В сборник рассказов Народного деятеля культуры Болгарии, лауреата Димитровской премии писателя Камена Калчева входят «Софийские рассказы», роман «Двое в новом городе» и повесть «Встречи с любовью».
К. Калчев — писатель-патриот. Любовь к родине, своему народу, интерес к истории и сегодняшним будням — вот органическая составная часть его творчества. Сборник «Софийские рассказы» посвящен жизни простых людей в НРБ.
Книга рассчитана на широкий круг читателей.
Я познакомился с Каменом Калчевым в 1967 году, как раз в ту пору, когда вышли его ставшие потом знаменитыми «Софийские рассказы». В облике Камена, казалось, была вся Болгария с ее прекрасными, гордыми людьми и чудесной, яркой природой. А в «Софийских рассказах», как и в прочитанной ранее повести «У истоков жизни», как и в романе «Двое в новом городе», — история болгарского народа до и после Девятого сентября 1944 года — дня возрождения и начала новой жизни.
В Камене Калчеве слились для меня как бы два человека: гордый, молчаливый, сдержанный — и веселый, раскованный, добрый. У нас были тогда общие заботы и проблемы — мы недавно стали редакторами толстых литературных журналов и потому говорили не столько о себе, сколько о наших литературах, о судьбе многих и молодых, и зрелых писателей, о плюсах и минусах в их творчестве, о нерешенном и решенном, и мне было безмерно интересно слушать Камена: в его мыслях и заботах я угадывал свои.
Сделанное Каменом Калчевым в литературе неотделимо от его жизни, от его биографии. Он родился в 1914-м — в год начала первой мировой войны, он мужал в годы, озаренные Великим Октябрем в России, он состоялся как человек в годы освободительной борьбы болгарского народа против царского режима и немецкой оккупации, он родился как писатель в годы после освобождения Болгарии.
Одна из первых повестей К. Калчева «В конце лета», хотя ее и трудно сегодня назвать совершенной, заявила не только о таланте автора, но и о многих особенностях его творческой манеры: тонкое внимание к человеку, умение показать в нем обыденное, будничное и героическое, наконец, соединение жесткого реализма с юмором, тонкой улыбкой, лиризмом.
Все эти черты в ту пору молодого еще художника зримо и весомо проявились в романе «Двое в новом городе» — произведении эпическом и романтическом одновременно. В неназванном точно новом городе угадывается Димитровград — город огромных экономических и социальных сдвигов, один из самых динамичных в истории новой Болгарии, бурно развивающийся и меняющийся на глазах людей. Тонкие пейзажи Старозагорской равнины, очаровательная река Марица, а рядом строящийся химический комбинат, огромное жилищное строительство — все это переплетено в романе естественно и логично, как и судьбы его героев.
Среди персонажей романа выделяются, прежде всего, конечно, Марин Масларский, Виолета и Гергана — люди разные, но типичные для первых революционных лет. И между ними завязываются крепкие узлы не столько личных взаимоотношений, сколько событий общественной жизни. Именно жизнь делает персонажей романа мудрее и чище, закаляет их волю и характер.
Наконец очень важная черта романа «Двое в новом городе» — это расставание с прошлым, отжившим, отмирающим.
К слову, нельзя не отметить и то, как К. Калчев показал в своем романе простого, как принято говорить, обыкновенного человека Марина Масларского. Ох как не прост этот простой человек, ох как нравственно сложен этот обыкновенный шофер, не сломленный ни тяжкими жизненными обстоятельствами, ни судьбой! Он остается Человеком!
Думается, весьма точно выразил суть романа Камена Калчева наш соотечественник Георгий Гулиа:
«Какие проблемы ставит К. Калчев в своем романе? Сразу, пожалуй, и не ответишь на этот вопрос. Разве непременно надо «ставить» проблемы? Показать жизнь — кусок ее — во всей сложности, показать своих героев в столкновениях — разве это не главная проблема для писателя и для литературы вообще?»
Есть у Камена Калчева автобиографическая книга «Как я искал свое будущее». Отмечу в ней одно признание:
«Великие и героические вещи творились с нами и с людьми вокруг нас, но мы не замечали их и им не удивлялись. С героическим и великим сожительствовало порой и смешное, но мы и этого не замечали, потому что были страшно серьезными ребятами. Почти четверть века спустя я почувствовал, как из-под пепелища любви и смеха показываются мои софийские рассказы, и понял наконец, что то великое и неповторимое превращается в историю».
Эти слова в полной мере относятся и к самим «Софийским рассказам», и к калчевской повести «Встречи с любовью» — тонкой, лиричной, пронизанной яркими красками добрых человеческих чувств и природы.
И все же особо скажу о «Софийских рассказах» — книге, по-моему, самой сильной и яркой в творчестве Камена Калчева.
Эту книгу смело можно назвать энциклопедией болгарской жизни.
А рассказана эта энциклопедия весьма своеобразно и забавно любопытнейшим человеком почтальоном Драганом Мицковым, и именно обаяние этого человека согревает все повествование доброй ироничной улыбкой.
История и повседневность, документальная точность в изображении софийских кварталов и их обитателей — учителей, художников, портных, счетоводов, почтальонов, официантов, возчиков — и революция, как бы проходящая мимо них, но на самом деле задевающая их сердца и души, — все это причудливо переплетается в «Софийских рассказах».
Более того, именно на фоне грандиозных революционных событий все эти простые и разношерстные люди и раскрывают себя, свои качества — честность и эгоизм, смелость и трусость, порядочность и безнравственность.
Утверждая новую мораль, автор гневно обрушивается на мещанство, потребительское отношение к жизни, все мелкое и наносное. Типы вроде Зафирова, Еленки выписаны настолько правдоподобно и зримо, что им веришь, как живым людям.
Важно и то, что образы «Софийских рассказов» находятся все время в движении, в развитии, и мы видим это на примере, скажем, Хаджиевой, бывшего портного Ивана Г. Иванова, художника Мекишева.
Как отмечал известный болгарский критик Иван Цветков,
«тональность повествования, таящийся в нем юмор создаются, наряду с другими стилистическими средствами, и такими оборотами, как «мне сказали… что революция продолжается». Не «я знаю», а «мне сказали». Эти обороты создают видимость отдаленности, неучастия, неосведомленности героя, умело прикрывающей особого рода лукавство или, как у нас говорят, «шопскую хитринку». Интонация скрытой иронии непрерывно поддерживается особой лексикой, оборотами типа «как говорится», «так сказать», «согласно указанию», «как сказано в документах и постановлениях» и т. д. Эти лексические приемы выражают не только определенную подчиненность всех частных происшествий объективному ходу истории и своеобразную скромность, непритязательность героя; они содержат в себе лукавую улыбку, комическое переосмысление больших событий и решений».
Камен Калчев — заместитель председателя Союза болгарских писателей, Герой Социалистического Труда, и его творчество — своеобразная летопись современной социалистической Болгарии.
И оно, как и эта жизнь, устремлено в будущее.
Вспомним заключительные слова романа «Двое в новом городе»:
«О прошлом я не думал. Все мы были устремлены в будущее — и дети, и взрослые… И солнце, встающее каждое утро над нашим городом, тоже смотрело в будущее…»
СЕРГЕЙ БАРУЗДИН
…Эти встречи всегда были неожиданными и таинственными. Я много о них думал, но никогда не мог установить логической связи между ними, хотя мне и было ясно их нравственное предназначение.
Как я впервые встретился с Ботевым — символом народной любви? Где увидел его? Когда почувствовал впервые как стон моей души? Кто рассказал мне о нем? С Ботева и начинается все светлое и настоящее в моей жизни. «Поклонись ему! — сказал я себе. — Прими огонь его сердца! Но не забывай, что это тот огонь, который может сжечь тебя».
Я был еще маленьким, когда впервые услышал его стихотворение «Беглянка». Помнится, стояла поздняя осень, женщины лущили кукурузу под навесом. В глубине, на закопченных камнях и тлеющих головнях, стоял глубокий большой котел, в котором варилась молодая кукуруза. В саду убаюкивающе и монотонно стрекотали кузнечики. В небе сияли звезды, и где-то среди них, высоко-высоко, светил месяц с витыми рогами. Мелодичная песня крестьянских девушек, прерываемая голосами парней, лилась над притихшим селом, навевая сладкую муку. Мы, маленькие, рылись в кукурузной листве, бегали по полутемному двору, бросали очищенные початки в глубокую плетеную корзину. Время от времени подбегали к закопченному и дымящемуся котлу, чтобы проверить, не сварилась ли кукуруза, и жадно вдыхали ароматный пар. Дряхлая старушка возилась возле котла, что-то бормотала и бранилась, стараясь прогнать нас, чтобы мы не мешали ей.
Не знаю, долго ли пели девушки. Но вспоминаю, что вдруг старушка у котла сказала хриплым голосом:
— Девушки, бросьте эту песню, лучше спойте нам ботевскую… Она для меня самая дорогая!
Девушки смолкли от неожиданности, потом зашевелились, а в это время моя сестра и молодая жена моего старшего брата, ее ровесница, встали, вышли вперед, чтобы их видели все, и запели: «Кавал[1] плачет не смолкая на поляне под горою…»
Их звонкие голоса неслись по селу, словно гнались за месяцем и звездами, как будто перекрикивали кого-то. И дети, и старухи сидели и слушали, притихшие, плененные непонятной сладостной мукой и мечтами. Все было в этой песне: и любовь, и мудрость, и радость, и грусть… Особенно тронули всех прозвучавшие в конце ее слова:
Когда песня кончилась, мы еще долго молчали. Было тихо-тихо, и в этой тишине ясно слышалось, как журчит в саду, словно вода, неисчислимое множество кузнечиков… Дул легкий ночной ветер, тихо покачивался фонарь над нашими головами. Ботевская песня продолжала звучать уже не в ночи, а где-то в самом моем сердце, в глубоких и необозримых тайниках души. Это была моя первая встреча с поэтом, которая должна была поддерживать мою надежду в бессмертие народа, а надежда эта должна быть вечной…
Снова пришла осень. В саду наливались соком яблоки. Созревал и виноград в нашем дворе. Золотом светились в зеленой листве плоды айвы. Казалось, вся земля вокруг меня наполнилась медом и сладостью. По пути в школу, в неурочное время, мы вдруг услышали заливистую трель школьного звонка.
Все спрашивали друг у друга: что могло случиться, почему так торопливо и тревожно звенит звонок?
В школьном дворе нас построили под шелковицей по классам. Учителя стояли возле своих учеников, следя за порядком. Появился директор с книгой в руках.
Оцепеневшие и немного испуганные, мы следили за каждым его движением. Он стоял перед нами, ожидая, когда наступит полная тишина, и время от времени поднимался на цыпочки, чтобы увидеть, как мы построились.
— Ученики! — отрывисто проговорил он.
Мы вздрогнули и оцепенели еще больше.
— …По распоряжению министра народного просвещения, — продолжал он, — сегодня мы не будем учиться. Во всей Болгарии объявлен траур, потому что умер великий болгарский писатель Иван Вазов… Вот почему мы должны почтить его память минутным молчанием… Склоним головы перед его светлой памятью…
Директор наклонил голову, глядя на нас из-под бровей. Мы машинально так же низко опустили головы, как и наш директор. Долго все молчали. Вокруг было так тихо, что ясно и отчетливо слышалось, как чирикают воробьи на крыше школы и возле водосточной трубы. В это время ударил церковный колокол. Из-под свода колокольни взлетели голуби и понеслись над нашими головами, озаренные солнцем.
Директор сказал:
— В память великого писателя я прочту вам его первое стихотворение, написанное им в юности. — Он раскрыл книгу, которую держал в руках, и неожиданно громко произнес: — «Сосна» — стихотворение Ивана Вазова!..
Голос его разнесся над нашими головами:
Действительно, из нашего села были видны Балканы, их снежные вершины над синей громадой, окутанной дымкой, и поэтому слова «В краю, где Балкан…» заставили меня вздрогнуть и запомнить это. Много позже, когда я уже стал взрослым и хорошо узнал стихи поэта, мне захотелось понять, почему наш директор был так взволнован, особенно когда декламировал:
Колокол затих, голуби снова возвратились на колокольню, воробьи продолжали чирикать под стрехой. А мы, закинув на плечи сумки, шумно и весело расходились по домам, счастливые и довольные, что в этот день не будет уроков, похожие на голубей и глупых воробьев…
Когда я вернулся домой, возбужденный и радостный, первым человеком, встретившим меня, был мой брат Кыню. Он был старше меня, в Дряново окончил неполное реальное училище и сейчас в селе не мог найти работы. Увидев, с какой радостью я забрасываю хрестоматию для чтения, он подошел ко мне и спросил, по какому случаю я так рано вернулся из школы, да еще такой радостный. Я ответил:
— Умер один писатель.
— Какой писатель? Кто? — спросил Кыню.
— Не помню его имени.
Брат разозлился. Схватил меня за ухо и сказал:
— Не отпущу до тех пор, пока не вспомнишь…
Извиваясь, я покраснел и совсем неожиданно выкрикнул:
— «В краю, где Балкан…»
— Что-что? — Он продолжал выкручивать мне ухо.
Вдруг я вспомнил:
— «Сосна»!.. «Сосна» Ивана Вазова!
Кыню отпустил меня. Постучал пальцем по моей голове и добавил:
— В следующий раз будешь помнить имена писателей. Это поважнее заглавий!.. Слышишь? — Он дружески взял меня за руку и привел наверх, в комнату, где хранил свои книги. Достал с этажерки толстый том в твердой красной обложке и подал его мне: — Читай!
На обложке было написано крупными золотыми буквами: «Под игом».
— Вот с чего ты должен начать, — сказал мой брат, — чтобы понять, по какому поводу сегодня звонят колокола… и почему у вас нет уроков… Но особенно не радуйся… Понял?
— Понял, — ответил я.
Книга в моей руке стала тяжелой, как удары колокола, которые опять понеслись над селом, снова извещая всех о смерти писателя. Так же колокол бил, когда кто-нибудь умирал в нашем селе. Сейчас умер Иван Вазов, а колокол звонил, словно писатель был родом из нашего села.
Я держал книгу и молчал. Мне было суждено, очевидно, носить имя этого писателя в сердце всю жизнь.
Так состоялась эта вторая в моей жизни встреча, определившая мой дальнейший путь к людям и литературе. Она была крепко связана с бытом и природой моей родной деревушки. Я и не подозревал, насколько тесно жизнь простых людей переплелась с поэзией и моими мечтами. Более подходящего фона нельзя было и придумать: заросший бурьяном школьный двор, звезды… посиделки, на которых лущат кукурузу, песня деревенских девушек… голуби, старая колокольня… Все было на месте, все дополняло мое представление о мире, о поэзии, которую я познавал, об искусстве. И оно приобретало свой истинный, настоящий смысл. Оно не могло быть другим, отдельным от жизни народа. Оно было моим, как были моими и село, в котором я родился, и воздух, и небо. И я начал жить поэзией, очарованный ее магией. Так могут очаровать пестрый цвет поляны, песня птиц, ветер в лесу, синяя глубина реки, далекие Балканы… Все это, вылитое из вечного сплава, принадлежало одному сердцу, и сердце это называлось Болгарией.
Несколько позже, в бедном софийском квартале, где начались мои студенческие годы, я увидел и другую Болгарию… То была моя третья незабываемая встреча…
Жили мы тогда на чердаке, в тесной, с низким потолком, комнатушке. Там готовились к занятиям, писали стихи, с радостью и надеждой встречали восход солнца. Почти каждый вечер к нам заглядывал Ваньо, маленький сапожник из подвала. Он любил слушать, как мы читали стихи. Это был русый мальчик, худенький, бледный, изящный, как фарфоровая статуэтка; не поверишь, что эта фарфоровая статуэтка может просидеть весь день, сгорбившись, в подвале, в кожаном фартуке, с вымазанными столярным клеем пальцами, держа в руках молоток и забивая гвозди в толстенную кожаную подошву.
К нашему большому удивлению, Ваньо мечтал стать актером. Знал наизусть много стихотворений Смирненского[2]. Однажды он декламировал на какой-то рабочей вечеринке стихотворение «Юноша», и с тех пор его артистическим мечтам не было предела. Он тут же, как только приходил к нам на чердак, начинал:
Каким бы делом мы ни занимались, но сразу, услышав его голос, высокий и звенящий, оставляли все и с восторгом слушали юношу. Ваньо стоял у окна, лицо его горело, синяя жилка билась над виском… Он в самом деле казался нам далеким и нереальным, не ведающим, для чего пришел в этот мир и почему должен умереть…
В один из майских дней шел холодный дождь. Большая старая липа, росшая перед домом, еще не распустилась. Мостовая была мокрой и скользкой. Дул пронизывающий ветер, как будто опять вернулась зима. В то утро Ваньо нашли мертвым. Он лежал на верстаке, уткнувшись лицом в кожаный фартук. Тонкая струйка крови застыла у него возле уголка рта. Увидев его лежащим, хозяин крикнул несколько раз, чтобы он вставал, но Ваньо уже ничего не слышал. Тогда хозяин взял его на руки и положил на стоявшую у стены лавку…
Хоронили Ваньо только сапожник с женой, я и два моих товарища. У Ваньо не было родителей, не было даже близких. Кто мог оплакивать его?
В тот день дождь шел непрерывно. Земля размокла. На кладбище все было покрыто черной грязью. Перед тем как гроб, опустили в зияющую перед нами яму, я вышел вперед и прочитал перед затихшими провожающими стихотворение «Юноша». Они смотрели на меня удивленно, потому что никто не просил меня говорить, а тем более читать стихотворение. Так или иначе, меня терпеливо выслушали до конца. После этого кто-то сказал: «Бог его простит», закопали парня в землю и разошлись каждый своей дорогой. Идя с кладбища, я непрерывно повторял: «…Не спросил… зачем должен я умирать…» Так, с непокрытой головой, шел я под дождем, пытаясь утопить свою боль в весенних водах, которые не переставая лились на меня и на землю — такую грустную, черную и зеленую… Я шел по этой земле и не мог забыть маленького сапожника с его мечтой стать артистом…
Много времени миновало с тех пор. Скольких людей повстречал я! Сидел в тюрьме за нелегальную коммунистическую деятельность. И маленький сапожник часто вспоминался мне в дни грусти и размышлений. Я видел его то вблизи и ясно, то издали и туманно, как бы раздавленного теснотой подвалов и чердаков. И тогда я повторял стихи Смирненского:
В сущности, я уже знал, зачем живу и за что умру. Это наполняло меня гордостью. Все, что черпал из книг, я старался претворить в жизнь. С нетерпеливой поспешностью я шел от теории к практике. Теория говорила: капитализм нужно свергнуть, эксплуатацию человека человеком — уничтожить. Это звучало почти как заклинание. А практика направляла меня к университетскому зданию, где нужно было разбросать листовки к Первому мая. Я поднимался по длинной каменной лестнице, побледневший от страха и напряжения, и бросал листовки вниз. Потом я блуждал в бесконечных коридорах и притихших аудиториях, ждал, пока пройдет суматоха. Спустя несколько часов я рапортовал товарищам, которые меня ждали, что задание выполнено. Они восторженно хлопали меня по плечу и давали новое задание. Я выполнял все, что мне поручали. Мне было приятно подвергать испытанию свое сердце и тело. Я и не заметил, как глубоко сроднился с людьми. Они не были похожи на книжных героев. Эти люди пришли из самой жизни, и связь с ними помогла мне войти в литературу. Я начал посещать литературный кружок имени Христо Смирненского. Тяжелым и мучительным было мое вхождение в литературу. Ведь надо было научиться с помощью слова переносить случаи из жизни в литературное произведение, не копируя их, но так, чтобы оставалась правдоподобность и, если можно так выразиться, осязаемость.
Мои встречи в литературе происходили параллельно со встречами в жизни. В своем юношеском стремлении стать писателем я много читал и всем интересовался. Ходил на нелегальные собрания, разбрасывал листовки, писал на стенах лозунги, встречался с товарищами на чердаках и в подвалах, чтобы читать партийные документы. Мы обсуждали, спорили, создавали разветвленную сеть комсомольской организации. И все это сопровождалось моими первыми литературными опытами. Я уже написал рассказы «Собачья жизнь» и «Нерожденная любовь», в которых пытался связать литературу с жизнью. Но мне чего-то не хватало, что-то ускользало от меня, проходило мимо, мои слова звучали неубедительно. Совершенно ясно было видно, хотя я, тогда еще слишком молодой и неопытный, не сознавал того, что мне предстоит титанически трудиться, чтобы сделать свои произведения жизненными, реалистическими. Эти мои усилия полностью поглощали все мое время и силы.
Однажды вечером я и мои друзья собрались в старом глинобитном доме клуба-читальни имени Христо Ботева. Мы читали свои рассказы, обсуждали их, горячо спорили. Потом вышли в палисадник, чтобы продолжить спор. Тихо и славно было в маленьком палисаднике. Только мы, охваченные писательским тщеславием, нарушали тишину своими патетическими декламациями, вызывая недоумение влюбленных. Поздно ночью мы, голодные, но счастливые, возвращались домой, в свои студенческие комнаты, довольные, будто разрешили мировые литературные проблемы.
Были у меня и другие встречи, которые мне хочется назвать встречами с обыкновенным и будничным, подчеркивая, что обыкновенное и будничное в своей нерасторжимости гораздо величественнее и значительнее, чем грандиозное и бессмертное в обычном смысле слова. Я имею в виду встречи с простыми людьми, окружавшими меня…
Чтобы понять, что миллионы обыкновенных людей в своей духовной стихии несут великий заряд бессмертия, что без этих простых людей ничто необыкновенное существовать не может, должно было пройти много лет. Люди жили на земле, и она принимала их в свое лоно. Их кости лежали в земле с незапамятных времен, слившись с ней воедино. Вечный круговорот природы…
Жизнь заставляла нас спешить вперед, в будущее. Мы постоянно стремились догнать его, но это никому не удавалось. В этом непрерывном беге, в вечном движении вперед жили миллионы людей, несущих в себе атмосферу и дух своего неповторимого бытия. Я говорю о народе. Только он, народ, был вечен и бессмертен. И это было главным, а все остальное — суета.
Все эти мысли — хорошие и плохие, умные и не очень, четкие и неясные — теснились в моей голове, когда бродил я со своими товарищами по софийским улицам и витошским полянам и лесам. И я все настойчивее искал встречи с теми людьми, которые и составляли соль земли нашей.
А пока что мы спорили о сегодняшнем и завтрашнем дне, и наше опьянение революцией было бесконечным. Мы глубоко верили в ее победу. Были готовы и умереть за нее. Стойко переносили голод и холод, безработицу. Я и мои товарищи жили на окраине города. В обеденные и вечерние часы мы постоянно встречались в кафе «Средец», которое находилось напротив Народного театра. Часто в кафе захаживали наши собратья по перу, писатели более старшего возраста, которые так же недоедали и не имели работы, как и мы. Это кафе называли «Якобинский клуб», а позже, после освобождения Болгарии от немецкого фашизма, его превратили в клуб активных борцов против фашизма. Но тогда никто из нас и не думал, что так может быть. Важнее было встретиться со знакомыми «якобинцами», поговорить о политике с Гьончо Белевым и Жаком Натаном, обменяться, если можно, каким-нибудь нелегальным материалом… Потом мы расходились, довольные, что зарядили энергией свою веру в победу.
В «Якобинском клубе» вертелись и полицейские агенты. Некоторые из них хорошо усвоили революционную лексику. Агенты шныряли повсюду в надежде схватить кого-нибудь из нас и, к сожалению, преуспевали. Поэтому, зная об их присутствии, мы предпочитали реже ходить в «Средец». Гораздо спокойнее было нам в мастерской зубного техника Арманда Баруха на Пиротской улице. Там мы часами, не считаясь со временем, болтали о том, о сем, отрывая от дела терпеливого хозяина. Таких, как мы, он едва ли встречал когда-либо. И я удивляюсь, вспоминая, как он мог терпеть нас, но еще более странным кажется сейчас то, как мы могли там уместиться, особенно когда собирались все сразу в маленькой комнатушке, заставленной этажерками и столиками с гипсовыми отливками!
Молчаливый зубной техник в белом халате старательно полировал зубы и челюсти, измерял, рассматривал их внимательно и время от времени, очень редко, включался в наш разговор. Он был старше нас и выглядел солиднее: очки, черные усики, зачесанные назад волосы, которые блестели, будто отлитые из смолы. Поведением и более всего своим трудом он внушал нам уважение. Стоя в белом халате у окна, с гипсовой отливкой в руках, он был похож на средневекового алхимика, случайно попавшего на Пиротскую. Я завидовал его спокойствию и тому, что он нашел свой путь. У него была профессия, и своей работой он честно зарабатывал себе на хлеб.
Да, все простые люди тогда трудно жили. Квартира Арманда Баруха находилась над цокольным этажом с магазинчиками и маленькими мастерскими, заполненными до позднего вечера шумом и грохотом. На верхний этаж мы поднимались по витой деревянной лестнице, которая угрожающе скрипела, готовая в любой миг рухнуть и увлечь нас за собой. Обычно мы взлетали по лестнице в два-три прыжка и входили в мастерскую без звонка, потому что считали это буржуазным предрассудком. Дверь всегда была открыта. Да Арманд никогда и не удивлялся нашему приходу. О нас знала и его старая молчаливая мать, которая показывалась иногда, как тень, в коридоре, опасаясь, как бы не помешать нашим спорам и не побеспокоить нас, а может быть, боясь, что мы толкнем ее, потому что мы всегда торопливо проносились по полутемному коридорчику. Знал о нас и его брат Виктор, с любопытством прислушивавшийся к нашим литературным перебранкам. Смотрела на нас с любопытством и белая кошка, которая всегда стояла у входа, ожидая, когда кто-нибудь ей откроет дверь, чтобы она могла войти в мастерскую и усесться незаметно среди белых гипсовых отливок. Вся эта обстановка — и скрипящая деревянная лестница, и пропитанные влагой и плесенью старины глинобитные стены, и покосившиеся окна, в которые редко заглядывало солнце, и гипсовая пыль, и шум торговцев с улицы, и далекий грохот грузовых двуколок, и перезвон и скрежет трамвая — создавала атмосферу города, полного напряжения и противоречий капитализма, царства Молоха, который непрерывно требовал жертв от людей труда.
Конечно, мы были восторженными могильщиками этого Молоха и все время строили планы, как его свергнуть и похоронить. В этом смысле мы презирали смерть и отчаяние. Наша месть, разжигаемая жизнью и литературой, крепла с каждым днем. Мы мужали, и в нас зрело свое, категорическое и беспрекословное, представление о мире и его изменении.
Многие из нас уже писали первые рассказики и публиковали их в прогрессивной печати. Читали с радостью и каким-то исступлением каждую строку, каждое слово и спорили, ссылаясь то на Чехова, то на Мопассана, зачитывались рассказами Елина Пелина и Йордана Йовкова. Многие вещи этих авторов казались нам устаревшими, лишенными политической страстности. Все мы искали нечто исключительное, особенное. Так мы дошли до Эренбурга и Дюамеля и вопили от радости, когда открыли для себя, например, Исаака Бабеля. Каждый считал гордостью похвастаться, что уже прочел «Тихий Дон» и «Сагу о Форсайтах». И все это было непрерывной гонкой, которая не знала ни отдыха, ни застоя.
Нашему другу Арманду повезло. Его первая книжка увидела белый свет под странным заглавием — «Гвоздики и ботинки». Автора теплыми, поощрительными словами представил публике авторитетный и уважаемый писатель Людмил Стоянов. От рассказов Арманда, написанных в эренбургском стиле, веяло «грубосуконной правдой», которую мы знали: приземистые, прогнившие домишки, где ютятся маленькие еврейские дети и больные старики; жалкие магазинчики, в которых продаются тесьма и бусы; мелкие уличные торговцы, весь товар которых умещается в одном чемоданчике. Продавцы мелкой утвари целый день кричат около какого-нибудь крытого рынка, предлагая свой товар… И много, много всевозможных картин и картинок Арманд собрал в своей книжке, чтобы вызвать бунт и революционную ярость читателей… Этот небольшой сборник, написанный простым, грубоватым языком, отражал истинную жизнь людей труда.
Арманд Барух, наш зубной техник, стал знаменитым. В прессе появились отзывы о его книжке. А мы теперь еще чаще толпились в его маленькой мастерской, наполненной гипсовой пылью… Арманд, конечно, не загордился, остался прежним. Он только начал говорить медленнее и весомее, поучая нас. Мы внимательно слушали его. Знали, что так же, как он, мыслят и говорят и люди подполья, которые готовят революцию и к которым мы все неудержимо стремимся.
Барух был тесно связан с партией и с людьми, о которых писал в своей книжке. Я начал замечать, что он всегда окружен ореолом таинственности… Случалось, что он внезапно закрывал свою мастерскую и уходил куда-то, а то вдруг поджидал кого-нибудь в коридоре. Они шептались о чем-то и расходились. Он возвращался в комнату, но через какое-то время бросал взгляд на свои часы и говорил, что ему нужно выйти… Кроме литературного авторитета стремительно рос и его партийный авторитет. Когда он предложил мне написать вместе с ним пьесу о борьбе с алкоголизмом, я с радостью согласился. Пьеса должна была называться «Враги». В ней требовалось осудить, заклеймить позором образ деревенского корчмаря-кровопийцы.
Пьеса «Враги» была написана и напечатана в короткий срок. В газете «Заря» появилось открытое письмо Георгия Бакалова, в котором он хвалил авторов и говорил о необходимости таких пьес. Мы были невероятно горды этим и стали чаще заходить в «Средец», чтобы услышать еще какую-нибудь похвалу. Но однажды Ангел Анков, партийный деятель со стажем и соратник Георгия Димитрова, остановил нас и вместо похвалы спросил:
— Ребята, вы, что ли, авторы пьески «Враги»?
— Да, мы, бай Ангел.
— А вы имеете представление о том, что такое старость? — продолжал он, нервно сжимая свою палку.
— Да, конечно.
— Как же вы могли написать, что мужчина в пятьдесят лет — глубокий старик?
Удивленные, мы решили, что ему, наверное, пятьдесят лет, раз он так разозлился…
— Бай Ангел, — сказал я, — пусть это будет нашим недостатком, но скажите, что вы вообще думаете о пьесе?..
— Нет общего, нет частного! — продолжал разгневанный критик. — Вовсе не нужно съесть все яйцо, чтобы понять, что оно испорчено… Посмотрите, у вас в перечне действующих лиц указан какой-то старец пятидесяти лет…
— Извините, бай Ангел, — проговорил Арманд, — но это такая мелочь…
— Мелочь! Именно поэтому не буду читать вашу пьеску!.. Старец пятидесяти лет… Реалисты!
— Да, мы действительно трезвые реалисты, бай Ангел, — заметил я. — Не ругайте нас!
Он нахмурился, сказал еще что-то и махнул рукой с палкой, чтобы мы отстали от него…
Всем своим видом мы старались показать, что его критика на нас не подействовала, однако его слова заставили нас здорово призадуматься. Дело было не в годах, которые мы произвольно приписали нашему герою, не в литературных достоинствах этого произведения; дело было в другом — в нашем представлении о мире и людях, в нашей наивности. Мы разошлись каждый своей дорогой и забыли о пьеске. Она исчезла из нашей памяти, как будто мы ее и не писали, как будто она не стоила нам никакого душевного напряжения. Мы перестали даже говорить о ней. И виделись уже реже, будто нам было стыдно смотреть друг на друга, вспоминать «коллективное творчество».
Однажды, совсем случайно, Арманд встретил меня на улице. Остановился и спросил укоризненно:
— Куда ты исчез? Почему не показываешься? Зайди ко мне. У меня есть кое-что для тебя.
— Хорошо. Завтра зайду к вам.
Стояли морозные январские дни. Мы спали в холодных, неотапливаемых мансардах и находили приют в кафе и швейных мастерских, где работали наши знакомые парни, такие же, как мы. В это время владелец газетного киоска Панайотов из жалости зачислил меня на «котловое довольствие» у себя дома. Панайотов — личность оригинальная, известная в Софии многим. Прежде всего бросался в глаза его маленький, почти как у карлика, рост. Он всегда улыбался, размахивая короткими ручками. У него был большой рот с очень крупными зубами. Панайотов был известен и своим политиканством. Особенное пристрастие он имел к внешней политике, которую толковал по-своему. Странно было, что до сих пор он не стал министром иностранных дел!.. Как у инвалида войны, у него был киоск в центре города, недалеко от крытого рынка, на самом оживленном месте. Сидя в украшенном газетами и журналами киоске на высоком стуле, он высовывался из окошка, как кукушка из старинных часов.
— Как дела, народное студенчество? — спрашивал он.
— Очень хорошо, бай Панайотов. А вы как поживаете?
— Если отбросить плохое, то останется хорошее… Война в Абиссинии откладывается, Хайле Селассие отправили на отдых… из-за больших холодов… Ну, будь здоров и не кашляй!
Он захлопывал окошко своего киоска и продолжал следить за мной взглядом и улыбаться через стекло, склонившись над жаровней и грея маленькие ручки.
Я уходил, ободренный его веселой жизнерадостной улыбкой, и с большим стеснением шел к нему домой, чтобы получить еду, которую мне давали за мизерную плату.
Вокруг стола обыкновенно собирались на обед шесть-семь голодных ртов: сам бай Панайотов, его дочь — девушка на выданье, его сын — ученик гимназии, худощавый, задиристый парень, который впоследствии умер от туберкулеза, две племянницы Панайотова, зачисленные на акушерские курсы… и я. Кроме этих постоянных присутствующих бывали здесь и периодически приезжающие гости из провинции, которые привозили вареную курицу, крестьянский хлеб или что-нибудь еще и задерживались на целую неделю, пока не заканчивали дела в столице. Панайотов садился всегда посередине большого стола — там было его место. Похлебку разливали из большой кастрюли. Хлеба давали в изобилии. Второго и третьего блюд не было. Все ели молча, склонив головы над тарелками. Время от времени Панайотов бросал на меня взгляд (я сидел напротив него за столом), подмигивал мне и спрашивал:
— Хороша ли похлебочка из фасоли?
— Хороша.
— Накроши кусочки хлеба, как я, чтобы мягче было, да добавь немного острого перца, чтоб согреться.
Он крошил короткими пальцами зачерствевший хлеб и посматривал на печку.
— Осталось там еще в кастрюле? — спрашивал он.
— Есть, папа, — отвечала дочь и проворно шла добавить ему еще ложку-другую. Он поудобнее усаживался на подушечке, которую всегда клали на стул, чтобы ему было сидеть повыше, поправлял салфетку, заткнутую за ворот рубашки, и продолжал с удовольствием хлебать.
Я чувствовал себя очень неудобно в этом «пансионе» Панайотова, поэтому часто старался запоздать, чтобы поесть в одиночестве, или вообще не заходил, отговариваясь занятостью. Панайотов замечал, что меня нет за столом, догадывался о причине и частенько говорил мне, грозя толстым указательным пальцем:
— Поругаемся мы когда-нибудь с тобой, дружок, вот посмотришь тогда, что будет… Почему не пришел вчера?
— Важное дело было, бай Панайотов.
— Двое суток ареста за нарушение дисциплины!
— Простите…
— Никаких извинений!.. Ты хочешь с голоду умереть?
Я виновато улыбался и садился в конце стола, немного сбоку, чтобы не мешать другим. Дочь Панайотова, стройная и бойкая девушка, небольшого роста, как и отец, и такая же острая на язык, наливала мне похлебку и говорила, чтоб я ни за что не садился на угол, если хочу когда-нибудь жениться. От этого внимания мне становилось совсем не по себе, хотелось спрятаться под стол. Кроме того, дочь Панайотова подарила мне однажды на память свою фотографию, а мою повесила над своей постелью. Хорошо, что произошли некоторые события, которые отвлекли меня от мыслей об этой девушке… Тем не менее «пансион» Панайотова я решил оставить навсегда…
Я уже говорил, что однажды в январе Арманд Барух встретил меня на улице и пригласил зайти к нему. Я принял его приглашение с некоторой долей любопытства, так как думал, что речь пойдет о какой-нибудь работе. Надев потертое пальто и обмотав шею шарфом, я двинулся на Пиротскую. По софийским улицам и площадям со свистом носился ледяной ветер, вздымая снег, наметая его вокруг домов. Медленно двигались трамваи с замерзшими, окнами, скрежеща на стальных рельсах. Служащие в длинных серых шинелях молча разгребали лопатами снег и скребли заледеневшие тротуары перед магазинами и учреждениями. Кое-где перед лавочками и небольшими магазинами бакалейных товаров горели жаровни. В городе пахло дымом. Свирепствовал грипп. Тогда его еще называли инфлюэнцей.
Я шел по скользким тротуарам, и на сердце у меня было холодно и грустно. Снег и ледяной ветер будто защемили мне душу, и не было способа согреться. Я был голодный, уставший, у меня не осталось никакой надежды. Пальто с истрепанными рукавами не грело меня. Добрался я до Пиротской улицы, до знакомого крытого рынка и глинобитного домика. Медленно поднялся по деревянной лестнице. Она скрипела и качалась, как всегда, но не разваливалась.
Нажав кнопку звонка, я вспомнил, что дверь никогда не запиралась. Я толкнул ее и вошел, не ожидая, пока меня встретят. Арманд в белом фартуке стоял у окна и, как и прежде, возился с зубами и челюстями. Гипсовая пыль покрывала столик, стулья и этажерки. Все находилось на своих местах, и даже белая кошка лежала там же, где всегда. За дверью гудела железная печка, которую называли «цыганская любовь». На этажерке под окном скромно стояли книги. Я снял пальто, кинул его на деревянный стул и сел на лавочку, стоящую возле стены, поближе к «цыганской любви». Арманд посмотрел на меня с улыбкой:
— Что, щиплет морозец?
— Щиплет, — ответил я. — Подрумянил мне щеки.
— Видишь ли, браток, — заговорил он, — работы сейчас нет. Кризис углубляется. Нужно как-то выдержать. Вот и мое положение не из легких.
— Конечно, конечно, — пробормотал я. — Капитализм переживает серьезный кризис.
Арманд продолжал:
— Мы должны провести акцию протеста против безработицы и голода… Зима беспощадна, Каждый день приносит новые и новые увольнения.
— Да, конечно.
— Почему «да, конечно»? — оборвал он меня, поняв, что я говорю не думая. — Мы должны использовать подходящий момент, чтобы протестовать против безработицы… Приближаются три «Л».
Я вздрогнул, услышав эти слова, и вместо своего обычного «да, конечно» с удивлением спросил собеседника:
— Что означают эти три «Л»?
Арманд положил гипс и инструменты на столик, стряхнул пыль со своего фартука и посмотрел на меня с сожалением:
— Неужели ты не знаешь, что это такое? Впервые об этом слышишь?
— Впервые, — ответил я.
— Чудно! — воскликнул Арманд.
— Ничего удивительного, — обиженно возразил я и ощутил себя униженным и угнетенным. — В конце концов не все можно знать при такой конспирации.
— Да-да, — успокоил он меня и сел около на лавку. — Три «Л» — это нечто вроде шифра, который знаем только мы, коммунисты. В сущности, это начальные буквы трех имен: Ленин, Либкнехт, Люксембург.
— Очень интересно, — отозвался я.
— Да, романтично. 21 января 1924 года умер Ленин, создатель первого в мире пролетарского государства… 21 января 1919 года на одном из антивоенных митингов протеста погибли на баррикадах вожди германского пролетариата Карл Либкнехт и Роза Люксембург…
— Я читал у Смирненского…
— И не только у Смирненского. Об этих людях написано много. А Ленина ты уже знаешь. Нет нужды тебе объяснять.
— Еще бы! — воскликнул я.
— В нашем кружке мы слишком много говорим о художественной литературе, а теорию знаем плохо… Мы пишем книги, а жизни не знаем. Мы хромаем на практике, потому что теория у нас слепа! Это сказал Ленин. Он много интересного высказал, а мы не читаем этого.
Арманд протянул руку и открыл дверцу стенного шкафчика. Достал оттуда потрепанную книжку, на обложке которой было написано: «Государство и революция», затем достал еще одну.
— Эту я читал, — сказал я гордо, — и другую — тоже.
— Неужели?
— Само собой…
— «Материализм и эмпириокритицизм» читал? — удивился он. — Но это требует специальной философской подготовки.
— У меня есть эта книга, — ответил я и начал листать ее. Я действительно несколько лет назад прочел это произведение, но не понял ничего. И сейчас, перелистывая страницы, я обратил внимание на то, что многие строки подчеркнуты.
Арманд сказал мне деликатно:
— Ленина нужно постоянно читать и перечитывать… Он никогда не надоедает… И всегда нов и интересен.
— Именно поэтому я хочу снова прочесть эти книги, — сказал я. — Можно их взять?
— Конечно. Только после праздника.
— Почему?
— Если тебя арестуют, книги пропадут.
— Опасно ли то, что нам предстоит? — спросил я.
— Как и любое другое дело… Самое малое — нас изобьют… или над нами устроят какой-нибудь процесс.
Он улыбнулся, а я, не смея взглянуть на него, смущенно продолжал перелистывать книгу. Предстоящие столкновения с полицией всегда парализовали мое сознание. Меня страшили не столько физические страдания, неизбежные в таких случаях, сколько столкновения с полицейскими и их разъяренными лошадьми, встающими на дыбы, фыркающими, с пеной на губах. Повергала в ужас мысль о том, что после этого я попаду в участок, а потом в тюрьму и никогда уже не выйду оттуда.
Но друг успокоил меня:
— Сейчас работа попроще. На этот раз мы должны побывать на нелегальном собрании, где прослушаем доклад… И после этого, если потребуется, разбросаем листовки перед крытым рынком. Пусть люди вспомнят эти имена: Ленин, Либкнехт и Люксембург.
— Естественно, — подтвердил я, — люди должны помнить их.
— Завтра приходи к нам, уточним час и место встречи. Так не забудь: Ленин, Либкнехт, Люксембург!
С этого момента сердце мое начало биться взволнованно и встревоженно. Я уже видел полицейские дубинки, свистящие над моей головой, разъяренных лошадей на мостовой, слышал грохот и выстрелы на Пиротской улице, крики людей, бегущих с нелегального собрания, лишь бы скрыться, различал решетку полицейского участка.
Дул не переставая холодный январский ветер, и едва ли в ближайшее время погода могла улучшиться. Я быстро шел по тротуару, подняв воротник своего пальтеца, и никак не мог согреться. Пусто и тяжело было у меня на сердце. Съежившись, я шел сквозь желтый туман и темноту ледяного мрака, который, казалось, никогда не кончится.
В тот же вечер в «пансионе» Панайотова произошло неожиданное происшествие с драматическим началом и веселым концом. Я не был свидетелем этого случая, но брат и сестра Панайотовы, словоохотливые молодые люди, рассказали мне подробно обо всем и с большим волнением.
Было около шести часов вечера. Одна из племянниц Панайотова, слушательница акушерских курсов, готовилась к экзаменам. К ней пришел друг, студент-медик… Было тихо и спокойно. Гудела печка. Горела лампа. Вдруг в дверь позвонили. Сын Панайотова побежал посмотреть, кто пришел. Открыл дверь и увидел на площадке человека в форме и сапогах. Мальчик испугался, захлопнул дверь перед носом человека в форме и бросился бежать с криком:
— Полиция!
Акушерка и студент работали в это время на ротаторе. Услышав крик испуганного парнишки, они сразу же собрали отпечатанные листовки, восковку и бросили их в горящую печку. Взметнулось буйное пламя, задымило, запахло горелой бумагой.
В это время человек в форме продолжал нервно звонить и стучать в дверь, чтобы ему открыли. Тогда дочь Панайотова побежала открывать. Она смело толкнула дверь, кокетливо улыбнулась человеку в форме и спросила:
— Что вам угодно?
— Мы пожарники, барышня, — сказал человек в форме, увидев элегантную девушку. — Ходим и предупреждаем, чтобы не держали горючих материалов на чердаке, потому что в последнее время в городе случаются большие пожары.
— Таких вещей у нас нет! — сказала дочь Панайотова и хотела прикрыть дверь.
Однако пожарник крепко держал ручку.
— Чем-то горелым пахнет у вас, барышня, — сказал он и сунул голову в полуоткрытую дверь. — Мы, пожарники, сразу чуем такие вещи. Что это за дым в помещении?
— Дым как дым! — оборвала она его, не давая двери открыться. — Если вы меня задержите здесь еще немного, то мои котлеты совсем сгорят на печке.
— Извиняюсь, барышня, но это моя служебная обязанность.
— Я понимаю. Однако у меня нет времени.
— Тогда до свидания! И проверьте еще раз, нет ли у вас на чердаке горючих материалов, книг, газет и чего другого, а то придется платить большой штраф.
— Проверю! — пообещала она и захлопнула дверь, но не отошла от нее до тех пор, пока не услышала стук сапог пожарника, бегущего вниз по цементным ступеням. Едва все стихло, она стремглав бросилась в комнату акушерки и радостно закричала:
— Мы спасены! Это самый обыкновенный пожарник!
— Да, но листовки и восковка сгорели! — всплеснула руками акушерка, глядя на своего побледневшего друга.
— Дураки! — обругала их дочь Панайотова. — Но так вам и надо, коль прячетесь от меня! Так вам и надо!
— А я сберег одну листовку, — ухмыльнулся ее брат из глубины кухни. — Выхватил из печки прежде, чем она сгорела.
Студент вытирал потный лоб и бормотал:
— Хорошо, что я не бросил ротатор в дымоход.
После этого незадачливые конспираторы заботливо поворошили в печке, чтобы все сгорело до конца, спрятали ротатор в какую-то сумку и куда-то ушли…
Я слушал рассказ брата с сестрой и смотрел на обгоревшую листовку, на которой остались слова: «Ленин, Либкнехт и Люксембург призывают нас вести решительную борьбу против капитализма и войны». Дальше огонь и копоть уничтожили текст. Только в конце еще можно было различить бессмертные три «Л»…
Я читал обгоревшую листовку и хитро улыбался. Мальчик с любопытством и надеждой смотрел мне в рот, чтобы я объяснил ему все. Но я продолжал наслаждаться его любопытством и загадочно улыбался. Тут нас и застал старый Панайотов. Он неслышно, как кошка, прокрался в кухню, да так тихо, что мы даже не почувствовали, когда он встал сзади нас, приподнявшись на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть листовку.
— Что вы делаете? — вкрадчиво спросил он.
— Разговариваем, — ответил сын.
— Да ну?.. Вот одни умники вроде вас все говорили да говорили, а лошадь их и утонула… Что это за листок у тебя в руке?
— Листовка.
— Как листовка? — Изумленный Панайотов отшатнулся от нас, расставил короткие ножки, чтобы встать потверже, и не знал, куда сделать шаг: назад или вперед. Он оцепенел. Новость застала его врасплох. Ему даже не пришло в голову пошутить, как он поступал обыкновенно в таких случаях.
— Какая листовка? — повторил он и протянул руку, чтобы взять ее из руки сына. — Откуда ты взял?
— Нашел.
— Где нашел?
— На улице.
— Интересно, а почему это я не нахожу листовок на улице?
— Откуда я знаю?.. Нашел, и все.
— А почему обгоревшая?
— Сестра хотела ее сжечь, да я успел выхватить из огня, чтобы прочесть.
— Ну а если я дерну тебя за уши… и оторву их?
Он потянулся, чтобы схватить мальчика за ухо, но не смог, потому что был ниже сына ростом. И это как будто еще больше его разозлило.
— Что такое эти три «Л»?.. Какие такие три «Л»? Кто их выдумал?
Он посмотрел на меня, и в его взгляде можно было прочесть укор и любопытство. Ему хотелось и пожурить нас, и узнать что-нибудь о нашей конспирации, которую в глубине души он одобрял. Чтобы разжечь его любопытство, я тоже загадочно улыбнулся. Взял листовку у него из руки и, притворившись, что сейчас впервые ее вижу, медленно и отчетливо стал читать по складам уцелевшие от огня строки. Панайотов слушал меня с опущенной головой, казалось, он едва сдерживал гнев. Лицо его побледнело. Вся фигура, низенькая и неуклюжая, стала еще меньше. Руки беспомощно опустились. Челюсти были плотно сжаты, и время от времени на скулах играли желваки. Что переживал сейчас этот маленький и несправедливо обиженный судьбой человек?
Когда я закончил читать, он сказал, не поднимая головы:
— Ленин… Брест-Литовский мир…
Я взглянул на него с удивлением:
— Почему Брест-Литовский мир?
— Читай историю и не расспрашивай… А листок брось в печку, чтоб сгорел, не то мы сами сгорим синим пламенем!.. Ленин! В двадцать четвертом я из-за него получил пощечину в полиции. Мы тогда вышли на траурный митинг… Спас меня рост. Если б я был немного выше, меня бы отправили в тюрьму, но из-за роста я отделался только пощечиной… Декрет о мире… Вся власть Советам!.. И да здравствует революция!.. — Последнюю фразу он произнес на чистом русском языке.
— Папа, да ты знаешь русский? — вытаращил глаза мальчик.
— Тсс! Потише там, чтоб не слышали соседи! Знаю, конечно, как не знать… Только вот эти «Л»… не понимаю, что оно такое… Что это значит? О чем идет речь?
Я засмеялся. Попросил его помолчать немного и шепотом объяснил все. Панайотов выслушал меня с глубоким вниманием, после этого с одобрением сказал:
— Можно… И так можно!.. Только эти три «Л» не нашего ума дело, — продолжал он. — Эта работа малость посерьезней будет… Ладно уж!.. А сейчас давайте есть, а то язык проглочу, так проголодался…
Все сели вокруг стола. Забренчали ложки и тарелки. Разнесся теплый, ароматный пар из большой кастрюли, которая казалась мне похожей на солдатский котел.
— Так что мы уже в коммунизме, ребята! — ухмылялся Панайотов, глядя на дымящуюся кастрюлю. — Чего нам не хватает? Котел общий… Похлебка общая… Чего еще?.. Ах, эти чемберлены, расхаживающие с зонтиками по Европе!.. Хорошо им на горло наступил Ленин… Кайзеры-майзеры… Пошли все к чертям!.. Да, сейчас Литвинов научит их уму-разуму в Лиге наций…
— Да не Литвинов же, папа, а Ленин! — подал голос мальчик.
— Помолчал бы ты там, если не понимаешь… Вы сожгли листовку?
— Сожгли.
— Правда, ее и не требовалось сжигать, ведь найдена она была на улице обгоревшей, не так ли? Грех наш не так уж велик… Ведь она полусгоревшая была, верно?
— Да, папа.
— А в следующий раз — чтоб не шатался по улицам… и не собирал листовок… А если взял ее, то зачем сжег?.. Ты или подобрал ее с земли, чтобы прочесть, или взял, чтобы сжечь…. Одно из двух.
— Но это не я ее сжег… Это они бросили ее в печку.
— Все равно… Листовки разбрасываются не для того, чтобы их сжигали, а чтобы люди их читали… Вот я, например, продаю газеты в будке, чтобы народ их читал и просвещался, то же самое и листовки… Только одно из них зовется желтой прессой, а другое — листовками!
— Почему желтая, папа?
— Потому что не красная… Вот почему!
Глиняная миска Панайотова была полна доверху. Он накрошил в нее кусочки хлеба, как это делал всегда, запихнул салфетку за воротник, чтобы не упала в суп, и начал хлебать. Начали есть и мы, размышляя над тем, что он нам наговорил.
