятого ворота, под самый подбородок – в горло. Кровь хлынула, выплескиваясь темной волной на светлый металл клинка, на снег, утративший утреннюю белизну, на руки Ульфара, судорожно стиснувшие рукоять меча.

       – Сомневаюсь я, что он заслужил умереть в честном бою, ну да ладно, – Марти дернул свой меч, и тот вышел из горла убитого с жадным хлюпом. Отчетливо разнесся по храму скрипучий старушечий смех: «Хорошо, молодой Герейн, ты мне послужил. Теперь я сама займусь этой падалью. Мне не нужны слуги, не дающие ничего своего, желающие только брать». Игмарт обвел взглядом наемников: – Теперь вы.

       – Мы сдаемся, господин, – неторопливо заявил старший, как видно, из Ульфаровых людей. – Зачем сражаться, если тот, кто платил, мертв?

       Марти услышал, как выехали на поляну Анегард и его люди. Мотнул головой:

       – Я здесь гость, ему сдавайтесь.

       – Ого, – присвистнул Анегард. – Не зря коней гнали.

       Что там было дальше – как тормошили, силясь разбудить от наведенного сна, замковую челядь, как плакала Динуша, повиснув на шее у оказавшегося вдруг здесь Рихара, и как Рихар пожимал плечами на вопрос, откуда он взялся: «Почуял, что с Диной беда», – всего этого Марти уже толком не видел и не слышал. Потому что его обнимала Сьюз – крепко, по-настоящему обнимала и, кажется, тоже чуть не рыдала, и он был так глупо, так по-щенячьи счастлив, что даже целовать ее не пытался – только обнимал в ответ, чувствуя, как льнет к нему любимая, смотрел в побледневшее, осунувшееся лицо, и все повторял:

       – Вот он я, Сьюз. Вернулся к тебе, обещал и вернулся, а ты думала? Ждала меня, скажи?

       А она кивала торопливо, шептала: «Ждала», – и в конце концов просто уткнулась в его плечо, в заскорузлую от мороза и долгой дороги куртку, и разревелась совсем по-девчоночьи.

       Марти подождал, пока она успокоится немного, и спросил:

       – Выйдешь за меня?

       – Выйду, – Сьюз в последний раз шмыгнула носом и подняла к нему заплаканное, сияющее счастьем лицо. – А ты как думал!

       И тогда Игмарт Герейн наконец-то с полным правом поцеловал свою невесту

       Быть баронской дочкой мне не слишком-то понравилось, но баронской женой – совсем другое дело. Или это, потому что муж – тот, за кого и хотела? Игмарт Герейн, бывший королевский пес, а нынче – владетельный барон, заводчик лучших коней королевства и отец двух «очаровательных карапузов», как утверждают наперебой наши женщины, а как по мне – таких же охламонов и сорвиголов, как их папаша.

       Здешние люди моего мужа чуть ли не боготворят, хотя сам он говорит, что нагло пользуется заслугами «дедули Зига». Что ж, Зиг не против. Он наезжает в гости пару раз в году, с окрепшей и похорошевшей Улькой и дочкой – вот уж о ком и вправду можно сказать «очаровательный ребенок». Мои охламоны души не чают в «сестренке Эли», а та вертит ими, как захочет.

       А прошлым летом ездили мы к ним на север. Гуляли сначала на свадьбе Рихара с Динушей, а потом – Анегарда со старшей дочкой барона Грегора. Хорошая девушка оказалась, и хвала благим богиням, что отец и его старый друг породнились именно так. Даже сам Грегор сказал: «Что ж, все к лучшему», – хотя, глядя на меня, он всякий раз тайком вздыхает.

       Ну а я – что я? Баронесса Сюзин Герейн, хозяйка замка, который прекрасно стоит и без моего «хозяйничанья» – зато именно моими стараниями на солнечной поляне за стеной и на нескольких делянках в лесу разведены травы, за которые азельдорские аптекари готовы носить меня на руках и платить полновесным золотом. Правда, на руках я разрешаю себя носить только мужу, а травки мне и самой нужны, но излишками отчего не поделиться.

       По большей части, правда, те самые излишки идут бабушке, когда случается оказия передать. Ко мне бабуля так и не переехала – говорит, слишком уж привыкла там, вжилась, вросла корнями… ну, как обычно говорят в подобных случаях? На самом-то деле, я знаю, ей просто стыдно было бы бросить и деревенских, и старого барона, и Ульку с дочкой, а теперь, вон, и у Анагерда дети пойдут. Что ж, она права, им всем нужна травница и лекарка, а здесь есть я. Просто я по ней скучаю…

       Все-таки баронская дочка из меня вышла так себе, зато лекаркина внучка – очень даже