После ужина Панайотов отозвал меня в сторону, чтобы не слышали другие, и по секрету шепнул:
— Скажи ей, чтобы получше прятала ротатор, а то еще выбросит раньше времени!.. Это первое. Второе: когда сжигаете нелегальные материалы, смотрите, чтобы ничего не оставалось… Что это за следы сажи в прихожей?..
— Ничего не понимаю, — начал я крутить. — О каком ротаторе идет речь, о какой саже и материалах?
— Ну, давай-давай! — Он оттянул свое веко: — Посмотри-ка, есть ли здесь пароход на Витошу?.. Бай Панайотова не проведешь!.. Он стреляный воробей… Его не обманешь… Ну а сейчас — спокойной ночи!.. И помни — Хайле Селассие и Муссолини… За Абиссинией очередь Албании! — Он протянул свои короткие пальчики, по-мужски пожал мне руку и подмигнул: — Война пока откладывается… Мы так решили… Спи спокойно! — Потом повернулся и неуклюже двинулся к своей комнате, где находились, как он выражался, его «царские покои». Оставшись вдовцом (жена его умерла от туберкулеза), бай Панайотов жил одиноким с двумя своими детьми в этой маленькой квартире, которую снимал на пятом этаже. Старость еще не пришла к нему, но усталость давно навалилась, особенно она чувствовалась, когда он поднимался по высоким цементным ступеням на пятый этаж. Сейчас ему полагалось лечь и отдохнуть в «царских покоях». Мы на цыпочках вышли в прихожую, чтобы не беспокоить его.
Я медленно спускался с пятого этажа, думал о нем, о его детях, рано потерявших мать: сыне-гимназисте и дочери, которую уже пора было выдать замуж… Спускался и думал о двух его племянницах-курсистках, о неизвестном студенте-медике, который в неурочное время поднимался на пятый этаж, чтобы позаниматься, подготовиться к экзаменам… И о ротаторе, и о полусгоревшей листовке, которая жгла нам руки и не давала погаснуть последним искоркам нашей надежды…
Война откладывается… В сущности, война именно сейчас и начиналась: и для меня, и для Панайотова, и для мечтателя Арманда Баруха, который полировал гипсовые отливки и писал рассказы о несбывшейся мечте одной девочки в новогодний вечер и о многом другом…
Я шел, и желтый туман обволакивал меня своей холодной темнотой, нес меня к моей холодной мансарде. Там не было ни угля, ни печурки, чтобы разжечь ее хотя бы бумагой и согреть замерзшие пальцы… Пусто и очень холодно было у меня. Только радость от встреч с хорошими людьми давала мне силы дождаться завтрашнего дня, чтобы я мог пойти на Пиротскую улицу и сказать:
— Готов выполнить новое задание!
Но нового задания я не получил: еще летом меня арестовали — схватили перед дверью моей квартиры, как испуганную курицу, и запихнули в клетку. Стоял август. Созревали арбузы и виноград. Молотили пшеницу. Спустя некоторое время я описал этот необыкновенный случай в книге «Как я искал свое будущее» и назвал его «Арест студента». С некоторой рисовкой я рассказал и об обыске, и об ответах, которые давал жандармам, и о том, как гордо прошествовал по Львиному мосту до самой жандармерии. Я постарался в рассказе развить мысли о мученичестве, о презрении к смерти и о жизни с позиции двадцатилетнего юноши.
Меня, худого, как сверчок, простоволосого и нетерпеливого, в красной рубашке (символ революции), в хлопчатобумажных брюках, уже протертых сзади и на коленях, обутого в легкие «римские сандалии», везли на небольшом полицейском грузовике по длинной и бесконечной улице Царя Симеона в софийскую Центральную тюрьму.
Не знаю, как чувствовали себя когда-то арестанты, двигавшиеся по улице Царя Симеона к тюрьме, но я был необыкновенно счастлив оттого, что мои муки в полиции уже закончились и что сейчас меня везли в тюрьму, на «курорт» — как шутили мои товарищи по несчастью. Не все было гладко, конечно. По моему лицу проносились тени страха перед неизвестностью, но я делал все, чтобы не выдать себя перед врагом. Жандарм с винтовкой сел возле меня на лавке в грузовике и посоветовал доброжелательно:
— Смотри на улицу, потому что больше не увидишь ее. Это самая длинная улица в Софии. Кто едет по ней, тот уже не возвращается.
— Посмотрим, — ответил я, — кто возвращается и кто не возвращается!
— Много ты знаешь, — сказал он мне. — У тебя есть родители?
— У каждого человека есть родители.
— Мать, отец?
— Естественно.
Слово «естественно» озадачило его, и он спросил неуверенно:
— Они живы?
Я помолчал, но потом, чтобы удовлетворить его любопытство, ответил:
— Мать жива, отец убит в империалистическую.
Он оперся на винтовку и задумался на какое-то время, а потом уточнил:
— Значит, сирота?
Наш грузовик повернул, и мы выехали на Альдомировскую улицу. Она вела прямо к тюремным воротам.
Мой доброжелатель поправил свою одежду, ощупал пуговицы на куртке, чтобы удостовериться, что они на месте, незаметно высморкался в угол грузовика и сказал мне достаточно строго:
— Поправь рубаху, прибыли уже!
— Нечего мне поправлять, — ответил я, — у меня все в порядке.
Сжимая в руке винтовку, он проверил, застегнуты ли наручники на моих запястьях. Усатая физиономия жандарма стала непроницаемой и слилась по цвету с его синей формой.
Перед нами возникла тюремная стена. За ней торчал какой-то черный купол, но вскоре он исчез у меня из поля зрения. Я оказался перед высокой железной дверью. «Долгожданный час, — подумал я, — наступил». Меня бросило в дрожь.
Жандарм нажал на большую белую кнопку. В глубине, за дверью, послышался продолжительный хрипящий звук, после чего дверь открылась автоматически. Мы медленно вошли в коридор. Перед нами возникла новая преграда из толстых железных прутьев, за которой мелькали коротко остриженные заключенные в полосатых коричневых одеждах. Слышался стук деревянных подошв по цементному полу. Из коридора запахло едой. Я слегка дрожал, потому что был только в тонкой рубашке и сандалиях. Мой сопровождающий подтолкнул меня прикладом винтовки, чтобы я шел побыстрее и смотрел вперед. Я не отрывал испуганного взгляда от решетки.
Мы вошли в маленькую теплую комнату. Из бокового окошка показалась голова стражника.
— Подследственный, что ли?
— Подследственный.
— Введи его для обыска.
— Его уже обыскивали в жандармерии.
— Ваш обыск — это ваш, а наш — это наш!
Меня ввели в просторную пустую комнату с портретом царя на стене. Двое в штатском бросились меня обыскивать. Они ощупали меня, а потом приказали снять рубашку и брюки. Осмотрели даже лопнувшие подметки сандалий. Взяли отпечатки пальцев и толкнули в парикмахерскую. Подстригли меня очень быстро под нулевку, и я стал походить на ощипанного петуха, которого должны бросить в кастрюлю. Единственное, что осталось от меня, — это испуганные, глубоко ввалившиеся глаза. Все это отражалось в большом зеркале, стоявшем перед дверью, возле которой находилось окошко.
— Вещи есть? — спросил стражник из окошка.
— Да, — ответил мой сопровождающий, — один деревянный сундучок.
— Осмотрели его?
— Так точно.
— Что-нибудь компрометирующее есть?
— Совсем нет ничего… Только одни очки.
— Для чтения?
— Так точно.
— Отдайте их ему. Еще что?
— Больше ничего!
— Давай!.. Следующий… Есть следующий?
Нет, в тот день я был последним.
Окошко закрылось, и наступила тишина. Мой сопровождающий встревоженно постучал:
— Господин старшой, а расписку?
— Какую расписку? — сердито крикнул тот и снова открыл окошко.
— Расписку за сданное лицо.
— Получишь ее в канцелярии.
— Значит, я сдал его.
— Сдал ты его, сдал.
— Покорно благодарю.
Меня приняли двое в черной форме тюремщиков. Позже я узнал, что это были доверенные люди тюремной управы, которых называли «ченгета». Именно они сопровождали меня, когда я шел по холодным коридорам к «Сапожной» (это было здание, в котором содержались заключенные. Я описал его в вышеупомянутой книге «Как я искал свое будущее»). Сейчас важнее рассказать о самочувствии политического заключенного. Оно было отличным! Я бодро шел к эшафоту, как мы любили говорить в те годы. «Римские сандалии» шлепали по цементному полу почти беззвучно. Стучали только деревянные подошвы моих сопровождающих, нарушая зловещую тишину коридора. Где-то вдали менялся караул. Пахло похлебкой — это раздавали еду заключенным.
— У тебя есть сигареты?
— Нет. Я не курю.
— А что у тебя есть?
— Ничего.
— А в сундучке?
— Бумага… Если ее не конфисковали.
— Бумагу мы здесь не едим… А тебе зачем бумага?
— Я писатель.
— Писатель?
— Да.
— Был здесь один такой… Повесили его.
Я замолчал. Знал, что он врет мне, поэтому не стал ничего говорить. В это время мы вошли во двор «Сапожной». Тут они должны были меня оставить. Это был длинный одноэтажный дом с двумя большими помещениями, разделенными полутемным цементным коридором.
Откровенно говоря, «Сапожная» меня разочаровала. Я ожидал увидеть камеры и решетки, ключи и железные засовы, как и должно быть в тюрьме, но это оказались два побеленных известью помещения, забитых людьми. Как только открыли дверь и ввели меня в прихожую, я разглядел людей, стоявших перед лестницей с поднятыми кулаками. Они скандировали: «Рот фронт!» Я не успел ответить на революционный привет, как получил пинок под зад. Послышался неопределенный вопрос, заданный скорее моим сопровождающим, чем мне:
— Он чистый?
— Прямо после бани его ведем, господин начальник.
Воспаленный красный глаз недоверчиво взирал на мою стриженую голову, другого глаза не было, на его месте зияло черное отверстие. И тут я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги.
— А вши есть?
— Нету, нету, господин начальник.
Одноглазый приблизился ко мне, и тогда я увидел, что в руках он держит связку ключей. Я подумал, что он ударит меня ими по голове, но он не ударил. Только обнюхал мою рубашку и сказал:
— Нужно было намазать его керосином на всякий случай.
— Абиссиния выпила керосин! — подал голос кто-то из толпы, по-прежнему стоящей с поднятыми кулаками и ждущей меня.
Одноглазый с ключами приказал мне повернуться кругом, чтобы осмотреть мою шею, потом потребовал показать руки и грудь, чтобы убедиться, что я не болен паршой. В заключение он все же ударил меня ключами, но не по голове, а по рукам, сказав, чтобы я их убрал. Только тогда я и получил разрешение присоединиться к заключенным. Меня сразу же подняли на руки и унесли в полумрак помещения с криками «ура» и радостными возгласами. Позже, когда я уже привык к порядкам в «Сапожной», я понял, что нелегальная комсомольская организация устраивала подобную встречу всем новоприбывшим политическим заключенным, чтобы с самого первого дня вселить в них мужество.
Одноглазый ключник с хриплым голосом был единственным представителем тюремной управы. Он жил рядом с нами, конечно в отдельной комнате, которую называли комнатой ключников. Мне запомнился его живописный вид: свернутый набок острый птичий нос, квадратная, всегда сальная борода, желто-зеленое лицо, покрытое прыщами, крупные челюсти, которые никогда не были выбриты как следует, и черная форма. Запомнил я его и потому, что у него было жуткое прозвище — Смерть, приклеившееся к нему с той минуты, как его назначили ключником в тюрьме.
В тот вечер я, ошеломленный такой горячей встречей, не мог понять, что происходит со мной. Меня носили по тюрьме, качали, подбрасывали, кричали, читали стихи. Потом меня отпустили, чтобы я успокоился. После этого ко мне подошли два пожилых заключенных и спросили, не голоден ли я. Я ответил, что не голоден, но они не поверили и отвели меня в сторонку, чтобы я съел ломоть хлеба с медом. Из их слов я понял, что они — представители гигиенической комиссии, которая заботится о чистоте и порядке в помещении, и что положение с «жилплощадью» в «Сапожной» катастрофическое. Сейчас главной заботой было найти мне место для сна. Это была сложная задача. На лицах их я видел растерянность… Я слушал, молчал и покорялся, зная, что нахожусь среди настоящих товарищей. Именно к ним я и стремился, еще когда находился в полиции. «Как устроите, товарищи, — повторял я, — так и будет. У меня нет претензий!» Они водили меня по помещению, советовались, опрашивали других заключенных, но места, где бы я мог, как говорится, приклонить голову, пока не было. Приблизилась полночь, прошла смена караула, закрыли дверь, а я все еще не спал. Деревянные нары, стоявшие вплотную вдоль стен продолговатой комнаты, разделенные посередине только узеньким проходом, были переполнены людьми, которые уже спали, накрытые одеялами, шинелями, пальто и какими-то лохмотьями. Напрасно мы обходили и заглядывали повсюду с надеждой найти хотя бы одно местечко.
— Как сельди в бочке, — вздохнул один товарищ из комиссии. — Яблоку негде упасть!
— Эй, и так было ясно, что бай Стоян будет спасать положение, — откликнулся другой, имея в виду самого себя, потому что, как я понял, именно он и был тем самым бай Стояном, на которого намекал. — Однако не будем больше терять время. Мы и так припозднились, нас будут ругать.
— Да, иного выхода нет, так оно и будет, — озабоченно продолжал другой.
— Где один, там и полтора, — улыбнулся бай Стоян, оглядев меня.
Я стоял посередине прохода, испытывая неудобство оттого, что принес столько беспокойства людям.
Так мне пришлось устраиваться вместе с бай Стояном на его деревянных нарах, покрытых протертым соломенным тюфяком. Я не терял надежду, что когда-нибудь и для меня освободится местечко. В эту первую ночь, издерганный и взволнованный пережитым, которое обрушилось на меня, я долго не мог заснуть…
Человек, который разделил со мной свое скромное ложе, был высоким, русоголовым, с ясными синими глазами и грустным задумчивым взглядом. Говорил он медленно, низким голосом, задавал неожиданные вопросы, любил поучать. В этот вечер, когда мы устраивались на ночлег, он дал мне свою подушку и одеяло, разделся, повернулся ко мне спиной, чтобы меня не смущать, и пожелал мне спокойной ночи.
Под потолком, как раз над нашими головами, горела яркая электрическая лампочка, и свет ее очень беспокоил меня. Я укрылся с головой, но он проникал и через одеяло, не давая мне заснуть.
— Мешает спать, — пробормотал я.
— Здесь тюрьма, — успокоил меня бай Стоян, — свет не гасят, боятся, как бы мы не сбежали.
Я подумал, что он шутит, но он повторил еще раз, что лампочки горят всю ночь, и посоветовал мне закрыть глаза. «В пять нужно вставать!» — предупредил он меня. Я свернулся калачиком, прижался лицом к соломенной подушке, умаявшийся и ошеломленный храпом спящих людей, и долго молчал. Заснуть я не мог. Вскоре засвистел носом и бай Стоян. Затем он начал пыхтеть, как мех нашей сельской кузницы. Мой сосед с другой стороны хрюкал, давился и хрипел, как будто был при смерти. Я заткнул уши, чтобы не слышать его, но он начал чавкать и что-то несвязно бормотать. Все-таки бай Стоян был деликатнее: он свистел носом и пыхтел равномерно. Поэтому я повернулся к нему и заткнул уши еще плотнее. Сколько я лежал так, не помню, но утро застало меня с открытыми глазами.
Точно в пять Смерть заколотил в дверь. Кто-то крикнул: «Подъем!» С нар вскакивали сонные люди, сбрасывали с себя одеяла и тряпки и бежали к умывальнику, чтобы занять место прежде, чем там соберутся другие. Стучали деревянные подошвы, слышались крики, приказы. Каждый спешил. Только Смерть стоял спокойно перед дверью и считал. Черт его знает, что он там считал. В коридоре уже бренчали баки — это принесли чай с мармеладом. Возле двери выдавали хлеб на весь день — семисотграммовый потрескавшийся кукурузный, с примесью пшеницы, кусок. В майке и коротких трусах бай Стоян торчал уже в умывальной. Он так быстро вскочил с постели, что не успел мне сказать «доброе утро».
Приунывший и помятый от бессонницы, с полотенцем через плечо и бакелитовой мыльницей в руках, я встал последним в длинной очереди. Так в софийской Центральной тюрьме началось для меня утро в августе 1935 года. Я долго ждал. Бай Стоян выбрался из умывальной, вытирая мокрое лицо, покрасневшее и посвежевшее, и подмигнул мне.
— Выспался, земляк?
— Выспался, бай Стоян.
— Делать нечего, будем тянуть эту лямку.
Его красивые зубы, белые и ровные, ослепительно блеснули. Потом он вдруг стал серьезным, потерял свой свежий вид и озабоченно добавил:
— Решил записать тебя в свою столовку. Промой глаза и приходи. Жду тебя.
— Спасибо, бай Стоян. Приду.
В книге «Как я искал свое будущее» я ничего не рассказал о Стояне Гайтанове из села Лыките Тырновской околии, о его гостеприимстве, которое согрело меня и ободрило в ту августовскую ночь. Я не трогаю и его биографию, которая вырисовывалась на моих глазах, сложная и запутанная… Я не писал о бай Стояне, хотя думал о нем очень часто. Сейчас, спустя сорок лет, я снова вижу его как бы присыпанное мукой лицо и ищу объяснение его поступкам. Спрашиваю себя иногда: кто он был? Почему его осудили на семь лет строгого тюремного заключения? Что его заставило подружиться со мной? Может быть, то, что мы были земляками, оба родились в Тырновском крае? А может быть, то, что я каждый вечер, прежде чем уснуть, слушал его рассказы о женщине, которую он любил? Не знаю, но, как бы там ни было, все это помогало укреплению наших связей и тому, что я надолго остался возле него на соседних нарах, которые освободились через месяц. Притом мы были и в одной «столовке», то есть ели вместе с двумя товарищами из гигиенической комиссии и делились принесенной едой, которую мы получали от наших близких каждую пятницу. В этой столовке я был самым бедным, потому что у меня не было того, кто периодически носил бы мне еду. Бай Стоян был самым «богатым» из нас — его любимая работала в гостинице и оттуда могла снабжать его большим количеством еды: колбасой, котлетами, слоеным пирогом с брынзой, а иногда и чем-нибудь приготовленным ею: печенкой с рисом, бараниной, приправленной луком, или курицей в соусе. Бай Стоян гордился кулинарными способностями своей невесты. Он всегда говорил: «Когда поженимся с Бонкой, такую свадьбу сыграем! Всех вас приглашу. Наедитесь, по крайней мере, как поповские дети в день поминовения усопших».
Он счастливо улыбался при этом, а его друг из гигиенической комиссии скептически говорил:
— Э, все это хорошо, однако как быть с таким делом?
— С каким делом?
— С женитьбой…
— А что?
— Да то, что тебе сейчас тридцать пять. Осужден ты на семь лет. Значит, выйдешь в сорок два года!
— Ну и что?
— Что!.. Подумай сам…
— Я-то думал… А вот ты… Ведь ты осужден на десять!
— Ну, мне легче… Я женат. Детей завел.
Бай Стоян задумался. Была кое-какая истина в словах друга, но бай Стоян надеялся, что для сердец, которые любят, и смерть — не разлука. Говорил он об этом часто, но сам не очень верил в это, и я его успокаивал:
— В конце концов вовсе не значит, что надо все семь лет отсидеть. Существует амнистия… Всякое бывает…
— Точно, земляк! — оживлялся он. — Я еще не слышал до сих пор, чтобы заключенный отбыл свой срок от начала до конца. Обычно через год-другой выпускают.
— Выпустят, если подпишешь декларацию, что отказываешься от своих убеждений, — качал головой скептик.
— Ну, это уж дудки! Не дождутся!
— Извините, — продолжал я, — но есть борьба и за амнистию! Я сам продавал марки «оказания помощи» в защиту политических заключенных. Борьба за амнистию не сошла с повестки дня партии!
— Земляк прав. Под Новый год объявят частичную амнистию.
— Нас она не затронет.
— А кого затронет?
— Мелочь… Тех, кто осужден на один-два года.
— Не верится.
— Наши приговоры суровые. Самое большее, что могут для нас сделать, это сократить сроки: семь лет — до шести, десять — до девяти… Я смирился… Даже написал жене, чтобы она меня вычеркнула из семейного регистра…
— Глупости!
— Глупости, глупости… Таково положение дел.
Бай Стоян долго думал, уставившись куда-то поверх моей головы, освещенный мертвенным светом электрических ламп, которые свисали с высокого, побеленного известью потолка. Он искал опору и находил ее во мне. Как-то он спросил меня по секрету, чтобы никто не услышал:
— Как думаешь, земляк, если я случайно заболею… Вот, например, туберкулезом… В свое время я болел им, у меня были две каверны… Сейчас с этим все в порядке… А если, например, болезнь повторится?
— Не знаю, наверное, убавят срок, — ответил я, — ведь ты же можешь заразить других.
— И я так думаю.
— Неплохо бы тебе снова показаться врачу.
— Здесь нет рентгена, — вздохнул бай Стоян, — я уже проверял… Это можно сделать только за воротами тюрьмы.
— И по решению тюремного врача! — подал голос скептик. — Иначе нельзя! Кому это понравится, если каждый начнет ходить в Александровскую больницу на рентген?!
— Я ведь болел туберкулезом… У меня даже есть медицинская справка!
— Когда выдана?
— Пять лет назад.
— Она уже недействительна.
— Посмотрим…
Наступила длинная пауза, во время которой бай Стоян задумчиво смотрел в потолок. Потом он спросил:
— А если я начну харкать кровью?
— Ну и что? Вон бай Мартулков непрерывно харкает кровью в синюю посудину. Разве ты его не видел?
— Видел…
— Так вот его почему-то не отпускают на рентген!
— А может, у него и не туберкулез вовсе?
— Много ты понимаешь!
— А ты как думаешь, земляк? — спросил у меня Стоян.
— Все строго индивидуально! — ответил я уклончиво.
— Видишь, — обрадовался он, — немножко больше нас знает парень, потому что мы с тобой закончили только школу, а он писатель с высшим образованием.
Слово «индивидуально», кажется, внушало ему уважение. Этим словом бай Стоян периодически закрывал рот скептику, сколько бы раз ни возникал спор между ними по каким бы то ни было вопросам. «Все индивидуально», — говорил он и этим заканчивал спор.
Так было и в тот вечер. Мы завернулись в одеяла и тряпье, потому что в помещении все еще не топили, хотя уже наступил ноябрь. Сосед-скептик сразу захрапел, а я и бай Стоян бодрствовали, но не говорили ни слова, боясь разбудить тех, кто уже спал возле нас.
Долго мы молчали, погруженные в свои мысли, казалось, испуганные тем, что ждало нас, — сроком, который нам предстояло отбыть в этой тюрьме, среди побеленных известью, бездушных стен, под светом электрических лампочек, засиженных мухами и ослепивших наши глаза и души.
Вдруг бай Стоян сказал шепотом:
— Земляк!
— Что скажешь, бай Стоян?
— Сегодня раздавали письма?
— Раздавали.
— Ты получил?
— Получил.
Он перевернулся на спину, лицом к электрической лампочке, и, глядя на мошек, которые кружились вокруг нее, спросил рассеянно:
— Это комары, что ли?
— Комары!
— Как так, глубокой осенью — и комары?..
— Вот так, бывает, — успокоил я его, надеясь, что он не вспомнит больше о письмах. Но он снова заговорил о них, спросил, когда их раздавали и почему он не слышал своего имени. Я ответил ему, что писем было совсем мало и поэтому имена не выкрикивали, как обычно. Письма получили только я и еще два-три человека из соседнего помещения.
— Чудно! — вздохнул он. — Бонка аккуратная, не может быть, чтобы она не послала мне письма.
— Цензура, видимо, его задержала, — продолжал я, стараясь успокоить его, — особенно если она писала что-нибудь о стачке содержателей гостиниц.
— Их стачка закончилась, но ты прав. Бонка очень остра на язык. Кто знает, чего она там понаписала?
— Достаточно только упомянуть слово «стачка», и готово!
— Да, это так. А в твоем письме было ли что-нибудь такое?
— Нет, обыкновенное письмо…
— От любимой, что ли?
— Да, вроде бы…
— Почему «вроде бы»?
— Она еще ученица… Состоит в марксистско-ленинском кружке, но очень осторожна… Она пользуется аллегориями и другими подобными вещами…
— Вот как? — Он посмотрел на меня с необыкновенным удивлением. — А что это такое — «аллегории»?
— Термин… Из литературы…
— Ты можешь мне его прочесть?
— Чего… термин? — не понял я.
— Не термин, а письмо.
Такого предложения я не ожидал. Прочесть любовное письмо ученицы казалось мне непочтенным делом и в известном смысле предательством. Но бай Стоян не сводил с меня настойчивого взгляда и достаточно неуклюже объяснил:
— Хочу показать Бонке, как писать мне, чтобы ее письма проходили через цензуру. Она грамотная, но слишком прямая, чтобы их обмануть… У нее что на уме, то и на языке…
— Да, тут нужен эзоповский язык! — сказал я и отвернулся, чтобы прекратить разговор.
Однако слова «эзоповский язык» совсем прогнали сон из глаз бедного человека. Бай Стоян долго вздыхал, вертелся на тюфяке, так что солома шуршала под ним. И только на следующий день он спросил меня, что такое «эзоповский язык». С наивной словоохотливостью я подробно объяснил ему. Он выслушал меня внимательно, но от своего намерения узнать, что пишет моя ученица, не отказался. Пришлось мне прочесть ему:
— «…Милый мой Вабассо, дорогое мое сердечко! Здесь у нас, как и повсюду, уже наступило царство холодной и дождливой осени. Изморозь покрыла листья деревьев и траву. Мороз сковал землю. Скоро выпадет и снег. Злые охотники тронутся по лесам и полям искать добычу. Ружейные выстрелы сотрясут долины. Где приклонишь ты свою голову? Целыми днями и ночами буду думать о тебе, мой Вабассо!»
Я продолжал читать монотонным шепотом, чтобы меня не слышали другие, а бай Стоян затаил дыхание и немного испуганно слушал меня. И далее в письме рассказывалось об осени и зиме, о морозе, сковавшем землю, о несчастном Вабассо, который бегает с холма на холм и нигде не может приклонить голову. После долгих и отчаянных попыток Вабассо находит спасение и защиту у кроликов, организовавших свой коллектив. Там он и получает «розовый листочек», который согревает бедного Вабассо своей нежностью. В конце письма следовали отрывки из поэмы Лонгфелло и неизменная подпись: «Вечно твоя Чио-Чио-сан!»
Прочитав до конца любовное письмо, я сложил его несколько раз и спрятал в потайной карманчик под подкладку одежды.
Бай Стоян молчал, подпирая голову ладонями. Хотел, кажется, сказать что-то, но не знал, с чего и как начать. Письмо удивило его. Оно показалось ему глупым, но он не знал, как поступить. Если скажет, что оно понравилось, то обманет и себя и меня. Если скажет, что ничего не понял, то оскорбит меня. В общем, это необыкновенное любовное письмо, которое должно было научить Бонку, как пользоваться «эзоповским языком», совсем его спутало и поставило в ужасное положение. Но нужно было что-нибудь спросить, и он поинтересовался:
— А почему Вабассо? Кто это — Вабассо?
— Вабассо — это такое имя.
— Почему не Петр, а Вабассо? Ты Петр, а не Вабассо.
— Да, я Петр, а Вабассо — имя одного из героев поэмы Лонгфелло «Песнь о Гайавате».
Глаза его стали еще шире. История кролика Вабассо, описанная американским писателем, оказалась не под силу бедному крестьянину. Что-то непонятное было в этом письме и нуждалось в объяснении. Поэтому я занялся тем, чтобы старательно растолковать ему причудливые образы, чтобы наглядно показать, что значит «эзоповский язык». Он сосредоточенно слушал мои объяснения. Они были, наверное, слишком путаными, и он недоверчиво молчал. Особенно необычным казалось ему то место в письме, где говорилось об изморози, покрывшей листья и траву, и лютой зиме, сковавшей землю. Понравилась ему аллегория с охотниками. Он понял, что речь идет о полицейских и агентах, которые преследуют революционеров. Только одного он не мог понять: почему революционер представлен кроликом. Ведь это обидно и неправдоподобно! Почему бы ему не быть, например, волком, или медведем, или оленем, в конце концов? Но кролик?.. Неужели все они — кролики?
— Да, конечно, — ответил я, — можно взять и какое-нибудь другое животное, хотя волк и медведь достаточно скомпрометированы в многочисленных баснях. В данном случае кролик — это беззащитный народ…
Бай Стоян остался недоволен моим объяснением. Имя Вабассо ему не нравилось. Он считал, что его нужно заменить. Обидно было и за народ, и за революцию. Ее делают отнюдь не кролики.
Легче оказалось с Чио-Чио-сан. Против этого имени он не возражал, хотя оно и звучало для него странно и непонятно. Когда я сказал, что имя японское, он только недоуменно спросил:
— Почему Чио-Чио-сан? Мало, что ли, болгарских имен, что ты дошел аж до Японии?
— Из-за звукового сочетания… Чио-Чио-сан звучит очень поэтично. Разве ты не чувствуешь музыки?
Бай Стоян засмеялся. Это меня задело, и я постарался объяснить ему, какую красоту несет в себе это имя и какую музыку… Причем связано оно с воспоминаниями, которые дают мне силу выдержать тюремный режим. Чио-Чио-сан — это символ верной и преданной женщины, которая ждет возвращения своего любимого, не изменяя ему. Каждый заключенный нуждается в такой верности.
— Это правда! — оживился бай Стоян. — Мы с Бонкой дали клятву верности. Представляешь, если бы ты сидел год за годом в тюрьме, а она бы там веселилась с разными бездельниками…
— Да, тяжело сидеть в тюрьме, если она веселится на воле…
— Вот то-то!..
Он положил руки под голову и долго смотрел вверх, в закопченный потолок, думая о чем-то своем… Потом подробно рассказал мне о Бонке. Она работает в гостинице, окруженная чиновниками и разными кровопийцами, не знающими счета деньгам… У нее были большие неприятности из-за какого-то адвоката Татарчева, который несколько раз пугал ее, что устроит ей проверку, а в качестве уловки предлагал плитку шоколада. Бонка брала шоколад и посылала его в тюрьму, пока бай Стоян не запретил ей делать это. Бонка перестала присылать ему шоколад.
— Могу обойтись и без него! — резко сказал бай Стоян и горько улыбнулся: — Мать моя на селе меня все время таким же кормила… — Он начал смеяться, но в глазах у него была грусть, которую он не мог скрыть. — Как будто только шоколада нам не хватало… здесь, в тюрьме… С ума сойти! Жизнь, жизнь! — вздохнул он. — Не знаю, какая твоя Чочка, но такой, как моя Бонка, нигде не сыщешь!
— У тебя есть ее фотография?
— Есть одна, да поистерлась, нужно будет у нее попросить новую… Пишет, два раза мне высылала, но я не получил. Крадут их в караульной. Как увидят, что симпатичная женщина, так и забирают ее.
— Неужели? — удивился я.
— Да, Бонка как-то отшила тут одного надзирателя… Он приставал к ней… Моментально отшила… С тех пор у меня начали пропадать письма… Бонка мне сама рассказывала…
Он зашевелился. Достал из внутреннего кармана своего пиджака красную потертую записную книжку и долго рылся в ней, пока не нашел фотографию. Снимок был маленький, согнутый пополам. Однако это не помешало мне увидеть Бонку во всем ее великолепии. Она была действительно красива. С выцветшей фотографии улыбалось славное лицо девушки с грустными, привлекательными, чуть раскосыми глазами, которые излучали неприкрытое желание любви. На лбу ее, над бровями, вились два черных колечка.
— Из-за этих колечек я просто голову теряю! — сказал он. — Посмотри только, как они идут ей… Да и глаза у нее необычные… Задумчивые.
— В них есть что-то поэтичное, — изрек я.
— Да, взгляд у нее с поволокой, томный…
— Здорово подходит к колечкам.
— Не правда ли? Очень красивая! — Он вертел фотографию, то приближая, то отодвигая ее, восхищенный ее необыкновенными глазами и колечками. — Разве не так? Смотри, земляк!
В это время дверь помещения неожиданно открылась и на пороге возник надзиратель. Он был весел. Поигрывая ключами, оглядел нары. Такое настроение редко посещало его, и мы в этих случаях не ожидали ничего хорошего. «Улыбка Смерти, — говорили некоторые, — это наши слезы». И они были правы.
— Стоян Стоянов Гайтанов! — выкрикнул он. — Ты здесь?
Все притихли.
— Стоян здесь?
— Нет его… Сбежал! — сказал кто-то.
Смерть повернулся, чтобы рассмотреть говорившего, но в это время бай Стоян поднялся с нар и сказал глухо:
— Здесь я… Куда я денусь? Здесь я!
Смерть подал ему знак следовать за ним. Бай Стоян набросил свой тюремный пиджак в полоску и неохотно двинулся к двери. Лицо его из серого стало белесым, как будто его посыпали мукой. В глазах бай Стояна застыло недоумение. По опыту мы знали, что если кого-нибудь вызывают (как мы говорили, за «справкой»), то это не к добру. Кроме того, бай Стояна сейчас вызвали в неурочное время — был вечер.
Подобное случалось частенько. Вызывали того или иного, чтобы вручить ему «обвинительный акт», допросить дополнительно по указанию прокуратуры, устроить ему встречу с адвокатом, который ведет его дело. Бывало и другое — начинали «давить» на совесть, принуждать отречься от идеи. Одно время придумали даже такие «обработки»: заставляли заключенного подписать бумагу, что он отказывается от своих идей, что сожалеет о заблуждении, в котором находился до нынешнего момента, что порицает коммунизм. Заканчивалась бумага словами: «Очень сожалею о содеянном. Прошу меня помиловать и вернуть свободу». Этого опасались все мы. Каждый, кто писал эти слова, попадал в графу отступников — заключенные с ним не разговаривали, не дружили, не делились едой. Такой превращался в презренное существо, к нему никто не приближался.
Поэтому сейчас мы тревожились за бай Стояна, спрашивали друг друга, что им нужно от него, какому испытанию подвергнут его и выдержит ли он?
Все это занимало всех нас до поздней ночи. Сначала мы думали, что он не задержится там долго, как это бывало обыкновенно, но пришла полночь, а бай Стоян не вернулся. Мы поняли — происходит что-то необычное. Любой топот снаружи по ступеням или скрежет железной двери пугал нас, заставлял автоматически поворачивать голову в надежде увидеть знакомую фигуру. Но ни бай Стоян, ни Смерть в дверях не появились.
Ночь миновала. Дважды сменялся караул, слышались команды и лязг винтовок перед башней. Много раз издалека доносились удары часов с городской площади. Большинство из нас не спали — и из-за шума, и из-за дум о бай Стояне. В конце концов они уснули, только я да его приятель из гигиенической комиссии бодрствовали почти до утра. Мы лежали на соломенных тюфяках, голова к голове, и тихим шепотом рассказывали друг другу различные истории из жизни. Так я узнал и кое-что новое из прошлого бай Стояна. Но спокойнее я не стал, напротив, меня охватила еще большая тревога.
Как я понял, бай Стоян был сельским портным — из тех, что шьют пиджаки и грубосуконные брюки. Потом он переехал в Софию, чтобы стать «модистом». Шил костюмы, кроил пальто, укрывал нелегальные газеты и брошюры в швейной мастерской. Так прошло два-три года. Но он мечтал о чем-то большем. И тогда ему и еще двум таким же, как он, дали задание — на центральной железнодорожной станции в Софии остановить пассажирский поезд и выступить перед пассажирами с речами против фашизма. Это уже было настоящее дело, трудное, героическое. Трое смельчаков двинулись на станцию. Поезд был готов к отправлению. Локомотив пыхтел. Машинист и кочегар ожидали, когда дадут сигнал к отправлению. И сигнал был дан. Но когда колеса начали медленно двигаться, трое вооруженных парней неожиданно вскочили на ступени локомотива. Направив пистолеты на машиниста и кочегара, приказали остановить машину. Те сначала приняли все за шутку, но, напуганные пистолетами, тут же подчинились и остановили поезд, прежде чем он отошел от перрона.
Бай Стоян, самый рослый и крепкий, остался охранять кочегара и машиниста, а двое других выскочили на перрон, чтобы произнести речь против фашизма. Озадаченные пассажиры высовывались из окон вагонов и спрашивали, что случилось. Оратор в это время начал говорить, а другой парень с пистолетом охранял его. Речь продолжалась десять минут. Она состояла только из лозунгов: долой и да здравствует! Полицейские, конечно, выбежали узнать, что случилось с пассажирским поездом, почему он не трогается, но было уже поздно — трое смельчаков успели убежать и скрыться… Их долго искали, но безрезультатно. Только через неделю случайно нашли в одной из швейных мастерских. Парней арестовали и доставили в полицейский участок. Там их «обрабатывали» в течение месяца, а затем, «обработанных», перевели в тюрьму. Так возникло дело под названием «Большевик», потому что оратор, выступавший с речью, носил такую необыкновенную подпольную кличку.
Сейчас бай Стояна подвергли новому испытанию.
Мы прождали его всю ночь, но он не вернулся. Не было его ни на следующий день, ни на другой. Как в воду канул. Его соломенный тюфяк лежал пустой, накрытый истертым, пропахшим карболкой солдатским одеялом.
Прошли пять дней и пять ночей, и только тогда мы поняли, что его посадили в карцер. Мы объявили голодовку, но и это не помогло.
Бай Стояна освободили на восьмой день. Мы сразу же его окружили, чтобы понять, что произошло, но он не стал ничего объяснять. Как только мы ни старались и с какой стороны ни брались за него, чего только мы ни делали, чтобы услышать от него хотя бы слово, но он не отвечал. Замкнулся человек в себе и начал худеть. Выглядел рассеянным и отрешенным. Не торопился утром к умывальнику, как делал раньше, чтобы первым умыться и побриться перед тем, как раздадут чай. Оставлял недоеденным хлеб и похлебку. Однажды, когда принесли передачу от близких, он даже не пошел на свидание. Только написал на свертке: «Данное лицо отсутствует» — и вернул его. Надзиратель добавил: «Уехало на курорт».
Конечно, колбаса и брынза пошли на брюхо Смерти и его приспешников, которые вертелись возле него, но бай Стоян вовсе не хотел знать об этом. В следующий раз ему принесли коробку конфет и две большие плитки шоколада. Бай Стоян не успел их вернуть, потому что его приятель из гигиенической комиссии поспешил их взять и написал отправителю: «Большое спасибо. Продолжай в том же духе!» Конфеты высыпали на стол, на котором разливали похлебку, и каждый, проходя мимо, брал по одной и говорил: «Настоящий шоколад!» Только бай Стоян не прикоснулся к нему, отговорившись тем, что страдает сахарной болезнью.
Однажды он получил письмо, но, поняв, что оно от Бонки, не читая, порвал его в клочья и бросил в помойное ведро. Я смотрел на него с недоумением, а он пробормотал себе под нос:
— Хочет примирения… Нет уж, извините.
Я сделал вид, что не понимаю, кто и почему хочет примирения, но бай Стоян не стал ничего объяснять. Он таял на глазах, черты его лица заострялись, глаза лихорадочно горели, покрытые румянцем скулы выпирали… Только спустя месяц, получив в очередной раз плитку шоколада, он поделился со мной своей мукой, о чем я, впрочем, уже догадывался.
— Возьми шоколад, земляк, — сказал он мне, — и объясни: как бы ты поступил, если бы был на моем месте?
— Точно так же, как и ты! — ответил я.
— Неужели? — Его глаза засветились радостью.
— Да, бай Стоян, точно так же!
— Благодарю тебя! — выдохнул он. — Ты здесь единственный человек, который понимает меня лучше других. — Помолчав немного, он совсем неожиданно продолжал: — Я знаю, что она красавица… А там разные соблазны… Эти колечки ее, бесспорно, привлекательны, но все-таки все должно иметь меру.
— Конечно.
— Она не имеет права потешаться надо мной. Я политический!
— Верно!
— Мы с тобой коммунисты…
— Конечно.
— Вот и будем рассуждать по-коммунистически. Если чувств нет, значит, нет! Однако так ли это в данном случае? Нет!.. Но тут вмешивается враг! Никто не разубедит меня в этом! Этот шоколад, эти колбасы, взятые из других рук…
Я не знал, что ему ответить.
Он смотрел мне в глаза и спрашивал:
— Не так ли, не так ли?
И я был вынужден отвечать:
— Конечно, это так.
Однако мои слова только больше усиливали его ярость.
— Не могу переносить лицемерия! — кричал он. — Не могу!
— Ты прав.
— Благодарю тебя. Ты единственный, кто меня понимает. Бонка не выдержала трудностей. Бонка сдалась. Капитулировала перед классовым врагом. И это самое страшное, чего никогда ей не прощу. Она изменила идее. — Он долго молчал, потом добавил: — Понимаю, если бы она изменила мне с каким-нибудь товарищем, с человеком культурным, единомышленником… А она с ним… с этим никчемным адвокатишкой, мошенником!
— Да, ты прав.
— Понимаю, это классовая борьба. Всех нас подстерегает такая опасность… Но скажи ты мне, должен ли я терпеть все это, сидя здесь, за решеткой? У меня, что ли, нет желаний? Чувств? Да, она молода, жизнерадостна, красива…
— Верно, бай Стоян…
— Но ведь есть идеалы, которые нельзя попирать!
— Согласен с тобой!
— Вот этого не могу ей простить!.. Изменить мне с каким-то адвокатишкой, у которого еще молоко на губах не обсохло! Сопляк! Нет, брат, никогда у меня не было веры адвокатам! Никогда!
Он говорил долго, а я довольно нетактично спросил его:
— Когда, в сущности, все это началось?
— Что? — вздрогнул он.
— Ее связь… с адвокатом.
— Не знаю. И знать не хочу!.. Она говорит, что между ними ничего не было… Но как это не было, когда было?
— Доказательства есть?
— Какие доказательства! — сердился он. — Какие доказательства! Разве я не видел, как они сюсюкают?
— Когда и где? — продолжал я задавать свои нетактичные вопросы, побуждаемый юношеским любопытством.
Это мучило бай Стояна, но, поскольку я был «самым близким его приятелем», он прощал мне все, и к тому же ему доставляло удовольствие посыпать солью свои раны. По словам бай Стояна, это облегчало его муки.
— Я по их глазам все узнал! — кричал он.
— А точнее?
— Что точнее?
— В смысле доказательств… фактов.
Он презрительно рассмеялся мне в лицо:
— Слушай, земляк, ты дурачок или прикидываешься дурачком?.. Какая женщина притащит адвоката среди ночи в тюрьму, чтобы оказать давление на своего жениха?.. Какая порядочная женщина позволит себе это? Они предложили мне, представь себе, подписать декларацию… что я отказываюсь от своих идей. Что ты на это скажешь?
— Но это все-таки…
— Что все-таки?
— Не измена… Это нечто иное… В смысле…
— Никакого смысла… Я ей высказал все, что думаю, и она начала плакать… А он стал ее утешать. Подошел к ней и погладил по волосам. Это, конечно, переполнило чашу моего терпения… Двинул я ему кулаком по морде и сказал, чтобы он не дотрагивался до нее. У него из носа хлынула кровь. Она достала платочек и стала ее вытирать. И тогда началось такое… Они бьют, и я бью…
— Кто они?
— Тюремщики… и надзиратели… А Бонка и адвокатишка сели в это время на скамейку в стороне, и она ему вытирала нос… Этого не могу ей простить!.. Компрометировать меня перед лицом врага! Как последняя негодяйка… Меня бьют, а она вытирает нос адвокату! А то, что меня бьют сапогами, это на нее никакого впечатления не производит… Его жалеет, а меня — нет! Ведь так это?
— Так!
— Вот, брат. Это невозможно стерпеть!
Вдруг он достал красную записную книжку, вынул оттуда фотографию и яростно порвал ее на моих глазах.
— Пусть катится к чертям! — взревел он. — Могу и без ее колечек прожить свою несчастную жизнь!
Я смотрел на бумажки, рассыпанные по полу, и молчал, потрясенный. Никто из нас не знал, что ожидает его, настолько изменчив и подл был мир, который нас окружал. Как бы в подтверждение моих мыслей бай Стоян встал и затоптал ногами разорванную фотокарточку той, которая годами утешала его своими колечками и глазами с раскосинкой, томными, с поволокой… Мне стало грустно и смешно. И не было сил утихомирить его гнев. Я только повторял: «Ты прав, ты прав!» — а потом и это перестал говорить, потому что мои слова не давали никакого результата и вообще не имели значения для боли, которая заставляла человека слепнуть.
На улице метались снежинки, бились в стекла закрытых окон и таяли. Бай Стоян продолжал рассказывать приглушенно, чтобы его не слышали другие. Он рисовал конец любви, которая ушла навсегда. Я старался его успокоить. Пытался вернуть ему надежду. Утешал, благими словами облегчал его душевную боль. Но у него была своя логика, своя точка зрения. И когда он мне задал вопрос: «А что бы ты сделал, если бы твоя Чочка так поступила?» — я просто не знал, что ему ответить. Моя Чио-Чио-сан?.. Конечно, и я бы, как и многие другие, заговорил бы о принципах, о классовой борьбе. И я ему ответил:
— Недостойной любви я предпочел бы партию!
Бай Стоян пожал мне руку:
— Спасибо, земляк! Именно это я и хотел услышать от тебя! Ты один меня понимаешь! Спасибо тебе! — Он глубоко вздохнул и надолго задумался. Потом вдруг вскочил: — Представляешь, она начала ему вытирать нос, а он уцепился за ее плечо. И тогда у меня потемнело в глазах. Что было потом, не помню. Они бьют, и я бью! В стороне стоит Бонка и плачет. Кого оплакивала, не знаю: то ли меня, то ли адвокатишку. Наверное, его, потому что продолжала вытирать своим беленьким платочком кровь, которая хлестала у него из носа. И тут я рванулся, чтобы его прибить, но меня крепко связали и отправили в карцер… Вот и все.
На улице темнело. Раздался сигнал к обеду. Мы вышли в коридор, чтобы взять еду. Вместе с нами вышел и бай Стоян, но он не дотронулся ни до хлеба, ни до еды. Стоял перед алюминиевой кружкой и думал. Потом поднял голову, подозрительно оглядел всех. Он, видно, понял: все уже знают, что Бонка ему изменила.
Хуже ничего не могло случиться. Одни ему сочувствовали, другие подмигивали. Нашлись и такие, которые прямо в глаза ему говорили: «Не подобает революционеру, политическому заключенному, хныкать из-за какой-то юбки! Порви с ней, и все!» Некоторые ему советовали: «Если бы я был на твоем месте, я бы зарезал ее, как козленка!» «Зачем? — возражали третьи. — Сидеть в тюрьме из-за какой-то падшей женщины?» Слова «падшая женщина» злили и нервировали бай Стояна. Он даже влепил пощечину одному товарищу, когда тот назвал Бонку так. Пришлось после этого собрать партийных и запретить им, да и беспартийным тоже, вести всякие разговоры о Бонке и Стояне.
Разговоры, конечно, утихли. Прекратились и подлые улыбочки и советы. Бай Стоян успокоился, но ненадолго. Однажды он сказал мне:
— Ты знаешь, вчера я харкал кровью! Туберкулез напомнил о себе.
— Это нехорошо.
— Когда-то у меня были каверны, я тебе говорил… Нужно сходить в больницу на рентген. Если меня не отпустят, поищу другой способ.
Я не обратил внимания на слова «другой способ», но он дал мне понять, что надумал кое-что более серьезное, если тюремный врач не пошлет его на рентген в Александровскую больницу. Намекнул, что может посягнуть на свою жизнь. Конечно, до посягательства на жизнь дело не дошло, но тюремный врач долго вертел и прослушивал его, пока в конце концов не выдал ему справку для тюремной управы. Помню, в тот день бай Стоян так радостно размахивал справкой, как будто в ней был не страшный диагноз о том, что он болен туберкулезом, а какое-то радостное сообщение о прогулке по городу или даже об освобождении из тюрьмы. Весь день он готовился, гладил белую рубашку, брился, подстригался, даже одеколоном воспользовался перед тем, как ему надели наручники. Он так готовился, что я даже подумал, не собирается ли он повидаться с Бонкой. Я вполне допускал, что они помирились. Это дало мне некоторую надежду. Хотелось, чтобы было именно так, чтобы наступил праздник и на его улице.
Проводили его весело, пожелали успеха на осмотре, заказали купить разную мелочь — конверты для писем, марки, карандаши, лезвия для бритья, если, конечно, жандарм, который будет его сопровождать, позволит это. Возбужденный и оживленный, бай Стоян принимал любое поручение, как будто шел не в больницу, а на ярмарку. Уходя, радостно махнул нам рукой, оставляя тесный и холодный тюремный двор, окруженный высокими стенами с вышкой, на которой круглосуточно торчал солдат с винтовкой. Бай Стоян повернул к управлению, где его снова должны были обыскать, как положено, и перед ним открылась тяжелая железная дверь на улицу, где и воздух и солнце были другие, как и люди, и деревья, и камни…
Так бай Стоян начал свое лечение в городской больнице. Его отлучки из тюрьмы, к общему нашему удивлению, были долгими, нескончаемыми. После них этот симпатичный человек возвращался бодрым и обнадеженным, будто сами прогулки от тюрьмы до больницы возрождали его. Грусти и боли не осталось. Даже коварная болезнь была не в состоянии его обескуражить, нарушить то равновесие, которого он достиг.
О Бонке он не говорил мне ни слова. Просто сообщил «радостный» факт, что туберкулез у него обострился и что тюремное начальство должно принять это к сведению, отбросив любые сомнения относительно его болезни…
— Мне и желудок исследуют, — продолжал он. — Посмотрим, что выйдет. Может быть, обнаружат и что-нибудь более страшненькое! — При этом он смеялся и весело смотрел на меня. — Буду умирать, земляк, так возьмись написать некролог.
— Ну, хватит! — ворчал я на него. — Совсем же молодой человек!
— Молодой я, но молодости не помню!.. Кто это сказал?
— Ботев!
— Да, Ботев! Учись у него!
— Ты, может, уже начал и завещание писать? — поддел я его. — Ботев сказал и другое… Не хныкать, а бороться. Понял?
Он улыбнулся еще веселее, и его зубы блеснули по-особому. Последнее время он регулярно их чистил пастой «Идеал», которую и мне рекомендовал. Он даже купил мне один тюбик во время одного из своих визитов в больницу. Я его поблагодарил и начал еще внимательнее присматриваться к нему, чтобы раскрыть загадку его бодрого настроения. Мне было действительно чудно — каждый день у него открывали все новые и новые болезни, а он цвел, смеялся, похлопывал меня по плечу и говорил:
— Вчера врач опять меня прослушивал. Есть подозрение на что-то худшее. Посмотрим, что выйдет. Может, и рак.
Я смотрел на него в изумлении. И невольно засомневался, все ли у него хорошо с головой. «Этот человек начал сдвигаться, — думал я. — Ему нужно сходить к психиатру». А он все так же брился каждое утро, гладил рубашку, которую сам же и стирал, чистил зубы пастой «Идеал», освежался одеколоном с запахом гиацинта. Отпустил усики — русые, почти рыжие. Они быстро выросли и покрыли его верхнюю губу. И выглядел он теперь более мужественным и красивым. В шутку его называли хлыщом, а он таинственно улыбался. «Где сейчас Бонка? — думал я. — Увидела бы его — залюбовалась! Она заслуживает того, чтобы пережить разочарование по поводу своего подлого поступка. Предпочесть адвокатишку этому высокому, подтянутому, усатому человеку с отличными белыми зубами и синими глазами, хотя у него и две каверны в легких, и язва желудка, и кое-что еще, «более страшненькое»!.. Нет, Бонка ошиблась, Бонка поменяла шило на мыло! Так ей и надо!»
Обо всем этом я непрестанно думал, а из головы у меня не выходила Бонка с колечками на лбу. Какой день я собирался начать с ним разговор о ней, надеясь кое-что наконец прояснить. Но начать подобный разговор все не было случая. Мы ведь были знакомы с ним не более года, да и разница в возрасте была достаточно большой: мне исполнилось двадцать три, ему — тридцать пять. Поэтому я и называл его «бай Стоян», чтобы подчеркнуть и свое уважение, и разницу в возрасте.
Мое неудобство в связи с тем, что я собирался заговорить о Бонке, заключалось еще и в том, что партийные товарищи запретили бередить его рану и проявлять излишнее любопытство. Личная жизнь есть личная жизнь, и она полностью должна принадлежать каждому человеку.
Кроме всего прочего, нас завалили и различной работой. День был заполнен с утра до вечера, а то и до полуночи, особенно если Смерть засыпал. Усиленно работали кружки: политической экономии, истории партии, философии и даже литературный. Был организован и хор, который тихонько репетировал за солдатской плащ-палаткой в глубине помещения. Бай Стоян тоже пел в хоре. На наших глазах он проявил себя и в медицине. Теперь, начав лечиться, он много знал о лекарствах и болезнях, по этой причине в нашем помещении вскоре появилась и «домашняя аптечка» с аспирином, хинином, каплями для успокоения желудочных болей, йодом, имелся даже шприц. Главным поставщиком лекарств был, конечно, он, и его то в шутку, то всерьез все начали называть Доктором. Аптечкой пользовался и ключник Смерть. Два-три раза он брал аспирин, а однажды ему сделали укол от боли в животе. К нашему удивлению и к еще большему удивлению Доктора, боль у надзирателя прошла, и авторитет бай Стояна неимоверно вырос. Смерть уже не бил его ключами по спине и не запрещал ходить из одной камеры в другую, чтобы, например, разнести лекарства.
Иными словами, все, связанное с Бонкой, позабылось, заглохло, как будто такого «явления» никогда и не было, как выразился один писатель, который отбывал срок в тюрьме вместе с нами и наблюдал нас в непосредственной близости, чтобы описать все это в будущем. Мы с бай Стояном, видимо, оказались в поле зрения писателя и потому начали сторониться его, опасаясь попасть в романы, которые он собирался написать.
Я, например, радовался, что тема, затрагивающая Бонку, заглохла, потому что у нас сон стал нормальным, каким и должен был быть. Мы спали «как убитые», по словам бай Стояна, говорили о кружках, об аптечке, которую нужно пополнить новыми лекарствами, о картофельной похлебке, об акации, что расцвела за каменной стеной, откуда слышалось жужжание пчел вокруг ее белых цветков. И я, и бай Стоян когда-то в детстве лакомились цветками акации, а сейчас вспоминали различные случаи из детства, полностью вытеснившие Бонку из наших мыслей. Но, увы! Все было «эфемерной ложью и обманом», как говорил писатель, который позднее пытался растолковать мне некоторые факты и явления, с известным запозданием, конечно.
Да, но на том история с Бонкой не закончилась. Нежданно-негаданно она объявилась снова, и мы вынуждены были снова заговорить о ней.
А произошло это так.
Однажды я получил по почте письмо. Оно было адресовано мне, а содержание касалось бай Стояна. В письме лежала фотография: Бонка в подвенечном платье с адвокатом Татарчевым, стоящим сзади нее. Сняты они были так, что было видно обручальное кольцо на руке адвоката. Бонка, конечно, вся была в колечках. Ее глаза с поволокой были такими же прекрасными, как и на старой фотографии, которую бай Стоян в свое время порвал в гневе. Носик Бонки был вздернут, будто ожидал, когда кто-нибудь нажмет на него пальцем, чтобы вернуть на место. Под платьем вырисовывалась ее грудь, предназначенная уже для ласк Татарчева, который сверху взирал на нее с улыбкой под тонкими усиками. На обратной стороне фотографии было написано: «Венчальный обряд состоялся в прошлое воскресенье в церкви Святой богородицы». Крупным старательным почерком было написано еще, что Бонка и Татарчев едут в свадебное путешествие, чтобы провести на солнце и воздухе свой медовый месяц. Других сведений не сообщалось, но и без того было ясно: и фотография, и письмо были предназначены не для меня, а для бай Стояна, ведь я не знал ни Бонки, ни ее супруга Татарчева. Я был, как говорится, только посредником, и то невольным. Тревога моя за бай Стояна возросла.
А он с укором заглянул в мои глаза, как только мне подали письмо, и больше не отрывал взгляда от моих рук. Он словно чувствовал что-то и потому спросил с некоторым вызовом:
— От Чочки, что ли?
— Пока не знаю, — Я пожал плечами и повернулся, чтобы уйти.
Однако он двинулся за мной и довольно грубо сказал мне:
— Вскрой его, посмотрим, от кого оно…
— Кто знает…
— Я знаю! — сказал он и неожиданно выхватил конверт у меня из руки. — Думаешь, не вижу?
— Что ты видишь?
— Ну-ну, не придуривайся!
— Прошу тебя, бай Стоян, — потянулся я за письмом, — нельзя так… Письмо адресовано мне.
— Мало ли что… Знаешь, это просто не по-дружески.
— С моей стороны нет никакой вины.
— Я не говорю, что ты виновен… Она хочет и тебя оплести своими нитями… Смотри! — Он достал фотографию и показал ее мне. — Думаешь, я не знаю об этом? Знаю даже, кто у них были посажеными отцом и матерью.
— Это меня не интересует, — продолжал я, сконфуженно глядя на письмо. — Это ваше дело.
— Почему наше? Я давно ее выбросил из сердца.
— Тогда почему ты сердишься на меня?
— Потому что ты становишься ширмой!
Он бросил мне фотографию и отошел подальше, будто больше не хотел быть моим приятелем после того, как я получил письмо от Бонки. Я попытался снова объяснить ему, что моей вины тут нет и что, в сущности, мне неизвестно, от кого это письмо: от Бонки или от кого-нибудь еще, кто хочет разрушить наши добрые дружеские отношения. Он молчал. Несколько дней не разговаривал со мной, а затем смягчился. Попросил меня еще раз прочесть письмо, чтобы лучше понять, что содержится в нем между строк. Я прочел ему. Он долго думал и в конце сделал заключение:
— Да, бесспорно, здесь приложил руку классовый враг!
Я посмотрел на него вопросительно, но он замолчал, ничего не стал объяснять. Снова замкнулся в себе и как-то охладел ко мне. Что я только не делал, чтобы снова расположить его к себе, согреть его сердце, вернуть прежнее доверие! Однажды, взбешенный, я даже разорвал фотографию с Татарчевым и бросил в мусорное ведро, но и это не помогло. Бай Стоян вычеркнул меня из числа своих друзей. Он, кажется, объявил меня одним из заговорщиков, потому что иногда пристально смотрел мне в глаза, будто спрашивал: «Почему все-таки она выбрала тебя, а не кого-нибудь другого?» «Не знаю, бай Стоян», — мысленно отвечал я ему. «Да, но…» — «Что «но»?» — «У нее нет права занимать тебя своими глупостями… Уж не встречалась ли она с Чочкой?»
Такие и подобные этим молчаливые беседы вели мы с ним, но ни к чему не могли прийти. Однажды ночью он сказал мне:
— Слушай, я ее найду! Я ее так не оставлю!
— Бай Стоян!
— Нет, я ее так не оставлю! Я ей покажу, кто такой Стоян Гайтанов!
— Как ты это сделаешь?
— Это мое дело.
— …Все-таки ты в тюрьме!
— Не имеет значения! — Он помолчал и добавил многозначительно: — Я их убью… обоих!
Это был наш последний разговор со Стояном Гайтановым. В то время он снова начал ходить в больницу — у него обнаружили еще одну болезнь, которая требовала продолжительного лечения, и у него почти не оставалось времени на разговоры. Нашей жизнью в тюрьме он больше не интересовался. Забросил аптечку, перестал давать и советы по медицине. Я заметил, что он уже не так следит за собой. Время от времени погладит рубашку, и все. И губы, и глаза его молчали. Он будто смотрел поверх наших голов, чтобы не встречаться взглядом с другими. Так порвались нити, связывающие меня с ним, с его тревогами и мыслями. Я смотрел, как он в своей полосатой одежде каждый раз уходит в больницу, сопровождаемый жандармом с перекинутой через плечо винтовкой, и в душе моей росло предчувствие чего-то плохого. Что ждет его? Что он надумал?
Зарядили июньские дожди. Небо нахмурилось. Стало даже холодновато, как будто пришла осень. Мы дрожали от холода в цементных помещениях, а во время прогулки бегали по двору, чтобы согреться. Вспоминаю также, что в тот день утром, прежде чем пойти в больницу, бай Стоян долго не мог решить: брать или не брать зонтик? Но где это было видано, чтобы заключенный шел с зонтом, конвоируемый жандармом с винтовкой?! Смешно и нелепо!
А дождь продолжал лить, будто начался второй всемирный потоп. После долгих колебаний бай Стоян надел длиннополую тюремную шинель. Она была полосатой и совершенно новой. Ее дал ему Смерть, благоволивший к Доктору. Бай Стоян надел шинель, берет, тоже полосатый и новый, улыбнулся и пошел впереди вооруженного жандарма. Позднее я понял, что жандарм также проявлял добрые чувства к этому заключенному. Он позволял ему держаться слишком свободно, за что потом и поплатился.
Визиты в больницу продолжались обычно до обеда. После обеда бай Стоян, довольный и посвежевший, возвращался в тюрьму и с аппетитом съедал похлебку, которую мы оставляли для него. Очень редко случалось ему запоздать, тогда они заходили в какую-нибудь лавку и там перекусывали, так как жандарм очень любил слоеные пироги с брынзой, а бай Стоян охотно угощал его.
В тот дождливый день они тоже задержались. Однако это ни у кого не вызвало подозрения. Даже Смерть спокойно расхаживал по двору, перебрасывая ключи из одной руки в другую и не подозревая, что случилось что-то страшное. И нам не могло прийти в голову, что над нашими головами уже нависла беда.
Ближе к вечеру, около четырех часов, взвыли сирены. Сначала мы подумали, что это промчалась пожарная команда. Однако, прислушавшись, поняли, что этот пронзительный и острый звук несется не со стороны города, а от тюрьмы. Кроме того, часовые на вышках направили свои винтовки на наши помещения, готовые начать стрельбу. К ним присоединились и жандармы в синей форме. Удивленные этим, мы подошли к окнам, чтобы увидеть, что происходит. Кто-то крикнул:
— Товарищи, не стойте у окон, они будут стрелять!
Мы тут же отпрянули от окон и легли на свои нары. В тот же миг раздался винтовочный выстрел.
— Чрезвычайное происшествие! — прошептал мне товарищ. — Что-то случилось! — Он приложил палец к губам и пополз к окну. — Товарищи! — крикнул он, осторожно выглянув в окно. — По улице идет жандарм с шинелью Стояна Гайтанова через плечо!
Мы все, как один, бросились к окнам, чтобы увидеть все самим. Через несколько минут дверь открылась и на пороге появились Смерть и тот жандарм, который конвоировал бай Стояна. Послышался приказ:
— Все по своим местам! Будет обыск!
В тот же миг в помещение ворвались жандармы, человек десять, вооруженные винтовками. Они двинулись по главному проходу, затем рассыпались между нар. Летели на пол соломенные тюфяки, подушки, одеяла, книги. Смерть стоял у двери с винтовкой в руках, готовый стрелять в того, кто сдвинется с места. По приказу мы опустились на корточки у своих постелей, испуганные и побледневшие, с поднятыми вверх руками. Обыск длился около часа. Жандармы перевернули все, распарывали соломенные тюфяки, рылись в вещах, рвали, хватались за все, что им попадалось. Заглядывали повсюду. Обнюхивали, чихали, ругались. Особенно их взбесила ржавая железная пила, которую они нашли в туалете.
— Чья это пила? — кричали они и показывали ее, чтобы все видели. — Кто принес эту пилу сюда?
Мы сидели на корточках с поднятыми руками и молчали, уставившись взглядом в грязные доски.
После обыска нас держали в таком же положении еще несколько минут. Потом нам скомандовали: «Ложись!» Теперь мы лежали лицом в пол, чтобы «набраться ума», как сказал Смерть. Затем было приказано заправить постель и привести помещение в порядок. Все это продолжалось достаточно долго.
В это время меня вызвали в канцелярию. Я сразу понял, что ничего хорошего ждать не стоит. Поняли это и другие. Кто-то даже предупредил меня:
— Возьми с собой что-нибудь теплое!
Меня там ждали: Смерть, жандарм с винтовкой и человек в штатском, вертевший в руках красную записную книжку, Я сразу же ее узнал: это была книжка бай Стояна, в которой когда-то хранилась и фотография Бонки. Так вот за какой «справкой» меня вызвали! Я приготовился к худшему.
— Тебе знакома эта записная книжка? — спросил человек в штатском.
— Нет! — ответил я.
— Видел ли ты ее когда-нибудь прежде?
— Нет!
— Знаешь ли, что написано в ней?
— Нет!
Он встал, поднес записную книжку к моему лицу и, стукнув меня по голове, сказал:
— Не люблю слова «нет»! Здесь надо говорить только «да»!
Я моргнул, потому что он снова ударил меня записной книжкой, и наклонил голову.
— Тебе ясно? — повторил он.
— Да!
— И никакого увиливания! — Он склонился над записной книжкой и начал листать ее, плюя время от времени на пальцы. — Так ясно тебе?
— Да.
— Вот! — Он перестал листать записную книжку и что-то забормотал вполголоса. Потом спросил меня, не отрывая взгляда от написанного:
— Ты знаешь Бонку Илиеву Качамакову?
— Да.
— Его любовницу…
— Да.
— Она вышла замуж за адвоката Татарчева?
— Да.
— Слушай, дурак! — разозлился он. — Если скажешь еще раз «да», отправлю тебя в карцер.
— Да, — механически ответил я, и в тот же миг Смерть бросился на меня и защелкнул на моих запястьях наручники.
Штатский снова выпрямился и, показывая мне записную книжку, добавил многозначительно:
— Здесь все описано… В том числе и план побега, который вы вместе с ним задумали! Сейчас иди посиди эту ночь в карцере, а завтра утром на свежую голову расскажешь нам подробно о канале… А может быть, и этой ночью!
— О каком канале?
— Посидишь, подумаешь и вспомнишь… — Он внезапно ударил меня железным кулаком в подбородок так сильно, что едва не выбил мне зубы. На губах моих показалась кровь и потекла по подбородку, по шее. Я не мог ее вытереть, поскольку был в наручниках. Мужчина ударил еще раз записной книжкой по моей остриженной голове и указал на дверь, чтобы меня вывели. В это время зазвонил телефон, и мужчина отвернулся от меня. Меня повели в слесарную мастерскую, чтобы заковать в цепи. Так, в наручниках и с цепями на ногах, я оказался в карцере. Это был тесный, влажный и холодный чулан, «одиночка», как говорили мы. Окон, конечно, не было. Зияла только какая-то дыра в полу, из которой несло гнильем и нечистотами. Эта дыра предназначалась для «проветривания». Был там большой камень, на который можно было сесть, и только. Я моментально опустился на него и прижался спиной к мокрой стене. Моя цепь зазвенела глухо, почти неслышно. Тишина преисподней заглушала все звуки. Наверное, это было дно ада. Еще ниже едва ли можно было спуститься отсюда. Оставалось только засыпать меня землей, чтобы я был совсем как в гробнице.
Не знаю, сколько времени я там провел. Помню только, что, когда открыли дверь и вызвали меня, я не мог сказать своего имени. Смерть несколько раз меня спрашивал, но я не отвечал. Не потому, что не хотел отвечать, а просто не мог разжать челюсти, чтобы произнести хоть слово. Мне казалось, что язык мой увеличился, стал неподвижным, не умещался во рту. Когда меня вывели на свет в коридор, где были окна, я потерял сознание. Очнулся я в широкой комнате, уже без цепи и наручников. Передо мной стоял незнакомый мужчина в темных роговых очках и с сигаретой во рту, которая непрерывно дымила. Это был следователь. На его письменном столе не было ничего, кроме пепельницы, переполненной окурками. Не было ни пресловутой красной записной книжки, ни карандашей, ни бумаги. Огромный длинный полированный стол ослепительно сверкал на солнце. Человек в роговых очках долго курил, не глядя на меня, стряхивал пепел с сигареты, думал. Потом спросил:
— Ты литератор, верно?
— Да.
— Об одном тебя прошу, — продолжал он, — не отвечай мне односложно. Говори нормальными, длинными предложениями, только не «да» и «нет»!
— Да.
— Опять начал!.. Смотри, я рассержусь на тебя… Скажи: люблю литературу, мои любимые писатели — Максим Горький, Михаил Шолохов и другие. Читал «Мать» Горького. Недавно разбирали это произведение в литературном кружке… Люблю также и западную литературу… Например, французскую, испанскую!
— Да, понимаю!
Он встал, стряхнул пепел в открытое окно и резко обернулся ко мне.
— Тебя ожидает печальная участь, если не поможешь следствию! — пригрозил он.
— Какому следствию? — удивился я.
— По делу о Стояне Гайтанове… Ты должен облегчить нам работу, если хочешь выйти на свободу! За стенами тюрьмы тебя ждет красивая девушка!.. Мы должны добраться до канала, по которому передвигается в настоящий момент Стоян Гайтанов… Он в Софии, мы знаем это… Но где? Ты это нам скажешь… Вот и все, что требуется от тебя. Пожалуйста, садись за стол… Вот тебе бумага, чернила и ручка. Пиши!.. Подробно, все подряд! Квартиры, явки… и так далее!
Он отодвинулся от стола, чтобы освободить мне место. Показал на стул. Я не посмел, конечно, сесть на широкий, удобный, обитый кожей стул, а только сделал шаг вперед и спросил:
— Какие квартиры?
Он сморщился. Дымилась сигарета, прилепившаяся у него в углу рта, а за стеклами очков прямо передо мной враждебно блеснули его глаза.
— Описывай!.. — приказал он. — Подробно и точно!.. Я тебя оставлю одного. Писатели любят уединение. — И он вышел из комнаты.
Я остался один. Пустой стул молчаливо приглашал сесть на него, но я по-прежнему стоял на том самом месте, где меня оставил следователь. Я действительно не знал, что писать и что рассказывать. Мои беседы с бай Стояном касались в то время лишь Бонки и адвоката Татарчева. Других имен я не знал, но даже если бы и знал, то едва ли написал бы их, потому что это было чуждо моему понятию о конспирации. Долго я так стоял и думал. Какие только догадки и предположения не вертелись у меня в голове! Бегство бай Стояна, подготовленное и организованное им исподволь, также было для меня большой загадкой. «Почему? — спрашивал я. — С какой целью?» В душе моей зародилась страшная мысль, которую я не мог прогнать: «А если он действительно решил их убить?» Мысль была чудовищная, и я гнал ее прочь. «Нет, нет! — говорил я себе. — Бай Стоян не способен на подобное преступление. Он не убийца и не может им стать! Ручаюсь головой!»
Когда следователь вернулся и увидел, что я стою на том же самом месте, где он меня оставил, то ничуть не удивился. Лишь передвинул сигарету из одного угла рта в другой и сел в кресло, издав глубокий стон, будто его пронзили ножом.
— Значит, будем молчать?.. Хорошо! — Он нажал кнопку звонка и приказал вошедшему ключнику: — Отведи его в карцер.
— В тот же самый?
— Да, в тот же.
— В наручниках?
— Без них.
— А цепь?
— Без нее.
Великодушие следователя меня удивило. Без цепи и наручников? Это кое-что да значило. По крайней мере на этом этапе моего допроса.
А другого этапа не было. Меня неделю продержали в карцере, в этой темной и сырой дыре. О том, что прошла неделя, я узнал от ключника. Он каждое утро приносил мне горячий чай в алюминиевом солдатском котелке. Я хватал его сразу двумя руками, чтобы согреться, и начинал жадно глотать слегка подслащенную, ароматную жидкость с запахом липового цвета. К сухому хлебу я не притрагивался. Его я ел в обед и вечером с похлебкой. Похлебку я ел кривой ложкой, которую обычно держал за поясом под рубашкой. Похлебка была «полноценная», «калорийная» — с картофелем и небольшим количеством риса. Тепло возвращало мне силы. Возвращало и надежду, что однажды я все-таки выйду живым из этого гроба.
Я непрерывно думал о своих товарищах, ожидающих меня в другой части тюрьмы, и, конечно, о бай Стояне. Я мечтал вернуться снова к ним. Представлял, как их выводят на прогулку во двор, как они собираются вокруг Смерти, чтобы получить свои письма, как распределяют полученные с воли передачи, как тайком читают нелегально принесенную прессу, как обсуждают проблемы текущей политики.
Сидя на холодном камне, я вглядывался в темноту щелей закрытой двери, вслушивался в голос ключника. Пусть бы меня сто раз в день вызывали за «справкой», пусть били бы записной книжкой по голове, ругали и толкали, требуя, чтобы я назвал каналы, по которым передвигается бай Стоян к Бонке и адвокату Татарчеву, чтобы зарезать их. Но никто не вызывал меня. Обо мне забыли… В конце концов неделя истекла, меня выпустили из карцера. Я слегка оброс бородой, похудел, глаза мои ввалились. Я жадно разглядывал людей и предметы, будто впервые их видел и открывал для себя. Мне казалось, что вокруг меня возникло что-то новое, незнакомое мне.
В сущности, так и было. Меня отправили в центральное здание тюрьмы, где содержались уголовники. Я был очень удивлен и озадачен этим. Зачем меня перемещают? Что задумали?
Затолкнули меня в камеру, где уже находились три человека. Они долго меня рассматривали, пока я расстилал свой пуловер, чтобы не ложиться на голые доски. Только когда я лег и попытался заснуть, кто-то из них проговорил, как бы продолжая давно начатый разговор:
— Нашли, что ли, канал? — Голос был сиплым, недобрым.
Я молчал, решив, что вопрос обращен не ко мне, а к кому-то другому. Кто-то тронул меня за плечо, и снова послышался сиплый голос:
— Тебя спрашиваю. Нашли канал?
— Какой канал?
— Ну, давай, давай… От нас, что ли, будешь скрывать?.. И мы задумали то же самое, да нас раскрыли.
— Ничего я не знаю.
— А мы знаем… Ваш человек схвачен. Теперь получите сполна… Он все признал. Клубок распутывается.
Двое других начали смеяться. Я закрыл лицо, но всю ночь не сомкнул глаз.
На следующий день я объявил голодовку — не стал пить чай, отказался от похлебки. Заявил, что не положу в рот ни крошки, пока меня не переведут в другую камеру. Моя борьба продолжалась два дня, после чего меня перевели в Сливенскую тюрьму — туда собирали политических заключенных со всей страны. Именно в этой тюрьме я узнал всю правду о бай Стояне. Но это целая одиссея, которую я не берусь пересказывать. Все-таки было интересно узнать, как произошло это необыкновенное бегство, из-за которого всех нас разбросали по тюрьмам Болгарии. По версии одного из товарищей, который также оказался в Сливенской тюрьме, бай Стоян сумел уехать в Испанию. По другим сведениям, он еще находился в Болгарии, и каждый день ждали, что он вернется к своим старым друзьям.
Что же касается самого бегства, то чего только не рассказывали! Правдой, в сущности, было одно — чрезмерное доверие жандарма с винтовкой, которого бай Стоян угощал пирогами…
— Представь себе, — шутили люди, — за какой-то пирог потерять службу…
Как выяснилось, бай Стоян сбежал самым простым способом — попросился у жандарма сходить в больнице в туалет.
Для успокоения жандарма он повесил шинель на дверь. Однако тут же, едва войдя в туалет, выскочил через окошко, которое выходило на больничный двор. Жандарм сидел с другой стороны на скамейке, положив руки на винтовку, и ждал. Он был спокоен. Висящая на двери тюремная шинель гарантировала присутствие ее хозяина. А сам он в это время уже бежал дворами и улицами города.
— Ждет жандарм пять, десять минут… Ждет полчаса, а никто не выходит… Открыл он дверь и увидел, что там никого нет!.. Поднял он тревогу. Сирены завыли, сапоги затопали… Оцепили квартал…
— Молодец бай Стоян!.. Везучий человек!
Мы обсуждали происшедшее, шутили и надеялись, что услышим какую-нибудь новость о беглеце. Но так ничего и не услышали. Наш «славный коллектив» распался — кое-кого перевели в другие тюрьмы, некоторых освободили. И мы почти забыли о старом товарище. Только время от времени я вспоминал о нем, когда получал письма от моей Чио-Чио-сан. «Милый Вабассо, — писала она мне, — когда же наконец и ты будешь свободен?»
Я мысленно успокаивал ее: «Наступит, моя милая! Жди меня».
И она ждала. Посылала письма и ждала. Но вот однажды я неожиданно появился перед дверью ее дома:
— Добрый день. Я уже здесь.
Она повисла у меня на шее и заплакала. А я смеялся. Мне было весело.
Но радость моя продолжалась недолго.
Как-то утром ко мне в дверь постучали. Я жил тогда на чердаке, вечно голодный и издерганный. Услышав стук, подумал, что мне несут какое-нибудь известие о работе, и открыл дверь. Передо мной стояла молодая женщина в трауре. Она была полненькая, со вздернутым носиком. Глаза ее смотрели рассеянно, не точно на меня, а как-то в стороны. Я сразу понял, кто это, хотя никогда прежде не видел ее. Она была точно такой, как на той фотографии… Я пригласил ее войти. Она вошла в мое чердачное помещение и села на стул, который я ей предложил. Мы смотрели друг на друга молча, будто нам не о чем было говорить. А в сущности, за эти два года многое произошло. Она открыла сумочку и достала газету, подала мне. Я прочел коротенький некролог, на который она указала, и не поверил своим глазам В некрологе писалось о «героической смерти болгарина Стояна Гайтанова на Мадридском фронте». Я читал и перечитывал отпечатанные строчки и все никак не мог поверить. Руки у меня занемели. Я не знал, что делать. Только спросил:
— Когда вы об этом узнали?
— Месяц назад.
— А почему не сообщили мне сразу же?
— Мне было неудобно. — Она склонила голову и замолчала.
— Почему неудобно?.. Из-за вашего мужа?
— Нет, мы развелись.
Я вздрогнул. Это была новая неожиданность.
— Вот как?
— Да. Он оказался мошенником, — ответила она, уставившись своими раскосыми глазами на затертые чердачные доски.
Я и не собирался спрашивать ее, каким мошенником оказался Татарчев. Не было надобности мне это объяснять. Я свернул газету с некрологом и положил в карман. Она по-прежнему смотрела на доски, и из глаз ее текли слезы. Я отошел к окну, чтобы не мешать ей. Пусть поплачет. По крыше и возле дымовых труб прыгали и чирикали воробышки, ворковали голуби. Их не интересовали наши беды. Им было весело, оттого что пригревало солнце и было тепло. Я долго стоял и смотрел на них…
Асфальтированное шоссе дышало бензином в утреннем полумраке. Но скорее всего, мне это показалось, потому что, когда я проснулся, в ногах у меня стоял открытый бидон, который я с вечера не бросил в кузов. В эту ночь по своей рассеянности и беззаботности я к тому же забыл открыть окно кабины.
Спал я крепко, но соловьи все-таки разбудили меня. Всегда, когда я неожиданно, как сейчас, пробуждался, у меня появлялись какие-то странные мысли. Наверное, так было из-за снов. В последнее время сны я видел часто и просыпался весь в поту.
Сколько я себя помню, я всегда отличался небрежностью, за которую меня часто критиковали. Даже бывшая моя жена, оставившая меня десять лет назад «в связи с целесообразностью», и та считала, что я погублю себя, если не исправлюсь. Критика ее относилась не только ко мне, но и вообще ко всем мужчинам, потому что она часто говаривала: «Все вы такие!» — и начинала плакать, доведенная до отчаяния моей беззаботностью и спокойствием.
Интересно, что я никогда и в мыслях не держал позлить своих собеседников, но вид у меня, наверное, был такой, что и другие люди, как я замечал, доходили до бешенства, когда заводили со мной поучительный разговор. Даже секретарю парткома совхоза в моем родном краю, где я десять лет назад вел некоторое время общественную работу, хотелось поколотить меня, когда я упрямо молчал, слушая его критику. По его словам, физиономия у меня была вызывающей. Слышал я это и от других, и в этом было все дело. А как иначе объяснить беды, которые свалились на меня за последние десять лет?
Этой ночью я мог, например, лечь на мягкое кожаное сиденье, а не дремать, как беспризорник, привалившись к баранке подобно нерадивым шоферам. «Зил» был старый, а я не бог весть каким опытным, чтобы позволять себе всякие вольности. При этом следовало бы не спать ночью в пути, чтобы возвратиться на автобазу вовремя. Так мне всегда советовали товарищи с автобазы. Конечно, их советы были разумными, и я выслушивал их с необходимым вниманием и почтением, вовсе не собираясь провоцировать кого-либо на скандал.
С бригадиром мы были знакомы недавно, и пока что мне не случилось вызывать его гнев. Я понимал, что надо быть благоразумным и держаться с послушным видом. Внешность имеет огромное значение. Это я усвоил со слов бывшей своей жены, которая одно время была связана с людьми искусства в окружном городе, где она работала воспитательницей в пионерской организации. Ее пионеры кроме красных галстуков, положенных по уставу, носили сделанные из шелка розы и эдельвейсы. Роза и эдельвейс были любимыми цветами моей бывшей жены. И теперь я понимал, почему она не выносила моей физиономии. Стало быть, как бы мне это ни претило, я должен был больше заниматься своей внешностью.
Да и чего можно добиться в этом мире без усилий? Ведь даже когда человек пробуждается от сна, ему прежде всего нужно умыться…
А соловьи пели. Я слушал их с интересом, пытаясь пересчитать по голосам. Кажется, их было много. Пусть себе поют. Это хорошо. Особенно спозаранку, когда еще не взошло солнце…
Никто бы не поверил, что мое грубоватое, с двухдневной щетиной, густыми бровями и морщинистым лбом, лицо могло быть зеркалом добродетели и поэтических волнений. А бывшая моя супруга, поклонница роз и эдельвейсов, вообще считала меня музыкальным уродом. Она играла на аккордеоне, и это ее очень возвышало. Дома мне постоянно попадались на глаза нотные листы. Но петь я так и не начал…
Я удивился: что же это я все о прошлом да о прошлом? Может быть, соловьи виноваты? Нет, пусть себе поют. Это здорово… А мне надо покрутить рукоятку да завести мотор, потому что ночь, кажется, была очень холодной… Только бы не пострадали деревья. Впрочем, они уже отцвели и заморозки им теперь не страшны.
Мотор взревел, заглушив соловьиное пение, и мне стало немного грустно — нет, не из-за прерванного пения птиц, а потому, что все так быстротечно в этом мире. Даже пение птиц не можешь послушать без того, чтобы не вмешалось гудение машин.
Я снова сел в кабину. Положил руки на баранку. Глядя вперед, думал: до обеда нужно проехать самое маленькое триста пятьдесят километров, чтобы войти в норму.
Блестело асфальтированное шоссе. Предрассветные сумерки постепенно исчезали. Где-то впереди по вершинам деревьев и холмам скользнули первые лучи солнца. Соловьев не стало слышно. Но теперь мне было не до птиц. Сейчас важнее всего был «пробег». Его надо делать по принципу: меньше горючего — больше километров. Впрочем, это само собой разумелось, и я не понимал, почему на автобазе нас постоянно ставят в пример, будто больше нечем заниматься.
Я жал на газ и слышал, как где-то внизу подо мной свистели шины, словно рвалась шелковая ткань. Скорость захватывала меня все больше и больше, лицо мое словно окаменело.
Когда шофер колесит по стране с такой скоростью, ему страшна только дремота. Тянет сигарету за сигаретой да почаще высовывается в окошко кабины, чтобы лицо обдуло ветром. Я же не курил. Этим обязан был бывшей моей жене, противнице спиртного и табака.
Я сам себе боялся показаться слишком добродетельным, поэтому старался не думать о бывшей своей жене и о прошлом. А оно непрестанно меня преследовало. В сущности, грехов у меня было достаточно, и, может быть, жена моя имела все основания отречься от меня, когда ей сказали, что я враг народа. Естественно, она предпочла народ мне, и это было разумно. Ее я не винил.
И все-таки что-то горькое было в этой формулировке решения суда — «в связи с целесообразностью»! Они не были уверены, что я виновен. Просто, если сказать начистоту, для Виолеты это был удобный случай развестись с человеком, которого она уже давно не переносила: «Детей от него нет, чувств к нему нет, обязанностей перед ним нет!» Незачем было выдумывать юридические формулировки, вводя в заблуждение общественность и моих товарищей… «Да пошла ты ко всем чертям со своим аккордеоном, — сказал я ей тогда. — Может, лучше меня найдешь!» И она нашла… Уже через год… Это был закупщик-хорист, певший в местном хоре. Кого только нет на этом свете — закупщик-хорист! Сначала во мне ошиблась, а потом в нем… Слышал я, что она снова мной интересовалась, спрашивала, не переквалифицировался ли я. Во всяком случае ни хористом, ни закупщиком не стану!
Два дня назад я неожиданно получил на автобазе коробку шоколадных конфет по случаю своего дня рождения. Моих коллег это разочаровало. Они ожидали, что это будет по крайней мере бутылка мастики, но только не конфеты.
Целый день ходил я грустный и немного испуганный этими шоколадными конфетами. Чувствовал, кто-то меня выслеживает. Я уже устал. Мне исполнилось тридцать восемь. Не до встреч мне и не до вздохов при луне. Да и за эти десять лет повидал я немало. В женщинах тоже у меня недостатка не было, даже тогда, когда я ходил с клеймом врага народа. Так что очень не хотелось мне, чтобы эти конфеты оказались каким-нибудь капканом. Как правило, в такие ловушки я попадаю легко, словно глупый волк, который вызывает у людей больше ненависти, нежели сострадания…
«Зил» спустился вниз по ущелью, пересек какую-то речушку и снова заурчал на крутом подъеме. Железные прутья проката позвякивали сзади в кузове, напоминая мне об осторожности. Я знал, что через час на равнине наверстаю упущенное.
Если судить по солнцу, ярко освещающему холмы, день будет теплым, хотя в бюллетене метеорологической службы и сообщалось, что ожидается переменная облачность с небольшими осадками. Непонятно, почему эта наука находится в вечном противоречии с природой. Мы на автобазе всегда злимся, когда метеорологи ошибаются.
Я чувствовал какую-то скрытую тоску. Будто я что-то забыл, что-то потерял. А может быть, мне осточертело одиночество?.. Эта женщина пыталась использовать мое психологическое состояние. Она наблюдала за мной издали. Должно быть, что-то замышляла в отношении меня, раз прислала эти шоколадные конфеты. На нечто подобное поймала меня в свое время та певица, аккордеонистка, чтец-декламатор. И до сих пор, вспоминая то время, я не могу понять, откуда взялось столько хитрости у восемнадцатилетней девчонки? И откуда столько тупости и наивности у двадцатипятилетнего парня? Тогда я так и не понял, как это все произошло…
Как бы там ни было, случилось все это, когда я вернулся из молодежной строительной бригады. Пробыв с ней около двух лет, я охрип от энтузиазма: «Мы создаем город, город создает нас!» И это было совершенно справедливо, если не принимать во внимание тот неописуемый восторг, который порой мешал нам критически оценивать свои подлинные умственные способности. Кто только не приезжал в поисках своего счастья на эту народную стройку! Только мы, энтузиасты, не искали своего счастья, оно само нас искало, порой весьма упорно и настойчиво. Нет, Виолета не была виновата. Она в меня влюбилась после того, как прочла в газете, что я за один день перевез триста с лишним тачек щебенки, когда мы строили шоссе Марино — Раковский. Чего только не пишут газеты! А все обстояло совсем иначе. Я влюбился в одну девушку и ради нее перевез эти триста тачек, чтобы показать ей, что люблю ее больше, чем она думает, и чтобы мне аплодировали у лагерного костра, когда мы все соберемся вечером… Виолета не работала в нашей бригаде, но, как только прочла газету, с группой своих пионеров пришла посмотреть на меня. Они поднесли мне адрес и что-то съестное. Потом пионеры пошли играть, а мы с руководительницей рассматривали этот адрес, разрисованный пионерами по ее наставлению. Я, разумеется, не обратил на нее особого внимания, потому что был влюблен в другую. Но упорный человек в любом деле добивается своего. Это я знал по личному опыту. Поэтому меня сейчас и пугали эти шоколадные конфеты. Поэтому я и спал так плохо ночью и проснулся весь в поту…
Нет слов — жизнь с тех пор очень переменилась. Прежде всего, люди стали умнее. Об этом можно судить по их сдержанности, когда они говорят о своих достижениях. А что было прежде? Выкопаем канаву и трубим на весь свет. Так и в нашей любви — пришлет нам кто-то красную розу, а мы себе уже воображаем, что влюблены… А таким девчонкам, как бывшая моя жена, которой тогда было всего восемнадцать, только дай повод, и они в покое тебя не оставят. Я сделал ошибку, что дал ей почитать роман «Мужество» Кетлинской. Боже, как посыпались мне тогда письма с рассуждениями, восклицательными и вопросительными знаками! Буквально завалила она меня. И хотя я был влюблен в другую, которая недостаточно мне аплодировала, постепенно я невольно начал вчитываться в письма Виолеты, изобилующие восклицательными знаками. Сам того не желая, я ответил на пятое ее письмо.
Теперь, я слышал, бывшая моя жена работала в местной библиотеке, но хотела перейти на завод, чтоб быть поближе к рабочему классу. Но какое мне до нее дело? Мне не двадцать пять лет. Нет-нет, прошлое не повторится, как бы я ни был одинок, как бы я ни был неспокоен. Заглушу все работой. Сосредоточу все свои помыслы на будущем. А оно будет хорошим. В этом я был уверен… Меня восстановили в партии, вернули отнятые у меня десять лет назад водительские права. Мне даже предложили вновь идти на руководящую работу. Конечно, к политике я всегда относился положительно, но стать снова партийным работником, как когда-то, едва ли согласился бы. Этого я не хотел. Причин тому было много, и, если мне в дальнейшем представится случай, я вам о них расскажу. Своей новой профессией я доволен. Чувство постоянного движения успокаивает мои нервы, а это чрезвычайно важно. Мне нужно непрерывно двигаться, чтобы не погибнуть, не потерять себя. Перемена мест, новые люди, пейзажи, мысли — все это меня успокаивало. Я был доволен, что выбрал эту профессию, и всякий намек на переквалификацию приводил меня в ужас. Нет, никогда я не стану тем, кем был. То другая жизнь. Я влюблен в руль и не выпущу его из рук.
И снова женщина, теперь уже через десять лет после первого моего брака, может меня растревожить! Ярости моей не было предела. Неужели такое возможно? Я не хотел с этим мириться! Нет, не бывать этому! Мне нужно вернуть эти конфеты вместе с коробкой и красной оберточной бумагой, в которую эта коробка завернута. Но кому? Кому их вернуть? Она даже не написала своего имени.
После полудня я прибыл на автобазу, перевыполнив дневную норму. Был голодным и уставшим, но столовая оказалась закрыта, и мне оставалось съесть кусок колбасы с хлебом, пока рабочие сгружали железный прокат в заводском дворе. Люди вокруг меня шумели, а я сидел на пустой канистре и не слышал их. Я очень устал, был поглощен своими мыслями и доволен колбасой и белым хлебом, которые мне принесли из буфета. Радовало меня и то, что неподалеку, в сотне шагов от меня, возвышались градирни, в которых, остывая, шумела вода.
Еще дальше, за кранами и железными фермами, высились красные стены серного и суперфосфатного цехов и высокая дымовая труба. Из нее сочилась желтая ядовитая струйка дыма, которую ветер растягивал над всем химическим комбинатом.
Я продолжал есть, сидя на канистре, а рабочие в это время уже закончили разгрузку. Через какое-то время услышал, как кто-то из них сзади меня сказал:
— Надо бы вывезти…
До моего сознания дошло, что речь идет о суперфосфате, упакованном в бумажные мешки и сваленном прямо под открытым небом.
— Грузите! — сказал я.
Рабочие начали грузить, дав мне возможность доесть свой «обед», пока они будут работать. И мне это было приятно, потому что через полчаса мне предстояло снова выезжать.
Меня всегда тянет в поездку. Не люблю сидеть на одном месте. А на автобазе некоторые думают, что я делаю это для того, чтобы заработать побольше денег.
Конечно, деньги мне никогда не были безразличны. Накрутив тонно-километров больше установленной нормы, я всегда брал свой карандаш и прикидывал, сколько получу в конце месяца. Например, по моим расчетам, в конце этого месяца я должен был получить больше бригадира Иванчева, и это наполняло меня гордостью, несмотря на то что слава давно меня перестала волновать. Сейчас аплодисменты и адреса мне уже не были нужны. Я человек без дома, без жены, без детей. На моих плечах единственный рабочий костюм, неопределенного цвета старое пальто, оставшееся от 1951 года, старые туристские ботинки я зеленоватая выцветшая штормовка тех дореволюционных времен, когда мы проводили нелегальные студенческие собрания. Учился я тогда в Свободном университете. В этом университете, в котором я провел два с половиной года и который бросил из-за хвостов в нескольких семестрах, я научился кое-чему, что помогало мне жить и сейчас. По моим грубым подсчетам, мне, чтобы встать на ноги, нужно самое малое шесть месяцев. Действительно, неприятно, что я был вынужден все еще жить в заводской гостинице, но что поделаешь — острая нехватка жилья! Иногда я спрашивал себя: для чего же мы строили этот город? Чувствовал, что не прав. Строили мы много, но пришло время великих переселений, деревня потянулась в город…
Я все еще здесь числился в новеньких и почти никого не знал, не считая уборщицы автобазы тети Златы и ее мужа бай Драго, который водил электрокар на территории завода, да еще директора гостиницы Гюзелева, с которым познакомился раньше, чем с другими. Это был человек удивительно низенького роста, строгий и очень важный. Называли его Гномом. У него были канцелярия, телефон, книга прибытия-убытия, квитанционная книжка, печать, штемпельная подушка, стеклянная чернильница и пресс-папье. Несмотря на то что канцелярия часто бывала закрыта, что, впрочем, меня вовсе не интересовало, присутствие директора всегда ощущалось всеми. Поэтому я был крайне осторожен, особенно когда шел по коридору мимо канцелярии. Даже закрытая, канцелярия меня пугала!
Такое же смущение я испытывал и перед формой. Мой отец был сторожем. Носил, сколько я помню, списанные офицерские галифе и фуражки, которыми он очень гордился, словно был не обыкновенным сельским сторожем, а офицером штаба местного гарнизона. Разумеется, этими фуражками и галифе он пугал сельских пастушат. Я все равно не обращал на все это никакого внимания. Злили меня только его постоянные попреки, что я не хочу поступать на чиновничью службу.
Наверное, я был похож на свою мать, но она, к сожалению, умерла еще совсем молодой. Она работала в госхозе и там погибла в результате несчастного случая — ее затянуло ремнями молотилки, когда она подавала снопы во время молотьбы. О форме я сказал попутно, потому что еще не привык к порядкам в заводской гостинице. Я был уверен, что и с Гномом мы поладим, хотя он и ходил в галифе, какие в свое время носили жандармы. Он был горд до невозможности, по крайней мере, мне так показалось, однако уже два раза просил меня подвезти его до стадиона, где играли футбольные команды «Раковский» и «Динамо». Похоже было, что страсть у него к футболу сильная.
Как и везде, в этом городе сражались между собой две команды. Я еще не решил, за кого болеть, но, кажется, скоро решу. Наверняка это будет команда «Раковский». За нее болел директор гостиницы. Он мне вчера сказал об этом. Я его как-то раз видел в коридоре пьяным. Он тогда сильно ругал «Динамо». Мне казалось, что с этим человеком у меня еще будут серьезные неприятности. Он думал, что «зил» — это что-то вроде брички, которая может его развозить по стадионам. Вчера я ему отказал. Настроение у него сразу стало кислым. Может быть, поэтому вечером, когда я вернулся из своего долгого путешествия, он приказал закрыть душевую. Это же просто глупо! Нет, за «Раковского» я болеть не стану! Пусть их бьют!
Правда, вчера я и в самом деле вернулся очень поздно. Было половина двенадцатого ночи. Я оставил грузовик перед гостиницей, потому что не имел времени добираться до автобазы, и поднялся по ступенькам на второй этаж, в свою комнату. Вместе со мной там жили еще три человека.
Здание притихло. Все спали. И хотя все комнаты были закрыты, отовсюду несло портянками и пыльными одеялами. Все это, разумеется, было совершенно естественным. Плохо только, что двери туалетов были распахнуты, будто через них прошел полк солдат. Неужели нельзя было найти ведро хлорки, чтобы продезинфицировать эти помещения, и запереть подвал, откуда тянуло залежавшейся брынзой?
Устал я так, что не было сил взломать дверь запертой душевой. Притащился в комнату и моментально лег. В этом широком помещении с двумя окошками спали двое наших и парень из кислородного цеха. Все мы были временные, бесквартирные. С парнем я еще не познакомился, но знал, что он был исключен из комсомола за модные танцы. Я не понимал, почему его поселили с нами. Может быть, он хотел переквалифицироваться? Пожалуйста, мы не возражали. Впрочем, я не нуждался в помощниках да и к танцам никакого отношения не имел. Никогда в своей жизни я не танцевал, даже когда моя жена увлекалась балетным искусством (было и такое!).
Кровати наши стояли одна против другой. Моя — за дверью, в самом неудобном месте, так как другие меня опередили. Но мне было все равно. В конце концов, я здесь только ночевал. Было бы где приклонить голову.
Я сбросил верхнюю одежду и быстро нырнул под одеяло. Пахло дореволюционной гостиницей с ее вечными, неистребимыми клопами. Утонув в кошмаре огромного сундука, называемого ведомственной гостиницей, я моментально захрапел.
Проспал я до восьми утра. Когда открыл глаза, все в комнате уже были на ногах. Парень из кислородного, стоя лицом к моей кровати, причесывал перед осколком зеркала свой чуб. Был он высоким, тонким, с прыщавым лицом и удивительно синими глазами, которые казались такими неподходящими к нашей шоферской обстановке. Русый чуб его был намочен, и расческа отчаянно путалась в нем. Парень был в клетчатой рубахе с открытым воротом, в ковбойских штанах со множеством похожих на кнопки заклепок.
Я сбросил одеяло и быстро вскочил. Мне хотелось показать парню, что и я еще не стар. Тот не обратил на меня никакого внимания. Он причесался, затем продул расческу, еще раз посмотрелся в осколок зеркала и тут же вышел. Мы остались втроем. Двое других товарищей тоже приподнялись на своих кроватях, спросили меня, который час, и, встав, зашлепали босиком по дощатому полу. Мы все трое были в длинных кальсонах и выглядели немного нелепо. Первым пошел умываться я. Умывальная у нас была общей, расположенной по соседству с туалетом, их разделяла только одна дверь, постоянно распахнутая. Рядом с ней находилась душевая, но она была закрыта. Говорили, что ее должны открыть в субботу. В этот день полагалось мыть голову и стричь ногти. На двери кто-то вывел надпись: «Женщины протестуют». Я не знал, против чего, но полагал, что директор прислушается к их протестам. В конце концов, мы-то могли раздеться до пояса и обмыться холодной водой в общей умывальной. А они? Что будут делать они, женщины, когда душевая закрыта?
Я начал мыться. Посмотрел в стекло открытого окошка и увидел, что оброс. Тут же бросился в комнату и схватил свою безопасную бритву. Один из коллег, сидя на постели, заполнял у себя на коленях путевой лист. Он посмотрел на меня вопросительно. Потом потер ладонью свой щетинистый подбородок, продолжая смотреть на меня. Я сказал, что денек он еще может подождать, и он снова склонился над своим путевым листом.
Я снова отправился в умывальную. Намылил лицо и поднялся на цыпочки, так как зеркало висело слишком высоко. В умывальной были два крана, но один наглухо заварен, вероятно, для экономии теплой воды, которая должна была подаваться в душевую. С тех пор как я здесь поселился, каждый день происходили какие-нибудь изменения. Я не удивился бы, если бы заварили и другой кран.
Я продолжал намыливаться. Щетина моя сопротивлялась, однако нужно было спешить. Разглядывая свое лицо, я подумал: «Никогда не предполагал, что я такой некрасивый». Не хотелось верить зеркалу. Нос у меня был горбатый, расширенный в основании наподобие гусиного клюва, только что не оранжевый, а смуглый, с мелкими, едва заметными волосками на конце. Мои черные брови торчали как стружки и сходились одна с другой в форме скобы. Лоб был высокий, и это в какой-то степени меня успокаивало. Чрезмерно широкий рот, с плотно сжатыми тонкими тубами, по словам моей бывшей жены, показывал, что человек я плохой. Когда я смеялся (а это бывало редко), сразу открывались мои почерневшие мелкие зубы, которые я давно уже не лечил, считая, что лечить зубы значит напрасно тратить время: комнаты ожидания, иллюстрированные журналы, старые газеты и вечно вяжущие женщины…
Протащив бритву по намыленной щеке, я искривил рот и опять провел бритвой по щеке. Затем вытянул шею, чтобы не потерять из поля зрения свою отражающуюся в зеркале намыленную физиономию. И все это — на цыпочках.
Плохо, когда человек одинок. Мысли его похожи на постоянно осаждающую и утомляющую толпу. Даже когда бреется, он постоянно о чем-то думает. Вот и сейчас в моем сознании продолжал маячить и странно сливаться с этим намыленным лицом образ моей бывшей жены. Мне виделось ее десятилетней давности платье. Она порхала возле меня, как летучая мышь, и все пыталась ко мне прикоснуться. Я даже испугался, что она вот-вот ударится, о мое лицо. Хотел отогнать, но руки мои были заняты бритвой. Она, видимо, думала, что соблазнит меня своим балетом. Я никогда не любил притворства. Из-за этих мыслей я заторопился как можно быстрее покончить с бритьем и убраться из умывальной. Быстрыми движениями снял щетину с другой щеки. Лицо мое стало гладким и свежим, как яблоко. Невольно повернувшись к окну, я осмотрел себя в стекле, чтобы еще раз убедиться, что не такой уж я пропащий. Затем подставил голову под холодную струю и долго прохлаждался, пыхтя и издавая радостные звуки. В мае холодная вода действует успокаивающе. Она полезна, и я продолжал мыться.
Когда я возвратился в комнату, коллег моих уже не было. Наверное, пошли вниз, в столовую, есть говяжью чорбу, прежде чем собираться в дорогу. Решил их догнать. Швырнул полотенце на кровать, набросил рубашку на свои широкие плечи и прислушался к народной песне, которая на улице гремела из громкоговорителей: «Говорила мама Димитру».
Я чувствовал себя бодрым. Шире распахнул окно, и мелодия ворвалась в комнату вместе со свежим воздухом. Легко дрожали обдуваемые ветром листья берез. Наверное, опять ожидалась переменная облачность с небольшими осадками. Нашего города, однако, это не касалось. Сегодня мне предстояло сделать несколько рейсов к «Вулкану», если, разумеется, до сих пор не изменилась разнарядка.
Музыка продолжала греметь из репродукторов. Грустная песня… Но я был бодр. Ничто не в состоянии было растрогать меня этим утром до слез. Я с надеждой смотрел в окно. «Говорила мама Димитру» кончилась. Затрещал барабан, закричал кларнет. От неожиданности я слегка вздрогнул, но скоро привык. Музыка продолжалась. Теперь из радиоузла передавали народный танец рученицу.
Я уже собрался. Застегнул на руке часы и хотел идти, однако в этот момент совершенно неожиданно в комнату ворвался парень из кислородного. Он тяжело дышал, был бледен, выглядел испуганным.
— Что случилось?
Он стоял передо мной вытянувшись и смотрел на меня подозрительно. Я не обращал на него внимания, так как привык к подозрительным взглядам.
Парень направился к моей постели и перевернул подушку. Потом сорвал одеяло, поднял матрац. Я посмотрел на него с удивлением:
— В чем дело?
Он продолжал разбрасывать мою постель. Потом снова повернулся ко мне и прокричал в отчаянии:
— Верни мне мой бумажник! В нем было десять левов и заявление. Моя фамилия Масларский.
— Очень приятно. Я тоже Масларский.
— Это меня не интересует. Отдай мне бумажник. Или позову директора… Моя фамилия Масларский.
— Хорошо. Это я уже понял… И я Масларский.
— В милиции этот номер не пройдет. Отдай мне бумажник. И заявление в нем.
— А больше тебе ничего не надо?
Я испытывал чувство неловкости. Никто никогда до сих пор не обвинял меня в воровстве. Но как доказать этому парню, что я не брал его бумажника? Я слегка улыбнулся, и это еще больше насторожило парня. Он встал спиной к двери и сказал, что не выпустит меня, пока я не отдам ему бумажник, в котором было десять левов, заявление, фотография и паспорт. Чтобы как-то рассеять его подозрения, я вытащил свое смятое портмоне, в котором было всего пять левов, расческа и мой паспорт.
— У меня было десять левов! — крикнул он.
— А расческа?
— Я свою расческу держу в заднем кармане.
— Сожалею, товарищ, но не могу тебе помочь.
— Мне нужен бумажник.
— Ну, брат, я-то здесь при чем? — сказал я и отодвинул его от двери, чтобы выйти.
Но парень поднял крик:
— Нет, ты отсюда не выйдешь! Я сейчас позову милицию!
— Пойдем лучше позавтракаем, — ответил я ему, — говяжья чорба кончится… Хватит галдеть!
— Мне нужен бумажник…
В это время в коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и на пороге появился директор. Услышав наши крики, он пришел призвать нас к порядку. Был он очень важен. Строг.
— Прошу прощения, — произнес директор, встав посередине комнаты, — что здесь случилось?
Я стоял молча. Парень начал жаловаться. Я удивлялся, откуда у него взялось столько слов. Директор слушал строго. Потом произнес:
— Опиши мне точно предметы, которые находились в твоем бумажнике… Говоришь, десять левов… Целиком или мелкими деньгами?.. Две пятерки. Хорошо. И заявление? Кому? Куда? В комбинат о переводе на автобазу комбината… Понял… Твой паспорт. И это ясно. Тебя зовут Масларский, и его зовут Масларский. Совпадение фамилий. Только он — Марин, а ты — Евгений. Хорошо. Дальше?
— Я знаю свой бумажник! — закричал парень. — Это он его взял… Больше некому…
— Да, — сказал Гном и отошел к окну, словно хотел полюбоваться на свою фигуру. Потом он неожиданно повернулся к нам и ухмыльнулся: — Прошу!
В его руке было новое портмоне коричневого цвета. Он достал его из своего кармана и теперь распахнул перед носом взволнованного парня. Парень протянул руку, чтобы взять потерянный бумажник, но директор ловко убрал его снова в свой карман.
— Чья там фотография? — спросил он парня, глядя строго и испытующе.
Парень нахмурился и ответил:
— Одной девушки…
— Как зовут эту девушку?
— Виолета.
Я вздрогнул от неожиданности, но тут же выяснилось, что Виолета, о которой шла речь, была дочерью уборщицы. Я успокоился. А директор продолжал:
— А другая фотография?
— Другой у меня нет, — возразил парень.
— Извините, извините… Во внутреннем отделении, сложенная пополам, без надписи, но с вопросительным знаком… с вопросительным.
— Ах да! — спохватился парень. — Ничего особенного… Это так, одна знакомая по самодеятельности… Старые дела… Я ее даже позабыл…
— Врешь, осел! — подмигнул Гном, бросив быстрый взгляд в мою сторону. — А третья?
— Какая третья?
— Цветная… С надписью на обороте…
Парень покраснел, его прыщавое лицо вспыхнуло и тут же побледнело.
— Из бухгалтерии… глупое увлечение… Я и забыл про нее.
— Первомайский привет с поцелуями… Хорошо. Хорошо. Посмотрим!
Директор вынул портмоне, повертел им перед лицом парня и с ухмылкой сказал, что это портмоне, было забыто в туалете, на прикрытом доской ведре, в котором раньше держали хлорку. Оно лежало прямо на этой доске.
Услышав о хлорной извести, я подумал, что надо бы поднять вопрос о гигиене, но понял, что в этой ситуации неуместно компрометировать директора, и замолчал. Тем более что в этот момент парень его благодарил.
Закончив объяснения с молодым человеком, директор повернулся ко мне и сказал, что меня вызывают для наведения справки по одному вопросу в завком. Сначала я не понял, что это значит, но он мне объяснил, в чем дело. Меня до глубины души взволновали его слова. Недаром в народе говорится, что в доме повешенного о веревке не говорят. Нечто похожее случилось и со мной. «Для наведения справки» — для меня это было чем-то вроде веревки, многократно обвившейся вокруг моей шеи. Но я в деланным спокойствием ответил:
— Отчего же не пойти, пойду. Только вот рабочее время сейчас будет.
— Все равно, — сказал директор, — нужно идти.
Чорба давно была съедена. Я спустился по лестнице, ни на кого не обращая внимания. Из подвала все так же тянуло брынзой. В окошечке кухни показался повар. Он что-то мне крикнул, но я его не услышал. Может быть, он хотел сказать, что чорба уже кончилась.
Почему и у меня нет какой-нибудь Виолеты, фотографию которой я тоже мог бы носить у сердца? И розовой расчески, и зеркальца, пусть даже и разбитого?..
Прежде всего я направился на автобазу предупредить, что меня вызывают в завком, сказав, что это в связи с моим поступлением на работу, чтобы на меня не смотрели подозрительно. Я невольно и сам становился подозрительным. Я предпочитал идти по жизни незаметно. Совсем не нужно, чтобы обо мне гремела слава. Не знаю, как себя чувствовали известные люди, но, наверное, они были очень несчастны. Я стал «знаменитым» в 1951 году, и может быть, вам будет интересно узнать хотя бы в самых общих чертах, как началась моя «слава». Похоже, что отзвуки того далекого дела все еще гуляют по свету. Но что делать? Скромные люди всегда становятся центром внимания.
В те годы жизнь в селах была сложной и напряженной, и вряд ли стоило завидовать партийным инструкторам, перед которыми околийскии комитет каждый день ставил одни и те же задачи. Я инструктировал, разумеется по молодежной линии, но это было ничуть не легче работы партийных инструкторов.
Как известно, некоторое время я работал в госхозе. И поскольку руководство решило, что я разбираюсь в проблемах сельской жизни — а по происхождению я был из крестьян, — меня сразу же направили на работу, связанную с коллективизацией. Впрочем, речь не шла ни о коллективизации, ни о колхозах. Говорили о трудовых кооперативных земледельческих хозяйствах. Я выучил наизусть устав и старался соблюдать «принцип добровольности». В нашей жизни существует много принципов, рассуждал я тогда, но мы как-то чересчур часто надоедаем с ними людям, потому что, наверное, недостаточно убеждены в эффективности их действия. Я, например, не был тогда уверен, что принцип добровольности заставит крестьян вступать в ТКЗХ, и сказал на одном из инструктивных совещаний, что нужно прибегнуть к диктатуре пролетариата. Некоторым стало смешно от этого моего высказывания, а секретарь по пропаганде и агитации, который учил нас, как убеждать народ, даже воспринял это как личное оскорбление. Видимо, он подумал, что я над ним подшучиваю, и сделал неожиданные выводы, обвинив меня неизвестно почему в преклонении перед мелкобуржуазной стихией. Я снова взял слово. Развил тезис о том, что наш крестьянин еще не созрел для коллективной жизни, следовательно, мы вряд ли добьемся того процента коллективизации, который нам был поставлен околийским комитетом, если не прибегнем к диктатуре пролетариата. Коллеги мои снова засмеялись. Я был обижен их поведением. Должны же мы, в конце концов, говорить откровенно?! Лицемерие не присуще коммунистам. И я повел речь против лицемерия.
Сколько я говорил, не помню, но меня прервали, сказав, что я напутал в терминологии. Нужно было говорить не «яловые коровы», а как-то по-другому; вместо слова «наряд» надо было говорить «государственные поставки» и так далее. Одним словом, на этом собрании меня назвали капитулянтом. И так как я замолк от смущения, а физиономия моя была, как обычно, «вызывающей», когда я молчал, то всем стало ясно, что я виноват. Начались выяснения. Оказалось, что и в прошлом я позволял себе подобные высказывания… Снежный ком сомнений стал расти и превратился в лавину. Через месяц меня уволили из госхоза, исключили из партии и направили на низовую работу в авторемонтную мастерскую, где я постиг профессию слесаря-ремонтника и получил право водить любого вида легковые и грузовые машины. Технику я любил и с новой профессией освоился быстро. Может быть, и здесь я смог бы выдвинуться, но однажды в мастерской возник пожар. Подозрение сразу же пало на меня. Припомнили мне и яловых коров, и наряды, и исключение из партии… Я устал от того, что без конца мне приходилось писать свою автобиографию, и решил молчать. А поскольку моя физиономия… Потом меня выдворили на принудительную работу, где все работали молча. Вот в это самое время моя жена и развелась со мной «в связи с целесообразностью»… Во многих семьях случилось такое…
И вот сейчас я снова должен был писать свою автобиографию. Я не знал, выдержу ли это испытание, но решил сказать им прямо, что не желаю больше заниматься своей собственной персоной.
Я оставил машину на автобазе и предупредил бригадира Иванчева, что иду в завком. Он посмотрел на меня подозрительно, и я, чтобы рассеять его подозрения, сказал, что скоро вернусь, поскольку речь идет всего лишь о самой обыкновенной справке. Иванчев скептически усмехнулся.
— Чего ухмыляешься? — спросил я его довольно зло.
Однако не следовало бы мне так с ним разговаривать. Он все же мой начальник, а я на автобазе работаю недавно.
— Я вовсе не ухмыляюсь, — ответил он мне, — а ты почему такой нервный?
— Я не нервный. Наоборот!
— Что-то не видно!
— Что ты этим хочешь сказать?
— Ничего.
Я больше не стал с ним задираться, но было похоже, что гнев его еще не прошел, потому что он тут же подошел ко мне и сказал, что «график надо соблюдать…»
— Все остальное — работа на дурака! — закончил он.
Я подумал, что он хочет упрекнуть меня в том, что я не соблюдаю законов нашей страны, или еще в чем-то, и громко засмеялся, сделав вид, что мне весело от сказанной им глупости, и тут же отвернулся, чтобы не дать ему возможности продолжить разговор. Потом сразу направился к административному корпусу, где находится завком.
От автобазы до администрации путь не очень долгий, но достаточный для того, чтобы показать, что я не дам и ломаного гроша за мнение какого бы то ни было начальника. Шел я довольно уверенно, хотя на сердце у меня было неспокойно. Шел и думал о прошлом, от которого никак не мог оторваться. Пересек небольшую площадку и направился к парадному входу. К дирекции завода вели мраморные ступени. Я поднялся по ним, держась за гладкие перила. Какая всюду красота! Стены коридоров увешаны стендами с диаграммами. Но у меня не было времени любоваться всем этим. Наконец я добрался до третьего этажа, где находился завком, и начал искать нужную комнату. И тут я заметил, что у меня неладно с глазами. Плакаты читаю, а номеров не вижу. Неожиданно я наткнулся на комнату, которую искал. Остановился перед дверью и постучал по ручке. Она была желтая, литая, очень большая и тяжелая, и мне пришлось стучать дважды, чтобы меня услышали. Изнутри донесся женский голос, приглашающий меня войти. Я нажал на ручку и вошел.
Передо мной в просторной, залитой солнцем комнате за большим, ослепительно блестящим, полированным столом сидела женщина. Довольно полная, русая, с бледным лицом. Мне показалось, что она что-то ела — может быть, грецкие или лесные орехи, — потому что, увидев меня, сразу же выбросила скорлупу в корзинку. Я сделал вид, что ничего не заметил. Женщина сразу повернулась ко мне:
— Заходи, Масларский!
Я испугался, услышав свою фамилию.
— Заходи, заходи! — продолжала она улыбаясь.
Я приблизился к столу. Она предложила мне сесть в кресло, которое стояло возле круглого столика в углу.
— Почему не садишься? Прошу, пожалуйста!..
Я сел в кресло.
— А ты изменился… Да и я, судя по всему, тоже. Ничего удивительного… Годы… Значит, ты меня забыл… — Она села в другое кресло рядом со мной и рассмеялась. Увидев ее зубы — между двумя передними была широкая щель, — я сразу же вспомнил эту женщину.
— Гергана! — воскликнул я, хлопнув себя по колену.
Она продолжала смеяться, а я не отрывал взгляда от ее зубов, в которые был когда-то влюблен до безумия.
— Ковачева! — повторил я. — Гергана Ковачева!
— Нет, теперь уже Бояджиева, — сказала она с легкой грустью в голосе, или, может быть, мне это показалось.
— А почему Бояджиева?
— По мужу.
— Извини, я сразу не сообразил.
— Да ничего, жизнь течет, люди меняются…
Она вдруг сразу стала серьезной и деловой, и как раз в тот момент, когда на меня нахлынули воспоминания. А может быть, она специально поторопилась мне сказать, что она Бояджиева, а не Ковачева? Тем не менее я продолжал удивляться:
— Гергана!.. Как не помнить?.. Гергана — птенчик разноцветный, Гергана — пестрый ягненок!.. Как не помнить!
Наверное, я выглядел очень смешно, потому что она покраснела и что-то пробормотала, чтобы вывести меня из состояния дурацкого восторга, который я не в силах был удержать. Согласитесь, меня можно понять, ведь это была моя первая любовь, женщина, ради которой я перевез триста тачек щебенки на шоссе Марино — Раковский, когда мы строили этот город. И сейчас я ее видел такой же гордой и недоступной, как и прежде. Гергана… Это имя тогда звучало так же величественно, как Феодора, Елизавета, Виктория Английская… И вот сейчас, спустя более чем десять лет, я снова встретил ее. Теперь она стала начальником. Кто бы мог подумать? При этом она уже не Ковачева, а Бояджиева. Я почувствовал, как в глубине моего сердца просыпается старая ревность, и невольно возвратился к тем далеким теперь годам, когда я ждал, что она заметит меня.
Мы сидели рядышком и выглядели, наверное, как должники, которые простили один другому старые долги и могут снова нормально общаться.
Она была полная, бледная, постаревшая. Как ей живется среди этих папок? Письма, папки, дела… Все это не для нее. Самое меньшее — она могла бы стать женой посла, быть украшением дипломатических приемов и встреч!.. Могла бы стать директором, или главой политической партии, или председателем комитета женщин!
Мне очень хотелось узнать, кто такой этот Бояджиев. Я был уверен, что он ее не достоин. Уже заранее мысленно я настроил себя на это и ждал, что она сейчас подтвердит мое мнение. Спросил ее без обиняков:
— Кем работает твой муж, Гергана?
— Начальником инструментального цеха. Разве ты его не знаешь? — удивилась она. — Его все знают… Иванчо… Все его так и называют по-свойски — Иванчо Бояджиев… Начальник…
Я попытался вспомнить, кто такой этот Иванчо Бояджиев, но не смог. На комбинате работают четыре тысячи человек. Конечно, не каждый из них начальник, но тем не менее четыре тысячи есть четыре тысячи…
— Наверное, его все любят, если называют так, — сказал я и пристально посмотрел на нее.
Она усмехнулась:
— Да, наверное… — Потом встала с кресла и, снова усевшись за стол, открыла одну из папок. — Вот какое дело, Марин, — начала она серьезно, — в твоих бумагах отсутствуют кое-какие данные, которые нужно восполнить… Прошу тебя…
— Какие данные? — прервал я, удивленный ее тоном.
— Нужно заполнить вот это… — Она подала мне чистый бланк и указала на чернильницу, стоявшую у нее на столе.
— Нельзя ли это сделать потом? — спросил я.
— А почему не сейчас? — удивленно подняла она брови. — Простое дело: имя, отчество, фамилия… дата рождения, место рождения…
— Нет, сейчас не могу, — сказал я и сложил анкету. Я не любил, чтобы на меня смотрели, когда я заполняю анкеты. Она будет сидеть по ту сторону стола и наблюдать за мной… Нет!.. Да и воспоминания у меня об этих анкетах неважные!
— Все-таки, если можно, потом…
— Хорошо, хорошо.
— Есть еще ко мне что-нибудь?
Она встала, подошла к полке, на которой стояли папки с делами, и вытащила оттуда одну папку.
— Твоя бывшая жена, урожденная Вакафчиева, подала заявление о приеме на работу на комбинат… — сказала Гергана. — Она библиотекарь одной из читален в городе, а сейчас хочет работать в нашей библиотеке… с целью большего сближения с рабочим классом, как она пишет в своем заявлении, и чтобы по возможности овладеть какой-нибудь новой профессией… Раньше она участвовала в художественной самодеятельности, играла на музыкальных инструментах, разбиралась в театральном искусстве. Нам такой человек нужен, чтобы наладить культурно-массовую работу. Что скажешь? Это бывшая твоя жена, ты же ее помнишь, ведь правда?
— Да, да, — промямлил я. — Как же мне ее не помнить? Она человек способный. Конечно, помню.
— Знаешь, здесь у нас много разных кружков, которые нуждаются в талантливом руководителе… Есть и читательские группы… А она ведь человек искусства.
— Да, она человек искусства, это бесспорно.
— А мы совсем запустили этот участок на нашем комбинате. Как ты думаешь, сможет ли она сочетать два дела — работать в библиотеке и руководить художественной самодеятельностью?
— Виолета все сможет, — ответил я немного насмешливо.
— Ты что, смеешься?
— Нет, просто шучу… Слов нет, она человек способный… Но все же десять лет прошло с тех пор.
— Нет, данные о ней неплохие… Скиталась, страдала, искала работу… Это естественно для разведенной женщины… Для нас самое главное, чтобы она работала как следует. Она назвала тебя как поручителя. Напиши, пожалуйста, несколько строк о ней, сколько сможешь… Чтобы оформить приказ о ее назначении…
— Что, этот приказ от меня зависит? Но я не знаю, какой она специалист.
— Нам надо знать ее прежде всего как человека… Нужна рекомендация. Разумеется, и трудовые качества, насколько ты ее знаешь… Она славная женщина и с работой справится. Надо ей помочь.
— Когда нужна эта бумага?
— Через два-три дня, не позже.
Вот так испытание мне устроили! Надо же было так унизить меня! Пришлось согласиться и поскорее убраться из этой канцелярии. Больше мне ничего не оставалось. В спешке я забыл на столе анкету.
Два дня я был в поездке, развозил материалы, бил рекорды, а обыкновенную рекомендацию не мог написать. Пытался оправдать себя собственной ленью и закоренелой ненавистью ко всякого рода «сведениям». Сколько в свое время люди извели чернил, чтобы выставить меня в дурном свете!
В конце концов я все же решил, что напишу рекомендацию. Была не была!.. Важно оказать услугу человеку, который ищет работу. Зачем нам быть мстительными?
Когда мои коллеги пошли в закусочную выпить мастики, а мой тезка Масларский запылил на какую-то танцевальную забаву, я взял бумагу и чернила. Во всей ведомственной гостинице было тихо и как-то тягостно-скучно в эти вечерние часы. Лампочки в коридоре едва мерцали. Из туалетов несло хлоркой. И вдобавок ко всему — этот нестерпимый запах испорченной брынзы. В нашей комнате с четырьмя пружинными кроватями тоже было душно. Директор не разрешал открывать окна по вечерам, боясь, как бы ветром и дождем не разбило стекла.
Стоящий в комнате единственный столик был покрыт пожелтевшей газетой, мокрой и грязной. До сих пор никто не догадался ее сменить. Даже уборщица и та не обращала на нее никакого внимания. Как-то раз уборщица в сердцах обозвала нас шоферами. Что она хотела этим сказать? Ведь мы действительно шофера, и никто из нас не стыдится своей профессии. Может быть, она хотела подчеркнуть: мы настолько грязны, что незачем тщательно убирать нашу комнату?.. Впрочем, я не требовал, чтобы стол покрыли белой скатертью, но все же небрежность гостиничной прислуги меня возмущала. Особенно чувствовалась она в этот вечер, когда мне предстояло написать характеристику.
Я решил быть справедливым. «С Виолетой Вакафчиевой, — вывел я старательно, — я знаком десять лет, а может, и больше…»
В сущности, что такое эти десять лет? Наша семейная жизнь длилась только два года. А если из них отбросить десять месяцев, ушедших на командировки инструктора околийского комитета по селам, то останется всего год с небольшим.
Виолета начала меня перевоспитывать с самых первых месяцев. Решила внести в наши отношения равноправие. Прежде всего она сказала, что мужчина, когда его подруга занята общественной работой, должен сам пришивать себе пуговицы. Время мещанских интересов кончилось. При этом она ссылалась на Георгия Димитрова. Затем она сказала, что посуду нужно мыть так, как это делает один критик из литературного кружка, — по очереди: один вечер она, другой вечер я. И снова кого-то процитировала. Кажется, Клару Цеткин. Потом Виолета приучила меня самому гладить брюки и спокойно ждать ее по вечерам, когда она задерживалась в Доме пионеров. А задерживалась она постоянно: то на спевке, то на летучке, то на разборе стихов, которые читали молодые поэты из местного литературного кружка. Предупредила меня, чтобы я не ревновал. Часто говорила мне о мещанстве, которое, дескать, завладевает мужчинами в моем возрасте, а в конце снова напоминала о турках и чалмах и этим обезоруживала меня окончательно. Я решил смириться с судьбой и покорно соглашался с ней во всем. Однако она начала злоупотреблять моим терпением. Как-то утром она заставила меня почистить ей туфли. И тут я не выдержал — вышвырнул ее туфлю в открытое окно. Правда, потом вынужден был идти и искать ее во дворе. На мое несчастье, туфля упала в соседний колодец — неимоверно глубокое сооружение из бетонных колец. Пришлось мне спускаться в колодец, обвязавшись веревкой, чтобы не утонуть. Кто-то дал мне и железный крюк. Хорошо, что воды в колодце было немного, и я сравнительно легко нашел туфлю. С тех пор я перестал поддаваться своим чувствам, но и Виолета как будто присмирела. Потом на повестку дня встала культура. Оказалось, что у меня нет общей культуры, я не разбираюсь ни в музыке, ни в литературе. Виолета предложила мне записаться в местный хор и даже затащила меня два раза на спевку, но, как выяснилось, у меня нет слуха. Я весь извелся, ей было стыдно, и она все удивлялась, как могла в меня влюбиться. Только выйдя за меня замуж, она вдруг обнаружила, что вокруг нее полно интеллигентных и развитых молодых людей. В отчаянии она иногда пыталась меня даже ударить, но я всегда уворачивался, чтобы не поставить ее в неловкое положение.
Да, сейчас, когда я вспоминал нашу семейную жизнь, все это выглядело смешно, даже наивно, но тогда мне так не казалось. Порой я думаю: не к лучшему ли было то, что меня арестовали, освободив тем самым от Виолеты? Не знаю. Счастье и несчастье — их на весы не положишь, не взвесишь. Одно меня только удивляло — откуда этот инстинкт самосохранения у двадцатилетней девушки? Она упорно не хотела иметь ребенка. Говорила, что еще рано, что некому за ним смотреть, что нужно его воспитывать, а мы еще сами невоспитанны. И я пасовал перед этими доводами. Логика была сильным оружием Виолеты, и я всегда отступал посрамленный. И насколько она оказалась права! Что бы мы сейчас делали, если бы у нас тогда родился ребенок? Это было бы сущим несчастьем. А сейчас все нормально, мне даже приятно, что я свободен и могу думать о ней объективно.
Я завидовал ее памяти. Она знала много стихов, помнила отрывки из романов, крылатые фразы. Читала бог знает зачем биографию композитора Бетховена.
Иногда я думал: не потерял ли я умного товарища? Мне было тяжело без нее. Даже сейчас, стоило мне прикрыть глаза, и я видел ее и только острее ощущал свое тупое и безысходное одиночество. Помнится, я смотрел на нее и не мог нарадоваться. Она была изящным, неспокойным существом с большими жадными глазами, которые, казалось, хотели увидеть весь мир. Она непрестанно куда-то торопилась, что-то рассказывала и много знала. Лицо ее было маленьким, нежным и могло уместиться в моих ладонях. Плечики у нее были хрупкие, талия тонкая, но низкая, ноги короткие, полноватые, мускулистые от непрерывного хождения. Мужчины заглядывались на нее, когда она шла по улице, и это меня злило. Часто я просил ее держаться поскромнее, а она отвечала, что у нее походка такая и она в этом не виновата. Одевалась она модно и всегда подчеркивала свою талию поясками, от этого походка ее становилась еще более вызывающей. Я избегал ходить с ней по улице, потому что на нас все смотрели. Даже со мной она ходила так, словно шла одна, словно меня не существовало. Часто, поглощенная своими делами, она забывала обо мне.
Я нервничал, подолгу не видя ее, и успокаивался лишь тогда, когда мы приходили домой и я мог сгрести со в свои объятия. В такие минуты я испытывал свое превосходство над нею. Она меня целовала с благодарностью. Это, пожалуй, была единственная ситуация, когда она прощала мне мою неотесанность…
— Какой ты плохой, — кривилась она, высвободившись из моих объятий.
— Почему, Виолета?
Но она больше ничего не говорила, и я прекращал расспросы.
До сих пор не могу понять, откуда у нее эта утонченность. Она была дочерью сапожника, вступившего в трудовой производственный кооператив, и уборщицы в гимназии. Ее родителей уже не было в живых, и это еще больше обостряло мое чувство жалости к Виолете.
Каждый борется за место в жизни по-своему. Как это банально, если представить себе наш маленький мир! Виолета думала, что родилась для того, чтобы доставлять радость людям, а не удовольствие такому грубияну, как я. Она считала, что опередила меня в своем развитии на столетие, и потому плакала, если я ее не понимал.
Может быть, я был варваром по отношению к ней? Вполне допустимо. И природа моя такова, если судить по моему внешнему виду — форме черепа, длине рук. Виолета даже пыталась определить мой характер по почерку. Мы спали с ней в одной постели, вместе мылись в душе. Как-то она попросила, чтобы я пошел к местному косметологу удалить с рук волосы. Разумеется, я отказался. Как можно? Чтобы надо мной смеялся весь город?! А она была чистенькая, мягонькая. И вот такая попала ко мне в берлогу… Она отдалялась от меня все больше и больше. И я озлоблялся. Сначала мне осточертел ее литературный кружок. Затем спевки и хористы, которые в них участвовали. После этого она меня окончательно возненавидела. Похоже, что я стал ей совсем противен, потому что она отодвинула свою кровать и мы стали спать в разных углах комнаты. Кроме того, по вечерам она меня заставляла ополаскиваться до пояса, прежде чем я войду в комнату. И заявила мне, что вообще перейдет спать в другую комнату, потому что я очень храплю. Это задело меня еще больше, и я зло спросил:
— А может, это храпел кто-то другой?
Она вскочила и бросилась ко мне как кошка:
— Не смей меня обижать!.. Будь спокоен, другой не храпит!..
— Наверное, поет во сне?
— По крайней мере, он чистоплотен.
— Извини.
— Незачем извиняться, лучше бы сходил к зубному врачу!
— Об этом я как-то не подумал…
— Жаль! — Она хлопнула дверью и молнией пронеслась через двор.
С этого дня мы стали спать в разных комнатах, а точнее — я в кухне, она в комнате, поскольку там было просторней и чище. Так продолжалось до моего ареста.
Помню, она очень встревожилась, когда меня арестовали. Произошло это утром, еще не было семи. Я собирался на работу, и тут появились милиционеры. Их было двое — вежливые такие ребята из нашего города. Я их хорошо знал. Один был мой ровесник, я его, как говорится, учил уму-разуму. Другой был безусым юнцом. Смущенные, они не знали, как мне сказать, что у них на руках ордер на мой арест. Я им помог, предложив меня обыскать. И они сделали все, что полагается в таких случаях. Справедливости ради надо сказать, что Виолета до глубины души была оскорблена этим внезапным вторжением милиции в нашу жизнь. Ей как-то вдруг стало обидно, ведь они узнали, что мы с ней спим врозь. И то ли поэтому, то ли из сострадания ко мне она начала плакать и защищать меня, говоря, что я невиновен.
Да что там! Может, я в самом деле был груб, но я всегда приносил домой зарплату, вворачивал, когда требовалось, пробки, вызывал водопроводчика, вытаскивал из подвала уголь для кухни, спорил с соседями из-за света, который часто впустую горел на лестнице, ходил за продуктами в бакалейную лавку… Виолета встревожилась. Она искренне и горько плакала, а я был этим очень тронут. Я и теперь считал, что Виолета была искренней, иначе она не стала бы приносить мне радость, отдавая частицу своей души и красивое тело…
В тюрьму я пошел убежденный, что оставил дома тоскующее по мне сердце. И мысль об этом поддерживала меня, пока рассматривалось мое дело, тем более что я получал от нее какое-то время и письма. Затем меня осудили на десять лет, и постепенно все стало порастать травой забвенья… И вот однажды я узнал от своего адвоката, что Виолета решила развестись со мной «в связи с целесообразностью». Это был принудительный развод с добровольным согласием. Такой бессмыслицы я еще никогда не слышал, однако понял, что нужно покориться, хотя бы для того, чтобы не бросать вызов судьбе. И чтобы не навредить Виолете, потому что она все еще была пионервожатой. Я дал согласие на развод, освободил ее от себя. И мне самому стало легче.
Годы стерли обиду. Время подшутило и надо мной, заставив меня признаться в том, что я враг народа. Однако оно посмеялось и над теми, кто меня обвинял. Мы, так сказать, оказались стоящими друг против друга, опустошенные и обманутые. Я, понятно, был несчастнее, потому что понапрасну истратил свои молодые годы, которые могли оказаться полезными и мне, и людям.
А мои судьи были лжецами и обманщиками. Не знаю, испытывали ли они сейчас неловкость от своего положения, но мне всегда становилось стыдно, когда я их встречал. Что же касается Виолеты, то она не посмела меня разыскивать после 1956 года, когда я раньше срока вышел из заключения реабилитированным. Она уехала в этот город, в котором мы сейчас оказались оба, закончила курсы библиотекарей и, как я слышал, участвовала в самодеятельном драмкружке.
Как-то раз мы случайно встретились с ней, и я спросил, не сохранила ли она мой старый костюм и штормовку, в которых я ездил на экскурсии.
— Конечно, Марин! — ответила она мне. И пригласила домой, чтобы угостить чаем с вареньем. От чая я отказался, потому что мне было стыдно разговаривать с нею. Взял только штормовку и ушел. Не спросил даже, как она живет и что думает делать, потому что узнал, что она сблизилась с одним закупщиком, который регулярно посещал репетиции самодеятельного хора. О чем мне с нею говорить? Волосы мои поседели, я постарел и стал похож на старого шимпанзе. Отправился я своей дорогой без сожаления и зажил с одной вдовушкой в соседнем городе, которая пустила меня к себе на квартиру, чтобы откормить и обстирать. В соседнем городе, названия которого я сейчас вспоминать не стану, провел я полгода, потом бывал и в других городах, но все не мог найти подходящей работы. И каждый раз возвращался я к вдове, пока в конце концов не стало мне стыдно самого себя. Тогда я и приехал сюда в надежде, что найду здесь место. Сунулся сразу на автобазу и не просчитался. Одного только я не брал в расчет: что Виолета меня найдет и, возможно, решит перевоспитать. Бедная Виолета!..
И вот теперь я, бывший ее супруг, несчастный человек, которого она бросила десять лет назад, должен был сидеть в комнате ведомственной гостиницы и писать на нее характеристику: что я о ней знаю, что думаю. А написать я мог что угодно. Интересно, рассердилась бы Виолета, если бы я назвал ее представительницей мелкой буржуазии? Заплакала бы, если бы я хватил кулаком по аккордеону, с которым она ходит каждую субботу на репетиции самодеятельного хора при читальне, где она выступает и как библиотекарь, и как чтец-декламатор? «Но зачем все это? — спрашивал я себя. — Кому и какая от этого польза? Разве не одна жизнь у человека? Для чего мы родились? Чтобы жить в одиночестве и мстить друг другу?» Я не мог примириться с такой животной философией, потому и принялся писать кривыми, вымученными буквами на белых, в клетку, листах:
«Виолета Вакафчиева была энергичной и культурной женщиной. Все задачи, возложенные на нее партией или молодежной организацией, выполняла с готовностью. Она была лишена мещанских предрассудков и боролась за все новое. Некоторые ее обвиняли в гнилом либерализме и бытовом разложении, но они были не правы. Эта женщина была чистой и доброй… Рекомендую назначить ее…»
Исписал три больших листа и поставил точку. Встал, осмотрелся и вздохнул, будто освобождался от старого груза. Это был мой долг перед ней. В конце концов, она заслужила доброе слово. Зачем нам быть врагами? Зачем проходить мимо и жить в одиночестве? Так живут кроты под землей. Так жили монахи и отшельники. Но их теперь нет… Я сложил листы, засунул в конверт и отослал по почте Гергане. В другом конверте я отправил ей бумагу, в которой разъяснял некоторые подробности своей биографии. Я был спокоен, как всякий добродетельный человек. Пошел в одну закусочную, чтобы найти своих коллег, но те перешли в другую закусочную, рядом с вокзалом. И я отправился туда, чтобы напиться.
В закусочной было шумно и сильно накурено. Посетители обсуждали сегодняшний матч. Я был настроен против «Раковского», однако в спор вмешиваться не стал, а пошел прямо к стойке, где краснощекий лысый мужчина с черными усиками обслуживал многочисленную клиентуру. Заказал себе рюмку мастики. Это питье сразу бьет мне в голову и не позволяет много рассуждать и колебаться. Я любил ее пить не разбавляя, не так, как делали мои коллеги. Они добавляли в рюмку несколько капель воды, чтобы она побелела, а потом шутили, что пьют кобылье молоко.
Выпил я одну рюмку стоя и принялся за вторую. Вокруг меня толклись железнодорожники, прокопченные дымом и сажей. Они пришли прямо со станции. «Все мы пассажиры, — подумал я, — и судьба у нас общая». Постепенно я смешался с группой железнодорожников, и это подействовало на меня успокаивающе. Когда я взял уже третью рюмку, то вдруг услышал, как один железнодорожник раскричался на краснощекого, что тот разбавил его вино водой. Краснощекий начал оправдываться, а железнодорожники стали смеяться и подшучивать над ним.
Краснощекий обиделся. Попросил их очистить заведение, но они не подчинились, потому что, как выразился один из них, когда краснощекий пригрозил его избить, они были «в большом количестве».
Я уже выпил две рюмки мастики и готов был выпить третью, поэтому тоже задал ему какой-то каверзный вопрос.
Заведующий посмотрел на меня обиженно:
— А ты кто такой?
— Гражданин, — ответил я.
— Какой гражданин?
— Республики.
— Ничтожество ты! — ответил краснощекий.
Это меня очень задело. Я потянулся, чтобы схватить его за ворот, но воротника у него не оказалось. Из-за внезапно наступившей в июне жары он был в футболке. Я схватил его за голую шею. А железнодорожники хихикали и советовали давить осторожнее, чтобы не удушить его совсем. Я им ответил, что он не заслуживает другой смерти, и не отпускал его.
— Ах, так ты удушить меня хочешь? — кричал краснощекий и отпихивал меня.
Я не удержался на ногах и упал на руки железнодорожников.
— Он меня задушить хотел! — продолжал краснощекий.
— Да! — признался я. — Хотел!
Железнодорожники смеялись и ждали, что я снова потянусь к этой отвратительной мягкой шее, которая стала красной, как свиной окорок. Кожа у краснощекого, облагороженная годами сидения в закусочной, была очень нежной, потной и скользкой. Мне стало противно, и я сказал ему:
— Мерзавец, зачем народ обманываешь?
— Кто ты такой?
— Нет, сначала скажи ты: кто ты такой?
— А это ты сейчас узнаешь… Товарищ милиционер!
Он пищал, как дудка, — я его действительно чуть не удушил.
— Товарищ милиционер, арестуйте этого хулигана! Он покушался на мою жизнь.
— На чью жизнь? — уточнил милиционер.
— На мою. Милиционер не поверил.
Я обратил внимание на то, что в руке милиционера была рюмка с вином.
— А твое вино тоже разбавлено? — спросил я его.
— Да как будто нет, — ответил он и отпил глоток.
— Ну да, конечно, для народной милиции вино всегда неразбавленное!
Милиционер нахмурился:
— Что ты хочешь этим сказать?
Железнодорожники умолкли.
— Разве меня так трудно понять?
— А вот я не понял. Выражайся яснее.
— Пусть тебе красномордый объяснит.
Железнодорожники сохраняли молчание. Я презрительно посмотрел на них.
— Бабы! — бросил я им. — Пейте свою мастику! Ну чего вы на меня уставились?
Один из них поднял фонарь, чтобы осветить меня, хотя в закусочной и без того было светло. Я повернулся и пошел к выходу, а краснощекий начал орать мне вслед, чтобы я заплатил за мастику.
— Да, ты прав, — сказал я и вернулся к стойке. — В этом ты прав, но разбавлять вино водой не смеешь!.. Дай мне еще одну мастику.
— Не могу.
— Как это не можешь? А план?.. Товарищ милиционер!
Я обернулся, но милиционер уже исчез. Не было и железнодорожников, они показали мне спину, потому что я действительно был пьян. Мне стало тоскливо — все от меня бегут. Я почувствовал себя одиноким, каким и был до сих пор, и мне захотелось плакать от обиды, кричать, ругаться, скандалить. Пусть появится милиция! Но только какая от этого польза? Вышел я из закусочной и отправился куда глаза глядят. Шел и злился на себя за то, что не мог даже вызвать милицию. Мне хотелось с кем-нибудь поругаться. Но на улице было тихо. Где же люди? Не было еще девяти часов, а все уже разошлись спать. Бездонная провинциальная скука…
Я пересек площадь, встал на возвышающееся над проезжей частью улицы место для милиционера-регулировщика и начал регулировать воображаемое движение машин. Вскоре мне это надоело, и я продолжил свой путь. Сначала в голове моей шумело, меня сильно пошатывало. Но потом свежий воздух взбодрил меня. От Марицы потянуло сыростью, и я направился к берегу реки.
Мною овладело опасное искушение поплавать. Был июнь. Ночь стояла теплая. Я перешел через мост, спустился к ракитам на другом берегу. Таким решительным я никогда не был. В эту июньскую ночь мне показалось, что я необыкновенно сообразителен и наблюдателен. От моего взгляда не ускользало ничего. Листья деревьев в темноте казались сделанными из стали. Я миновал акациевую рощицу и подошел к воде. Передо мной текла река — широкая, полноводная. Временами слышался плеск, будто кто-то купался, но в воде не было людей. На противоположной стороне реки чернели корпуса завода. Градирни были похожи на горшки, а трубы торчали подобно орудиям. Мерцало множество огней. Высоко в небо поднимались красные клубы серного дыма. Со стороны завода доносился непрерывный шум, как будто гудела подземная железная дорога. Я стоял и смотрел, словно в оцепенении, и не мог сделать ни шага. Ботинки мои утопали в холодном песке. Река продолжала бежать, волны плескались о берег, завод шумел, огни подмигивали мне, будто хотели со мной заговорить.
По небу неслись рваные облака. Порой между ними появлялась луна, но в свете заводских огней она бледнела и становилась почти не видна. Я пытался угадать, где кислородный, суперфосфатный, серный, механический цеха, автобаза. Вся эта громадина напоминала мне старинную крепость. В этой крепости служил и я, солдат с грузовиком. Подумав об этом, я вспомнил, что был такой поэт, Никола Вапцаров[3]. Я попробовал прочитать его стихотворение, в котором говорится о заводе будущего, но не мог вспомнить ни слова. Если бы рядом со мной была Виолета!..
По обоим берегам реки темнели старые вербы, опустившие ветви до самой воды. Сразу за вербами начинался заводской двор. Он тянулся до холма, у подножия которого тонуло в тени деревьев кладбище. Рядом с ним проходила железнодорожная линия. Грустное это было место. Хорошо, что завод работал и ночью, времени для грусти и печали не оставалось.
Мне понравилось место, которое я нашел, и уходить не хотелось. Я решил, что купаться не стоит — вода холодная. Лучше смотреть на реку издали. Она дышит и блестит серебром в лунном свете. А может быть, это свет от завода?..
Я поймал себя на мысли, что не заметил, когда сел. На душе стало легко. Хмель постепенно выветрился из головы. Зрение стало уже не таким острым, как несколько минут назад. И природа меня больше не привлекала. Вглядываясь в себя пристальнее, я понимал, что был сильно пьян. Хорошо, что не залез в воду. На следующий день нашли бы мой труп и все бы гадали о причинах моего самоубийства. Вот так и рождаются всякие недоразумения.
Темнота вокруг стала гуще. Теперь я почти ничего не видел. Зато услышал, как позади меня в ветвях акации подал голос соловей. К нему присоединился еще один. Они как будто пели только для меня. Их пение навевало грусть, настраивало на меланхолический лад. Снова и снова перебирал я в памяти прожитую жизнь. Понимал, что до сих пор шел неверным путем… Так и сидел я в песке на берегу Марицы, жалкий, как обгоревшее дерево.
Сколько я просидел так, не знаю. А только было уже довольно поздно, когда я собрался уходить. Ноги мои вязли в песке, и я шел с трудом. Добравшись до края акациевой рощицы, в которой пели соловьи, я оглянулся. Река уже не была видна. Только слышался шум завода, находившегося за рекой, на другом берегу.
Наконец я выбрался на главную дорогу, которая проходила через акациевую рощу. Опустился на деревянную скамейку, с сожалением отметив про себя, что протрезвел окончательно. Мне опять стало не по себе. Тоска сдавила сердце… И тут я услышал, что за моей спиной кто-то разговаривает. Обернувшись, увидел неподалеку от себя влюбленную парочку. Они обнимались и, думая, что поблизости никого нет, разговаривали достаточно громко.
— Мне все равно, что скажут… — Это произнес мужчина.
— Ну а мне не все равно, — ответила женщина.
— Почему?
Она промолчала, и я пожалел об этом, потому что мне было интересно услышать ее ответ.
— Ну говори же! — сказал он, и я мысленно вместе с ним повторил эту настоятельную просьбу. Мы с ним были одинаково любопытны. Но она все еще молчала, и это действовало нам на нервы. Он прижал ее к себе и стал что-то шептать ей. Я прислушался внимательнее, укрывшись за стволом старой акации, которая раскинула свои ветви над моей скамейкой. Влюбленные были по другую сторону от акации, возле дороги, ведущей к реке.
— Ты сегодня какая-то особенная, — повторил он, и я сразу же узнал его голос. Это был молодой Масларский, мой сосед по комнате.
Меня вдруг стала бить дрожь. «Вот так ситуация!» — подумал я и еще больше затаился за деревом, чтобы они меня не увидели. Я невольно мог поставить их в неловкое положение, а приятного в этом было мало и для меня, и для них.
— Самое главное — чувства, — заговорила она, — чувства, а не обещания.
— Да, разумеется, — согласился он, — я тоже так думаю.
— Большие чувства!.. — настаивала она. — Это важнее…
Она не закончила фразу, а я уже оцепенел. Это была Виолета, моя бывшая жена. Кровь застучала у меня в висках. Разумеется, я не имел права ревновать, однако… Разве такое возможно? Она ведь старше его! Мне захотелось встать, подойти к ней и ударить ее. Но кто я ей? Она мне давно не жена. И я ей не муж. Уж если и нужно кого бить, так это парня…
— Самое главное чувства, — продолжала она. — Все остальное получается само собой… Разве ты не согласен со мной?
Они остановились у дерева, в двух шагах от меня, и я снова услышал ее голос. Она сказала ему, что он слишком нетерпелив. А он молчал. Молчал и хотел ее поцеловать, но Виолета продолжала твердить, что не это главное, и я отлично понимал ее намерение поиграть с ним еще немного. Так она когда-то играла и со мной…
Масларский наклонился и поцеловал ее. Она ему позволила это. Я видел, как она прислонилась к дереву, держа руки у него на плечах, будто боялась упасть. Он был выше ее, и его профиль четко вырисовывался над ее маленьким лицом. Ее я почти не видел, но ясно слышал такой знакомый мне голос.
— Почему ты торопишься? — спросил он, прижимая ее к себе.
— Такая уж у меня судьба.
— Тебя ведь никто не ждет.
— Да, никто меня не ждет, — вздохнула она, — даже ты не ждешь.
— Клянусь тебе!..
Они пошли через рощу, а я слушал их шаги, смотрел им вслед и не мог прийти в себя.
Я был трезв. Клянусь вам, был трезв. Он держал ее за талию, а она продолжала говорить о том, что самое главное — это чувства, которые интересовали ее прежде всего.
Быстро вскочив со скамейки, я пошел следом за ними. Мне хотелось догнать их и сказать им только два слова — не из ревности, не из зависти, а во имя справедливости. Ведь очень нужно, чтобы на этом свете была хоть какая-нибудь правда во имя гармонии.
Я уничтожу ее, эту фурию, а его брошу в речку, чтобы поостыла его дикая страсть… Правы ли они? И у комара есть страсть, и у жабы, которая квакает ночами в болоте… И верба трещит, сгибаемая ветром, и собака лает, засмотревшись на месяц… Все ли имеют право на любовь?
Что-то крича, бежал я через акациевую рощу, но эхо моего голоса терялось в темноте, словно вокруг меня расстилалась пустыня…
Сколько я бежал, не помню, но, когда вернулся в гостиницу, было уже за полночь…
Я вошел в комнату и включил свет. Все спали. Спал и мой однофамилец. Он отвернулся к стенке, и я не мог видеть его лица. А может быть, он притворился, что спит? Я посмотрел на его одежду, небрежно брошенную на стул. Заглянул под кровать и увидел его ботинки — на них были песок и грязь. Тотчас же погасил лампу, чтобы не разбудить его.
Нет, пьян я не был. И то, что я увидел, не было ни сном, ни галлюцинацией.
На следующий день я решил пойти на завод и забрать написанную мной рекомендацию. Моя подпись не должна стоять под ней.
Завернувшись в одеяло, я долго лежал без сна. А на улице в ветвях деревьев возле гостиницы заливались соловьи.
Ночь медленно катилась к утру. Меня пугали мои руки, холодные и безжалостные, как свинец. Я знал, что они могут снова привести меня в тюрьму, если я не поспешу уйти из комнаты до того, как встанут другие. Кроме всего прочего, я был голоден как зверь. Вчера вечером, пытаясь доказать в споре, что вино не положено разбавлять водой, я забыл съесть хотя бы один кебаб. Все ограничилось тремя порциями мастики…
Наскоро натянув брюки, я поплескал в лицо холодной водой и спустился вниз, чтобы поесть говяжьей чорбы. На мое счастье, только что привезли два больших бидона, от которых поднимался густой пар. Я сел в углу у окошка и с мрачным видом заказал двойную порцию, попросив положить побольше жира и жгучего перца. Вид алюминиевого солдатского котелка, в котором мне поднесли чорбу, радовал глаз. Я схватил ложку и жадно принялся за еду.
На улице позвякивали бидоны, гудел мотор грузовичка, развозящего пищу, из репродукторов уже разносилась над пробуждающимся городом песня «Говорила мама Димитру». Я быстро глотал горячий суп и чувствовал, как возвращается хорошее настроение. Не успел я взять вторую порцию, как возле меня неожиданно появился Гном. Весь его вид излучал радость. Команда «Раковский» вчера победила. В этом-то и крылась причина его счастья. Он хорохорился как петух. Я простил ему все его глупости. Потратил несколько минут на пустую болтовню. Только в конце разговора он меня заинтересовал, спросив:
— Ты знаешь, что твоего тезку назначили?
Я не сразу понял, о ком идет речь, и тогда он напомнил мне о молодом Масларском.
— Ах да! — нахмурился я и, махнув рукой, дал ему понять, чтобы он оставил меня в покое.
Однако он уселся возле меня и тоже заказал говяжью чорбу со жгучим перцем, и тоже двойную порцию, хотя был раза в два меньше меня.
— Неплохой парень, — продолжал он, раздавливая ложкой стручок перца в солдатском котелке, — с задачей справится…
— А кто сказал, что он плохой?
— Да вы же с ним сцепились из-за портмоне. Из кислородного его выгнали, потому что на танцах он вел себя не так, как надо. Сейчас он подал заявление о переходе на автобазу, в ремонтное отделение. Говорит, хочет переквалифицироваться.
— А ты что, посредником у него, что ли?
— В известном смысле — да.
— А кто тебе поручал ходатайствовать за него?
— Никто. Просто по-человечески.
— Что значит — по-человечески?
— Надо дать возможность человеку зарабатывать на хлеб.
— Человеку?
Гном глупо посмотрел на меня — мой намек не доходил до него. Он облизал ложку и сказал, что жить надо каждому.
— Надо заботиться о молодежи. Правильно?
— Правильно, — согласился я.
Он выловил из котелка последние кусочки мяса, съел их с аппетитом, а потом допил через край оставшийся на дне бульон, потому что никак не мог вычерпать его ложкой. Лишенный других радостей, Гном продолжал похваляться своей благотворительностью.
— Целый месяц без работы сидит. Стал по женщинам ходить.
— Ну и что из этого? Он молодой.
— Да, но нельзя терять чувство меры…
— А что он сделал?
— Позавчера попытался провести в гостиницу одну, извиняюсь, разведенную.
— Почему «извиняюсь»?
— Так, к слову… Увидел я, что вертятся они около гостиницы, в парке, на скамейке… Будто бы случайно встретились. А она маленькая такая, хитруша, удочку забрасывает. «Прочитали ли вы книгу?» — спрашивает. А он ей: «Да, прочел». — Могу ли я ее получить?» — «Да, можете, только нужно немножко подождать, сейчас я поднимусь наверх, в гостиницу». В два прыжка взбежал по лестнице, начал копаться в комнате, искать что-то, потом смотрю — высунулся в окно, свистит ей. Я сразу смекнул, в чем тут дело. Спрятался за бетонной колонной у входа и жду. А он знай себе свистит. Она поколебалась немного, потом ответила: «Не могу». А он: «Ты мне должна показать какую». А она: «В синей обложке». — «Тут две синих». — «Тогда неси две». — «Не могу. Поднимись на минутку». Она все никак не могла решиться, а он настаивал. Потом вдруг: «тук-тук-тук» — идет… Притаился я за колонной. И выхожу: «Извините!» Она сразу отпрянула. «Куда идете?» — «В гостиницу». — «К кому?» — «К товарищу Масларскому». — «К какому Масларскому?» Она на меня смотрит удивленно. Отступает еще на один шаг. Понимает, что я ей ловушку подстроил. «У вас здесь только один Масларский», — говорит она. «Нет, — отвечаю я. — Здесь два Масларских. Один — Евгений, Генчо его еще называют. А другой — Марин Масларский, в нашей гостинице товарищ новый». Как она твое имя услышала, сразу развернулась, будто ее, извиняюсь, ударили… А этот, молодой, все из окна продолжает высвистывать. Я едва сдержался, чтобы не прыснуть со смеху… Очень уж смешно, что у вас одинаковые фамилии… Может получиться какая-нибудь ошибка.
— Например?
— Например, она может вас перепутать… И он Масларский, и ты Масларский.
— Ну хватит! — резко сказал я и положил ему руку на спину. — Иди-ка занимайся лучше своей гостиницей!
Он от удивления рот открыл. Вид у меня, наверное, был крайне свирепый. Когда я выходил из столовой, стекла в окнах слегка позванивали.
Солнце уже взошло. От берез по траве потянулись ажурные тени. По улицам, обгоняя друг друга, ехали к заводу люди на велосипедах. Утренняя смена шла на работу. Из чердаков вылетали стаи голубей.
Я, ободренный говяжьей чорбой, освободился от яда ревности, излив все свое недовольство на несчастного директора, который, наверное, так и остался стоять с открытым ртом, глядя на улицу.
Вскочив в машину, я быстро понесся к заводу. На автобазу прибыл рано. Коллеги мои без дела слонялись по двору. Среди них был и бай Драго, муж уборщицы. Вместе со своей женой Златой и дочерью Виолетой (портрет которой, как вы помните, лежал в портмоне молодого Масларского) он жил в чердачном помещении общежития. Мне было не до встречи с бай Драго, потому что он, как и Гном, действовал мне на нервы. Бай Драго сразу же стал упрекать меня, что я не зашел к нему в гости. Пока продолжался наш разговор, подошел бригадир Иванчев и подал график дневных маршрутов. Он напомнил мне, что в обед я должен вернуться к суперфосфатному цеху, там состоится производственное собрание по кадровым вопросам. Бай Драго тут же вмешался и сообщил мне, что мы, наверное, будем создавать бригаду коммунистического труда, которая фактически уже существует, но еще не оформлена юридически. Иванчев попросил его не говорить о вещах, в которых бай Драго ничего не смыслит, а тот осадил его, сказав, что он хоть и не начальник, но право голоса тоже имеет. Я уже хотел вмешаться в их спор, но потом подумал, что не стоит наживать себе еще врагов, потому что и без того нынешним утром я, как сказал бай Драго, в бутылку полез. Не знаю точно, что подразумевал под этим бай Драго, но он, по всей видимости, имел основание так говорить, потому что бумаги мои действительно были не в порядке и левая передняя шина «зила» спустила. Иванчев приказал мне ее подкачать. Я тут же сделал это и дал задний ход, чтобы выбраться со двора автобазы и поехать к суперфосфатному, где меня ждали мешки с удобрением.
Когда я поехал, бай Драго вскочил ко мне в кабину грузовика. Так я снова попал к нему в лапы. Он начал говорить мне о том, что нам надо бережнее обращаться с человеческим материалом, всегда держать руку на пульсе молодежи и никогда не позволять молодым попадать в сети чуждых нам элементов, которые только того и ждут. Я слушал его, но ничего не понимал. Заканчивая свою запутанную речь, он ухмыльнулся и доверительно сказал мне:
— Увивается один возле моей Виолетки. Надо посмотреть, что из этого выйдет. Может, и зятем мне станет…
Я понял, что речь идет о молодом Масларском, и спросил:
— Почему бы и нет?
— Злата его одобряет. Пора уже Виолетке!
— И я так думаю.
— И Злата так думает.
Мы проехали через главные ворота завода. Вахтерша широко распахнула огромные створки и по-военному отдала мне честь. С некоторого времени мы с ней сердечно здоровались. Она мне отдавала честь, а я ей так же отвечал. Бай Драго сказал мне, что она одинока, из родных у нее давно никого не осталось… Я поблагодарил бай Драго за сведения и нажал на клаксон, чтобы заглушить его болтовню, потому что другой возможности остановить этот поток слов у меня не было. Слова так и сыпались одно за другим у него с языка и утомляли меня безмерно.
Доехали мы до суперфосфатного, и рабочие сразу же стали грузить в машину бумажные мешки. Я стал им помогать, чтобы хоть как-то оторваться от бай Драго, но он оттащил меня в сторону и официальным тоном произнес, что приглашает меня завтра вечером на карпа и утку. Я его спросил, по какому такому случаю, а он многозначительно поднял палец:
— По особому!
После этого он наконец оставил меня и исчез среди корпусов завода.
У нас на автобазе от него все бегали, боясь его красноречия. Говорили даже, что, когда две бригады соревнуются, одна пытается спихнуть его другой. И успех той бригаде, которая сумеет от него избавиться, всегда обеспечен. Я его пока еще плохо знал и потому всегда внимательно слушал. Все выражали мне по этому поводу соболезнования. До каких пор мне будут соболезновать — неизвестно, но, по всей вероятности, достаточно долго. Пока что бай Драго каждое утро встречал меня на территории автобазы и регулярно информировал о том, какие события произошли в течение дня, пока я разъезжал в машине за городом.
Благодаря его словоохотливости у бай Драго очень большие связи. Например, с директором завода. Оба они были завзятыми рыболовами и ловили карпов в рыбопитомнике городского кооператива. В этот рыбопитомник мальков рыбы запустили несколько лет назад… Вместе с одним заместителем министра бай Драго ходил также охотиться на кабанов в государственный заповедник. Бай Драго учил его, как стрелять кабанов. По словам бай Драго, заместитель министра был способным учеником.
Бай Драго и его жена Злата сами родом из села, и городская жизнь им была не по душе. Директор завода, тоже из сельской местности, разрешил им разводить всякую домашнюю живность во дворе общежития. Там они и соорудили из кирпича летнюю печь, в которой Злата иногда зажаривала барашка и пекла домашний хлеб. Незаметно для себя я стал другом их семьи, потому что грузовик — удобное средство для завязывания дружбы. Я был желанным гостем в их чердачных апартаментах, и в любой момент бай Драго мог пригласить меня поохотиться на кабана.
Я сидел за рулем, полный дурных предчувствий. Не верилось, что моя встреча с бай Драго может принести мне несчастье, все-таки он просто добродушный болтун.
«Зил» быстро несся по главной заводской аллее, мимо цехов. Пульты, диаграммы, маленькие, как светлячки, огоньки… Моя вахтерша, как всегда, вытянулась у ворот и отдала мне честь. Это полненькая, смуглая, постаревшая, но еще бодрая женщина. Я ответил ей и улыбнулся, понимая, что нужно поддерживать в людях надежду. Это гуманно. Нельзя, чтобы человек жил на этой земле без надежды. Все, что я пережил сегодня ночью и утром, глупости. Они должны уйти из моего сердца. Хорошо стрелой лететь по шоссе, забыв о своих страданиях. Хорошо ловить добрые взгляды, которыми тебя провожают. Ты путешественник. Может быть, людям хочется отправиться вместе с тобой? Почему же ты проезжаешь мимо них?
Какие только мысли не волновали меня! Впереди меня ждал вечер с карпом и уткой. Может быть, я испытал еще не все радости?..
Машина неслась со скоростью около восьмидесяти километров. Для старенького «зила» это было неплохо. Мостовая дрожала под его огромными шинами. Ветер свистел вокруг кабины… Я провел плохую ночь, и надо было забыть ее. Запеть, закричать… И я затянул какой-то марш.
Вдалеке виднелись стены завода «Вулкан», седые, покрытые слоем цемента. За ними градирни, огороды, железнодорожная линия, Фракийская равнина, Марица.
«Людям надо стать добрее», — любил повторять бай Драго. Он считал, что добрый тот, кто разрешает отстреливать кабанов в государственном заповеднике. Добрый председатель городского кооператива, который позволяет ему ловить рыбу в рыбопитомнике. Добрый я, потому что вожу его к шурину поиграть в карты. Добрый молодой Масларский, потому что есть надежда, что он женится на его дочери. Добрый директор завода, потому что разрешает ему разводить гусей и поросят во дворе общежития. Добрые люди! Я ехал мимо них и просто таял от их солнечных улыбок.
На профсоюзное собрание отправился скрепя сердце, зная, что там будет доклад, а после долгие дебаты. Оно должно было состояться в административном корпусе завода, там, где работает Гергана. Я шел по коридору, и сердце мое взволнованно билось. Что я ей скажу, если встречу? Я решил, что не стану забирать рекомендацию, которую отдал Гергане. Нечестно говорить один раз «да», другой — «нет». Дело сделано. В конце концов, и моей бывшей жене нужно жить. Не сидеть же ей всю жизнь библиотекаршей в читальне! Может быть, у нас, на комбинате, она найдет свое счастье?..
Опять я столкнулся с вопросом о доброте людской. В известном смысле я покривил душой, чтобы сделать добро одной горемыке. С моей помощью осуществится ее мечта, согреется сердце. Голодный получит хлеб, найдет дорогу потерявший ее. Она скажет мне сквозь зубы: «Спасибо». А у меня поднимется настроение. Так, творя добро, мы сможем спокойно идти по лесенке, которая ведет к счастью.
С этими мыслями я и вошел в комнату завкома. В первом ряду уже сидели бай Драго и Злата, трое коллег из автобазы, двое механиков и один слесарь. Тут же находились еще несколько человек, которых я не знал. Собрание открыл бригадир Иванчев.
Я пристроился позади всех, в самом конце помещения, хотя меня несколько раз приглашали пересесть в первый ряд. Бай Драго махнул мне рукой, но я отказался. Таким людям, как я, всегда тесно в любых залах заседаний. Мне все казалось, что сейчас задену окно и стекло разлетится вдребезги. Стул, на котором я сидел, почему-то беспрерывно скрипел. Я пересел на скамейку у стены и этим еще больше отдалился от массы. Это не понравилось многим. Иванчев сразу обратил на меня внимание и предупредил, чтобы я не отрывался от коллектива. Он пригласил меня сесть впереди, и мне пришлось подчиниться. Довольно потирая руки, бай Драго похлопал меня по спине и прошептал на ухо, что карп уже готов, а к нему и бутылочка белого домашнего вина. Меня так и подмывало его оттолкнуть, потому что он дышал на меня перегаром мастики, но он еще упорнее тыкался мне в ухо, как бабочка, которая приняла мое ухо за дырку, куда ей непременно нужно влезть.
— Злата уточку зарезала. Пеняй, брат, на себя, если не придешь…
Глядя в открытое окно и слыша, как по-деловому гудит заводской двор, я постепенно успокоился. Конечно, не все еще потеряно, раз есть на свете люди, занимающиеся полезным делом. И может, во имя того, что делается за стенами этого здания, мы должны быть терпеливыми. И карпов будем есть, и уток резать, и белое вино будет литься… Ну и что из того?
— Товарищи! — донесся до моего сознания голос Иванчева. — Мы отстаем! До сих пор еще не сформировали бригаду коммунистического труда…
Сначала я слушал не слишком внимательно, время от времени вздрагивая от хлопков в кислородном цехе, но постепенно Иванчев увлек меня своим выступлением. Это был грубоватый, ростом метра под два, человек, с длинными руками, крепкими челюстями, огромным, ладно сбитым телом. Он чем-то напоминал мне паровой молот в кузнице. Люди с уважением смотрели на него, завороженные его физической силой. Он немного стеснялся этого…
Слушая его, я, сам того не желая, начал с ним соглашаться, не сводя взгляда с листочка, который он теребил в руках. Казалось, еще минута — и он порвет его. Через какое-то время я заметил, что остальные, как и я, следят за его руками.
Иванчев закончил свое вступительное слово и произнес:
— Внимание! — И начал читать нам с листочка. Пунктов было много. Согласно им мы должны бесперебойно выполнять производственный план на сто один процент при хорошем качестве работы, снизить до минимума число капитальных ремонтов, экономить горючее, повышать свою квалификацию.
— Ясное дело, — бросил бай Драго, — от обещаний голова не болит.
Иванчев прервал чтение и строго посмотрел на него:
— Что ты хочешь сказать? Что мы обещаем не думая?
— Что ты, товарищ Иванчев, ничего подобного я и не думал говорить!
— «…Каждый член бригады, — продолжил чтение Иванчев, — должен заниматься в учебных звеньях, созданных партийной организацией. Ежедневно читать прессу, а важнейшие статьи обсуждать коллективно. Подписаться на «Работническо дело» и журнал «Техника». Активно участвовать в общественной жизни завода. Не допускать нездоровых проявлений и вне его…»
— Это важно! — снова подал голос с места бай Драго.
— «…Два раза в месяц, — продолжал Иванчев, — организовывать коллективные просмотры художественных фильмов с последующим обсуждением. Посетить в течение сезона два театральных спектакля и сделать три коллективных выезда на строительные и исторические объекты. Принимать активное участие в художественной самодеятельности завода, в физкультурных праздниках и мероприятиях по линии оборонного общества. Отдать по восемь часов добровольного труда на благоустройство и озеленение территории завода. Каждый член бригады обязан без отрыва от производства овладеть смежной профессией…»
— Вот это дело! — опять послышался голос бай Драго. — Это очень важно!
— Все важно, Драгомир!
— Ты прав! — согласился бай Драго.
— Читай, товарищ Иванчев! Не обращай на него внимания!
— Это все. Чтение закончено. Пока нам и этих пунктов хватит.
— А я-то думал, что там еще пункты есть, — с сожалением произнес бай Драго. — Почему пунктов больше нет?
— И этих не так уж мало.
— Верно! Главное — хорошо взяться за дело.
Иванчев сложил лист и спрятал его в левый карман рубашки. Из правого вынул блокнотик и химический карандаш. Потом сказал, что любой из нас может высказаться, и сел.
Меня охватило беспокойство. Бай Драго привстал со своего стула и проговорил, будто принося себя в жертву:
— Сейчас кому-то надо хоровод повести. Для начала я против почина не возражаю. Мы даже запоздали. Но лучше поздно, чем никогда, как говорит народная пословица.
Злата смотрела на него сонным взглядом, и глаза у нее закрывались сами собой.
Бай Драго продолжал:
— Повысить уровень производства и освоить еще по одной профессии — это самое важное дело, товарищ Иванчев!.. Но почему здесь ни слова не сказано о моральной поддержке отстающих? Предлагаю включить и такой пункт. Пунктов-то все-таки мало. Предлагаю также принять почетным членом бригады товарища Германа Степановича Титова и переписываться с ним, как это делает бригада из кислородного.
— Там люди интеллигентные, знают русский язык, — подала голос Злата.
— Извини, но что касается русского, то мы все его знаем… Да есть ли такой болгарин, который бы не знал русского языка? Наша бригада, — продолжал бай Драго, — должна выйти на передний край культуры, читать художественную литературу так, чтобы очередь в библиотеку выстраивалась.
— Можно подумать, что ты туда дорогу знаешь? — перебила его жена. — Молчал бы уж!
— Ходил туда и буду ходить, гражданка!.. — вдруг с раздражением бросил он. — Я не обязан давать вам отчет. Пусть вот товарищ Масларский скажет, какой роман я взял у него в последний раз? Ну?
Я с испугом и недоумением смотрел на него, не зная, что отвечать. А он продолжал:
— Мы не должны забывать и про молодежь. Куда она идет, наша молодежь? Я вас спрашиваю. Задавали ли вы себе этот вопрос? — Спросил и замолчал.
Злата толкнула его в бок:
— Ну говори же, хватит пустое-то молоть. Куда идет-то?
— Нет, этот вопрос не такой уж и простой, гражданка! Что мы делаем с комсомольцем Евгением Масларским?
— А он не комсомолец.
— Не имеет значения. Не комсомолец, так был им… А прежде всего должен быть человеком…
— Это уж от него самого зависит, — сказал я.
— И от вас тоже, товарищ Марин Масларский… И от меня, от тебя, от всех нас… Все мы за него в ответе.
— Это вопрос сознательности.
— Мы должны над Евгением Масларским взять шефство, чтобы спасти его.
— Ну, влипли! — всплеснула руками Злата.
— А почему бы и нет? — продолжал бай Драго. — Можем ли мы быть безразличными к будущему молодого человека?
Я с нетерпением ждал, когда он закончит говорить. Мне осточертели ораторы, которые постоянно обращаются к слушателям с вопросами. Я имел свое мнение и не нуждался в его вопросах, которыми он совершенно явно хотел на меня повлиять. Я не собирался поддаваться ему.
— Говорят, что он был исключен из комсомола. Но за что?
— За тунеядство… Люди работали, а он болтался без дела.
— Простите? — переспросил бай Драго. — Как вы сказали, за тунеядство?
— И за драку на танцах…
— Вот это уже вопрос! А товарищи по организации проверили факты, прежде чем голосовать? Не проверили. У меня сведения точные…
— И у нас есть сведения, — прервал его Иванчев, — но дело не в этом. Ему нужно протянуть руку. Хорошо, руку мы ему протянем. А он ее примет?
— То же самое и я хотел сказать, товарищ Иванчев! — заулыбался бай Драго. — Масларского нужно поддержать. Тут я его как-то встретил и поговорил с ним. Он раскаялся.
— Плакал, наверное! — бросил я.
— Нет, но очень критиковал себя. И я не побоюсь этого слова — честно критиковал!
— Очень хорошо, — похвалил Иванчев, — так и надо.
— Скажу больше, товарищ Иванчев, он обещал исправиться.
— Еще лучше!
— Вот и я говорю!
— Ну хорошо, включим его в пункт восьмой.
Все были согласны вписать его в восьмой пункт. Только я был против, но руку все же поднял. На это ничтожество мы потратили целый час! Бай Драго с чувством пожал мне руку и сказал, что я человек принципиальный.
Собрание кончилось. Я шел по улице один, злой и недовольный собой. Оказывается, все, что я делал до сих пор, было против моих убеждений. Даже бай Драго и тот оказался сильнее меня. Хорошо, включили Масларского в пункт восьмой. Пусть себе там красуется, может, и спасем его.
Мне некуда было идти. Коллеги мои ушли в закусочную. Меня приглашали, но я отказался. Не имею я права на веселье, потому что негодный я человек. У меня нет права даже напиться…
Сезон любви миновал, и я мог теперь быть спокоен. Шел к концу июнь. В июле молодые люди отправятся к морским пляжам, а мы, старики, будем гонять по дорогам ветер. Это хорошо, если есть здоровье.
Ночь стояла тихая, спокойная. В траве мелькали светлячки. По небу в сторону Фракии плыли облака. Может быть, и они спешили к морю? Летняя ночь настраивала меня на мечтательный лад. Сесть бы на какую-нибудь скамейку… Сейчас самое время для размышлений, особенно после бурного заседания. Постепенно я успокоился, решив, что не стоит из-за какого-то мальчишки тратить столько нервов.
Время от времени налетал легкий ветерок, березы начинали тихонько шуметь, словно хотели меня приласкать. Разомлев, я начал мечтать о женской ласке. Вспомнилась молодость, и мне стало грустно при мысли об улетевших годах. Кажется, что я и любви-то никогда не знал. Кто теперь будет обо мне заботиться?
Подходя к гостинице, я поймал себя на мысли о том, что мне не хочется идти в комнату, особенно если брынзу еще не убрали из подвала. Лучше прогулять всю ночь под звездами и облаками и поспать на деревянной скамейке в парке.
У входа было темно. Лампу, висящую у дверей, уже погасили. Директор, видно, ушел — в окнах его кабинета тоже темно. Молчит телефон, печати с чернильницей отдыхают после дневных трудов. Наверное, и горячую воду перекрыли, не говоря уже о душевой, которая работает лишь по субботам. Ну ладно, решил я, ополоснусь под холодным душем, как это делают молодые.
Я уже был возле входа, как вдруг меня кто-то окликнул. Обернувшись, я увидел сидящего на лавочке у входа в гостиницу Гнома. Он помахал мне ручкой, приглашая посидеть с ним. Я заколебался, но он настаивал:
— Присядь, присядь на минутку… Ты только посмотри, какая ночь!..
— Да, ночь хорошая. Звездная.
Он подвинулся, давая мне место, и спросил, где я был. Я ответил, что был на собрании, а он вдруг мне выпалил, что у него здесь, в гостинице, свое собрание было. Большие неприятности…
Я удивленно посмотрел на него.
— Свалилось, брат, на мою голову одно происшествие… Такая досада…
— Что же случилось?
— Арестовали Масларского, молодого…
— Что ты говоришь! — вскочил я со скамейки.
— Честное слово, застукали тут его с одной в комнате… Сейчас оба в милиции.
У меня в горле пересохло. Язык не поворачивался спросить, кто она.
Гном, словно прочитав мои мысли, сказал:
— Нет, не библиотекарша, какая-то другая. Кажется, в бухгалтерии работает.
— Молодая? Старая?
— Ха, было мне ее когда рассматривать!.. У меня в глазах потемнело. Теперь меня, может быть, уволят из-за него.
— А как это произошло?
— Я был на собрании, а он, мерзавец, воспользовался моим отсутствием.
— Уж не Виолета ли Драгова?
— Нет, с Виолетой он себе подобных вольностей не позволяет. Эта, похоже, старше его, но сохранилась неплохо. Говорят, разведенная. Ну теперь их поженят. Пусть отвечает, если нашкодил… Я его не жалею, только вот почему это случилось в моей гостинице?.. И ведь не в какой-нибудь гостинице, а в ведомственной. Тут останавливались и директора, и главные бухгалтеры, и даже писатели из Софии… Как я теперь буду оправдываться? Это же пятно. Ведь пятно же?
— Да, конечно.
— И представь себе, он признался. Как ни вертелся, но я его прижал. А он признался, что регулярно водил ее в гостиницу, когда я куда-нибудь отлучался по служебным делам… Ох и злой же я на таких! Пусть теперь поспит на голых досках в милиции, может, ума прибавится.
— А что он говорил?
— А ничего! Молчал… Чуб причесал…
— Да, дурак он. Ну а она?
— Кудахчет как курица. «Не имеете права меня задерживать! Я свободная гражданка! Этот человек мне нравится!» Ну и прочие дикости… Ну хорошо, он твоя симпатия, а что тебе надо в ведомственной гостинице? Идите в парк, разгуливайте себе по кустам на берегу Марицы… А в гостиницу-то зачем? Это же общежитие! Как же так? Что, я не прав? Я давно за ними следил!
— Что же теперь будет?
— Уволят меня… И Векилов только и ждал в отношении меня удобного случая. У тебя, часом, нет связей с милицией?
— Нет, я тут совсем недавно. Никого пока не знаю.
— Жалко. Я лично пойду к Векилову и объясню ему, что был на собрании. Правда?
— Конечно.
— Векилов понятливый… Как это ты его не знаешь? Он же каждое утро ест говяжью чорбу в нашей столовой. Да неужто ты его не видел? Характер, правда, у него особый, вспыльчивый… Нет, Векилов понятливый. Только вот характер…
— Женатый?
— А почему это тебя интересует?
— Да так просто.
— Думаешь, не простит? Нет, Векилов понятливый.
Мы помолчали, думая об этом Векилове. Я не знал его, но представлял себе: полненький, затянутый высоким жестким воротничком, черные усики, поредевшие волосы, красная шея. Не иначе, скоро пострадает от апоплексического удара. Немало людей прошло через его руки.
— Да, идите к Векилову. А я завтра выеду из гостиницы.
— Почему? — испуганно спросил он и остановился напротив меня.
— Не могу больше жить здесь, — отрезал я.
— Но я все продезинфицирую…
— Нет, приготовьте мне счет.
— Я прошу тебя, Масларский. Что же это получается? Выходит, это я, Гюзелев, выгнал клиента. Значит, я виноват.
— Нет, просто я не могу жить рядом с человеком, который позорит мое имя. Всему городу станет известно, что Масларского застали в гостинице с какой-то подозрительной женщиной. Что мне прикажешь делать?
— Нет ничего проще. Предоставь это мне. Все сделаю как полагается, все расставлю по местам.
— Спасибо, но я все равно не останусь. Приготовьте мне счет.
— Я тебя прошу, Масларский! Нет, я запрещаю!
Мы поднимались по лестнице, и я, пользуясь случаем, напомнил ему обо всех безобразиях, с которыми мне пришлось столкнуться. Не забыл сказать и о брынзе. Он мне пообещал, что завтра же выбросит бочки, а в туалете прикажет насыпать побольше хлорки. Душ всегда будет открыт. Теплая и холодная вода будет круглые сутки. Мне он скоро выделит отдельную комнату. Он даже показал ее мне. До сих пор там жил директор, командированный.
Я продолжал хмуриться, а Гном смотрел на меня умоляюще и снова начал ссылаться на Векилова, мол, он понятливый и, если я выеду, задумается над этим фактом… Он долго еще что-то мне говорил, но я отодвинул его в сторону и заторопился уйти к себе в комнату. Там было тихо. Все спали. Глядя на свою смятую, неубранную постель, я подумал: «Векилов понятливый… Векилов простит…» Не раздеваясь, бросился на постель и сразу же заснул.
Получилось так, как я и думал: по комбинату поползли слухи, что я водил в гостиницу женщин и развратничал с ними ночи напролет. Злые языки утверждали, что женщины были замужние, что я дарил им подарки, что среди моих любовниц была и одна девица, на которой я обещал жениться. После этого все, особенно женщины, стали смотреть на меня с любопытством. Все мои усилия объяснить, что речь идет о другом Масларском, не принесли результата.
Самым неприятным было то, что бай Драго отложил запланированную пирушку. Ни тебе карпа, ни утки, ни белого вина. В конце концов, решил я, можно и без утки прожить. Буду-ка я лучше выполнять свои нормы, может, кто-нибудь и скажет обо мне доброе слово; уйду в себя, стану гордым и неприступным.
Однажды мне передали, что меня вызывает начальник милиции Векилов. Вначале это ошарашило — слишком живы еще были в моем сознании воспоминания, но затем меня разобрало любопытство, и я пошел в милицию. Страха я не испытывал, потому что, как говорится, воробей я был стреляный. Чего мне было бояться? Я даже решил с ними поскандалить, если они начнут читать мораль. Слишком уж много мне давали до сих пор всяких советов. Хватит! Сыт по горло!
Вот с таким настроением я и перешагнул порог милицейского управления. Наконец-то я увижу Векилова! К моему удивлению, он оказался худым, болезненного вида человеком с бледно-желтой, сморщенной на лице кожей. Голова его высовывалась из широкого стоячего воротничка, как голова черепахи из панциря. Глаза у него были большие, навыкате. Я сразу предположил, что у него базедова болезнь. Позже, когда мы разговорились, я узнал, что его еще с тех пор, когда он сидел в тюрьме как политзаключенный во времена фашизма, мучает язва желудка. К тому же оказалось, что мы с ним земляки, из соседних сел, что и он пострадал в 1951 году, но сейчас снова работает на старом месте и чувствует себя отлично, несмотря на болезни.
— Почему я такой худой? — спросил он и ответил: — Сам себе удивляюсь. Ем я достаточно… Вон коллеги мои — люди полные, крепкие, здоровые. Их и уважают. А меня, простите, несерьезным считают… Да, молодой Масларский… А ты отдуваешься… Донжуана из тебя сделали… Интересно… А почему бы и нет? Хорошая слава… — Он похлопал меня по плечу и сел рядом в кресло.
Кабинет у него был просторный, все стены увешаны плакатами. Я понял, что имею дело с человеком добрым, который на своем месте долго не продержится.
— Ты мне все-таки правду скажи: прежде когда-нибудь такое свинство в гостинице бывало или нет?.. Только правду говори. Я не люблю, когда мне врут.
— Ну что вы, — возразил я. — Как можно?
— Ни разу? Интересно… И Гюзелев говорит, что женщины не ходили… Кстати, как он, этот Гюзелев? Гостиницей управляет?
— Порядочный человек.
— Совершенно?
— Головой ручаюсь.
— Я бы не советовал тебе торопиться с выводами. — Он встал и снова вернулся за свой стол.
Я смотрел на него с любопытством.
В кабинете было светло, в открытые окна ярко светило летнее солнце. Над столом висела увеличенная фотография — Ленин читает «Правду». На столе стоял портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского.
Во мне будто что-то перевернулось. Внезапно я почувствовал к Векилову симпатию.
— А что скажешь о своем однофамильце? — неожиданно спросил он.
— Тоже хороший человек… порядочный.
— Значит, все хорошие, все порядочные… А кто же тогда плохой? Милиция?
— Я этого не говорю.
— Ты не говоришь, но это само собой разумеется… Да, слишком ты доверчив, дорогой мой… «Недостаток, который вы скорее всего склонны извинить, — легковерие…» Чьи это слова?.. Нашего учителя Маркса…
Он, вытянув тонкую шею, повертел головой и поправил белый подворотничок кителя. Ему все казалось — что-то у него не в порядке, что-то не так на нем сидит.
— Видишь вот эти квитанции?
Я привстал. Он размахивал передо мной пачкой смятых грязных бумажек и огорченно смотрел на меня, как-то по-особенному приподняв одну бровь.
— Сделки… грязные сделки…. Сводничество, махинации, шарлатанство…
— Не понимаю.
— И я не понимаю… Нет, не зря я целый месяц ел говяжью чорбу в его грязной столовой… Слава богу, теперь уже все! С чорбой покончено! С завтрашнего дня перехожу на кислое молоко в соседней молочной…
Я был в недоумении, ничего не мог понять.
— Будь спокоен, — подмигнул он мне, — на этот раз я буду пить кислое молоко без какой-либо определенной цели… Ну, топай!.. — Он подошел и подал мне руку: — До свидания!.. Просто хотел с тобой увидеться… Знал, что мы земляки, а встретиться все как-то не доводилось… Такая уж у нас жизнь!..
Я расстался с ним с большой неохотой. Хотелось поговорить с Векиловым еще. Он разжег мое любопытство, а сам сказал «до свидания». Даже нажал на кнопку звонка и попросил пригласить следующего посетителя, ждавшего в коридоре, у дверей.
Я вышел ошеломленный и удивленный. Идя по улице, пытался привести мысли в порядок. «Так вот, значит, какой человек этот Векилов…» И я невольно улыбался.
В конце концов я решил выехать из ведомственной гостиницы и подыскать себе частную квартиру. «Теперь-то я избавлюсь от вечного дребезжания тарелок в столовой, где я каждое утро ел чорбу, — думал я. — Больше меня не будет преследовать запах брынзы из подвала. Могу подумать и о семейном очаге, как мне советуют некоторые знакомые женщины».
Дни шли чередой, но ничего не менялось. С Векиловым я лишь изредка виделся в кафе-молочной. Он был все таким же нервным и беспокойным, но на служебные темы мы с ним не говорили. Я не знал подробностей, но был уверен, что молодой Масларский упорхнет из города, а Гюзелева посадят в тюрьму за сводничество.
О бригаде, которая взяла обязательство перевоспитывать морально неустойчивого юнца, я и думать забыл. Жизнь повернула по-своему, и я знал, что пройдет порядочно времени, прежде чем улягутся страсти. Ни бай Драго, ни его жену Злату я не видел. Об их существовании можно было судить лишь по уткам, которые крякали во дворе общежития. Я был уверен, что этими людьми овладело разочарование, а утешиться они теперь не могут. До меня доходили разговоры, что их Виолетка работает в оранжерее, где уже созревали помидоры.
Частную квартиру я решил подыскать в Восточном квартале, недалеко от Марицы, в бывшем старом селе. Там стояли теперь одноэтажные домики с палисадниками, и хозяева сдавали их внаем по недорогой цене.
Теплым июльским вечером, когда комары тучами летели со стороны реки, я отправился на своем «зиле» в этот район города, чтобы подыскать себе квартиру. Сказать по правде, меня бесил самодовольный вид этих дворов. Думаю, что этим я обязан своему нигилизму, который и стал причиной моей непутевой жизни. Возможно, и я бы думал иначе, построй я тоже кирпичный домик с двориком и садиком, как эти воодушевленные мещане. Снимаю шляпу, приветствуя их муравьиный труд! Улицы здесь, правда, еще не были замощены, но большинство домиков — из кирпича, с бетонным крыльцом и маленькими колонками. Дворы были густо окружены стеблями подсолнечника, почти повсюду виднелись только что опрысканные купоросом виноградные лозы.
Я остановился, спросил у женщины, где дом номер 48. Машину сразу же окружили, наперебой начали мне объяснять. Женщины меня так запутали, что пришлось несколько раз разворачиваться и ездить взад-вперед, пока я не нашел дом номер 48.
Слава богу, домик мне сразу понравился. В отличие от других он был побелен известью, на крыше вертелся флюгер — деревянный петушок. Сразу стало ясно, что я имею дело с заботливым и старательным хозяином. Но таких людей я всегда боялся, потому что они требовали, чтобы квартиранты входили в дом, сняв обувь.
Оставив машину на боковой улочке, я устало выбрался из кабины. У меня не было даже сил прикрикнуть на ребятишек, которые, словно пчелы, облепили грузовик, чтобы получше рассмотреть. Любовь к технике, охватившая наше юное поколение, всегда причиняла мне неприятности.
Вот и деревянная калитка. Я заглянул во двор. Солнце заходило, и в окошках дрожали его багровые отсветы. Мой будущий хозяин стоял во дворе спиной к калитке, выгребал из бадьи цементный раствор и наполнял им деревянную форму — бетонировал площадку. Судя по быстроте, с которой он заливал бетон, человек он был весьма сноровистый, энергичный. Сразу видно, что все силы отдавал своему хозяйству. Приближаясь к нему с известной долей страха и почтения, я легонько покашлял. Энтузиаст, по уши занятый своей работой, меня не услышал. Он старался: его дом должен стать образцовым, это даст возможность найти для найма хорошую клиентуру.
— Добрый вечер, — поздоровался я.
Мой будущий хозяин тщательно выровнял раствор в опалубке и лишь тогда повернулся ко мне, чтобы ответить на мое приветствие. Это был смуглый лысый здоровяк, с румянцем, с черными усиками и лучезарным взглядом.
— Чем могу быть полезен? — поинтересовался он.
И на меня сразу же повеяло его официантской природой. Не иначе как это мой знакомый по закусочной, где мы с железнодорожниками спорили из-за разбавленного вина. Мне даже стало приятно, что я вновь увидел его физиономию. Однако он сделал вид, что не узнал меня, снова повторил свое «Чем могу быть полезен?» и почесал мизинцем под носом. Я понял, что столкнулся с деловым человеком. Хозяин дома пригласил меня посидеть на скамейке и подождать, пока он закончит свое дело. Я сел и осмотрелся вокруг, пораженный яркими красками заката.
Домик был одноэтажный; окна хозяин изнутри закрыл газетами, чтобы не выгорала мебель. Чуть в стороне от домика виднелась пристройка с небольшой водопроводной колонкой — чешмой. Позади чешмы на грядках росли бобы, чеснок, огурцы, редиска… Часть территории была отгорожена проволочной сеткой, за ней пищали цыплята. Их писк взволновал меня до слез. Потянуло к земле. Это и понятно — ведь я же крестьянин.
Будущий мой хозяин вымыл под краном руки. Он, конечно, меня узнал, но решил притвориться, что не помнит происшествия в своей закусочной. Однако на меня смотрел с подозрением. Я понимал, что только высокая плата за квартиру может его успокоить.
Он сел рядом со мной на скамейку, и начался деловой разговор. Да, ему все известно. С жильем сейчас всюду плохо. Люди готовы заплатить любую цену, главное — была бы крыша над головой. Сам он истратил уйму денег, прежде чем построить этот одноэтажный домик. Один только цемент сколько ему стоил… К тому же еще его нигде не купишь… Он вдруг разговорился, и я живо представил себе его жизнь… София, год 1941, 1942, 1943-й… Бывал ли я в Софии? Еще бы! София мне как родной город. Могу часами говорить о ней.
Он оживился, разволновался.
— Прошу прощения! — воскликнул он. — В Софии я был официантом. Ресторан «Болгария». Получал три тысчонки и десять процентов от выручки. А если прибавить к этому еще и чаевые, которые тогда не были запрещены, вот тебе и зарплата!
— Да, вы правы…
— В то время мне и удалось скопить деньжат. Однако меня мобилизовали и направили на турецкую границу, потом перебросили в другое место. Во время этих скитаний и растаяли мои сбережения.
— Понимаю…
— После войны — снова борьба… Это мои цыплята. Я их месяц назад купил. Инкубаторские. Взял сорок две штуки — одного дети придавили, два сами сдохли, а два исчезли бесследно, думаю, ласка их утащила. Недавно она и во дворе соседей объявлялась. Так что осталось вот тридцать семь штук… Рыжие на откорм, а белые для яиц. А курятник хочешь посмотреть? У меня десять леггорнов. Яйца несут — что горох сыплют.
— Доходное дело.
— Я заведую закусочной, но там все нормировано, учтено… А Гюзелев на чем погорел?
— Какой Гюзелев? — удивился я.
— Да ты же в его ведомственной гостинице живешь! — воскликнул он. — Весь город о Гюзелеве говорит.
— Может быть, вы его с Масларским путаете?
— Да нет же, Гюзелев!.. Директор гостиницы! Гном.
— Да-да, — вздохнул я, — вспомнил. Наверное, его оклеветали.
— В наше время таких вещей не делают.
— Почему не делают?
— После этих перемен в партии…
— А вы с ним знакомы?
— Я с подобными людьми не знаюсь!
— Почему же?
— У меня свои правила в жизни. Я домосед. Не люблю разгульной жизни и прочих подобных вещей…
Цыплята продолжали пищать. Мой собеседник кого-то позвал, и из пристройки вышла полная женщина с тазом в руках. В нем была смешанная с отрубями нарезанная лебеда. Женщина шла как сонная. Ноги у нее отекли, и вообще вся она была какая-то опухшая.
— Это моя супруга, — сказал он. — Ганка, посыпь им, пусть угомонятся, а то все уши мне пропищали… Правда, сильно пищат?.. Да, Гюзелев в прошлом году навязал мне две бочки брынзы, я их еле продал. Но в этом году ему уже не удалось… Я человек честный и терпеть не могу жульничества… Видеть не могу.
— Кого? Гюзелева?
— Нет, брынзу.
Мы замолчали. Я решил перевести разговор на другую тему. Посмотрел на его дом и сказал, что дом мне очень нравится.
— Скромный, — сказал он.
— Почему скромный?
— Такие типы, как Гюзелев, мне страшно мешают. Я постоянно настороже. Вчера вот опять устроили у меня ревизию. Не дают человеку спокойно жить и заниматься своим делом. Сегодня у меня выходной, вот надумал площадку закончить.
— А кто с вами живет?
— Жена да двое сыновей, уже в строительном техникуме учатся. Один отличник. Да, заботы, заботы… Что ж, клубок распутывается. И наши люди в замешательстве. Гюзелева посадить надо. Когда его дело будет рассматриваться?
— Этого никто не знает.
— Жалко.
— Почему же?
— Нет смысла тянуть.
— Может быть, сеть широкая? Пока ее распутают…
— Какая сеть?
— Спекулянтская.
— В наше время спекулянтов нет. А если и есть, то это редкость.
Женщина возвратилась с пустым тазом. Цыплята уже не пищали. Равнину окутывал предвечерний сумрак, багрянец заката бесследно растаял. Становилось прохладно. Клубы дыма с химического комбината стлались над рекой. Ветер доносил сюда запах серы, но к этому мы уже привыкли. Хозяин попросил жену принести нам ракии. Я сказал ему, что пить не могу, поскольку за рулем. Мне принесли малинового сиропа. Я пил сироп и старался не смотреть на женщину, сидевшую у дверей пристройки.
— Страдает сонной болезнью, — поделился со мной хозяин, глотнув ракии. — А я вот бессонницей страдаю. Две противоположности. Хуже не придумаешь — сонная болезнь и бессонница. Я извиняюсь, она мне хоть и супруга, но такая развалина… А какой была красавицей!.. Такова жизнь… Нравится сироп?
— Отличный.
— Это она его делала. На все руки мастерица. Только все время спит, постоянно. Вот и сейчас засыпает… Я ее находил и возле цыплят уснувшей. А сам я целыми ночами глаз не смыкаю… Жизнь! Очень уж она тревожная какая-то… все меня тревожит… А Ганке хоть бы что… Вот в чем разница между нами… Ганка! Ганка! — позвал он. — Принеси-ка еще чашечку сиропа. Очень понравился товарищу! Ну-ка принеси, моя милая!
Женщина обернулась и с любопытством посмотрела на меня. Она была в ситцевом платье, на шее кожа висела складками. В руках мужа-официанта за долгие годы она стала походить на поношенную одежду. Я пожалел ее и пригласил сесть с нами. Ему это не понравилось, и он тут же поспешил отослать ее в пристройку мыть посуду. Таким образом я начисто лишился какой бы то ни было возможности проявить свои благородные чувства к обделенному радостями жизни человеку. А обыватель-энтузиаст продолжал плакаться:
— Война съела у меня восемьдесят тысяч. Денежная реформа — сто двадцать. Двести тысяч за пятнадцать лет — как псу под хвост. Если к этому прибавить и те перемены, что произошли с левом, то можешь понять, почему я остался с одним этажом. Но я не жалуюсь. Я никогда не жаловался. — Он протянул вперед обе руки: — Пока у меня есть вот это, я не пропаду.
— К рукам и ум нужен, — вставил я.
— Ну, это само собой! На отсутствие ума, слава богу, не жалуюсь!
— А вот у Гюзелева его не было, — продолжал я.
— Гюзелев был ветрогоном.
— Кем?
— Ветрогоном.
Мы помолчали, мрачно глядя прямо перед собой. Потом он вдруг оживился и пригласил меня в дом. Я сразу же согласился — в сущности, за этим сюда и пришел.
Чтобы не испортить только что забетонированную площадку, мы прошли по доске. Лачка (так звали хозяина) повел меня в дом.
Газеты на окнах пожелтели от солнца. Как только мы распахнули двери первой комнаты, мне сразу ударил в ноздри запах чабреца. В комнатах стоял полумрак, и Лачка зажег лампу. Я увидел железные кровати, ковер, на котором по озеру плыли лебеди, гравюры — отряд Христо Ботева и казнь Левского. Кровати были застланы кружевными покрывалами. Лачка объяснил мне, что это их спальня, а рядом — кухня с балконом. В соседней комнате живут его сыновья. Ну а свободная комната, которая сдается внаем, находилась в пристройке. Я опешил, настроение у меня моментально упало. Он поторопился меня успокоить, что та комната даже гигиеничнее, потому что она ближе к природе (очевидно, он имел в виду огород). Мне захотелось на нее взглянуть.
Он повел меня в пристройку. Тут и вправду было нечто похожее на комнату. Косое оконце, выходящее на огород, деревянные стены, шиферное покрытие… Лачка толкнул отворившуюся с продолжительным скрипом дверь и пригласил меня в комнату. Она показалась мне очень большой и пустой. В глубине ее у самого окошка стояло что-то вроде скамейки, покрытой узорчатым ковриком. Лачка сказал мне, что сюда они планируют положить пружинный матрац, а пока здесь спит его жена, когда ее одолевает послеобеденный сон. Здесь прохладно, да и мухи так не досаждают, как в новых комнатах. Там их, наверное, солнце привлекает, хотя стекла на окнах закрыты газетами с мая по ноябрь, пока не спадает летняя жара.
— Нет, тут очень прохладно, а в зимнее время тепло. Дерево одинаково хорошо держит и холод, и тепло, — сказал он, распахнул окошко и высунул голову наружу. Вытянув шею в сторону огорода, он воскликнул: — Укропом пахнет, цветами всякими! Очень полезно для здоровья.
— Не люблю запах укропа, — ответил я, — он еще с детских лет мне противен.
— Предпочитаешь нюхать брынзу? — усмехнулся он, вытаскивая голову из окошка. — Тут простор, природа. Можешь даже в огороде спать, когда наступит жара. Во Фракии жарко.
— Нет, здесь я бы жить не согласился… Платить такие деньги… Поищу в другом месте. Весьма сожалею.
Выйдя из пристройки, мы прошли мимо Ганки. Она продолжала дремать, сидя на деревянном стульчике, и даже не шелохнулась. Лачка отчаянно всплеснул руками:
— Из-за нее квартирантов пускаю!.. Кучу денег ухлопал на лекарства… Да. Значит, не нравится… Я подумаю, как лучше сделать. В крайнем случае сюда могу сыновей положить, а ты в их комнате разместишься. Только вот большая она очень. Там чуточку подороже будет… Иначе нельзя. По метражу… А желающих хоть отбавляй. Каждый день меня спрашивают…
Мы снова оказались во дворе, но на скамейку садиться не стали. Я, недовольный, направился к калитке, готовый прекратить этот торг. Лачка стоял в задумчивости. Потом вдруг догнал меня и схватил за руку:
— Знаешь что, мил-человек, другому я ее сдавать не буду, потому что ты мне симпатичен… А кроме того, тебя мне рекомендовали.
Я мрачно рассматривал частокол из подсолнухов.
— Мне можно подумать?
— Можно, но времени для раздумий почти не осталось…
Он проводил меня до грузовика, продолжая ласково смотреть на меня своими цыганскими глазами, время от времени почесывая усики. Только в кабине своего грузовика я почувствовал, что полностью избавился от его магического воздействия.
Выбравшись на главную улицу, я покатил к городу по берегу Марицы. Не успел я доехать до первого моста, как вдалеке увидел женщину, подававшую мне знаки рукой. Не в моих правилах бросать людей на дороге. И на этот раз я решил быть великодушным. Остановил грузовик и спросил в темноту:
— В город едете?
— До комбината.
— Садитесь.
Белая нежная рука быстро распахнула дверцу кабины. Я смотрел прямо перед собой, занятый мыслями о Лачке. Женщина проворно втиснулась в кабину и села справа от меня. Меня обдало запахом духов. Я повернулся, чтобы взглянуть на нее, но в полумраке не мог рассмотреть ее лицо. Показалось, что молодая. На меня она не смотрела. Открыла свою сумочку, вынула оттуда пудреницу и принялась припудривать лицо. Я искоса глянул на нее. Она, перестав пудриться, внезапно повернулась ко мне, и я почувствовал, как замерло ее дыхание.
Рядом со мной сидела бывшая моя жена, Виолета Вакафчиева.
Я крепко вцепился в руль, боясь, что, смущенный, выпущу его. Она тоже была смущена. Я слышал, как она беспокойно дышит, застигнутая врасплох неожиданной встречей. Тем более что ехали мы в одной кабине, и у нас не было возможности отодвинуться друг от друга.
Она сложила руки на сумочке и не смела пошевелиться. Мы оба ломали голову, как нам начать разговор. Машина гудела, и я отчетливо слышал все шумы в моторе. Он работал в полной исправности, Ярко светили фары, и белая поверхность шоссе хорошо просматривалась…
— Ты все еще в ведомственной? — неожиданно проронила она, мельком взглянув на меня, и будто пожалела о заданном вопросе.
— Да, там.
— Наверное, не очень приятно жить в гостинице?
— Почему… — неопределенно ответил я. — Приятно.
— Неудобно ведь.
— Нет. Мне удобно.
Она замолчала. Наверное, подумала: «Все такой же упрямый». И проговорила назидательным тоном, совсем как тогда, десять лет назад:
— Тебе нужно бы снять квартиру.
— Это тоже квартира.
— Слишком дорогая.
— Хорошие квартиры тоже недешево стоят. Цены заламывают какие хотят.
— Да, зато жить можно свободнее.
— Что значит свободнее?
Я ждал, что она меня осадит, как в прошлом. Так и произошло.
— Свободнее, — произнесла она язвительно, — это значит, что рядом с тобой не будет таких людей, как Евгений Масларский.
Мне стало жаль ее. Я понял, что ее мучает. Она снова, в который раз уже, была обманута. Я видел ее грустное лицо со следами пудры и румян. Возле губ ее легли морщинки, глаза казались усталыми. У меня появилось такое чувство, что передо мной сидит состарившийся ребенок. И мне стало больно за нее. Я решил не противоречить ей больше. Зачем подливать масла в огонь? Когда-то, когда мы были мужем и женой, ничего подобного со мной не случалось. И я понял, что стал добрее, а может быть, снисходительнее.
Какое-то время мы ехали молча. Потом я спросил ее, в этом ли районе она живет. Она ответила: «Да». Затем я спросил, не слишком ли сильны здесь зимние ветры. Она сказала, что зимой запахи со стороны комбината доносятся до квартала, только когда дует восточный ветер, но он, к счастью, бывает редко. От реки идет свежий воздух. Район этот перспективный. Буквально каждый день здесь появляются новые дома. В сущности, это положительная черта… Не так ли?..
Она продолжала расхваливать квартал — вдоль реки растут плакучие ивы, разбит сквер с розами, устроены беседки, теннисный корт и всякие другие уголки, например альпинариум. Меня так и подмывало спросить: а эдельвейсы? Однако я решил, что шутить не стоит, так как она была слишком серьезна. Она увлекала меня своим энтузиазмом.
— Да, у нашего квартала прекрасное будущее. Квартиры здесь чудесные.
— Я уже искал.
— Прекрасно. Где?
Я сказал ей о Лачке. Она пыталась его вспомнить, но это удалось ей только тогда, когда я объяснил, что речь идет о заведующем закусочной. Оказалось, что Виолета живет неподалеку от его дома. Каких-либо других подробностей она мне не сообщила. Я начал говорить о нем что-то хорошее, но она замолчала, и это меня озадачило.
— Лачка — человек трудолюбивый, — продолжал я. — Своими руками построил себе такой дом!.. Очень трудолюбивый.
— Да, — ответила она сухо, — этот твой трудолюбивый человек получил последнее предупреждение в связи с воровством в закусочной, где он работает.
— Неужели? Просто не верится!
— Почему же?.. Старается человек… как, впрочем, и все мошенники!
Она открыла сумочку, чтобы взять носовой платок. Пахнуло знакомым, десятилетней давности ароматом, и мне стало приятно. Она сердито вытирала платочком свой курносый носик и смотрела прямо перед собой. Я подумал, что Виолета напрасно нервничает, поэтому решил ее успокоить:
— Ты все такая же, какой была и тогда…
— Ах, оставь, ради бога!
— Честное слово.
— Да, в общем-то хуже не стала. Только злей. — Она втолкнула платочек на место и резко щелкнула замочком сумки, будто кому-то мстя. — Люди меня сделали злой.
Мы опять замолчали. Я уже боялся продолжать разговор. Кто знает, чем он может кончиться. Между тем мы приблизились уже к железнодорожному мосту. До центра города было уже недалеко.
— Ты можешь меня довезти до площади… Перед заводом.
— Куда ты пожелаешь, — ответил я.
Я произнес это миролюбивым тоном, и, может быть, поэтому к ней вернулось ее прежнее настроение. Она улыбнулась, пристально глядя вперед через стекло кабины.
Я развернулся у театра и быстро понесся к заводу. Мы больше не произнесли ни слова, точно все, что мы могли сказать, было уже сказано.
На площади перед заводом горели все лампы уличного освещения. Я спросил ее:
— Что у вас за торжество?
— Вечер памяти поэта… Приходи! Будет интересно. Через полтора часа.
Я остановил машину точно перед выходом. Прощаясь, она поблагодарила меня за это и за рекомендацию, которую я ей написал.
— Я теперь работаю в заводской библиотеке, — сказала она. — Теперь будем видеться чаще.
— Конечно, Виолета.
— А сегодня вечером тебе было бы полезно послушать стихи. Или ты по-прежнему ненавидишь поэзию?
— Не надо, Виолета!
— Что не надо? Знаю я тебя! — Она повернулась и пошла к залитому ярким светом зданию клуба. Каблучки ее дробно застучали в тишине.
Спустя полтора часа я был на вечере памяти поэта. Партер и оба балкона были переполнены. Наши люди любят литературно-музыкальные мероприятия. Ко всему прочему в конце вечера обещали показать фильм.
Я вошел в ярко освещенный зал в некотором смущении — с трибуны уже читали доклад. В центре стоял стол президиума. В глубине сцены висел нарисованный углем портрет поэта — наверное, работа заводского художника. Поэт был изображен в лавровом венке.
Какая-то женщина в синем халате, по-видимому дежурный администратор, привела меня в первый ряд, где обычно оставляли свободные места для официальных гостей, и пригласила меня сесть. Из-за этого я страшно смутился, но еще больше — от внимания с любопытством смотревших на меня людей. И только усевшись на место, я мог спокойнее оглядеться. В президиуме я увидел Виолету, начальника бригады Иванчева, бай Драго, Гергану. Докладчик, незнакомый молодой человек, с неимоверно пышными волосами, читал доклад, уткнувшись носом в текст, — видимо, был близорукий. Луч света одной из ламп бил ему прямо в лицо, и это сильно ослепляло его… Докладчик говорил о самоубийстве поэта как знамении и символе того времени, в которое поэт жил. Меня очень заинтересовало все это, и я невольно заслушался. Доклад увлек меня. К тому же докладчик цитировал отрывки из стихотворений этого поэта. Я слушал, и все мое существо переполнялось каким-то особым волнением, будто все, что я слышал, говорилось обо мне: «…Когда в воскресенье вы придете на базар, шумящий на берегу Марицы, вы увидите лежащее для продажи пальто… Подходите, люди! За тысячу я его купил, за сто продам! Я продам это пальто, но никогда не продам себя… Никогда не продам мою песню… Тяжко мне, очень тяжко… Как жесток этот мир!..» Мне хотелось понять причину этой муки, любопытство мое росло. Почему он ушел из жизни? Когда это произошло? Я чувствовал, как меня душит весь этот огромный зал, переполненный людьми, которые пришли, чтобы услышать истину… Где она скрыта, эта истина?.. Жил-был на свете мальчик. Подрос он и пошел по земле на поиски подвигов и славы… «Налетай на меня, ветер, не давай мне спокойно спать… Пусть я ни на миг не забуду и эти устремившиеся ввысь строительные леса, и эти улыбки, и слезы, и эти зори над городом, и эти влажные мостовые, и эту вечную, неистребимую тревогу…»
Я не все понимал из того, что говорилось, но мне было очень трудно согласиться со словами докладчика. Очевидно, он любил поэта, но как будто не смел сказать все, что знал о нем. Он говорил о его родном селе, о фуфайке, в которой юноша приехал в новый город, о мостовых, о строительных лесах, которые поэт воспел, о его одинокой могиле, поросшей травой, о железной дороге, проходящей мимо кладбища… Дымят трубы, восходит солнце, растет трава… поэт живет… Я все больше мучился, остро ощущая собственное одиночество. До сих пор я старался не пускать его в свое сердце. А теперь оно врывалось в душу и терзало меня… Я равнодушно и безразлично растранжирил часть своей жизни… «Меня мучает жажда, но я не стану открывать латунный краник… Я хочу найти живительный источник под нависшей скалою, опуститься перед ним на колени и напиться прямо из него! Мама! Из очей твоих горячие слезы падают на холодную плиту надгробья… В сердце человеческом живет мечта — оно жаждет, чтоб его приласкали…»
Я вдруг подумал о своем возрасте и понял, что мы с поэтом ровесники. Мука наша была одной, желание бороться — одинаковым. Зачем он так поторопился? Я хотел бы, чтобы он оказался сейчас рядом со мной и я мог бы похлопать его по плечу. Но его нет… Сырая холодная земля приняла его в свои объятия, и я не мог даже упрекнуть его за поспешность поступка. Слезы подступали мне к горлу, переполняли глаза… Кого оплакивать? Его, мертвого? Или всех живых, увязших в торопливом беге дней?.. Или мы настолько ослеплены своими подвигами, что не замечаем павших в наших рядах?..
Доклад закончился. Паренек с буйными кудрями сошел с трибуны. Объявили перерыв, члены президиума покинули сцену, а я ошеломленно смотрел перед собой и не гнал, как избавиться от нахлынувшей на меня грусти. Опомнился, почувствовав на своем плече чью-то руку. Это был бай Драго.
— Как поживаешь? Как дела? — улыбнулся он.
— Движутся, бай Драго.
— Еще бы им не двигаться!..
Он был безмерно доволен — шутка ли, целый час просидел на сцене перед взорами всего зала! Хорошо, что были такие поэты, теперь и бай Драго имел основания выйти на сцену, ведь поэт ему, оказывается, был другом. Они вместе с ним пили мастику в закусочной, а однажды даже съели целую утку.
— До еды он большим охотником не был, но мастику хлестал, как воду! Да и мимо вина не проходил! — Он придвинулся ко мне еще ближе. — Выпивали мы с ним, как не выпивать!.. Один раз так набрались, что еле до дому доползли. Дотащил я его до почты, а он как расшумелся! Желаю, говорит, с председателем совета министров по телефону побеседовать! От этого звонка зависит будущее Болгарии… Свой он был парень!.. Мы с ним, вот как сейчас с тобой, говорили… А один раз он меня вконец рассердил — улегся спать на скамейке в сквере, подвел меня… Утром его застали в таком виде рабочие, прикрыли газетой, чтоб мухи не донимали. А он встал и давай им стихи читать… Истории! Не поймешь, где у них начало, где конец…
Я слушал его молча. Неподалеку от нас села Гергана — строгая, недоступная… Может быть, и она переживала по-своему тревоги поэта, которые были когда-то нашими общими тревогами? Что понимал во всем этом бай Драго? Его оптимизм меня раздражал… А бай Драго снова пригласил меня на карпа и утку… Опять стал хвалиться своей дочерью, которая работала в оранжерее и получала неплохие деньги. Вновь вспомнил о сыне, который постигал высшие науки за государственный счет и готовился к чему-то из ряда вон выходящему, а к чему точно — бай Драго и сам не знал…
Я молчал, глядя через раскрытое окно на улицу.
Сам себе я казался бумажным змеем, гонимым ветром над лугами, лесами, дорогами… Мне подумалось, что я похож на поэта, который мечтал о странствиях, до того как ушел в могилу. Мысли об одиноком скитальце опять тревожили мое сердце, напоминая снова и снова, что я запутался в жизни и вряд ли смогу вырваться из ее железной паутины.
Этот первый в моей жизни литературный вечер был, наверное, полностью подготовлен Виолетой. Она непрерывно выходила на сцену, читала стихи, пела, раскланивалась, отвечала на улыбки признательности и аплодисменты, которые восторженная публика дарила ей. Бедный взрослый ребенок сиял от счастья. Сбылась ее мечта. Только я был грустный и не знал, что мне дальше делать, чтобы избавиться от поселившейся в моей душе тоски.
Кончилась художественная часть, и после пятнадцатиминутного перерыва должен был демонстрироваться фильм. Я поспешил освободиться от бай Драго. Вышел на улицу подышать свежим воздухом, потому что выступившие в конце концерта гитаристы совсем расстроили мои нервы. Гитара всегда навевала на меня мысли о ничтожестве человека.
Я стоял на бетонной площадке перед клубом и смотрел на освещенный огнями завод. Центральная его проходная была украшена гирляндами зелени и цветов, и я будто впервые увидел, как он прекрасен. За оградой высились градирни, поднималась в небо труба ТЭЦ, желтая струя дыма, как и прежде, тянулась в небо. Время от времени слышались резкие, словно взрывы, хлопки в кислородном, я чувствовал совсем близко сердце нашей крепости, и меня вновь охватывало чувство уверенности. Да, в этом мире существуют не только гитары и стихи… Есть в нем и проза.
Неожиданно за моей спиной послышались шаги бай Драго. Он выследил меня, и мне некуда было от него скрыться. Приблизившись, он предложил закурить, однако я отказался, за что он тут же похвалил меня: раз могу не курить, значит, у меня есть воля.
— А я вот все пытаюсь бросить, да курево меня бросать не хочет, — проговорил бай Драго, испытующе глядя на меня. Он, человек от природы наблюдательный, сразу понял, что у меня паршивое настроение. Он знал всю мою историю, и вместе со Златой они советовали мне вновь сойтись с моей бывшей женой, которая, хотя и попала в заблуждение в прошлом, сейчас поняла, что ошиблась. Они даже решили снова зарезать утку, лишь бы мы собрались под одной крышей…
Мне было ясно, что на это бай Драго и Злату, толкал инстинкт самосохранения. В моем лице они видели неудачника и, наверное, считали, что я могу превратить в неудачников и других людей, в том числе и его. Так больной гриппом заражает всех, с кем общается.
В тот самый момент, когда он соблазнял меня предстоящим в его доме пиром, прозвенел звонок — сигнал к началу демонстрации фильма. Когда послышался второй звонок, на крыльце появилась моя бывшая жена с огромным букетом цветов, за которым почти не было видно ее лица. Бай Драго тут же кинулся ей помогать, но она отказалась. Она уцепилась за меня и сказала, что у нее разболелась голова и она хочет уйти. Попросила проводить ее до ресторана, где она намеревалась поесть и отдохнуть. Бай Драго благосклонно улыбался, стоя в стороне, и взглядом показывал мне, чтобы я согласился.
Я почувствовал, как влезаю в хомут, тяжесть которого не ощущал на своей холке вот уже десять лет… Мы спускались по лестнице, и Виолета шла чуть впереди меня, неся свои цветы. Я предложил ей помощь, но она не захотела выпускать из рук заслуженно полученные ею букеты. Кроме всего прочего, с этими цветами она хотела появиться в ресторане…
Мы сели в автобус. К счастью, пассажиров было немного, и мы сели рядом. Виолета не выпускала цветы и была похожа на нарисованную в детской книге для чтения весну. Не хватало только ласточек, вьющихся вокруг головы. Я не мог на нее насмотреться. Лицо Виолеты сияло, как цветок, который никогда не увянет. Люди смотрели на нас, а я старался не мешать Виолете наслаждаться ее славой — отодвинулся чуть в сторону, как ее сопровождающий. Тем более что одет я был не так, как подобало в таком случае.
В ресторан мы вошли как раз в тот момент, когда заиграл оркестр. Виолета предпочла сесть на открытом воздухе — там было веселее. В сущности, она боялась моего скучного характера, потому что понимала: за прожитые годы он не претерпел никаких изменений. Я тоже был доволен, что она выбрала садик, так как боялся тишины.
Виолета прошла с цветами через весь ресторан. Люди поворачивались, чтобы посмотреть на нее. У Виолеты, как и у всякого деятеля культуры, в этом городе была масса знакомых. Я же не мог похвалиться никакими связями, если не считать начальника милиции Векилова, сидевшего с двумя военными где-то совсем близко к оркестру. Виолета сдержанно поздоровалась с Векиловым, а военные проводили ее продолжительным взглядом. Наверное, цветы произвели на них сильное впечатление.
— Очень тебя прошу, поухаживай за мной, — сказала она, когда мы сели возле круглого столика неподалеку от фонтанчика, — я страшно неловко чувствую себя с этими цветами.
Я не поверил ей, потому что при этом она вовсе не выглядела смущенной, напротив, она довольно бесцеремонно осматривала стоявшие вокруг столики.
— Не надо их было брать с собой…
Она попросила официанта поставить цветы в большую вазу. Он рассмеялся, но желание ее исполнил. Через несколько минут ваза с цветами Виолеты стояла перед нашим столиком. Я чувствовал себя так, словно был на сцене, так как люди продолжали смотреть на нас с любопытством.
— Невероятный успех, — сказала она, любуясь цветами. — И всем этим я обязана тому, что вложила в подготовку вечера много душевных сил… — Она явно подшучивала над моим невежеством. — У меня нет иных радостей, кроме радости общения с искусством… Не знаю, что было бы со мною без этого… «Отними у меня высоту — и я лишусь для полета простора!..» Как это верно сказано! — Она на секунду задумалась, потом прибавила, словно меня рядом и не было: — «Мне до тонкостей известны счастливые причины моей радости, но никак я не пойму, откуда рождается во мне скорбь…» Ведь это так! Ты испытывал когда-нибудь подобные чувства?
— Извини, пожалуйста, но я не понял, о чем идет речь, — сказал я виновато.
Она наморщилась, но снисходительно простила меня, ведь я всегда был таким. В сущности, она не сказала этих слов, но я почувствовал это по ее красноречивому взгляду. Мысленно я задал себе глупый вопрос: «Что ты делаешь здесь с этой женщиной? Почему не встанешь и не уйдешь? Что тебя связывает с нею? Прошлое, настоящее, будущее?.. Или одиночество?»
Я заказал бутылку вина, мясо и хлеб. Виолета не обращала внимания на мои заботы, потому что забавлялась в это время с цветами. Я прощал ей эти глупости, ведь для меня сейчас важнее было, чтобы она веселилась и занималась цветами, а не мною. Когда вино было выпито, она сразу вдруг загрустила, попросила принести еще бутылку и объявила, что хочет сегодня напиться. Вначале я не понял, в чем тут дело, и, между прочим, сильно смутился, но вскоре в нескольких шагах от нашего столика увидел своего тезку Евгения Масларского. Тот танцевал с какой-то русоволосой девицей, которая вызывающе смотрела ему в глаза и была донельзя весела. Я тотчас же почувствовал, что Виолета оказалась в неудобном положении, и мне стало жаль ее. Страшно захотелось встать, подойти к этому торчавшему среди зала, как жердь, нахалу и набить ему физиономию. Мне было непонятно: когда его выпустили из милиции, когда он успел найти эту красавицу, как ему могло прийти в голову явиться танцевать на виду у всех… Создавалось впечатление, что он непрерывно исчезал и опять появлялся о новыми женщинами, чтобы демонстрировать свои способности и бросать вызов мужчинам! Гнев закипал в моей душе все сильнее.
Виолета, хотя я ее ни о чем не спрашивал, начала мне говорить, что у нее ничего с ним не было и что он просто-напросто дурак. Я сказал ей, что ни в чем ее не упрекаю, но она резко ответила мне, что по моему виду вовсе не трудно понять, о чем я сейчас думаю. Она неизвестно почему вдруг начала изливать свое раздражение на меня, будто это я, а не Евгений Масларский танцевал с русоволосой девицей. Это было неприятно, ведь я не заслуживал таких упреков.
— Не думай, — сказала она, — что я не заметила тебя в ту ночь, когда ты бродил, как бездомный заяц, по берегу Марицы. Что тебе там было надо?
Я побледнел — такого внезапного нападения не ожидал. Попытался ей возразить, но она положила мне на плечо руку и сказала, чтобы я не волновался, поскольку для нее это не имело никакого значения, она свободная женщина и ей незачем от кого-то скрываться.
— Я абсолютно никому и ничем не обязана!.. А с тобой наши отношения мы выяснили еще десять лет назад… И хорошо сделали, правда? — Она смотрела на меня с ожесточением. — Если хочешь знать, я много пережила за эти десять лет, но никогда не отчаивалась!.. Не думай, что я плакала! Ты еще меня не знаешь! Я очень злая! Я никогда не плачу!
Я понимал, что все дело в этом молокососе, который продолжал танцевать. Его партнерша вела себя вызывающе, словно чувствовала присутствие Виолеты. Назревала маленькая драма с тремя действующими лицами, невольным участником которой становился и я. Виолета время от времени вздрагивала словно от холода, и я предложил ей перейти в помещение.
— Напротив, здесь жарко и мне очень, очень хорошо! — Сказав это, она громко засмеялась, чтобы слышали все. Но похоже было, что услышал ее только Векилов. Он посмотрел в нашу сторону и грустно покачал головой. Возможно, он единственный понимал причину этого неожиданного смеха. Виолета повернулась к Векилову спиной и попросила меня налить ей еще бокал вина. Я тотчас исполнил ее просьбу.
— Слушай, — продолжала она, отпив несколько глотков вина, — я оставила тебя в свое время, потому что захотела этого сама, а вовсе не в связи с целесообразностью, как мотивировалось в решении суда. Я просто-напросто хотела с тобой развестись. Мы не понимали друг друга, в этом все дело. Но в том, что твой арест совпал с нашим разводом, моей вины нет!
— Я никогда и не обвинял тебя в этом!
— Теперь это не имеет значения. Я хочу просто, чтобы у нас с тобой была ясность по этому вопросу. И вот сейчас говорю тебе об этом, хотя и с большим опозданием. Я не люблю оставаться в долгу перед людьми… Ты считаешь меня ветреной женщиной, глупой фантазеркой, витающей в облаках. Ты даже сейчас так думаешь…
— Виолета!
— Наконец в тебе что-то дрогнуло!.. А почему бы и нет?
— Не надо, Виолета!
— Нет, я тебя не обвиняю. Просто хочу предостеречь от некоторых заблуждений и иллюзий. Ты, наверное, подумал: «Вот, она опять удочку забрасывает… Приглашает меня на вечер…» Не так ли?
— О чем ты говоришь, Виолета!
— Я знаю, о чем говорю. Вижу тебя насквозь… Но пойми, я не могу жить одна! Можно ли жить в одиночестве?.. Десять лет я была обречена жить одной, сталкиваться с бездушием разных дураков… Твой арест, в сущности, оказался и моим арестом, хотя я с тобой и порвала… Ведь ниточка, которой мы были связаны, все еще тянется… Мы с тобой в одной упряжке… Жаль, конечно… Как я одинока!.. Если бы ты только знал, если бы знал!.. Как меня измучили эти люди!..
— Какие люди, Виолета?
— Которые обрекли и тебя на это изгнание… Спасибо тебе за добрые слова, которые ты написал обо мне. Ты ведь мог их и не писать. Но ты оказался смелее, чем я о тебе думала. И это как-то сблизило нас, вернуло мне веру в людей… Не все, видно, опустошены бездушием 1951 года… высокомерием той проклятой поры… И я благодарю тебя… И в то же время ненавижу, ненавижу за то, что ты думаешь, будто я потеряла себя!.. Этот дурак был четвертым, в ком я разочаровалась… Он моложе меня на пять лет, а душа у него старая… Понимаешь?
— Извини, Виолета, но в тот вечер, о котором ты говоришь, я совершенно случайно…
— А мне все равно… Тебе надо было окликнуть меня, а не выслеживать в зарослях. Может быть, ты помог бы мне избежать потом многих неприятностей…
— Ты хорошо сделала, что порвала с ним.
— Он начал крутить с бухгалтершей, чтобы отомстить мне, словно я школьница… И что получилось? Опозорили всю вашу гостиницу… вместе с ее директором!
Я посмотрел на нее с недоверием.
— Нет, я здесь ни при чем, — продолжала она. — Не в моем характере заниматься такими делами. Векилов давно за ним присматривал… А Гном пусть катится ко всем чертям… Я боялась, как бы они и тебя не впутали в это дело.
— И меня?
— Я знаю, что ты простоват… Сколько раз ты оказывал Гному услуги? Не помнишь?
— Ну, может быть, раза два или три…
— Куда ты его возил?
— До стадиона и обратно.
— И больше ничего?
— Ничего.
— Ну, слава богу… Налей мне еще немножко, и пойдем отсюда. Проводишь меня до реки. А там я дойду сама.
— Нет, я провожу тебя до дому.
— Спасибо тебе.
Она подняла бокал и осушила его до дна. Я испугался лихорадочного блеска ее глаз, смотревших на центр площадки, где русоволосая все еще танцевала с Масларским.
— Пойдем! — сказала Виолета, резво поднявшись.
— А цветы, цветы! — закричал я, бросаясь за ней.
— Пусть останутся в ресторане!..
— Возьми хотя бы розы…
— Мне все равно… Предпочитаю им чертополох!
Я едва успел расплатиться с официантом, который догнал меня уже у выхода. Объяснил ему, что спутнице моей внезапно стало плохо и поэтому мы так быстро ушли. Он сказал, что всякие случая бывают, и проворчал, что такие посетители, как мы, только осложняют ему работу. А может быть, он просто был недоволен, что в суматохе я не догадался оставить ему чаевых, как это делают другие.
Виолета нетерпеливо расхаживала перед входом в ресторан, сердясь на меня за то, что я задержался.
Стояла удивительно тихая ночь. Над головой висели крупные фракийские звезды. Луна еще не взошла. Где-то далеко на берегу Марицы в зарослях ивняка квакали лягушки, и голоса их разносились по долине реки. Было уже время, когда появляются светлячки.
Я молча шел рядом с Виолетой. Мне было грустно. Я думал о ней. Сначала она была счастлива с закупщиком-хористом. Это был талантливый певец и неопытный торговец. Угодил в тюрьму. Потом был артист самодеятельного коллектива, лирико-драматический тенор. Вскоре его перевели в другой самодеятельный коллектив, и они потеряли друг друга. После этого появился Масларский. Она абсолютно ничего ему не позволяла. Но он был крайне нетерпелив и мучил ее своей настойчивостью.
— У меня никого нет, понимаешь? — говорила она усталым, охрипшим голосом, будто пытаясь пересилить кваканье лягушек. — Я должна была защищать сама себя, понимаешь? И защищала. Но он был слишком нахален. Конечно, я стойкая!
Она наклонила голову вниз, чтобы я не видел ее глаз, и шла довольно твердо, хотя и проиграла сражение с Евгением Масларским. Я смотрел время от времени на ее лицо и удивлялся: она хорошо скрывала обманутые надежды за деланной гордостью.
— Хотела его перевоспитать, сделать из него человека, — продолжала она. — Он был способный юноша. Учился заочно на инженера-механика, но вот уже полгода не сдает экзамены. Говорит, что из-за меня. Но я ему не верю. Он слабохарактерный. Не люблю таких людей. Полная противоположность тебе.
— Да брось ты!
— Нет, правда. У тебя есть воля, ты упорный, а он — податливая глина, пластилин. Куда его повернешь — туда и идет… Кто ему улыбнется, на ту и налетает. Я сказала ему: «Так нельзя! Или со мной или с какой-нибудь другой…» Пыталась вести разговоры о культуре — сплошная тупость. Меня бросает в дрожь при воспоминании о его легкомыслии… Представь себе, когда его исключили из комсомола, он хотел избить ту женщину, что работает в отделе кадров. Считал, что она виновна… А она, бедная, как я узнала, и понятия не имела обо всем этом. Он стал просто невозможен, и товарищи справедливо поступили, что вышвырнули его! Таким не место в комсомоле… Я, к сожалению, была в него влюблена. Ты не знаешь, что это такое… Прости за откровенность. Нас с тобой разделяют десять лет, и если мы сейчас не будем откровенными, то когда же?
— Ты права.
— Да, я потянулась к нему, может быть, и потому, что больше не могла быть одной! Понимаешь? Я очень, очень одинока… А он мог стать прекрасным человеком… Ему только надо было найти своего мастера, который отшлифовал бы его как следует.
— А почему ты сама не попыталась?
— Пыталась, но не сумела. Я так устала… Не могу ничему радоваться. Даже вот эта звездная ночь мне безразлична. А помнишь, как было когда-то? Меня волновала луна, цветы… А теперь? Ничего меня не трогает. Почему? Спрашиваю себя и не могу ответить. Может быть, я постарела?
— Ты преувеличиваешь, Виолета!
— Нет, я очень хорошо знаю себя.
— Да, конечно.
— Последнее мое утешение — книги… Прости, пожалуйста, что я тебя занимаю этими разговорами, но все-таки…
— Говори, говори.
— Я целую неделю молчала, словно приговоренная к смертной казни. Никому не могла рассказать о своей муке. Может быть, поэтому я так хорошо сегодня и читала… Правда, я хорошо читала?
— Отлично, Виолета! Ты прирожденная артистка!
— Не надо, не преувеличивай!
— Я говорю правду!
— Это заслуга поэта, а не моя!
Она замолчала, и лицо ее несколько смягчилось. Она ухватилась за соломинку, которую я ей подал, и теперь пыталась выбраться на берег. Я хотел ей помочь, как попавшей в несчастье родной сестре, потому что мне нечего было с ней делить, кроме одиночества.
Незаметно мы дошли до квартала, где она жила. Новые черепичные крыши молчаливо топорщились под звездным куполом. То здесь, то там во дворах лаяли собаки. Это был квартал, куда в ближайшее время собирался переехать и я. Где-то поблизости находился дом Лачки.
Стояла мертвая тишина. Все спали. Мы замолчали, будто боясь кого-нибудь разбудить. Я понимал, что люди не могут жить в одиночестве. Но когда они вместе, им все равно тяжело. Как же тогда устроить свою жизнь, чтобы быть счастливыми? И что, в сущности, значит счастье? Она крепилась, но я чувствовал, что ее сердце обливается слезами. Как ей помочь? Очевидно, то, что она испытывала сейчас, не было только ревностью. За ревностью скрывалось страдание, заставлявшее ее рыдать. Напрасно я пытался проникнуть в ее душу. Она молчала. И может быть, жалела, что сказала мне больше, чем надо. Виолета даже обрадовалась, когда мы подошли к дому, где она снимала квартиру. Это был обыкновенный кирпичный домик, с балкончиком, террасой и небольшим двориком, с журчащим источником и виноградником. Над нами трепетали звезды.
Виолета вздохнула, поблагодарила меня за то, что я ее проводил, и попросила забыть обо всем, что мне говорила — все это было плодом ее утомленной фантазии. Она подала мне руку и сказала, что через два двора отсюда находится дом Лачки.
— Твоего трудолюбивого хозяина, — подчеркнула она язвительно. — Один только он отнял у меня как минимум пять лет жизни! Сплетни, мещанство… Черти бы его взяли!
Она улыбнулась, и я вновь увидел ее такой, какой она была десять лет назад. Зубы Виолеты светились в темноте, ровные, мелкие, как у ребенка. Ее грудь волновалась под шелковой блузкой. Она могла быть матерью, но… Мне хотелось погладить ее по лицу и сказать, что я всегда с нею, но она была такой гордой, что я не смел позволить себе проявить к ней никакого сострадания. Сказал только, что, когда перееду сюда, мы будем ближе друг к другу и сможем чаще видеться.
— Посмотрим, — сказала она и уже было пошла, но неожиданно остановилась и спросила: — А что думает обо мне начальница?
— Какая начальница?
— Гергана.
— Она о тебе хорошо думает.
— Да, у нее была слабость к тебе еще в те годы. Может быть, поэтому она и приняла меня на работу… Посмотрите, мол, какая я объективная!.. А в сущности, она еще не забыла строительные бригады и вечерние костры. И героев, которые ухаживали за ней… Царица!.. Мне жаль, что я помешала вам!.. Может быть, с тобой и не случилось бы того, что произошло позже… Я тоже в этом виновата… Ну ничего, сейчас, по крайней мере, мы можем откровенно говорить о прошлом. Не так ли? Я ни о чем не жалею.
— И я не жалею, Виолета.
Она приоткрыла деревянную калитку, вошла во двор и, прежде чем подняться по бетонным ступенькам крыльца, еще раз попросила поблагодарить Гергану. Потом отворила входную дверь и исчезла с моих глаз как на театральной сцене. Терраса опустела. Я осмотрелся и медленно пошел по безлюдным улицам к центру города. Наверное, я был похож на деревенского ухажера, проводившего свою девушку, и это меня смущало. Я боялся, что встречу сейчас кого-нибудь. Тогда хоть сквозь землю проваливайся… И такая встреча не замедлила состояться… Не дойдя до моста, я увидел Гергану с мужем — они возвращались с вечера. Столкнувшись со мной, они очень удивились. Но потом быстро сообразили, где я был и кого провожал.
— Почему вы не остались в клубе? — спросили они меня. — Фильм был чудесный!
Я ответил, что видел этот фильм, а Виолета почувствовала себя неважно. Это еще больше усилило их любопытство.
— Да? А что же случилось?..
— Наверное, это от напряжения! Она читала с большим чувством!
— Да, она очень темпераментный человек, — согласился Иванчо, муж Герганы. — Настоящая артистка! В зале многие плакали. Наверное, у нее талант…
Я согласился, что у нее действительно талант, каким мы не обладаем. На этом можно было и расстаться, но они все не уходили, продолжая говорить об артистических способностях Виолеты, растрогавшей публику до слез. Я не мог вспомнить, видел ли в зале людей со слезами на глазах, но согласился с ними, чтобы положить конец этому разговору, однако они не унимались… Как Виолета выходила на сцену!.. Какая у нее память!.. Знать столько стихотворений!.. Настоящий дар!.. Восклицаниям не было конца. Гергана и Иванчо очень удивились, узнав, что Виолета живет в этом квартале. До сих пор они не знали об этом…
Я быстро шагал по железному мосту, рассеянно глядя в медленно катившиеся, холодные, черные воды Марицы. Как я ненавидел сейчас счастливых, у которых все было в порядке. Ругал себя, ругал весь белый свет!..
Когда я добрался до гостиницы, полночь уже миновала. Все спали. Входная дверь была закрыта. Пришлось долго-долго звонить. Дверь мне открыл, к моему удивлению, молодой Масларский. Он был в трусах, без рубашки. Тощий как скелет. Его узкая грудь была впалой, тонкие ноги покрывала густая поросль волос. Я невольно представил себе Виолету в его объятиях, и меня бросило в дрожь.
— У тебя, что, нет ключа? — сердито спросил он.
Я ничего не ответил, ведь это само собой разумелось, раз я звонил в дверь. Мне вообще ни о чем не хотелось с ним говорить. Я быстро поднялся по лестнице, оставив его запирать дверь. Хорошо, что у меня теперь была отдельная комната, которую мне неделю назад выделил прежний директор на то время, пока я не переберусь на квартиру.
Два дня я ходил мрачный и сердитый. Разговаривать ни с кем не хотелось. Шел на автобазу, садился в «зил», ехал в суперфосфатный под погрузку мешков с удобрениями, которые ежедневно скапливались на высоких помостах. Рабочие трудились сноровисто, четко, словно автоматы. С ними я почти не разговаривал, да и я их особенно не интересовал. Обычно, пока шла погрузка, я сидел в кабине и записывал маршрут в путевку. Иногда виделся с Иванчевым, нашим бригадиром, который приветствовал меня, подняв длинную руку, и шел дальше.
Здесь всегда было шумно. Беспрестанно въезжали и выезжали наши грузовики. Кто-то кого-то напутствовал. Шумели струи воды. Пахло бензином и маслом. Гудели прогреваемые моторы… Я любил эту будничную суету, она меня отвлекала от мрачных мыслей. Кроме того, никто из моих коллег не терпел долгого сидения на месте, лишних разговоров. У них были свои заботы, и каждый по-своему выражал свои товарищеские чувства. Как правило, это происходило вечером в закусочной, куда в последнее время начал чаще ходить и я, чтобы продолжить переговоры с моим будущим хозяином Лачкой. В конце концов он согласился сдать мне комнату в новом доме, а в пристройку переселить своих сыновей, которые, по его словам, летом могли спать даже во дворе. Правда, за эту уступку с меня причиталось еще сверх того, о чем мы договорились, но в ведомственной гостинице я больше не мог дышать. А самое главное, я не хотел видеть старого директора, которого, как я слышал, собирались выпустить из-под ареста под расписку. За брынзу он представил какой-то оправдательный документ, а по поводу его сводничества ни у кого не было доказательств.
Я поселился у Лачки и начал обзаводиться хозяйством. Принес простыни, одеяло, подушку, мыло, полотенце, новую бритву. Лачка пялил глаза на каждую мою новую покупку, расспрашивал, что сколько стоит, и удивленно качал головой. Вскоре, поняв, что он намеревается еще повысить цепу за комнату, я решительно пресек эти его поползновения. Он умолк и больше не делал попыток залезть в мой карман. Внимание его, однако, переключилось на мою личную жизнь. Он уже знал, что я был женат, и сказал мне, что знает мою бывшую жену, зовут ее Виолета, она хорошо читает стихи и играет на гитаре, иными словами — большая веселуша. Это слово меня страшно разозлило. За его нечистые намеки мне хотелось стукнуть Лачку как следует, но я сдержался, поскольку не знал, какие могут быть последствия, ведь рука у меня довольно тяжелая, не дай бог, выбью ему зубы, а тогда всей моей зарплаты не хватит, чтобы привести в порядок его челюсти.
Так или иначе, я пустил корни в новом квартале и познакомился с людьми, жившими вокруг меня. В большинстве своем это были люди из села, приехавшие в город на заработки. Одни добывали уголь в соседних шахтах, другие работали на цементном заводе «Вулкан», а большинство — на нашем химическом комбинате.
Таких же, как Лачка, служащих и продавцов в магазинах можно было пересчитать по пальцам. Они были у всех на виду. До моего появления здесь Виолета, например, слыла веселушей. Когда я переехал сюда, многие узнали от Лачки, что я ее прежний муж, и это повергло их в тревогу. Все ждали, что вот-вот разыграется какая-нибудь драма. Может быть, кое-кто уже представлял себе, как я с ножом в руках бегаю по улицам и кричу как сумасшедший.
Однажды Лачка доверительно сообщил мне:
— Вчера приходила к нам веселуша. Приносила романы и прочие подобные книги, чтобы нас просвещать… Я взял один, чтобы не отказывать ей. Библиотекарша все же, ей план тоже выполнять надо. Уж я-то знаю, что это такое… Спрашивала и о тебе. Даже постучалась в твою дверь, но тебя не было. Не стыдится ничего! Один из моих сыновей был в пижаме, а она вошла и сунула ему в руки книгу…
Интересно, зачем Виолета принесла книги в этот дом? Может быть, надеялась перевоспитать заведующего закусочной? Или облагородить его сыновей? Думая об этом, я злился на себя. Какое мне дело до нее? Я уже не один раз убеждался, что она человек крайностей… Она даже заходила к бай Драго, чтобы и его уговорить взять книги. Но бай Драго сразу отказался брать их. Да, на заводе вскоре заговорили: хорошая библиотекарша, создала целую сеть читательских групп, которые были обязаны в определенный срок прочитать какое-то количество книг. Не осталась без ее внимания и наша автобаза. Однажды вечером Виолета появилась и у нас со стопкой книг.
Я только что вернулся из рейса и мыл машину. Шумела, разбрасывая тысячи брызг, струя воды. На мне были резиновые сапоги и старые брезентовые брюки. Я торопился закончить мойку, потому что вечером пообещал заглянуть к бай Драго в гости. Наконец-то настал черед и утки… Я уже заканчивал, когда вдруг услышал, как кто-то меня окликнул. Обернулся и увидел — Виолета стояла в нескольких шагах от меня с набитой книгами сумкой.
— Я оставила тебе одну в конторе. Читай!
Она улыбнулась мне, указав на нашу канцелярию. Я хотел поблагодарить ее, но Виолета повернулась и пошла к выходу. Она была в красном платье, которое не прикрывало ей колен. Виолета шла медленно и как-то устало, словно забыв о своей прежней вызывающей походке, которой в свое время пыталась соблазнять мужчин… Она ушла, а я долго думал о ней. Вымыл машину, переоделся, собираясь на ужин к бай Драго, и все думал о Виолете. Это не были мысли ни влюбленного юноши, ни покинутого мужчины. Это были другие, тревожные мысли, и они мучили меня…
В этот вечер бай Драго и Злата точно решили утопить меня в спиртном. Для начала угостили меня мастикой, налитой в пластмассовые стаканчики. Мы чокнулись, но стаканчики, естественно, не зазвенели, и это меня разозлило. Сначала мы выпили за первую зарплату маленькой Виолеты, дочери бай Драго. Девушка, смуглая, как индийская красавица, сидела в это время у окна и держала на коленях большую белую кошку.
Комнатка в мансарде, где мы находились, была тесной, но зато, как выразился бай Драго, душам нашим было просторно. Злата внесла на наполненном рисом блюде утку. Нарезала большими ломтями белый хлеб и пригласила нас отведать. Все здесь было великолепно! Чего только не стояло на этом столе! Уже можно было начинать, однако бай Драго попросил нас подождать еще немного.
— Я пригласил сегодня к нам в гости нашу общую знакомую, которая заботится о нашем образовании.
Я отставил пластмассовый стаканчик и поглядел на него удивленно. Бай Драго приторно улыбался. Он думал, что сделал мне приятный сюрприз. Сказал даже, что Виолета приняла приглашение с большим удовольствием.
В этот момент подала голос его дочь, гладившая кошку:
— Она не придет, папа.
— Как это не придет? Я ее пригласил, и она мне обещала.
— Может быть, она тебе и обещала, но не придет.
— Это почему же?
— Не придет, и все. — Девушка продолжала гладить кошку.
— Что еще за новости?
— Она не придет и просила вам об этом сказать.
Бай Драго пробормотал себе под нос:
— Раз не хочет, ее дело. Наверное, зазорно ей прийти в гости к такому нищему, как я. — Он вновь наполнил стаканы: — Ну да бог с ней, давайте есть.
Злата начала делить утку. Я молчаливо отпивал из своего стакана и смотрел на белую кошку. Во взгляде кошки и девушки мне виделось что-то похожее. Я хотел встать и уйти, но сделать это было уже неудобно. Наша трапеза продолжалась в молчании. Бай Драго все пытался шутить, однако ничего у него не получалось. Как водится, он начал рассказывать о своем знакомом заместителе министра, у которого совсем нет времени, так он занят. Я сказал ему, что этот заместитель министра управляет государством, потому и занят, а бай Драго мне сказал, что и мы управляем государством, но это совсем не мешает нам собраться и съесть утку.
— Ну как утка? Вкусная?
— Сырая, — сказала Виолета, бросая кусок кошке. — Еще немного надо было подержать — и была бы в самый раз.
— Как это сырая?! — возмутилась мать. — Вечно ты привередничаешь, ничего тебе не нравится.
— Раз я говорю сырая, значит, сырая! — отрезала дочь.
Злата умолкла, а бай Драго опять налил в пластмассовые стаканчики, поднял свой и сказал, что мы можем есть и сырых уток.
— Твое здоровье, Марин!
Виолета обиделась, встала из-за стола и ушла вместе со своей кошкой.
Мы остались втроем, и это, пожалуй, было лучше, так как мне показалось, что девчонка считает, сколько стаканчиков мастики я выпью. А мне не было никакого резону, чтобы какое-то малолетнее существо занималось мною и подшучивало потом надо мной, когда я захмелею. Судя по всему, она ненавидела нас и смотрела на всех с презрением, потому что мы не уделяли ей достаточно внимания.
— Молодые совсем не такие, как мы, — сказал бай Драго. — Может быть, к вину перейдем, а? Что ты на это скажешь? Вино уже заждалось.
— Давай перейдем.
— Подай-ка мне кувшин, Златка!.. Видно, никто нас не поймет… А вот мы возьмем и тяпнем. Правда, земляк?
— Тяпнем так тяпнем.
Поднос был уже пуст. Как-то незаметно исчезла и Злата. Мы с бай Драго остались одни. Чокались большими стаканами и каждый раз уверяли друг друга, что вино просто чудо.
— Бутыль полная. Есть еще одна. Пока все не выпьем, никуда не пойдем. Ты на женщин не обращай внимания, они спят как кошки, ей-богу. Один глаз у них спит, другой смотрит.
Я не помнил, сколько времени мы угощали друг друга и чокались, но когда я встал и попытался пойти, то обнаружил, что почти не могу передвигаться. Кое-как спустился по деревянной лестнице вниз. Бай Драго улегся в кухне на деревянной лавчонке и проводить меня уже не мог. Его жена, лежавшая в соседней комнате, велела дочери посветить мне, чтобы я не упал, когда буду спускаться по ступеням. Смуглая худенькая девушка шла за мной, держа над головой свечу. «Да, нынешняя молодежь совеем не такая! — думал я, осторожно идя по лестнице. — Вот и этот воробей… Пригласили меня в гости, а она не соизволила даже досидеть до конца ужина… Хорошенькое дело!..»
— Не надо мне светить, дружок! Я и так все вижу.
— А я и не свечу! Я кошку ищу…
— А кто мне светит?
— Луна.
— А-а, значит, ты луна?
— Да, может быть, и так!
И действительно, на улице светила луна. Девушка стояла выпрямившись у двери и смотрела на меня враждебно. Свечка была погашена.
— Знаешь, — сказала вдруг она, — я ее нарочно прогнала…
— Кого?
— Да ту… Разведенную… Не нужна она мне в доме… Она этого не заслуживает… С какой стати ее приглашать?.. Я так ей прямо и сказала!
Меня кинуло в дрожь от ее слов.
— Твое дело, — сказал я.
— И твое, — бросила она, скрываясь за дверью, — и твое! Не только мое!..
Я долго искал дверь, но, поскольку был пьян, никак не мог ее найти. А девушка стояла за дверью и что-то кричала мне, но я не разбирал слов. Мне стало обидно, особенно тогда, когда она, распахнув дверь, крикнула «ку-ку» и сделала «нос».
— Ты зачем погасила свечку? — расшумелся я. — И тебе не стыдно?
Она бросила свечу мне под ноги и убежала наверх по деревянной лестнице…
Слава богу, пресловутая утка была наконец съедена. Больше о ней не будет разговора… Но эта девчонка… Что ей от меня надо? За что она меня ненавидит?
Я шел не очень твердым шагом по улице, пытаясь проанализировать положение, в которое попал. До моей квартиры было далеко. Надо было пройти через центр, потом повернуть к реке, затем перейти мост, и лишь тогда я оказался бы у дома Лачки. И я отправился в этот долгий и трудный путь.
Я шел, шел и неожиданно очутился перед ведомственной гостиницей. Убежденный, что это моя квартира, я ударом ноги открыл дверь и быстро поднялся по лестнице. Как всегда, здесь воняло брынзой. Но брынзой пахло и у Лачки, поэтому меня этот запах не остановил. На втором этаже подошел к своей комнате. Толкнул дверь, но она была закрыта. Нажал еще раз на ручку и услышал, как зашлепали босые ноги по голым доскам пола. Я крикнул, чтобы мне открыли. Дверь открылась, и я увидел перед собой полуголую фигуру в белых трусах. Четко выступали на боках ребра, позвоночник был согнут наподобие вопросительного знака. Это был Евгений Масларский, и я разозлился еще больше.
— Значит, это ты влез в мою комнату? — начал я кричать.
Он, побледнев, молчал.
— Ну говори же! — сказал я и толкнул его в грудь. Он икнул и свалился на пол. Я не ожидал, что он рухнет так быстро, и изумился его хлипкости. Потом подумал, что он притворяется, и поэтому, наступив ему ногой на спину, сказал, что он подлец. Он начал кричать и разбудил соседей. Из комнат повыскакивали люди, все в белых трусах и майках, и оттащили меня в сторону. Масларский поднялся и начал отряхивать с себя пыль и приставший сор. Я кричал, что сотру его в порошок за то, что он занял мою комнату, но соседи держали меня, и я не мог до него дотянуться. Потом меня куда-то повели.
Только утром я понял, что нахожусь в милиции. Попытался вспомнить свои ночные похождения, но не мог. Помнил только, что шел я долго, пока не попал в это помещение. Мне было стыдно. В мои-то годы!.. Я просто не знал теперь, как посмотрю в глаза Векилову.
Солнце светило в окно. В камере я был один. Приподнялся на цыпочки, чтобы сориентироваться, где точно нахожусь. Я боялся опоздать на работу, поэтому постучал в дверь и попросил отвести меня к следователю. Мне ответили, что следователь завтракает. Я начал протестовать, но милиционер не обратил на меня никакого внимания. Ему все это было привычно.
Через некоторое время в коридоре послышались шаги и замерли возле моей камеры. Звякнули ключи, и дверь отворилась. На пороге стоял Векилов — высокий, улыбающийся, в кителе с белым подворотничком. Видно, и самочувствие, и настроение у него было неплохое. Может, причиной тому был теплый летний день…
Не закрывая двери, Векилов вошел прямо в камеру, сел на матрац, поинтересовался, как я провел ночь. Я ответил, что хорошо.
— Ну да, ты человек привычный, — улыбнулся он. Глаза его хитро светились. Можно было подумать, что ему приятно сидеть вместе со мной в арестантской. Он всем своим видом говорил: смотрите, какой я демократичный. Я хотел довольно резко сказать ему, что если бы он провел хотя бы одну ночь в этой камере, то лучше изучил бы условия. Однако решил не вести себя вызывающе, потому что он тогда завелся бы и проговорил на эту тему не меньше часа. Я только спросил его, долго ли он будет еще держать меня под арестом.
— Пока не протрезвеешь.
— Я уже трезвый.
Он посмотрел мне в глаза. Наверное, они у меня были красные, потому что он спросил, не болел ли я чем-нибудь.
— Никогда! — ответил я ему.
— Завидую тебе, А я вот все никак не избавлюсь от своих болезней.
Я сказал ему, что надо лечиться, но он ответил, что ему ничего не помогает.
— Расплачиваюсь за свои грехи, — продолжал он вздыхая.
— Действительно, если борьбу можно назвать грехом…
— По отношению к здоровью — да! По отношению к народу — нет! — Он посмотрел на меня продолжительно и неожиданно сказал: — Вот ты толковый человек. Почему ты выбрал именно эту профессию?
— Потому что это обыкновенная профессия и никого не соблазняет.
— Не хочешь быть искренним. Ты бы мог быть директором предприятия, начальником милиции, преподавателем в экономическом техникуме, ассистентом в университете, работником в аппарате партии… Кем угодно! И почему ты застрял здесь?.. Ты же орел! Ты должен летать!..
Я рассмеялся и ответил, что каждый день пролетаю на своей машине сотни километров. Неужели мне этого мало?
— Нет, нет, ты сбился с дороги! — настаивал он.
— Напротив, моя профессия мне очень нравится! Чудесная профессия!
— Брось шутить…
Он уселся поудобнее на матраце, а меня пригласил сесть на деревянную табуретку, стоявшую за дверью камеры. Я сел, и камера вдруг показалась мне не такой уж неуютной. Солнечные лучи веером падали через окно. С улицы долетал шум, и это напоминало мне о внешнем мире. Я успокоился: сам начальник милиции сидел передо мной на матраце, а я — на табуретке, будто мы поменялись ролями. Мне было любопытно, что же будет дальше.
— Слушай, — продолжал Векилов, — давай оставим глупости. Вопрос очень серьезный. Речь идет о твоем будущем.
— О каком будущем? — возразил я. — Вы шутите! Мне скоро сорок. Все уже позади. К тому же моя профессия очень сочетается с моими изношенными нервами. Я не могу сидеть на одном месте. Понимаете? Предпочитаю ездить. Не хочу никакой другой работы. Зарплаты мне хватает. Почестей мне не нужно.
— Лишь бы оставили тебя в покое?
— Пожалуй!
— Новое дело! Ведь это бегство от ответственности! Никаких желаний, никаких стремлений. Прекрасно!
— Стремления свои я давно оставил…
Я в сердцах махнул рукой и замолчал. Не хотелось мне больше его сердить.
Мы оба смотрели в открытое окошко и будто впервые видели солнечный свет, лившийся в камеру. Пол был пыльный, на вешалке висел какой-то халат, под ним стояли веник и обыкновенный глиняный горшок.
Человек, который сидел передо мной на соломенном матраце и пытался проникнуть в мое будущее, был моим другом. Любил меня, но никак не мог поверить, что мне ничего не нужно, что я доволен своим положением, что все другое лишь осложнит мою жизнь, сделает меня излишне подозрительным.
— Значит, у тебя нет никаких желаний?
Я улыбнулся в ответ:
— Как так нет? Самое большое мое желание делать в день по нескольку рейсов, чтобы не остановилось строительство. Разве этого мало? Вот так я самым непосредственным образом участвую в строительстве социализма.
— Твои возможности более значительны. Ты преступно безалаберно относишься к жизни, понапрасну растрачиваешь свои силы. Это ты понимаешь?
— Я не машина.
— Да, но сейчас ты машина… Вернее, часть машины, на которой ездишь.
Его слова задели меня за живое. В самом деле — что такое каждый прожитый мной день?
Я вскочил и предложил ему уйти отсюда и не терять понапрасну время в пустых разговорах. Он улыбнулся и напомнил мне, что я все-таки арестованный, посажен в камеру за нарушение общественного порядка в гостинице, и следствие по моему делу еще не закончено. Я ответил, что со мной подобные шутки не пройдут, но он продолжал сидеть, вызывающе глядя на меня большими веселыми глазами. Мне трудно было разгадать его намерение. Он или скучал, или пытался меня перевоспитывать на старости лет. Пустые хлопоты, если он действительно вообразил, что из корявого сучка можно сделать свирель.
Наконец он поднялся и сказал, что сообщил на автобазу, что я задержан. Я испугался, но он поспешил меня успокоить:
— Я сказал, что ты мне нужен для расследования одного важного судебного дела. Ты доволен?
— Спасибо вам…
— Знаешь что, пойдем-ка пройдемся к Марице. Правда, ты далек от того, чтобы восхищаться природой, но не худо и тебе поразвеяться. Особенно после такой неспокойной ночи…
— Спасибо, — снова пробормотал я. Мне казалось, что Векилов готовит какую-то западню, поэтому я смотрел на него подозрительно и недоверчиво.
Он взял меня под руку и повел из камеры, оставив ее открытой. Дежуривший в коридоре милиционер посмотрел на нас с удивлением — до сих пор ему не приходилось видеть такое. Мы прошли длинным коридором, поднялись по бетонной лестнице на второй этаж, где был кабинет Векилова (он зашел сюда, чтобы взять свою фуражку), и быстро вышли на улицу.
Я шел рядом с ним, довольный, что сегодня не буду работать. Наша прогулка к Марице окончательно вернула мне хорошее настроение. Этим я был прежде всего обязан Векилову. Сначала я думал, что он хотел о чем-то меня расспросить, но потом понял, что в отношении меня у него не было никаких дурных намерений.
Марица была мутной от недавних дождей. Воды ее вышли из берегов и разлились до кукурузных полей. Посередине реки возвышался маленький островок, поросший густой травой, со старыми вербами, склонившимися к воде. На острове дымила труба стоявшей там соломенной хижины. Чуть в стороне от этого строения пасся осел. Какой-то крестьянин, сидя в лодке на корточках, ловил рыбу. Несколько в стороне купался совершенно голый мальчонка, постоянно дававший рыбаку советы, куда забрасывать удочку. Голос мальчишки доносился до нас.
Берега реки были низкими, поросшими травой и лозняком. Мы с Векиловым уселись на ствол поваленной, почти сгнившей вербы и смотрели на быстро бегущие мимо воды реки. Векилов пожалел, что не взял удочку. Однако здесь и без удочки было приятно просто сидеть и отдыхать.
На острове ворковал дикий голубь, а позади нас в высоких тополях размеренно, с небольшими перерывами, стучал, отвлекая наше внимание, дятел. Время от времени подавал голос и осел, поглядывая на пасущихся на лугу лошадей. Вся пойма реки звенела от этого необузданного рева. А на лугу спокойно паслись лошади, не обращая никакого внимания на осла. Когда осел замолкал, слышался плеск воды и какой-то глухой, словно доносившийся из-под воды стон. Векилов сказал, что есть такая птица, которая будто бы живет под водой. Я ничего не знал об этом и потому верил всему, что он говорил.
Эта зеленая земля и быстрая река, катившая свои воды в Эгейское море, наполнили душу мою радостью. Я был благодарен Векилову за то, что он привел меня сюда. Сейчас я особенно остро почувствовал, что есть другой мир, кроме того, в котором я жил до сих пор.
Векилов сидел на поваленной вербе и курил сигарету. Синий дымок струился над водой, ветер относил его в сторону, и запах табака почти не доходил до меня. Я был опьянен ароматом диких зарослей, раскинувшихся вокруг, уходивших в воду и прибрежную тину.
— Здесь много рыбы, — сказал Векилов. — Я часто прихожу сюда порыбалить. Хочешь, будем ловить вместе? Это настоящий источник здоровья.
— У меня нет времени.
— Это тебе так кажется. Мы будем ходить сюда по воскресеньям. — Он взял палку и начал мерить ею глубину реки.
Было приятно наблюдать за ним. Вспомнились годы жизни в селе, раннее детство… Вспомнилась мама, отбеливавшая полотно на берегу нашей речушки, и мне стало грустно — ведь эти годы никогда не вернутся. Я тоже взял палку и начал мерить глубину реки. В этом не было никакого смысла, но доставляло огромное удовольствие. Оказалось, что у самого берега река очень глубока. Векилов предупредил меня, чтобы я был осторожен. Сам он пошел вдоль берега вниз по течению реки промерить глубину и осмотреть, где есть омуты. В них, как он предполагал, собиралась рыба. Да, старые рыбацкие привычки были сильны! Векилов так далеко ушел по зарослям лозняка, что я почти потерял его из виду. Прошло около получаса. Наконец Векилов появился. Он бежал в мою сторону и махал рукой. Я подумал, что он что-то забыл, но дело оказалось в другом. В сотне метров от нас, на повороте реки, у шоссе разыгралась весьма любопытная сцена, свидетелем которой и стал Векилов.
Он сел возле меня, утомленный быстрой ходьбой, и начал рассказывать. Я слушал его внимательно и сгорал от смущения и стыда. На шоссе, рассказывал Векилов, неподалеку от недавно открывшегося здесь ресторанчика, он неожиданно увидел Виолету Вакафчиеву и Евгения Масларского. В нескольких шагах от них блестел на солнце итальянский мопед. Виолета и Масларский возбужденно разговаривали. Через минуту Масларский влепил пощечину Виолете и кинулся к мопеду. Виолета, схватившись за щеку, бросилась вслед за ним, но он даже не обернулся и пулей понесся по шоссе в направлении города, оставив ее одну. Убедившись в тщетности своих попыток догнать мопед, она села в стороне от шоссе и долго плакала. Потом встала и медленно побрела через луг в сторону города…
— Наверное, сводили счеты, — вздохнул Векилов.
Я ничего не ответил ему. Все показалось мне таким жалким и смешным… Всего несколько дней назад она меня уверяла, что порвала с ним окончательно… А сейчас снова бежит за ним… Где же ее гордость? Я ничего не понимал и не мог понять такую любовь. Векилов пытался меня убедить, что это выражение отчаяния, но я не верил и этому.
Мы медленно шли по той самой тропинке, по которой ушла Виолета. Река и островок остались далеко позади. Не было слышно уже ни воркования дикого голубя, ни стука дятла. Доносился только рев осла. И я не мог разобрать, плачет он или смеется…
У меня не было никаких оснований тревожиться из-за странностей Векилова. Порой он забавлял меня своим желанием помочь мне. Разве мне требовалась помощь?
Я продолжал ставить рекорды в нашей бригаде и пожинать лавры, и это происходило без особых усилий с моей стороны. Бай Драго и Злата завидовали мне. Они говорили, что «денег у меня куры не клюют», и их желание женить меня еще больше усиливалось.
Как ни странно, все вокруг интересовались мною. Даже Лачка позволял себе «спасать» меня и говорил по вечерам, когда мы, сидя во дворе под шелковицей, пили ракию, что мужчина после сорока лет уже должен прибраться, если хочет иметь счастливую старость.
Я не очень хорошо понимал, что Лачка подразумевает под словом «прибраться». Когда-то бабушка говорила о больных или несчастных людях: «И чего их господь не приберет?» Вот сейчас и со мной происходило нечто подобное. Мне все казалось, что Лачка намекает именно на такую «приборку».
Более упорным был Векилов. По его мнению, я недостаточно использовал свои способности. Он убеждал меня, что я родился руководителем, а не простым шофером, и настаивал, чтобы я вернулся на работу в государственный аппарат.
К армии моих спасителей присоединилась и Гергана. Она привлекла к этому и своего мужа Иванчо, симпатичного, несколько инфантильного человека, который с улыбкой наблюдал, как все суетятся вокруг меня, и тайно мне подмигивал, мол, не беспокойся и не обращай на них внимания. Мы с ним понимали друг друга. Иногда после работы мы вместе пили мастику. Царица еще не переделала его по своему вкусу, хотя он на первый взгляд выглядел исключительно послушным.
Он был худощавым, жилистым, слегка сутулым, с продолговатым лицом и маленькими, удивленными глазами.
— Эта чума, — говорил он о своей жене, — ушла в кино, а меня оставила смотреть за чумачатами. Не дай бог, случится что-нибудь, не знаю, как буду перед ней оправдываться.
Он был крестьянского происхождения, не любил белоручек, и ему все время казалось, что живет он за счет других.
— Как только надел пижаму, — жаловался он мне, — кончился мой идеализм. Стал бабой! Не могу на себя смотреть.
О работе жены говорил:
— Это же бог знает что! Кто только не идет к ней жаловаться!.. Ну народ! Каждый ищет, где полегче.
Сам же Иванчо не искал легких дел. Если бы не встретил Гергану, наверное, с него последнее пальто бы содрали. А когда люди требовали от него работу полегче или зарплату побольше, он улыбался и спрашивал: «Ну что, кончили? А теперь идите и занимайтесь делом? Извините меня, если нагрубил…»
Я почувствовал к нему симпатию с первой нашей встречи. Мне нравились шутки, которые он нет-нет да и отпускал по адресу своей жены, хотя делал это скрытно и несколько боязливо. На тексте одного из ее докладов он написал:
«Предполагается, что доклад будет прочитан в Народном театре в Софии, где соберется более пяти тысяч слушателей».
Гергана только снисходительно улыбалась. Относилась к мужу, как к малолетнему ребенку.
В цехе же его воспринимали не как начальника, а как равного себе, однако слушались, потому что дело свое он знал. За это его очень уважали, поэтому всегда выполняли и перевыполняли нормы. И все это спокойно, без шума и хвастовства, как в других цехах.
Было похоже, что и я ему нравился. Мы очень быстро сдружились. Вместе пили мастику с лимонадом. Это от него я узнал, что мастику хорошо пить с лимонадом.
Иванчо не знал о моей безнадежной любви к Гергане в прошлом. Думаю, что Гергана из гордости ничего ему не сказала. По крайней мере, ревности с его стороны я не почувствовал ни разу. Наоборот, он постоянно приглашал меня к себе домой в гости, любил, когда мы с Герганой заводили разговоры на политические темы. Я как-то подумал, а не притворяется ли он наивным и не разыгрывает ли нас с Герганой, чтобы внести в свою жизнь какое-то разнообразие? Крестьянская натура способна на многое… Когда жена его решила меня «спасать», я воспринял это как удобный повод выпить еще по одной рюмке мастики с лимонадом и посмеяться про себя над женским властолюбием.
— Слушай, — сказал однажды Иванчо, — сегодня вечером мы будем на Габере. Векилов наловил в Марице рыбы, а у меня припасена привезенная из села бутыль белого вина. Ты не увиливай, приходи! Иначе — дружба врозь!..
Новый город умел веселиться. Люди собирались на Габере, за вокзалом, на берегу Марицы. Это был высокий холм, покрытый дубовым лесом. С него открывался вид на город, химический комбинат, завод «Вулкан», поля, долину Марицы. Мы редко ходили туда, потому что нам удобнее было встречаться в закусочной за вокзалом, но иногда в летние дни все-таки поднимались сюда, на вершину, чтобы, как выражался Иванчо, «проветриться».
Жители города, разумеется, гордились Габером, рестораном, водопадом, низвергающимся через дубовую рощу, озером, плакучими ивами на его берегах. Гордостью их была и художественная галерея, созданная два года назад. Туристам показывалась и любительская обсерватория, перед которой возвышалась бронзовая композиция «Джордано Бруно на костре». Я не был знаком с автором этой работы, но знал, что это был очень одаренный скульптор и сейчас он работал над бюстом известного поэта. Этот бюст предполагалось установить на могиле поэта. В городе были установлены и другие произведения этого же скульптора, выполненные в камне или бронзе, но самой примечательной, по мнению Иванчо и Герганы, была мраморная фигура Венеры, что стояла на островке в центре озера. Сам скульптор сказал как-то, что эта работа — вершина его творчества. Не очень-то разбираясь в этом виде искусства, я соглашался, что обнаженная богиня с большим глиняным кувшином в руках выглядела как живая и привлекала внимание всех. Сидя на берегу, мы всегда слышали, как плещется вода, льющаяся из кувшина Венеры.
Я первым пришел на Габер. Смеркалось. Было тихо. Я сел поближе к берегу и попросил официанта накрыть стол свежей белой скатертью.
В противоположной части ресторана на возвышении всегда играл военный оркестр под руководством известного в новом городе капельмейстера. Как только капельмейстер появлялся на сцене, музыканты тотчас вставали, а публика аплодировала… После этого оркестр начинал греметь, а маэстро плавно дирижировал. Когда бы я ни приходил сюда, здесь неизменно звучал «Дунайский вальс».
Едва я устроился на берегу озера, как внизу, на аллее, показался Иванчо с висящим через плечо на ремне аккордеоном. В руках у него была бутыль с вином и корзина с продуктами. Следом за Иванчо вышагивало все его семейство — Гергана, двое детей и племянница, приехавшая в гости из села и жившая у них уже целый месяц. В доме Иванчо всегда гостил кто-нибудь из села. Родственники привозили бутыль вина, вареную курицу, несколько караваев сдобного белого хлеба и застревали в гостях на две-три недели. А ко всему прочему еще и критиковали Иванчо за то, что он совсем забыл свой родной край. Сейчас эта племянница притащилась сюда.
Как только они пришли, поднялся невообразимый гвалт. Мы соединили вместе два стола, чтоб можно было уместиться всем, и место для трапезы было готово. К моему удовлетворению, племянница оказалась молчаливой и необщительной, будто ее вовсе ничего не интересовало. Она лишь посматривала на обнаженную богиню в озере и стыдливо опускала глаза. От Иванчо я узнал, что через неделю собирается приехать и ее отец, чтобы повидаться с братом.
Иванчо поставил бутыль и корзинку, снял с плеча аккордеон и быстро распорядился разложить все на столах, пока не пришел Векилов с карпами. В это время на эстраде появились музыканты и начали готовить свои инструменты. Началось веселье. Гергана расставила тарелки, и Иванчо подал мне стакан вина — для дегустации. Вскоре весь ресторан заполнился народом. Приехала даже какая-то шахтерская бригада и заняла целую террасу. Они давали ужин в честь отличников бригады.
Наконец появился и Векилов. Мы упрекнули его за опоздание, но он тут же обезоружил нас, сказав, что карпов уже отдал повару и сейчас они жарятся на сковородке. Мы великодушно простили его.
Дети и племянница Иванчо уселись на одном конце нашего стола, а мы, взрослые, расположились посередине. Иванчо время от времени посматривал на своих чумачат и советовал им вести себя прилично и не чавкать во время еды.
— Да будет тебе болтать впустую! — толкала его под столом Гергана. — Смотри лучше за собой и не роняй пепел с сигареты на пол. Для чего тут пепельницы поставили? Наверное, для того, чтоб в них пепел стряхивать!
— Ты права, пепельницы нужны именно для этого!
— Милена, оставь в покое аккордеон?.. Когда играет оркестр, пусть он лежит на месте! — приказала Гергана дочери.
— Только во время пауз будем играть на аккордеоне, — сказал Иванчо, — а сейчас ни звука! Ясно тебе или нет? — И он подмигнул девчонке.
Дети рассмеялись, а Гергана нахмурилась:
— Ты плохо их воспитываешь, Иван! Я им делаю замечания, а ты их смешишь.
— Ты права, Гергана. Больше я их смешить не буду… А сейчас давайте-ка выпьем, потому что уже несут рыбу. Ну, товарищ Векилов, хорошо ты это придумал!..
Мы принялись за карпов. Все были довольны. Одна только Гергана нервничала. Ее возмущало поведение Иванчо, Я же сидел и радовался, что в свое время не связал свою судьбу с судьбой этой женщины, и смотрел на Иванчо как на жертву. Однако он был счастлив.
Когда карпы были съедены, Гергана сказала, что детей в племянницу пора отвести домой спать. Иванчо согласился, что уже довольно поздно и чумачатам пора домой. Он стал что-то шептать им на ухо. Гергана отстранила его, кивнула девочкам, и те послушно встали из-за стола.
— Слушаются ее беспрекословно!.. — заулыбался Иванчо. — Она у меня педагог!..
Гергана извинилась и пошла с детьми, наказав Иванчо, чтобы не забыл забрать бутыль и корзинку.
— Не беспокойся, — ответил он. — Все будет исполнено точь-в-точь!
Когда Гергана с дочерьми и племянницей ушла, Иванчо облегченно вздохнул. Взял из корзинки пакет арахисовых орехов и высыпал их на стол.
— Угощайтесь, товарищи, хорошая закуска к вину!.. А женщины пусть себе спят!
Мы долго ели арахис и пили вино, а потом присоединились к бригаде шахтеров, среди которых оказалось много наших знакомых. Мы так увлеклись общим весельем, что для серьезного разговора не осталось времени.
Пробыли мы в ресторане до поздней ночи. Векилов ушел раньше нас. Разошлись и шахтеры, а мы с Иванчо все сидели. Мне было приятно находиться в компании этого симпатичного человека. Он без конца обнимался и говорил, что очень хорошо меня понимает.
В конце концов, когда все утихло и официанты сняли скатерти со столов, мы с Иванчо решили, что пора и нам уходить. Взявшись за руки, осторожно стали спускаться вниз. Прошли мостик, висевший над черным в темноте озером, и побрели в направлении города. Иванчо держался за меня и настойчиво уверял, что Гергана очень добрая, но он добрее ее и я должен его слушаться. Я нес бутыль и корзину и ничего не отвечал ему.
— Самое важное в жизни, — говорил Иванчо, — это терпение и взаимопонимание… А мы стали бабами, как только надели пижамы…
Я отстранял его, чтобы он не путался у меня под ногами — мне было трудно идти, держа одной рукой Иванчо, а другой бутыль и корзинку.
— Не переходи на высокую должность! — советовал он мне. — Не слушай ты никого! Я тоже могу быть директором, но не хочу! Зачем мне это?.. А за библиотекаршей присматривай… Она хороший человек!..
Иванчо и Гергана жили в одном из самых красивых районов города — улицы его были густо засажены деревьями. Я довел Иванчо до самого дома. Даже поднялся с ним на четвертый этаж, где была их квартира, и передал его с рук на руки Гергане. Она встретила нас сердито, но все-таки пригласила меня пройти в гостиную. Сама же помогла мужу раздеться, умыться, отвела в спальню и уложила в постель. Закончив все это, Гергана вышла ко мне, извинилась за то, что оставила меня одного, спросила, не хочу ли я кофе. Я, не долго думая, сказал «да» и почувствовал себя спокойно и свободно, словно был в собственном доме.
Гергана ушла в кухню варить кофе. Я смотрел в открытую кухонную дверь и жадно вдыхал доносившийся оттуда приятный аромат. В эту минуту я пожалел, что под влиянием Иванчо совсем недавно мысленно укорял эту женщину. Вот что значит внушение! Сейчас Иванчо, вымытый и чистый, спал, а она варила мне кофе. Шалости дозволены легкомысленным… А что позволяется серьезным? Какими радостями живет Гергана?
Она возвратилась, неся луженую медную кофеварку, над которой вился ароматный парок, налила кофе в две фарфоровые чашки:
— Пожалуйста, выпей… Все скоро пройдет.
— Я не пьян.
— Пей, пей!
Я наклонился и осторожно взял чашку со столика. Кофе был великолепным. Сделав глоток, я сразу же успокоился.
— Я знаю, что ты плохо относишься к таким, как я, — начала Гергана, усевшись напротив меня в мягкое кресло. — Думаешь, наверное, что я решила тебя испытать…
— О чем ты говоришь?
— Я все вижу…
— Ты стала очень подозрительной.
— Что делать, привычка.
— Ты права.
Она усмехнулась:
— Ты очень быстро воспринял тактику моего мужа. Он всегда соглашается со мной, лишь бы я не приставала к нему со своими претензиями. А поспорить со мной ты не можешь… Сигарету хочешь? — Она протянула руку к лежавшей на столе пачке сигарет и подала мне. Я сказал, что не курю, и это ее очень удивило.
— Я вообще никогда не курил, — пояснил я, — даже сидя в тюрьме…
— Тогда я закурю.
Она щелкнула лежавшей рядом с пепельницей зажигалкой и закурила одна. По тому, как она держала сигарету, было видно, что курильщица она заядлая. Мне это показалось немного странным, и я даже решился спросить ее, с каких пор она курит. Она ответила, что делает это только тогда, когда сильно рассержена или расстроена.
— Сегодня вечером вроде не было причины сердиться, — сказал я.
— Да, не было, — ответила она рассеянно, отхлебнув кофе. — Может быть, я чрезмерно чувствительной стала. Надеюсь, вы не рассердились с Векиловым, что я вас оставила одних? — Она глубоко затянулась дымом сигареты и умолкла. Потом в какой-то далекой и непонятной для меня связи продолжала: — Счастливая супруга!.. Выкупала мужа и уложила спать. А в другой комнате спят дети… Что может быть лучше этого? Работа, деньги, счастье…
Я испугался: а вдруг она сейчас начнет ругать меня за то, что я притащился в ее дом без предупреждения? Однако она поставила чашку на место и вздохнула:
— У меня нет оснований на него жаловаться. Хороший парень, честный, добрый. На других женщин даже не смотрит… А вот не ладится что-то у нас, и все… Порой мне так тоскливо, особенно когда вспомню, как мы в молодости работали в строительных бригадах, как ты из кожи вон лез со своими тачками… Помнишь? Вы, мужчины, не любите таких воспоминаний. А я, например, помню до мельчайших подробностей, как ты мне объяснялся в любви.
— Что-то не могу этого припомнить…
Она громко засмеялась, встала и пошла на кухню принести холодной воды. Я смотрел, как она идет. Ее крупная фигура легко двигалась по квартире. Гергана почувствовала, что я за ней наблюдаю.
— Потолстели, потупели… Неприятно, да? А тогда ты остановил меня неподалеку от реки и пригрозил, что утопишься, если я тебе не отвечу… Я рассмеялась и сказала: «Топись!» Но ты не утопился.
— Сожалеешь?
— Да, конечно.
Мы засмеялись, хотя нам не было особенно весело.
— Я стала черствой.
— Почему ты так решила? Ты же заботишься о трудящихся.
— Не особенно. Не люблю копаться в жизни людей, устраивать им отдых летом.
— Да, ты рождена для другой работы. Я всегда говорил об этом. Тебе бы стать дипломатом…
— А тебе?
— Мне ничего не надо.
— Вот как?
— Я говорю вполне серьезно. Я доволен своим положением.
— Не верю!.. Выпей воды!
— Спасибо. После кофе холодная вода очень кстати.
Она молча смотрела, как я пью воду, и ждала. И я спросил:
— Скажи мне, пожалуйста, сейчас, в чем я провинился перед тобой? В том, что не нашел в себе силы утопиться?
— Нет, я довольна уже и тем, что ты выразил готовность умереть за меня… Мне тогда другого и не нужно было. — Она задумалась, а потом неожиданно продолжила: — Скажу тебе честно, я часто вспоминаю тот случай, особенно сейчас, когда никто не хочет умереть за меня! Будто меня и не существует… Разве это не страшно — быть одинокой среди стольких друзей и товарищей, стольких близких и родных?.. Как быстро пролетела жизнь… Где наши стремления и идеалы?.. Сейчас мы мечтаем перебраться в Пловдив, чтобы дети могли учиться. По сравнению с Пловдивом здесь провинция.
— Ты права.
— Нет, не права! Разве не мы строили этот город, чтобы жить в нем? Разве не мы назвали его городом молодости? Разве не мы клялись, что оставим свои кости в этой земле?.. Я не могу примириться со своей канцелярией. Ты вот что-то делаешь, что-то строишь… А что делаю я?.. Подшиваю бумаги, оформляю чей-то уход из жизни… И мечтаю о Пловдиве.
— Ты преувеличиваешь, Гергана.
— Нет, не преувеличиваю. — Она встала и открыла окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух летней ночи.
Ветви берез белели в освещенном электрическим светом проеме окна, словно покрытые снегом.
— Ты думаешь, что я, быть может, стала мещанкой, — продолжала Гергана, возвращаясь на свое место. — Нет, не стала, не стала, не стала!
Ее мучили те же самые мысли, которые терзали и меня, и я очень хорошо понимал Гергану. Мне захотелось обнять ее и успокоить. Если бы кто-нибудь успокоил меня…
— У нас светлые идеалы, Гергана, — сказал я. — Это идеалы нации, народа. Мы строим новую жизнь, новое общество… Что может быть лучше, что может быть возвышеннее этого?
— Нация, народ, идеалы… Боюсь я этих слов, — с горечью сказала она. — Сидя в канцелярии завода, я мечтаю о квартире в Пловдиве… А ведь я могла быть и другой… Как мог быть другим и ты… Как могла быть другой и твоя бывшая жена…
Я вздрогнул от неожиданности, услышав эти слова, и насторожился: почему Гергана упомянула Виолету? Решил быть более внимательным.
— Каждый день приходят анонимные письма. Чего только не пишут о ней! — продолжала Гергана. — И как только им не надоест бумагу марать, этим крючкотворам? И где они находят время заниматься такими подлыми делами?.. Читаю эти письма и думаю об этих людях. Нехорошо думаю…
— О чем пишут-то?
— О безобразиях.
— И ты им веришь?
— А почему я должна им верить? Не верю, но знаешь, у меня такое чувство, что всякий раз от их клеветы что-то остается. Можно ли смыть эту грязь навсегда?
— У Виолеты жизнь сломалась после моего ареста.
— Не знаю, верное ли это слово. Что значит сломалась? А если она с самого начала жила не задумываясь?
— Нет, я считаю, что ты не совсем права в отношении Виолеты. Удар, нанесенный по мне, был ударом и по Виолете. Наша маленькая семья была разрушена. Раскидало нас в разные стороны… В этом вся причина.
Гергана вдруг рассердилась.
— Не могу ей простить, — начала она медленно и резко, — что она своим поведением опозорила наше поколение. Я не была с ней хорошо знакома, но ведь она вместе с нами строила наш город, наши фабрики и заводы, наши земледельческие кооперативы… Почему она пренебрегла своим достоинством, растоптала его? Этого я ей не прощу! И прямо тебе скажу, я даже жалею, что мы взяли ее к себе на работу.
— Ну так увольте.
— Как же мы ее уволим? Жить-то она должна? Она же совсем пропадет. Виолета потеряла почву под ногами, хотя и делает вид, что ей все безразлично. Молокососа этого надо наказать, а его никто не наказывает!
— Но ведь его исключили?
— Этого мало. Прежде всего она сама должна его вырвать из своего сердца. Понимаешь?
— А если она его любит?
— Глупости!.. Все мы в свое время были влюблены! Мы должны быть строгими с такими безответственными типами!..
— Строгими, но не жестокими.
— Что ты меня уговариваешь?.. Хочешь еще кофе?
— Если можно.
Она встала, вновь ушла на кухню, чтобы поставить кофеварку на плиту, и возвратилась.
В это время проснулся Иванчо и, движимый смутной ревностью, а может, просто любопытством, вышел к нам. Он был в новой полосатой пижаме, в которой почти терялось его худое хилое тело. Остатки его поредевших волос были всклокочены, и это придавало ему жалкий вид. Он был бледен, словно его только что вытащили из холодной воды. Казалось, Иванчо нисколько не удивился, когда увидел, что я еще здесь и разговариваю с его женой. Молча сел на кушетку и виновато улыбнулся. Попросил стакан холодной воды. Гергана опять встала и ушла на кухню.
На улице было тихо, из окна тянуло прохладой. Гергана варила кофе, а мы с Иванчо молча смотрели друг на друга. Я представил себе, сам не знаю почему, что женщина на кухне — моя жена. Такое вполне могло быть, если бы десять лет назад она поверила мне. Может быть, и я бы стал таким же жалким, как этот шмыгающий носом человек, сидящий напротив меня на кушетке, окончательно потерявший свое лицо… Кто знает! Где-то в глубине моей души возникало неодолимое желание отомстить ему за то, что он вмешался в нашу жизнь, которая могла бы быть и нормальной, и счастливой. Однако я понимал, что он здесь ни при чем. В чем его вина? Почему Царица предпочла шута?.. Я мог бы встать сейчас, пойти на кухню, обнять ее, сказать ей, что больше не могу без нее, посмотреть ей в глаза, которые всегда были холодными, как железо, как лед, как могила… Нет, нет, я не сделаю этого. Я буду последним подлецом, если позволю себе посмотреть на Гергану с грязным намерением пьяного шофера, ворвавшегося сюда, чтобы нарушить спокойную жизнь этих людей.
Из кухни вышла с подносом Гергана… Сильное, крупное тело, холодный взгляд, пронизывающий насквозь… Она словно прочитала мои порочные мысли. «Зачем я пришел сюда? — подумал я, злясь на себя. — Пусть они живут, как хотят. Пусть будут благословенны их дети. А я выпью свой кофе и уйду отсюда с миром, как это делали во все времена добрые люди…»
— Завтра воскресенье, можно и попозже лечь спать, — донесся до меня ее голос.
Муж Герганы с жадностью потянулся к кофе, но она уклонилась от него, поднесла кофе мне и снисходительно усмехнулась:
— Предпочтение нужно отдавать гостю!
Иванчо отодвинулся в угол кушетки, а я дрожащей рукой взял чашку, стараясь не пролить горячую жидкость. Какая разница, кто получит кофе первым? Царица останется со своим Иванчо, а я… Я останусь со своими подлыми мыслями обманутого человека, который воображает, что имеет на что-то право.
— Осторожнее, не обожгитесь! — предупредила она.
Мы пили горячий кофе и молчали. Через открытое окно в комнату врывался густой запах созревших хлебов, и мне казалось, будто я на току. Я словно слышал шелест спелых колосьев, падавших в примитивную деревенскую молотилку. Вот она, эта молотилка, и погубила мою маму — единственную радость моей жизни… Как далеко ушло то время! Мне было приятно вдыхать всей грудью благоухание фракийской равнины, равнины с ее дорогами, тополями и прохладной тенью старых ореховых деревьев…
— Что приумолк? — спросила Гергана.
Она обращалась не к нему, а ко мне. И я знал, что в эту минуту она думала только обо мне, забыв о муже, сидящем на кушетке, одетом в новую полосатую пижаму, смирном, исключительно добром и гостеприимном, каким он и был всегда. И я вдруг почувствовал себя виноватым перед ним. Нет, я уважал этого человека и знал, что смогу найти в себе силы, чтобы устоять перед его женой. Я не смог бы прикоснуться к этому начавшему увядать лицу и к этим губам, которые уже давно не целуют и не шепчут слова любви.
Она что-то говорила, спрашивала о нашей бригаде, но я думал о своем и не сразу понял, что она имеет в виду бригаду, которая была создана нами месяц назад и дала обязательство работать лучше, производительнее, качественнее. Я ответил, что с тех пор ничего не изменилось — сами мы не стали лучше, никого не перевоспитали, не живем по-коммунистически, как писали об этом в большом обязательстве, взятом перед всем заводом.
Гергана рассердилась, начала меня поучать, и вокруг меня словно зашелестели страницы скучного доклада.
Я слушал ее и удивлялся: как это несколько минут назад меня потянуло на лирику?
— Что-то я сомневаюсь в ваших обещаниях! — резко бросила она.
— Вам это свойственно, — раздраженно ответил я.
— Кому это — вам?
— Руководителям.
Она отставила в сторону чашку и продолжала:
— Какие мы руководители?.. Мы самые обыкновенные регистраторы, которых вы привыкли беспрестанно критиковать.
— Не согласен.
Между нами начался ожесточенный спор. Иванчо смотрел на нас рассеянным взглядом, потом отставил в сторону пустую чашку и незаметно удалился в другую комнату продолжать свой прерванный сон. Тогда я, разозленный ее назидательным тоном, спросил:
— Любишь его?
Она вздрогнула, услышав мой вопрос. Конечно, она не ожидала его. Я поставил ее в затруднительное положение, И наверное, она покривила душой, ответив мне:
— Да, люблю. Он мой товарищ по жизни.
— Поздравляю тебя.
— Не стоит. Еще не учредили орден за такую любовь.
— А надо бы.
— Ты этого хочешь?
— Ну, я-то никогда не получу такого ордена.
— А почему? Ты ведь тоже любишь. Это же видно.
— Кого люблю?
— Ты знаешь, о ком я говорю… Но я должна тебя предупредить по-дружески — будь осторожней! Вопрос очень сложный.
— Ничего не понимаю.
— Поймешь… Мы всегда слишком сентиментальны и снисходительны, пока нам не сядут на голову. Я сторонница более суровых мер… Мы и так достаточно много пускаем слюни, играя в демократию.
Она, все больше распаляясь, спорила со мной. И я, задетый ее никому не нужными, пустыми словами о долге, дисциплине, начал возражать. Мы все больше и больше отдалялись друг от друга, потому что я не мог безоговорочно соглашаться с ее взглядами на общество, людей и их мораль. Может, все и кончилось бы простым спором, если бы она не стала кричать, что таким, как я и Виолета Вакафчиева, нет места в нашем рабочем коллективе. Я вскочил:
— Как это понимать?
— Как хочешь! — резко выкрикнула она. — Ты подвел меня с ее назначением, а теперь она пытается водить всех за нос.
— Все ясно, — сказал я. — Спокойной ночи!
— Не все тебе ясно.
— Все!
— Спокойной ночи.
Я взял ее руку. Она была холодна как лед.
Когда я думаю о Гергане и Виолете, мне всегда вспоминается, как мы строили этот город, и я не могу избавиться от этих воспоминаний. Мы заплатили за все. Нам не на кого сердиться. Даже когда Гергана сказала мне, что Виолета пытается водить всех нас за нос, я особенно не рассердился на нее. Ведь у Герганы были добрые намерения.
Она хотела меня спасти, потому что боялась за меня…
Подойдя к дому Лачки, где я теперь жил, я осторожно открыл плотно сколоченную из дубовых досок калитку и незаметно вошел во двор. Дом и пристройка тонули в тени шелковицы. Окна были открыты, потому что Лачка любил свежий воздух, а главное — всегда слушал, кто входит и кто выходит. Только сон мог побороть это его неистребимое любопытство. Вот на это и была моя надежда, когда я бесшумно, как кошка, поднимался по бетонным ступенькам крыльца. Но не успел я сделать и нескольких шагов, как с балкончика кухни послышалось:
— Эй, кто там?
Лачка обычно спал в кухне. Он страдал бессонницей, как почти все пожилые люди, и в ночной тишине прислушивался к тому, что происходит во дворе и на улице. В последнее время его любопытство обострилось, особенно в отношении меня. Виолета, разнося книги по кварталу, как-то между прочим сказала ему, что была когда-то моей женой. После этого Лачка немного изменился, стал задумчивым. И вот сейчас он, как всегда, проводил на кухне бессонную ночь. Ему все было ясно. Не осталось никаких колебаний и сомнений: я развратник, Виолета распутница. Мир делится на богатых и бедных, на мошенников и ангелов. Сам он — среди ангелов. Он вертится без сна на постели, оплакивая свою прошлую жизнь, когда он получал чаевые в ресторане «Болгария». Сердце его обливается кровью. А черные силы живут в достатке и неге — директора, начальники, разного рода общественные руководители… А ведь в те годы он, только пожелай, мог и третий этаж надстроить! А сейчас вот вынужден вертеться в кухне и считать стотинки, которые подбрасывают ему случайные жильцы.
Думая об этом, Лачка тяжело вздыхал.
— Поэт? Что это еще за поэт? — спросил он меня однажды, когда мы сидели с ним. — И почему вы его превозносите, если он покончил жизнь самоубийством?
Я почесал в затылке и ответил глубокомысленно:
— Сложное это дело, Лачка… Серьезное…
— А как он?.. Отравился или повесился?
— Отравился, — ответил я. — Яд — это самое эффективное средство!
— Где же он его купил? Он что, свободно продается? Или из-под полы?
— Можно купить…
— А я и не знал… Что, мышьяк, что ли?
— Мышьяк… А может, люминал, цианистый калий или еще что…
— Нет, эти штуки продаются из-под полы, иначе быть не может… И насколько я знаю, стоят недешево… Это яд! — Он задумался. — Хотя для него деньги не имели никакого значения. Раз решил умереть, то не пожалеет денег. Что значат деньги для самоубийцы? Заплатит, сколько затребуют. Правда же?.. А где они живут, эти поэты, а?
— Какие поэты?
— Вообще поэты?
— В большинстве своем в Софии. Там у них квартиры.
— Да, все в Софии… А здесь что, их нету? Как нету? И почему? Должны быть.
— Думаю, что есть.
— Да? А где, например? Ты их видел? И как они выглядят?
— Лохматые. И пьют.
— Что пьют?
— Коньяк.
— Так я и предполагал, — вздохнул он и снова задумался. — Мышьяком быстро… Несколько минут — и конец! Да, какие деньги люди имеют, а мы за каждую стотинку спину гнем… Что, не так?
Лачка попросил меня достать ему какое-нибудь грустное стихотворение. Я пообещал, и мы расстались. На следующий день я принес ему стихотворение. Он согнул листок и положил его в задний карман брюк, в котором обычно носил бумажник.
— Интересно, сколько же они получают за свои стихи? — спросил он.
Я ответил, что им платят за каждую строчку. Он так и подскочил от удивления:
— Значит, деньги у них есть? Есть у них деньги?
— Конечно! Разве без денег они могут покупать яд на черном рынке?..
Может, нынешней бессонной ночью он опять думал о поэтах-самоубийцах, не знаю…
— Это ты, Масларский? — послышался его вопрос.
— Я, Лачка. Чего тебе? Почему не спишь?
— Разбудил меня какой-то мопед, а теперь вот не могу заснуть.
— Какой мопед?
— Да ну их, бабьи истории…
Он выглянул из окошка и вздохнул, словно ему было противно вспоминать обо всем, что было связано с мопедом.
— Опасные люди эти женщины, ей-богу!
— Почему, Лачка? — спросил я, садясь на бетонную ступеньку.
— Не знаю, рассказывать тебе или не надо… Боюсь, неприятно тебе будет, если скажу правду.
— А почему неприятно? Какое отношение ко мне имеет этот мопед, из-за которого ты проснулся?
В полумраке блестели его металлические зубы. Он улыбался.
— Драли друг дружке волосы! Весь квартал переполошили. Ужас! Сколько живу, никогда не видел, как дерутся бабы… Слушай, они же глаза друг другу выцарапали… Не женщины, а дикие кошки… Понимаешь?.. И было бы из-за кого! Так, прошу прощения, сопляк какой-то.
Мне все стало ясно. Противно было слушать это, но я не ушел… А ведь предсказания Герганы сбылись… Однако я не мог и предположить, даже в минуты моего самого мрачного настроения, что случится такое… Я приподнялся, намереваясь уйти, но он продолжал опутывать меня грязными веревками сплетен.
— Бухгалтерша оказалась ловкачка!.. Наша веселуша попробовала ее схватить за волосы, а та как даст ей ногой… Ох, брат, живот надорвешь над этой историей, хотя и не для пересказа она!..
— Хорошо, а что же люди не вмешались, не растащили их?
— Кому надо вмешиваться? Людям лишь бы повеселиться!
— А ты!
— Ну да! Чтобы они мне глаза выцарапали?
— А потом?
— Появился откуда-то этот сопляк с мопедом, схватил бухгалтершу за руку и оттащил в сторону. Потом вскочил на свой мопед и запылил куда-то… А веселуша… Что делала веселуша?.. Она кинулась прочь, вся в крови… Платье разорвано… Убежала подальше от людских глаз!
Слова Лачки оглушили меня. Было горько и обидно за Виолету, но самым неприятным оказалось то, что говорил он об этом с каким-то наслаждением. Видно, из-за того и не спал целую ночь, что увидел дерущихся женщин. Я хотел уйти, но он закричал мне вслед, чтобы я не уходил, есть еще о чем поговорить. Я ответил, что устал и у меня нет времени для разговоров, а он, вовсе не слушая меня, снова начал жаловаться на бессонницу. Меня так и подмывало стукнуть его, но я сдержался, потому что рука у меня, как известно, тяжелая.
— И мы были молодыми, — бормотал он. — И мы позволяли себе вольности. Но таких штук не выкидывали… Правда же? Когда-то из-за меня ссорились две женщины, но до драки дело не доходило… Похоже, что этот юнец мастер по части любви. Я его раньше не встречал, только сегодня увидал, но думаю, что мастер… Ты знаешь его?
— Знаю.
— Говорят, молодой инженерик.
— Да, что-то в этом роде.
— А эта… которая осталась…
— Спокойной ночи, Лачка!
— Спокойной ночи. Ключ у тебя есть или тебе открыть?..
— Не надо.
— Ну как знаешь… Прошу прощения, сколько времени?
— Не проверял.
— Вот и я не проверял. У тебя, случайно, сигареты не найдется?
— Ты же знаешь, что я не курю.
Я поискал в карманах ключ. Лачка, перевесившись через перила балкончика, рассматривал меня с любопытством.
— Что, нету? И я иногда оставался без ключа. Погоди, я тебе открою.
— Не надо, нашел.
— Нашел? Хорошо! А где был-то?
— Спокойной ночи, Лачка! — Мне вовсе не хотелось отвечать ему.
— Прошу прощения, спокойной ночи… А ты не с Бояджиевыми ли был?
— С какими Бояджиевыми?
— Ты что, их не знаешь?.. Иванчо и Гергана Бояджиевы.
Наконец я открыл дверь и быстро вошел в темный коридорчик. На ощупь поискал выключатель. В это время Лачка вышел из кухни и появился в коридорчике со свечой. Лампочка, оказывается, перегорела, вот он и сошел посветить мне, чтобы я случайно не ушибся в темноте. Я хотел отказаться от его помощи, но он и не собирался уходить, держал над головой свечку и разглядывал меня… Неожиданно он заметил на моей белой рубашке какое-то пятно и взволнованно проговорил:
— Это пятно от красного вина! Подойди-ка поближе.
Пришлось покориться ему. Держа меня за руку, Лачка пошел в кухню. Там он зажег электрический свет. Напротив, над умывальником, висело зеркало. В нем отразился я в своей рубашке с пятном, Лачка в полосатой пижаме, похожий на заключенного. Его лысое темя блестело в свете электрической лампочки. Он попросил меня наклониться над умывальником. Я наклонился, но оказалось, что воды в кране нет. Тогда Лачка вывел меня на балкон, где стояло несколько кастрюль с водой. Он каждое утро наполняет их водой, чтобы поливать цветы. Лачка предусмотрительный. Если вдруг возникнет пожар, он погасит огонь. Заставив меня снять рубашку, Лачка принялся застирывать винное пятно. Сказал, что потом посыпет его тальком. Тальком можно очистить все.
Расхаживая по кухне, я недоумевал, как мог подчиниться этому человеку, который держал сейчас какой-то пакетик. Он разложил мою рубашку на кухонном столе, посыпал тальком винное пятно и сказал, что в таком состоянии рубашка должна пролежать здесь всю ночь, тогда только пятно исчезнет. Тальк очень сильное средство.
Я стоял раздетый до пояса и с ужасом смотрел на его блестящие металлические зубы. Он пригласил меня сесть, предложил сварить кофе. Я ответил, что не хочу, но он принялся меня убеждать, что его кофе лучше, чем у других.
— Прошу прощения, но Бояджиева добавляет в кофе турецкий горох. А мой чистый. Понимаешь разницу?
Мне показалось: еще немного — и он укусит меня своими металлическими зубами.
— Понимаю, — ответил я, чтобы отделаться от него побыстрее. Но он не угомонился:
— Гергана не права. Она считает, что я враг народа.
Он налил в медную кофеварку воды, воткнул штепсель электроплитки в розетку, продолжая болтать. Я стоял словно загипнотизированный. Никогда мне еще не случалось проявлять такое безволие. Я не узнавал себя. А Лачка продолжал опутывать меня своей паутиной и наслаждаться моим бессилием.
— Ты добряк! И люди легко тебя обманывают. Особенно женщины. Будь осторожен. Гергана следит за тобой. Ей известно все: где ты был, с кем и зачем. Все записано в ее тетрадке. Я тебе не враг. Могу хоть сейчас расписку дать. Не веришь? Нет, ничего у них не выйдет, как не вышло и с Гюзелевым.
— А что с ним было?
Он напомнил мне об афере Гнома с брынзой и другие истории, о которых я и знать не знал.
— Векилов слишком много на себя берет. Мог бы быть и внимательнее, когда имеет дело с человеком… Правда же? Я лично знаю Гюзелева. Он слишком далеко зашел и потому должен ответить, Тут Векилов прав. Но это совсем не значит, что он «враг народа», как и его назвала Бояджиева. Я спрашиваю…
Сидя на кушетке, я с сонным вожделением посматривал на подушку. Его слова убаюкали меня, и я незаметно заснул, уронив на нее голову. Сколько я спал, неизвестно, но, проснувшись, увидел его. Он держал в руках фарфоровую чашку. Над чашкой вился парок. «Кофе ободряет», — сказал он и протянул мне чашку.
— Прошли те времена, когда царил произвол! Сейчас партия призвала их к порядку и ничего подобного не позволит.
Какая-то кошка пробежала в электрическом свете по перилам балкончика. Лачка стал говорить, что ненавидит кошек, потому что они таскают у него цыплят. Я слушал его вполуха. Он продолжал пить кофе и вдруг спросил, правда ли, что меня приглашали стать директором «Винпрома».
— Что? — Я решил, что ослышался.
Мне показалось, что все это происходит во сне. Какой-то огненный шар вертится в моей голове, а Лачка раздувает его. Еще немного — и я начну бредить.
— Слушай, если ты станешь директором, мы будем делать чудеса. Я тебе говорю! Не веришь? Гюзелев не мог меня обмануть. А ты хотел скрыть это от меня. Значит, Гюзелеву доверяешь, а мне не доверяешь. Наверное, ты и его назначишь на какую-нибудь должность.
— Назначу.
Незаметно сон мой прошел… Я уже директор «Винпрома». Лачка — мой помощник, а Гюзелев — заведующий складом… Мы втроем ведаем торговлей. Вино льется рекой, звенят деньги…
На улице разгоралась заря. Бледнел горизонт. Мне хотелось плюнуть Лачке в физиономию и убежать из его вонючей кухни. А он не отставал от меня. Как он меня окрутил!..
Блестели фарфоровые тарелки и чашки. Пахло гнилыми фруктами. Семейный очаг… А чем могу похвалиться я?.. А Виолета?..
— Если станешь директором, я против!.. С нею не сходись, она тебя скомпрометирует.
— Ском-про-ме-ти-рует!.. — повторил я, вскочив с кушетки.
Лачка смотрел на меня с ухмылкой. Размахнувшись, я сильно стукнул его по скуле. Это было для него неожиданно, и он так и остался стоять, растягивая рот в улыбке. Потом схватился за щеку, бросился к раковине и начал отплевываться.
— Выбил зуб! — забормотал он. — Бьешь по-бандитски!
— Извини, — сказал я, распахнул дверь и вышел из кухни.
Было уже утро. Я опустил шторы на окнах и заснул, смертельно усталый. Меня больше не интересовали ни солнце, ни люди, ни зубы Лачки…
С той ночи Лачка стал более осторожен. Он не потребовал от меня никаких объяснений. Я даже подумал было, а не приснилось ли мне все это. Мы с ним здоровались при встрече, как будто между нами ничего не произошло. К счастью, он больше не решался ни приглашать меня в кухню на чашку кофе, ни рассказывать о происшествиях, случившихся в его закусочной или на улице. Это меня вполне устраивало, потому что мне некогда было заниматься Лачкой и его проблемами.
На следующий день я решил повидать Виолету. Вечерело, когда я пошел к ней на квартиру. Дома ее не оказалось… Зачем я искал ее? Видно, просто устал от одиночества, на которое был обречен. У меня не осталось никого из близких, о ком я мог бы думать и тревожиться. И то, что случилось с нею, сильно меня взволновало. Подробности, которые я узнал, еще больше обеспокоили меня. Никто не проявил к ней, избитой и окровавленной, сочувствия. Люди пошумели, пошумели на улице и разошлись. Потом оказалось, что в тот день, когда я влепил Лачке пощечину, она на рассвете покинула квартиру с большим чемоданом в руках, который едва тащила. Ушла в сторону центра города, но куда именно, никто не знал.
У меня не было перед нею обязанностей. Но разве в обязанностях дело? В конце концов, Виолета была одинока, и кто-то должен был ей помочь. Кроме того, ее позор был моим позором. И я решил, что не оставлю Виолету в беде.
Сделав два рейса до завода «Вулкан» еще до восхода солнца, к половине девятого я снова был на территории комбината. Теперь меня попросили стать под погрузку щебня и металла. Пока машину загружали, я сидел на оцинкованном бидоне и тупо глядел перед собой. Рабочие трудились быстро и сноровисто. В это время мимо меня проехал на электрокаре бай Драго. Увидев, что я сижу, он тотчас затормозил и развернулся в мою сторону. Я знал, что он начнет разговор о Виолете, и не ошибся. Он видел ее, когда она шла на вокзал. Носильщик нес огромный чемодан. Позже бай Драго разыскал этого носильщика и спросил, куда уехала женщина с большим чемоданом. Носильщик ответил, что в Софию, и добавил, что она была очень грустна. Бай Драго испугался, но носильщик больше ничего не сказал.
— Что случилось? — спросил он меня.
Я молчал, разозленный. С огромным трудом мне удалось удержать свои нервы в узде.
Бай Драго продолжал таращить глаза.
— Как ты думаешь, может, там что-нибудь серьезное?
Я сел в кабину, ничего не ответив, и он проводил меня удивленным взглядом, будто говоря: «Молчишь? Ну молчи, молчи! Мы еще посмотрим, как ты будешь молчать потом!»
Осторожно развернув перегруженную машину, я почувствовал облегчение. Наконец-то я скрылся от любопытных глаз! От глаз рабочих, от глаз бай Драго… Вскоре я выехал на широкое асфальтированное шоссе. Сейчас только от меня зависело, будет ли все так, как надо… От моего труда, от моих рук, от руля, который я держал… Все прочее было ложью, обманом, иллюзией. Об измене не хотелось думать.
Вскоре я оказался перед библиотекой. Я еще на что-то надеялся. В несколько прыжков взлетел по лестнице, остановился, запыхавшись, перед дверью. Но дверь оказалась заперта. Никакой записки Виолета не оставила.
Медленно спустился я к машине. Быстро вскочил в кабину. Подальше от людей, подальше от города!..
Целый день работал без отдыха. Четыреста пятьдесят километров за восемь часов! Но лучше вертеть баранку, чем стоять в закусочной и смотреть на лоснящуюся от жира физиономию Лачки. Я поел колбасы и хлеба, только что купленного в пекарне. Хлеба мне не хватило. Попросил у пекаря еще.
Вечером решил поехать в Софию. Услышал от кого-то, что туда нужно отвезти кислородные баллоны. Пришел на автобазу к бригадиру Иванчеву и попросил послать меня в Софию. Тот долго суетился, звонил кому-то по телефону, потом велел мне подождать. Оказалось, что необходимость действительно есть. Туда нужно отвезти баллоны, а оттуда привезти листовое железо.
Я в нетерпении вертелся около телефонного аппарата, посматривая во двор автобазы. Рабочие погрузили баллоны, приспособили сбоку от кабины табличку с красным флажком — опасный груз. Я взял с собой кое-что из еды, одеяло и сел в кабину.
— Не беспокойся, — сказал я Иванчеву, положив руки на баранку, — утром буду здесь! В крайнем случае к вечеру!
Он замахал руками:
— Давай, давай, выметайся! — Глаза его были добрыми-добрыми. Он понимал меня, и его сказанное добродушным тоном «выметайся» говорило о многом.
Выбравшись за ворота автобазы, я взял курс на Софию.
Багровый закат неожиданно сделался синим, легкая тень легла на поля. Смеркалось.
В Софию я прибыл после полуночи. Остановил машину на одной из тихих улочек и проспал в кабине до рассвета. Разбудил меня какой-то милиционер. Он сказал, что стоянка машин на этой улице запрещена. Я поблагодарил его, растер лицо, быстро сориентировался. Мне надо было сдать баллоны, загрузиться а поискать Виолету. Но где ее искать?
Почему-то мне казалось, что она уехала к своей старой тетке, которая жида здесь, в Лозенце. Этот район города был мне хорошо знаком, так как в этих местах я жил какое-то время после 1956 года.
Старушка жила в многоэтажном кооперативном доме: корпус «Г», блок «В», пятый этаж, квартира 36. Еле нашел ее. Когда-то на этом месте стоял полуразвалившийся старенький домик, а сейчас высилась громада жилого дома, в котором старушка и любовалась Витошей со своего пятого этажа.
Я долго звонил, стоя перед покрытой лаком дверью с латунной ручкой. Наконец старушка открыла, правда, не мне, а собачонке, которую вывела на лестничную клетку, и увидела меня. Вначале она испугалась, видно, к ней редко заходили люди, но, когда я объяснил ей, кто я и зачем пришел, она успокоилась. Разумеется, она меня не узнала, и это было хорошо, иначе последовало бы приглашение войти в прихожую. До конца разговора мы так и простояли на площадке, а собачонка все крутилась у ног старушки.
Старушка удивилась, узнав, что Виолета жива, ведь она считала ее умершей. Она вспомнила, что в 1951 году, когда Виолета жила в общежитии, с нею жил один непутевый злодей… Этим злодеем был я, но она меня не узнала, а я молчал, чтобы зря не тревожить старую женщину. Не дай бог, еще упадет здесь на лестнице! Что я с нею буду делать?
— Филипп, Филипп! — вдруг закричала она. — Там нельзя оправляться! Безобразник!
Но собачонка уже подняла лапу перед дверью соседей. Расстроенная старушка взяла Филиппа на руки и ушла в свою квартиру. Я не успел даже попрощаться с ней. Может быть, она догадалась, что я и есть тот «злодей»? Дверь захлопнулась перед моим носом, и я остался один. Холодно блестела латунная ручка. Было тихо. Держась за перила, я спускался вниз по лестнице. Я устал от эгоизма людей. Что сделал с нами 1951 год?!
Вышел на улицу и снова уселся в кабину машины, чтобы продолжить свой поиск. В кузове позвякивал металл, словно предупреждая меня о том, чтобы я не увлекался, но поиски все больше и больше захватывали меня. Я должен ее найти! Доходило до того, что я останавливался перед какими-то кафе и входил в них будто бы для того, чтобы выпить бутылку лимонада, на самом же деле — чтобы увидеть сидящих за столами людей. Мне все казалось, что среди них я увижу Виолету и Евгения Масларского. Конечно, их я не нашел. К тому же я наконец понял, что этот сопляк давно оставил ее. Что ему делать с ней в кафе? Ко всему прочему она вся в синяках. Он бы ни за что не показался сейчас с ней в кафе. Мне опять стало мучительно обидно за нее.
А я? Надо ли мне вообще думать о ней? Всю дорогу я думал об этом. Люблю ли я ее или ревную? А может, жалею? Или я просто тоскую по прошлому, по ушедшим годам? И все это из-за одиночества, безысходности, отчаяния…
Возможно, все пережитое ожесточило меня, но не настолько, чтобы я отказался от своего поколения, забыл Виолету, повернулся спиной к тому, что делали все. Мы остались хорошими парнями, даже признав свою вину, хотя и не были виновны. Мы приняли удар на себя. Когда нас обвинили в измене родине и делу коммунизма, мы решили умереть, как умирали наши товарищи в прошлом, — во имя родины, во имя коммунизма! У нас ничего не осталось. Мы потеряли свою любовь, свои семьи… Но будущее было за нами. Мы умерли за него, а сейчас рождались вновь, во имя этого будущего! Вот каким был наш оптимизм. Пройдут века. Наши потомки полетят на другие планеты. Но старая Земля останется планетой людей. Сюда будут возвращаться все, кто устал от скитаний. На ней мы построим коммунизм. Земля наполнена мудростью и страданиями. На Земле жил Ленин, жил Маркс. Жили и мы — Марин Масларский и Виолета Вакафчиева, грешница. В 1951 году мы пострадали. В 1956 году мы вновь вернулись на Землю. Я колешу по дорогам на своей машине. Виолета разносит книги. Мы плутаем. Но мы вновь обрели под ногами почву. И в этом наш оптимизм. Сражения еще не закончились. Октябрь отшумел, и Сентябрь прошел. Но сражения продолжаются. И в этом наш оптимизм, наша вера.
Я устал от дороги. Мне хотелось уснуть, забыть свои тревоги, ни о чем не думать. Но как? Километры бежали один за другим, и мне все казалось, что я застану Виолету на автобазе или хотя бы найду от нее записку. Я внушил себе, что она обязательно, где бы ни находилась, даст о себе знать. Она не может жить без меня, как и я без нее. У нас с ней одна судьба…
Вернулся я поздно вечером, как и обещал бригадиру Иванчеву. Он тут же сообщил, что меня искала Гергана. Оборвала все телефоны. Звонила через каждый час. Сказала, чтобы я, как только приеду, немедленно разыскал ее.
Мне вовсе не хотелось видеть Гергану. Я знал, что она скажет.
Пока я умывался под краном, опять зазвонил телефон. Я понял, что на этот раз мне не отвертеться. Она была сильно взволнована. Попросила сейчас же зайти к ней. У меня не было никакого желания идти в административный отдел, но пришлось сделать это.
Гергана встретила меня озабоченной. Оказалось, что ей нужно было отправить какой-то багаж в Пловдив. Спросила, не предвидится ли у меня, случайно, поездки в Пловдив… Она говорила об этом озабоченно, делая вид, что ничего не знает о Виолете. В конце разговора, однако, не выдержала.
— Не могу я ее в этот раз спасти! — без всякой связи начала она.
— Подожди хотя бы два дня, — попросил я.
— Нет. Это же прогул!
— Будь великодушной и на этот раз.
— Нет!
— Она скоро появится.
— Сомневаюсь.
— И все же, несмотря ни на что, помоги ей!
Мы долго еще спорили. Я был в страшном отчаянии и чувствовал, что силы мои на пределе. Наконец Гергана согласилась не увольнять Виолету. Я был изнурен этим разговором. Пошел в летний ресторан и там напился.
Есть люди, которые пьют от счастья, и по количеству выпитого вина и ракии определяют меру своего счастья. Иванчев, например, после обеда пил мастику из маленьких бутылочек, которые называл ампулами. В шутку он говорил, что принимает по два укола в день. Бай Драго, не привередничая, пил все, что попадало под руку, — вино, ракию. Бояджиевы пили домашнее вино на воздухе, среди природы, в компании. Лачка потягивал спиртное в одиночестве дома, похрустывая огурцами. В этом отношении он в определенной степени походил на Иванчева. Виолета обычно пила коньяк, потому что люди искусства, насколько я знал по тем, что жили в нашем городе, употребляли крепкие напитки. Я обыкновенно пил в закусочной стоя, и всегда с удовольствием. У меня не было особых радостей в жизни, а назиданий я не терпел. Лишь Векилов мог давать мне советы, но все равно я пил и не собирался бросать. Начальник ГАИ тоже выпивал, хотя и преследовал за это всех шоферов. Однажды он заставил меня дыхнуть на него, и я сделал это с превеликим удовольствием, потому что презирал его.
В последнее время среди нашей шоферской братии распространился слух, будто изобрели такой прибор, который с большой точностью показывает, сколько алкоголя употребил человек. Но меня это ничуть не волновало, ведь я пил по вечерам, когда движение, как говорил мой бригадир Иванчев, парализовано. Сам же он пил и тогда, когда оно не было парализовано, потому что работал слесарем, а не водителем. Мы с ним всегда хорошо понимали друг друга, поэтому нам иногда доставляло большое удовольствие посидеть на автобазе и поболтать о новой бензоколонке, где недавно начала работать одна симпатичная женщина. Иванчев всякий раз выпивал за ее здоровье по одной «ампуле». Мне эта женщина тоже нравилась, но я отдавал предпочтение вахтерше с химического комбината, которая по-прежнему приветствовала меня и подмигивала, когда я выезжал на своем грузовике с территории. Мы с нашим бригадиром уважали друг друга и поэтому вечером обычно сидели на автобазе под навесом, спокойные и довольные.
— Ты очень усердный человек, — сказал мне как-то Иванчев, — но ты не продвинешься, потому что ты угрюмый.
Он был прав, говоря это. Но самое главное — он прямой человек. Такого бригадира мне еще не приходилось встречать. Видно было, что его переполняет счастье. В последнее время его корзинка с пустыми «ампулами» наполнилась доверху, и бригадир решил их сдать, но потом отказался от этой мысли. Он без сожаления высылал пустые «ампулы» в мусорный ящик, и я преисполнился к нему уважения, потому что лишний раз убедился, что он во всех отношениях похож на меня. Он, как и я, не любил говорить о прошлом. А это очень важно, потому что такие разговоры всегда разнеживают людей. Мы с бригадиром были люди суровые. Я сказал ему однажды, что он тоже угрюмый, и он не обиделся на меня, потому что мы не обманывали друг друга, как это делают порой водители транспортных средств. Оба мы были по природе своей молчаливы, никогда не ругались. Сквернословие присуще болтунам и слабохарактерным. Мы же с Иванчевым люди были железные, не подверженные мелким порокам.
Как-то вечером Гергана встретила бригадира перед автобазой и сказала ему язвительно:
— Товарищ Иванчев, что-то вы в последнее время очень уж сдружились с Масларским…
— А что, это плохо?
— Да нет, но вы как-то уж очень индивидуально…
— Я не понимаю, товарищ Бояджиева, смысла ваших слов.
— А что тут донимать? Вы втянули его в пьянство!
— Все выпивают! Мы с Масларским пьем только вечером, когда движение парализовано. Это не пьянство.
— Одним словом, соблюдаете правила уличного движения?
— Конечно.
— А что стало с бригадой коммунистического труда? Не видно ее и не слышно. План-то выполняете?
— Даже перевыполняем.
— А культура и воспитание?
— Все в порядке. Ходим в кино, читаем романы.
— И много читаете?
— Да, но ввиду отсутствия библиотекарши дело в последнее время приостановилось, некому нас просвещать.
— А как со смежной профессией? Осваиваете?
— Мы с Масларским освоили профессии слесаря и шофера. А он может быть и начальником, но не хочет!
Гергане на это ответить было нечего…
Я долго смеялся, когда он рассказывал мне эту историю, и все хлопал его по плечу. Он улыбался, а во рту его торчали два зуба, так как другие давно повыпадали. После этого Иванчев стал мне еще симпатичнее.
— Так и надо! — закричал я, продолжая колотить его, а он громко захохотал, потом закашлялся и так долго кашлял, что я испугался, как бы из его рта не выскочили последние два зуба. Я принес ему стакан воды, он выпил, и кашель его прошел, а потом он сказал мне, вытирая слезы, что ему крошка не в то горло попала.
— Надо выпить еще «ампулу» для прочистки!
Он чокнулся бутылочкой со стоявшей рядом пустой бочкой из-под бензина и вылил все ее содержимое в рот, задрав голову вверх, как это делают куры, когда пьют воду. Я смотрел на него и видел только два его зуба.
— Вот теперь прошло, — сказал он и выбросил пустую «ампулу».
— Рад за тебя.
— Это очень опасно, когда крошка попадает не в то горло.
— Да, верно.
— Мастика все промывает, дезинфицирует.
— Ты прав.
И мы замолчали, сидя под навесом, пропахшие бензином и машинным маслом.
Сколько еще продолжалась бы наша дружба с Иванчевым, не знаю, но в один из вечеров эта идиллия была нарушена. Причем произошло все самым неожиданным образом.
Только мы разрезали дыню и уже готовы были ее съесть, как перед нами словно из-под земли появилась исчезнувшая Виолета. Мы забыли про дыню и онемели.
Она была с большим чемоданом, запыхавшаяся и красная, как будто за ней гнались. Я попытался было встать, но ноги у меня ослабели, и я опустился на место. Иванчев тоже попытался встать, но перевернул корзинку с пустыми «ампулами», они покатились и зазвенели в ногах у Виолеты, а он не посмел больше пошевелиться. Мы молча смотрели на нее. Конец этой немой сцене положила сама Виолета.
— Что вы так смотрите? У вас машина свободная есть? — закричала она.
— Найдется, — сказал Иванчев и вновь попытался встать, опираясь на меня, но не смог.
— Машина твоя здесь? — спросила Виолета, обращаясь ко мне.
— Здесь, — сказал я и тоже сделал попытку подняться.
— Отвези меня домой.
— Сию минуту. — Я опять приподнялся, но случайно толкнул бочку, и она, громыхая, покатилась на Виолету. Хорошо, что бочка была пустая.
Виолета ловко отскочила в сторону, бочка ткнулась в ее чемодан и остановилась.
— Я тебя в момент отвезу.
— Он отвезет, — сказал Иванчев. — Я ему разрешаю.
— Живей, живей! — торопила Виолета. — У меня совсем нет времени.
— Сию минуту! — Я встал и поспешил к машине.
Прежде всего надо было сообразить, где точно стоит мой грузовик, и доказать Виолете, что я не пьян, как она могла подумать. Я с неимоверным усердием приступил к поискам.
Все требовало огромных усилий, но я благодаря Иванчеву сумел сравнительно легко и последовательно выполнить то, что наметил. Виолета смотрела на меня недоверчиво и нервничала. Когда она упрекнула меня, что я пьян, я немедленно ей возразил.
Итак, с помощью Иванчева я разыскал свой грузовик, вскочил в кабину и начал заводить мотор. На это ушло всего две секунды. После этого я начал выруливать, чтобы пробраться между плотно стоявшими с обеих сторон грузовиками. Дал прежде всего задний ход, после этого подал чуть вперед, потом влево… вправо. Все это я проделал безошибочно.
Иванчев стоял в стороне и подавал мне сигналы своими длинными руками, но я не обращал на него никакого внимания, поглощенный своей работой… Еще раз влево, еще раз вперед и назад! Наконец-то я оказался на свободной площадке и, распахнув дверцу кабины, пригласил Виолету садиться. В это время Иванчев погрузил чемодан.
Я смотрел перед собой и сжимал руль, словно боялся его выпустить, поскольку наблюдавшие за мной думали, что я пьян.
— Готовы? — спросил я, выжал сцепление, включил скорость, потом плавно отпустил сцепление, одновременно нажимая на газ и снимая машину с ручного тормоза. Все это я всегда проделывал автоматически, однако на этот раз специально следил за своими действиями.
Виолета уже сидела в кабине. Иванчев захлопнул дверцу, потом отошел в сторону и освободил нам дорогу. Я тронул машину с места. Сосредоточенно смотрел перед собой, а на Виолету не обращал никакого внимания. Выехав за территорию автобазы, дал полный газ. Какая-то утка затрепыхалась перед радиатором, но я знал, что не раздавил ее, так как совершенно отчетливо представлял себе скорость, с которой вел машину, и расстояние между колесами и уткой. Потом я ловко объехал электрический столб, чтобы не задеть стоявшую к неположенном месте бричку, и продолжил путь на еще большей скорости к центру города.
Позади меня остались завод, автобаза, почта. Я даже успел заметить, что над общежитием светятся чердачные окна, и поэтому сделал для себя вывод, что бай Драго и его Злата дома. Потом мы проехали мимо городской бани; окна ее тоже светились. Трудящиеся мылись после рабочего дня. И это было вполне естественно. После бани мелькнул театр. Перед театром толпилась многочисленная публика, желавшая попасть на спектакль. Виолета с любопытством смотрела на афиши. Проскочив мимо театра, мы проехали мимо летнего ресторана, в котором Виолета ужинала со мной и оставила свои цветы. Я помнил все до мельчайших подробностей.
Вскоре мы выбрались из центра. Теперь я в соответствии с правилами уличного движения мог ехать со скоростью более пятидесяти километров в час. Я сделал неожиданный поворот, и Виолета схватилась за ручку дверцы. Вблизи пригорода, где жила Виолета, я шел уже со скоростью восьмидесяти километров и считал, что этого достаточно. Ведь рядом со мной в кабине сидел живой человек, и я не хотел нервировать его. Я всегда считался с людьми, которых возил. Мост через Марицу мы проскочили на большой скорости, я обошел какую-то легковую машину и въехал в пределы квартала, где жила Виолета.
Виолета не выпускала из рук ручку дверцы.
— Останови здесь. Теперь уже совсем близко. Могу пройтись и пешком, — раздался наконец ее голос.
Это меня обидело, и я спросил, неужели она мне не доверяет, но Виолета ответила, что дело совсем не в доверии.
— Почему ты тогда противишься? Я довезу тебя до места назначения.
— Я не багаж, чтобы меня возить до места назначения! — возразила она и побледнела от возмущения.
— Знаю, что ты не багаж, но я должен доставить тебя туда, куда положено. Это моя обязанность.
Я мог бы сказать ей еще: «Знаю, что ты не суперфосфат», — но не стал, поскольку полностью контролировал свое сознание и мне совсем не хотелось вступать с ней в препирательства.
Сделав еще несколько поворотов, я проехал мимо своей квартиры, обратив внимание, что в кухне Лачки горит свет. Я хорошо знал, что там происходит. Нарочно нажал на клаксон, чтобы позлить его. Виолета снопа попросила остановиться, но я ее не послушал. Сказал ей, что у нее слишком тяжелый чемодан, чтобы тащить его на себе.
Так мы и доехали до ее квартиры. Там я с трудом развернулся и сдал назад, так как улочка была узкой, а мне хотелось остановиться точно перед калиткой. Виолета уже стояла в кабине, с презрением наблюдая за моими действиями. Я старательно выкручивал руль.
— Ведешь себя глупо! — сказала она, когда я остановился. — Истрепал мне все нервы!
— Извини, но я должен был доставить тебя к месту назначения, как это и полагается.
Я вышел из кабины, чтобы взять ее чемодан. Он оказался не слишком тяжелым, и я легко снял его. Виолета хотела его поднять, но я не позволил ей этого. Сказал, что сам внесу его во двор. Она шла впереди меня и поправляла растрепавшиеся волосы. Нервы ее были натянуты, я это очень хорошо понимал.
Чтобы услужить ей до конца, я нажал на кнопку звонка на двери и отскочил в сторону. Это окончательно ее взбесило.
— Зачем ты будишь хозяев?! — раскричалась она. — Убирайся отсюда! Я сама открою! — И она вытащила из сумочки ключ…
Он был таким большим, что я испугался, как бы она не хватила им меня по голове.
— Давай, давай, топай, до свидания! — сказала она мне. — Спасибо тебе за помощь. И не делай глупостей…
— Ключ подходит? — спросил я ее.
— Подходит.
— Если не подходит, то у меня есть отмычка для таких случаев…
— Ну хватит же, до свидания!
— До свидания, Виолета.
— И пожалуйста, поезжай помедленнее, а то я буду волноваться…
Ее слова не сразу дошли до меня. Я остановился, чтобы еще раз услышать, что сказала Виолета, но она уже скрылась. Я решил, что это мне показалось, что она вообще не произносила этих слов. И тем не менее мне было приятно. Я радовался, что довез ее до дома, что она снова возвратилась в наш квартал, что мы снова можем видеться и помогать друг другу, когда попадем в беду. Давно известно, что друзья познаются в беде!
Я вскочил в кабину, дал газ и, разбудив уснувший квартал, помчался со скоростью восьмидесяти километров через зону, где не было ограничения скорости.
У меня никогда не было дурных намерений по отношению к Виолете. Я не позволял себе оскорбить ее даже в мыслях. Не мог и сравнить ее ни с вахтершей, ни с женщиной в репсовых брюках, на которую все засматривались на бензоколонке, ни с какой-нибудь другой женщиной из нашего города. А Виолета и прежде, и сейчас держала меня на расстоянии. Она не сказала мне, где была целый месяц, с кем встречалась, что делала. И я не спрашивал ее ни о чем, чтобы не оскорбить бестактным вопросом. Да и какое право имел я задавать ей подобные вопросы?
Говорили, что она вернулась на завод, открыла библиотеку и начала работать, как будто ничего и не произошло. Люди думали, что она уезжала в отпуск, поэтому тоже особого любопытства не проявляли. Жизнь пошла по-старому.
Но были глаза, которые смотрели на все с высоты законов. Уже на другой день после появления Виолеты в библиотеке Гергана вызвала ее к себе. Какой разговор состоялся у них, не знаю, а только Виолета осталась в библиотеке. Может быть, другие и не обратили внимания на этот факт, но я не мог прийти в себя от удивления. Внезапно я увидел другую Гергану, внимательную, человечную, и мысленно поблагодарил ее за доброту, которую она проявила к Виолете.
Когда Гергана спросила Виолету, почему та оставила свое рабочее место, Виолета ответила, что она просто взяла отпуск без сохранения содержания, так как ей надо было устроить кое-какие дела в Софии. И больше ничего.
— Мы с ней поняли друг друга, — сказала мне Гергана. — Я оформила ей такой отпуск. Не будем из этого делать историю.
Меня восхитило поведение Герганы, однако я решил быть осторожным. В конце концов теперь все делалось мягко и демократично, как и должно. Я продолжал тихо и спокойно делать свое дело и только сказал Иванчеву:
— Знаешь, нам с тобой надо встречаться реже, потому что нас могут оклеветать, сказать, что мы используем помещение автобазы для выпивок. А ведь мы с тобой не пьяницы.
— И ты начал петь с чужого голоса? — огорченно спросил он.
— Наш дуэт, товарищ Иванчев, стал привлекать к себе внимание. Мы в самом деле увлеклись этим занятием. Нам бы проветриться маленько да другим пример показать.
Он помолчал, потом в сердцах пнул ногой корзину с «ампулами»:
— Что было, то было!
Я не знал, как понять это его «что было, то было», но почувствовал: он на меня рассердился, решив, что я его обвиняю в том, что он тащит меня в болото порока. Другими словами, я считаю его виновным в том, что в последнее время сам увлекся выпивкой. Но у меня не было никаких оснований обвинять его в этом, потому что наши выпивки были просто-напросто летним увлечением, позже Гергана так и вписала это в наши личные дела.
Так или иначе, но мы с Иванчевым теперь почти не виделись вне службы. Однажды он упрекнул меня:
— Ты из-за этой юбки обвинил меня в пьянстве! Но ты не прав!
— Из-за какой юбки?
— Ты знаешь, о ком я говорю…
— Нет, не знаю. Их две — Гергана и Виолета. Так из-за кого же?
— Из-за обеих.
— Смотри, я обижусь. Я не согласен.
— Тогда выбирай для себя кого хочешь.
Я рассердился на него, и мы пошли в закусочную, чтобы объясниться. Оказалось, что он имел в виду Виолету. Шепнул мне на ухо, чтобы я не оставлял ее без внимания, и заключил:
— Она сбилась с дороги, но человек она добрый!.. Несчастье, братец! Что тут поделаешь!
Меня очень задели эти его слова. Я понял, что он подозревает меня в дурных намерениях по отношению к Виолете, и начал протестовать. Он очень серьезным тоном сказал, что нечего мне возмущаться и протестовать, потому что там, где текла вода, она потечет снова. Это меня взбесило вконец. Если бы мы с ним не дружили, расстались бы навсегда. Мы поругались, как это бывает между друзьями, и помирились снова.
Все это произошло, пока я ожидал, когда Виолета даст о себе знать. Но она не объявлялась. Даже не пришла на автобазу с книгами. Вот уже два месяца в ремонтной мастерской валялись одни наивные романы. По ним мы постигали жизнь и повышали свой общеобразовательный уровень. Я чувствовал, что Виолета вот-вот должна появиться.
…Я продолжал работать с усердием. Удвоил свои старания. На одном из собраний Иванчев сказал обо мне и назвал меня в качестве примера. Никто не возразил. За выпивки замечания мне никто не сделал, поскольку все, когда им весело, позволяют себе такое. Легко стало у меня на душе, особенно когда я понял, что Виолета больше не собирается убегать из этого города. Куда ей податься? Лучше этого места ей не найти. Этот город мы строили своими руками. Я понимал, что она уже пустила здесь корни, и знал, что она обязательно напомнит о себе. Деться ей некуда.
В одно из воскресений сентября, после нашего революционного праздника, я получил, к моему большому удивлению, открытку. На ней был изображен центр города — новый зеленый сквер, за которым высился памятник строителю, а около памятника — деревянные скамьи с сидящими на них туристами, приехавшими посмотреть новый город. Эта часть города была мне хорошо знакома.
Конечно, меня очень удивило, что Виолета прислала эту открытку с видом.
«Очень прошу тебя прийти, дело слишком серьезное», — было написано на открытке и указаны дата и место нашей встречи. До назначенного часа осталось совсем мало времени.
Виолета всегда была эмоциональной, но на этот раз я действительно испугался. Зачем я понадобился ей так срочно? Что там у нее случилось? Я сильно разволновался. Положил открытку в карман и стал собираться.
Было воскресенье, и я решил привести себя в порядок в соответствии со вкусом Виолеты. Начал бриться во дворе у чешмы. Лачка наблюдал за мной, но меня не смущал его взгляд. Он вел себя прилично с того памятного вечера, как получил оплеуху на кухне. Сейчас Лачка уважал меня больше и уже не позволял себе задавать ненужные вопросы. На этот раз я, чтобы не мучить его, сказал, что иду в гости к одной моей приятельнице. Он сделал вид, что ему вовсе не интересно, кто такая эта приятельница. Но я видел его насквозь и презирал за притворство.
Вместо Лачки вопрос задала его жена:
— А кто твоя приятельница?
Но Лачка тут же оборвал ее:
— Ты иди-ка лучше поспи и не лезь в чужие дела!
Ганка опустила голову и покорно ушла в свою пристройку.
Я с загадочным видом добрился, смазал лицо кремом и заблестел, как сковорода. Потом надел белый летний пиджак и легкие синие брюки. В этом костюме и фуражке я стал похож на служащего из «Винпрома». Лачка смотрел на меня с уважением и страхом. Предложил мне крем для моих черных туфель. Я помазал их, и вокруг меня поплыл запах ваксы. Теперь я был готов полностью. Когда я уже уходил, жена Лачки вышла из пристройки и сорвала мне один цветок гвоздики. Это меня тронуло, потому что было знаком уважения с ее стороны. Я поблагодарил женщину и вышел на улицу. От моих туфель несло ваксой. Светило солнце. Я весь лоснился и сиял.
Сам не знаю, как я очутился возле квартиры Виолеты. Конечно, мне надо было просто зайти к ней, вместо того чтобы ждать ее в сквере у памятника строителю. Это было вполне естественно, так как у меня не хватало терпения ждать и я хотел как можно скорее узнать, зачем она меня позвала. Наверное, произошло что-то серьезное. Иначе зачем бы ей меня искать? В том, что она прислала открытку с видом города, крылась, как я думал, какая-то символика. Виолета любила подобные штуки. Ведь были нее в свое время эдельвейс и роза ее эмблемами… Вполне возможно, что и сейчас она внушила себе нечто подобное.
Я шел по новому тротуару, который неделю назад был закончен отрядом добровольцев, и старался не запылить туфли. От них несло ваксой, но я надеялся, что к тому времени, когда я встречусь с Виолетой, запах выветрится. Я знал, что она очень чувствительна, поэтому боялся вывести ее из равновесия своими туфлями.
Итак, я оказался около квартиры Виолеты. Вошел во двор. Обычно по воскресеньям, если стояла хорошая погода, жители нашего квартала отдыхали в своих дворах. Так было и в этот день. Хозяйка Виолеты готовила обед на открытом воздухе, а хозяин брился, обнаженный до пояса. Он стоял перед пристроенным на заборе круглым зеркальцем. Не успел я войти во двор, как услужливые, любопытные люди бросились мне помогать. Показали комнату Виолеты, хозяин даже постучался в ее дверь, кашляя при этом и беспрерывно поправляя подтяжки на своих брюках.
Виолета тут же вышла и с удивлением посмотрела на меня. Я сразу понял, что она не ожидала увидеть меня здесь, и попытался объяснить ей, почему зашел за ней.
— Какой же ты, право, недогадливый. Для чего же я тебе посылала открытку? Ну да что с тобой делать, проходи, проходи!.. А тебе, товарищ, что надо? — И она подозрительно посмотрела на хозяина.
Он тут же поспешил удалиться, покашливая и поправляя подтяжки.
Я вошел в ее комнату и сел в плетеное кресло, похожее на детскую кроватку. Мне было очень неудобно, потому что в кресле я не сидел, а полулежал, вытянув ноги. Это показалось мне неприличным. Я мучился, но не вставал с кресла. Виолета быстро ходила взад-вперед, продолжая заниматься своими делами. Наконец она увидела мои торчавшие ноги и наморщила лоб и нос.
— Все делаешь без меры, — сказала она и распахнула окно. — Можно было так и не намазывать…
— Да, действительно, я немного переборщил.
Она вытащила из шкафа темное платье и попросила меня выйти, пока она оденется. Я с удовольствием вышел во двор, с большим трудом, только с помощью Виолеты, встав с кресла, похожего на детскую кроватку.
Не успел я появиться во дворе, как тут же попал в лапы ее хозяев. Они уже знали от Лачки, кто я такой, поэтому любопытству их не было предела. Они крепко вцепились и не выпускали меня.
Виолеты не было довольно долго, но, когда она появилась во дворе, все замерли и притихли. Она была необыкновенно хороша в новом нарядном платье.
Она была из тех маленьких, изящных женщин, которые никогда не стареют. По рассказам Виолеты, ее всегда принимали за ученицу. И сердце мое порой сжималось от боли, когда я видел морщинки у нее под глазами — следствие бессонных ночей и переживаний.
— Пойдем! — сказала Виолета, направляясь к калитке. — Может быть, еще успеем! Опоздали мы порядком.
Я, конечно, не понимал, о чем идет речь. И только когда мы, выйдя на улицу, повернули в сторону кладбища, мне все стало ясно. На кладбище должен был состояться митинг, посвященный памяти поэта.
— Меня попросили прочитать его стихи, — объяснила она. — Читать стихи в его память я всегда готова!
Я мрачно слушал ее и не возражал. Чувствовал себя обманутым. Она вновь воспользовалась мною как неодушевленным предметом. Вот так было и когда-то: она идет со мной по улице, не замечая меня, будто я какой-то придаток, приложение к предметам, которые должны быть у нее под рукой. Интересно, для чего надо было играть эту комедию с цветной открыткой? «Для большего эффекта!» — ответила бы она, если бы я ее спросил. Но у меня не было желания ни спрашивать ее, ни возражать ей, потому что я боялся ее логики. У нее всегда найдутся против меня аргументы, поэтому мне лучше бы помолчать.
От парка строителей до кладбища было метров сто. Мы шли тенистой аллеей. Виолета проговаривала стихотворение, которое должна была читать, поэтому я ей не мешал. Под ногами у нас шуршали опавшие листья. Осень уже наступила. Я задумчиво смотрел на носки своих туфель, и меня уже не волновало, что они могли запылиться. Чувствовал себя игрушкой в руках Виолеты и пытался понять, как меня угораздило спустя десять лет оказаться в таком жалком положении. Я шел и не находил сил ни возвратиться назад, ни остановиться. Виолета вела меня так, будто я был ее собственностью.
Кладбище утопало в некошеной траве. Цвели хризантемы. Листья на деревьях начали желтеть, лишь по-прежнему зеленели дубы, бросавшие густую тень на памятники. Мы с Виолетой шли по дорожке, и нас со всех сторон окружали памятники. Но я был расстроен, рассержен вконец и не испытывал никакого волнения. Махнуть бы на все рукой и уйти! Виолета продолжала вести меня. Она шла, наталкиваясь на могилы, и все повторяла стихотворение. Как только я пытался заговорить с ней, она тут же делала мне рукой знак, чтобы я ее не беспокоил…
Могила поэта была на другом конце кладбища, на открытой поляне, неподалеку от железной дороги. Я еще издали увидел поклонников поэта, столпившихся у памятника. Это были в основном молодые люди. Мы направились к ним и, подойдя, увидели, что торжество уже началось. Как раз возлагались венки.
— Мы пришли вовремя, — сказала Виолета и оставила меня в толпе. — Подожди здесь, пока не кончится художественная часть.
Я остался в стороне и начал рассматривать памятник, возле которого собрались официальные лица — представители городского Совета и литературного кружка. Некоторых товарищей я знал.
Когда Виолета, расталкивая людей, пробиралась сквозь толпу, все смотрели на нее с любопытством. Я слышал, как кто-то шепнул: «Артистка, артистка». Лицо ее разрумянилось. Она ведь в самом деле была артисткой.
Ее пригласили подняться на камень у могилы. Она поднялась, а люди остались у ее ног. Она смотрела на нас с высоты. Фигура ее четко очерчивалась на фоне облачного неба. Вдали высились трубы химического комбината, клубился желтый дым, и от этого небо казалось загадочным и тревожным. Я почувствовал, как по моему телу поползли мурашки. «…От печального заката до восхода… под сумеречным одиночеством простора… я снова возвращаюсь к тебе… Не опоздал ли я? Глаза твои смотрят на меня с прежней тихой кротостью… Не позволяй мелочной людской злобе коснуться меня со злорадным сожалением… В этом мире я появился не для слез… Тяжел дождливый закат, когда обманута любовь!.. Я чувствую горечь выпитого вечером вина… Еще немного — и меня не станет!.. Прости мне, мама, прегрешения мои! Прости мне, мама, мою измену и мои сомнения…»
Голос Виолеты звенел, а я стоял среди людей, опустив голову, и плакал. Что происходило со мной? Мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, чтобы никто не смотрел на меня. Но вокруг меня были люди, и я не мог убежать от них. Все мы составляли единое целое — и поэт, спящий вечным сном, и я, и Виолета…
Виолета продолжала читать стихи. До меня доходили отдельные слова. Они падали мне в душу, как живительные капли дождя падают на иссушенную зноем землю. И я не мог сдержать слезы. А может быть, мне это показалось? Пусть не будет конца этому крику радости и грусти. Я буду слушать его, пока живу, пока дышу… Но буду ли я жить? Небо такое таинственное… И этот голос звенит словно набат… Я все переживу, но я должен опереться на чью-либо руку, чтобы не упасть… Пусть высохнут мои слезы… Ветер дует… Пусть себе дует… Тихо…
Что было со мною потом? Кажется, я опустился на траву. Литературная часть закончилась. Люди разошлись.
— Где люди? — спросил я, открыв глаза.
Вокруг меня высились памятники — каменный лес, и я испугался.
— Все разошлись, — ответила Виолета. Она стояла в шаге от меня, задумчивая и сосредоточенная.
— Мы одни?
— Одни, — ответила она.
Мне стало не по себе, но Виолета попросила меня посидеть еще немного на поляне.
— Что произошло? — спросил я ее.
— Ничего особенного. Пока я читала стихи, люди унесли тебя сюда. А потом о тебе забыли. Когда все кончилось, я пришла к тебе. Не могла же я оставить тебя одного! Ты завтракал?
— Нет.
— Вот в этом все и дело.
Я не стал ей возражать. Наверное, так и было…
Виолета настояла, чтобы я пересел в тень дуба, простиравшего над нами свои ветви. Я подчинился. Она осталась стоять напротив меня, залитая лучами только что показавшегося из облаков солнца.
— Люблю солнце, — произнесла она несколько театрально, будто все еще стояла на камне у могилы. — Ни на что на свете не променяю его!
Мне стало смешно, и я ответил ей без лишних эмоций, что без солнца все мы ничто, и не только мы, но и этот дуб, который раскинулся над нами, и эта трава, и эти цветы… Только мертвые безразличны к солнцу. Виолета согласилась со мной. Потом мы начали рассуждать о том, как неприятна зима. Виолета вдруг сделалась задумчивой. Мы с ней сели на деревянную скамейку у кустов можжевельника на большом расстоянии друг от друга, как незнакомые люди. Неожиданно Виолета спросила меня, могу ли я ее выслушать. Я не сразу понял, о чем идет речь, ведь я и без того ее слушал. Какое же специальное согласие ей было необходимо?
— Я давно хотела с тобой посоветоваться, — начала она.
Я решил, что до конца выслушаю ее.
— У меня нигде никого нет, — начала она нерешительно, — не считая тети. Но что может сделать старая, одинокая, больная женщина? Я хотела поделиться с ней своей тайной, но потом поняла, что не стоит заводить разговор. Да и чем она может помочь мне?.. Была у меня подруга, артистка из молодежного ансамбля, но я ее не смогла разыскать, так как она уехала на гастроли. Мне больше не с кем поговорить. Понимаешь?
— Понимаю.
— Поэтому в конце концов я решила открыть свою тайну тебе… Я жду ребенка!
Я приподнялся со скамейки и спросил ее ошеломленно:
— Что-что? Я не понял.
— Я уже тебе сказала, — ответила она.
— Как так, Виолета?
— Ради бога, не задавай глупых вопросов, — рассердилась она. — Неужели это так сложно понять? Я беременна.
Мы долго молчали.
— Сколько времени, Виолета? — наконец спросил я.
— Три месяца.
— Уже поздно?
— Это не имеет никакого значения, я решила: пусть будет ребенок.
Мы опять замолчали. Чем я мог ей помочь? Раз она решила родить, пусть так и будет. В конце концов это ее дело.
— И все-таки, — начал я смущенно, — брачные узы…
— Какие брачные узы? У меня есть право на ребенка!
Она говорила так, будто я отрицал это ее право, повторяла, что хочет иметь ребенка и родит его.
— А отец? — спросил я осторожно.
— У него нет отца, — ответила она.
— Как это нет? У каждого живого существа есть отец.
— Он, — сказала она с вызовом, — не имеет на ребенка никакого права. Я презираю его! До глубины своей души!
— Это же новая жизнь, Виолета.
— Ребенок мой! — Глаза ее зло блеснули. — А его я презираю!
— Кого презираешь?
— Нет нужды вспоминать его имя.
— Понимаю.
— Тогда не спрашивай меня ни о чем… Я хочу родить ребенка!.. Ты первый, кому я открываю свою тайну. — Она произнесла последние слова так, будто награждала меня.
— Спасибо тебе за доверие, — сказал я, чтобы соблюсти приличие.
— Я не могла больше таить это в себе. Мне нужно было выговориться, облегчить душу.
— Сейчас тебе легче?
— Конечно.
Мы смотрели в разные стороны: я — поверх памятников, а она — на железнодорожную линию, где маневрировал какой-то паровоз. Время от времени он пронзительно свистел, нарушая тишину, окружавшую нас.
— А почему ты не сказала отцу? — начал я снова с тайным намерением проникнуть в их отношения.
Она, видимо, догадалась об этом.
— Почему тебя интересует этот… дурак? — ответила она сердито.
— Прости, Виолета, но он отец твоего ребенка.
— Я запрещаю тебе говорить о нем!
Она встала и с сердитым видом пошла через поляну. Я последовал за нею, ругая себя за то, что задал лишние вопросы. Так, один за другим, мы вышли с кладбища и вдоль шоссе направились в сторону города. Виолета предложила мне пообедать в летнем ресторане, но попросила, чтобы я больше не говорил на эту тему. Я шел за ней по тропинке и молчал. Однако сама Виолета первой нарушила свое решение не говорить об этом.
— Это жизнь человека, — начала она, — не могу я ее уничтожить!.. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— А зачем тогда мне советуешь?..
— Ничего я тебе не советовал, Виолета. Мне просто хочется тебе помочь.
— Я рожу его! — упорно твердила она, словно хотела этим меня позлить. — Я его рожу.
Мне казалось странным, что она меня этим злит и убеждает в том, что она его родит. В конце концов мне-то какое дело? И чтобы угодить, я сказал ей, что будет правильно, если она его родит. Никто не упрекнет ее в том, что у нее ребенок. Все уважают матерей.
— Да, но сам ты считаешь, что это незаконно! — оборвала она меня.
— Я не говорил тебе ничего подобного, Виолета.
— Но ты так думаешь!
— Да нет же!.. Ты свободный человек.
— А зачем ты без конца говоришь об отце ребенка?
— Но ведь ты любила этого человека!
— Никогда я его не любила.
— Как же это?
— Неужели тебя это удивляет?
— Да, и очень! Не все до меня доходит.
— Извини, пожалуйста, я и забыла, что ты — сама невинность.
Она покраснела, наверное, от гнева на меня и нервного напряжения. Видно, я все же вывел ее из себя. Я действительно был круглым недотепой. Задавал ей бестактные вопросы, на которые мог бы ответить и сам. В этом-то и была известная подлость, которую она чувствовала и которую не могла терпеть.
Мы подошли к ресторану и заняли столик у самого озера под плакучей ивой. Виолета питала слабость к этому дереву, как в свое время к эдельвейсам. Напротив нас сияла белизной тела обнаженная богиня с кувшином. Из него в озеро струилась прозрачная вода, вид и журчание которой приносили радость и успокоение. По глади воды в гордом одиночестве плавал белый лебедь, доставленный по распоряжению горсовета из Софийского зоопарка для украшения нашего нового города. Виолета долго смотрела на красивую птицу, потому что лебеди тоже ее волновали, как и плакучая ива. Она вспомнила даже о каком-то балете, в котором танцевала в свое время партию лебедя. Все, что она говорила, влетало мне в одно ухо, но не задерживалось в сознании, потому что я, хотя и не имел ничего общего с историей, случившейся три месяца назад, продолжал думать о ребенке, который должен был появиться на свет. Она пыталась отвлечь меня этим лебедем, заставить думать о нем, но я почти не слышал ее, когда она меня упрекала, что я мало читаю, не хожу в театр и до сих пор не видел этого балета.
— Ты права, — согласился я.
— Неужели ты ничего не слышал о знаменитом балете «Лебединое озеро»? — допытывалась она. — Как же так?
— Слышал, Виолета.
— Ну и чего же ты тогда?
— Но ведь я ничего тебе не сказал.
— В том-то и дело… Твое отношение к искусству… — Она испытующе смотрела на меня. И я понял, что она тоже думает о ребенке, а не об искусстве. И видел, что она очень несчастна…
Официант принес наш заказ, и мы начали есть.
Я искоса поглядывал на нее, боясь, как бы она снова не начала говорить об этом балете, но она, видимо, проголодалась и больше не затрагивала эту тему. Я тоже ел молча и думал о ребенке. Я так упорно думал, что Виолета угадала мои мысли.
— Я рожу его! — сказала она. — Назло всем я его рожу!
— Почему назло?
— Можешь пойти сейчас и все им рассказать? Иди!
— У меня и в мыслях такого не было, Виолета, но ты сама понимаешь, что это не может остаться в тайне.
— Конечно!.. А я и не собираюсь делать из этого тайну!.. Я горжусь этим ребенком! Он мой! Только мой!
— Конечно!
— Никто не имеет на него права! Он мой!
Она лихорадочно глотала холодное пиво и говорила:
— Никто не знает, кем он будет! Может, он станет поэтом!
— Может!
— Великим актером!
— Может!
— Путешественником!
— Все может быть, Виолета… Жизнь — это загадка…
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ничего, Виолета.
— На что ты намекаешь?
— Я ни на что не намекаю.
— Нет, ты намекаешь, что я должна избавиться от него.
— Ничего подобного, Виолета! Ты ошибаешься.
— Нет, не ошибаюсь. Я очень хорошо знаю, о чем ты думаешь! Я рожу его, что бы ни случилось потом…
Я попросил ее сменить тему разговора. Она согласилась, но через минуту вновь начала меня упрекать в том, что я сомневаюсь в ее порядочности, и приписывать мне слова, которые я не говорил и даже не помышлял произнести.
— Ты обижаешь меня, Виолета! Я вовсе так не думаю, но считаю…
— Что у него должен быть отец, да? — подхватила она и швырнула кусочек хлеба в озеро, чтобы поманить плававшего у берега лебедя. Царственная птица изогнула шею, опустила голову в воду.
Мы с Виолетой сидели долго, пока не сместилась тень плакучей ивы и мы не оказались на солнце. Полдень давно миновал, солнце припекало, и пора было уходить. Я расплатился, и мы встали. Когда мы спускались вниз вдоль водного каскада, Виолета уже ничего не говорила. А когда мы подошли к городу, она расплакалась и сказала, что ей не хочется возвращаться туда. Я попытался ее успокоить, но она стала плакать еще сильнее и, оставив меня на дороге, вдруг свернула и пошла в сторону. Я бросился за ней, но она нетерпеливо махнула мне рукой, и я решил оставить ее в покое.
Домой я вернулся вконец расстроенный. Лачки и жены его не было видно. Я рухнул на кровать и долго пролежал так, опустошенный и обессиленный.
Все случившееся проплывало перед моим мысленным взором, начиная от ваксы, которой я вымазал туфли утром, и кончая невероятной историей, услышанной на кладбище. Да, сомнений не было. Я был обречен служить Виолете. Мы были словно связаны единой цепью. Но почему? Почему? Незаметно для себя я уснул и проспал беспробудным сном до полуночи. Когда проснулся, в мое окно светила луна. И мне вдруг показалось, что это вовсе не луна, а лицо Виолеты. Я в страхе спрятался под простыню, но лунный свет проникал и через ткань, и я очень ясно видел круглый диск, который, казалось, хотел вкатиться через окно прямо ко мне в комнату. Я сбросил простыню, вскочил с кровати и направился к окошку глотнуть свежего воздуха. Высунув голову в окно, я услышал, как кто-то тяжело вздохнул. Это был Лачка, мучимый своей неистребимой бессонницей. Он стоял на кухонном балкончике. Я снова лег. Луна продолжала следить за мной в окно словно живая.
В тишине слышался далекий гул завода. Я подумал о людях, работающих в ночную смену, и попытался развеять свои дурные мысли. Потом я различил и шум реки, протекавшей по другую сторону квартала… Луна медленно перекатывалась по небу, и вот наконец я остался в темноте. «Пусть пойдет дождь… — подумал я. — Мне не надо ничего другого. Пусть пойдет…» Внезапно снаружи донесся какой-то звук. Вначале я подумал, что это кошка, мяукая, бродит по винограднику, но потом различил чей-то голос.
— Товарищ Масларский!.. Масларский!.. — звал меня кто-то.
Это был Лачка.
Я встал и, подойдя к окну, высунулся наружу. Во дворе, освещенная луной, стояла Виолета и разговаривала с Лачкой. Он был на балконе, а она стояла внизу, перед дубовой калиткой, не решаясь войти.
— Заходи, товарищ Калыпчиева! — приглашал Лачка. — Я его сейчас позову. Заходи!.. Люди же мы все-таки…
— Я не Калыпчиева, а Вакафчиева, — ответила Виолета.
— Извиняюсь.
Я быстро набросил пижаму и вышел во двор. Виолета стояла за калиткой. Я махнул ей рукой, и она вошла. Она пересекла двор и стала медленно подниматься по бетонной лестнице. Лачка молча наблюдал за нами. Виолета вошла в мою комнату и попросила не зажигать света. Мы молча посидели некоторое время, потом она встала, медленно подошла ко мне, опустилась передо мной на пол и положила голову мне на колени.
— Пусть наш сегодняшний разговор останется в тайне.
Я дрожащей рукой погладил ее волосы и спросил:
— Неужели ты сомневаешься, Виолета?
— Я прошу тебя…
— Будь спокойна, Виолета…
— Я прошу тебя… — Она резко встала и направилась к выходу. — Мне другого ничего от тебя не надо, — сказала она, нажимая на ручку двери.
— Я понимаю.
— Спокойной ночи..
— Спокойной ночи, Виолета!
Я слышал, как простучали по бетонным ступенькам ее каблучки. Слышал, как она пожелала спокойной ночи Лачке. Слышал, как открылась и закрылась калитка. И шаги ее затихли на освещенной луной улице…
Как я и предполагал, Виолета вновь вошла в мою жизнь. Чувство, которое я испытывал к ней, нельзя было назвать любовью. Наверное, и она так же относилась ко мне. Но мы тянулись друг к другу, словно не могли жить один без другого. Я злился на себя за мягкотелость, ругал себя после каждой сделанной мной уступки. А она думала, что я по-прежнему должен служить ей, словно никогда и не было между нами этих десяти лет.
Часто, придя вечером домой с работы, я как подкошенный валился на кровать, но тут же приходили мысли о Виолете и я долго не мог уснуть. Мне стали привычными все ночные шумы. Я слышал, как через двор шла кошка, как она вспрыгивала на забор… Знал, когда погаснут окна в соседнем доме, где жили два инженера с нашего завода. Знал, когда даст гудок паровоз, маневрирующий по ночам на станции. Все мне было известно. Я слышал, когда выходил на балкон Лачка, и знал его грязные мысли, и меня коробило от его заплывшего жиром воображения.
Я оказался в таком же, как и он, положений. Теперь я часто лежал с открытыми глазами и не мог уснуть. Вначале я скрывал это от Лачки, не хотел, чтобы он знал, что и меня мучает бессонница, но он сам понял это и однажды ночью позвал меня с балкона:
— Масларский! Иди сюда, выпьем по чашке кофе. Видно, нам с тобой все равно не спать, так хоть поболтаем о чем-нибудь.
Я ничего не ответил, он помолчал немного, потом снова подал голос:
— Коварная это штука, если не принять вовремя меры… У меня она появилась после революции. Точнее — с той поры, как отобрали в селе мой участок с кое-какими строениями.
— Меня это не интересует! — крикнул я. — Дай мне поспать!
— Извиняюсь, — сказал Лачка, — я подумал, что тебе не спится! — И он хлопнул балконной дверью.
Я яростно заходил по комнате, чувствуя себя обманутым. Мои босые ноги шлепали по доскам пола, и звук шагов доносился до кухни. Спустя какое-то время Лачка постучал мне в стену:
— Пожалуйста, потише! Люди спят.
Это разозлило меня еще больше. Я схватил стул и швырнул его в стену. Хорошо, что стул был сделан из гнутых железных прутьев, он не разлетелся вдребезги. Лишь штукатурка посыпалась на доски пола.
Лачка молчал. Я услышал, как он снова вышел на балкон. Его присутствие сводило меня с ума. А он все не уходил с балкона…
Несколько дней подряд Лачка пытался мне доказать, что для того, чтобы успокоиться, надо пить кофе. И однажды он сломил мое сопротивление. Я сдался. Открыл дверь и пошел к нему. Мы сели на балконе и провели часа два в глупых, никчемных разговорах. Он пытался мне доказать, что кофе благотворно действует на нервы, хотя некоторые врачи утверждают, что кофе, наоборот, расстраивает нервную систему. Я спорил с ним, но он был опытнее меня в споре и неизменно побеждал. В конце концов я признал его превосходство в вопросах медицины.
Оказалось, что он гораздо начитаннее меня. Однако самым крупным специалистом он проявил себя в вопросах семьи и брака. Он считал, что брак порабощает мужчину. Я спросил его, почему он так говорит, а он ответил, что это доказано самой жизнью.
— Оглянись вокруг, — сказал он, — ведь все мы рабы! Это же ясно! Почему я, например, не сплю по ночам, а жена моя спит? Почему?
— Такие уж у нее нервы.
— А почему мои нервы наизнанку?
— Дело, наверное, в характере.
— Нет, не в характере, а в том, что я раб. Поэтому я и не сплю, а она спит.
— А почему я не сплю? — спросил я его вызывающе. — Я не женат, не раб, а тоже не сплю.
— Пожалуйста, не надо о тебе, — усмехнулся он. — Тут мы с тобой входим в другую зону. — Он замолчал, слегка отодвинулся от меня, так как, наверное, вспомнил, как в свое время получил от меня затрещину, и сказал уже смелее: — Брак — это рабство, дорогой!
— Хорошо, я это уже слышал… Но почему же все-таки не сплю я?
Он пожал плечами и ничего мне не ответил, но не из-за того, что не знал, что мне сказать, а потому что боялся. Я завидовал ясности его ума. Лачку ничто не смущало, и обо всем он имел твердое мнение.
На следующую ночь я снова пришел к нему на балкон. Мы опять пили кофе, и я опять просил его объяснить причину моей бессонницы, раз он такой умный и сведущий в вопросах медицины. Он красноречиво посмотрел на мои руки и усмехнулся:
— Не буду я тебе отвечать.
— Почему?
— Ты несдержанный человек.
— На этот раз обещаю тебе, что возьму себя в руки.
— А кто даст гарантию? — засмеялся он.
— Прошу тебя, будь спокоен, я тебя и пальцем не трону, — пообещал я.
— Больно уж рука у тебя тяжелая.
Это меня развеселило. Я начал смеяться, и, глядя на меня, захохотал и Лачка. Так мы и смеялись с ним, сидя на балконе, а в небе светила луна, и казалось, что и она смеется вместе с нами.
— Я тебе ничего не скажу, — повторял Лачка, — пока ты не дашь обещание…
— Хорошо, обещаю тебе…
Он задумался, покосился еще раз на мои кулаки и отошел к перилам балкона. Я отвел взгляд, чтобы не смущать его…
— Слушай, — начал он, — говорю тебе прямо: не женись на этой женщине… Не для тебя она!
— Какой женщине?
— Пожалуйста, не делай вид, что не знаешь, о ком я говорю.
Он опять покосился на мои руки и сказал:
— Она беременна. Зачем тебе нужен чужой ребенок?
Я вздрогнул, услышав это. Слово «чужой» вонзилось мне в мозг как гвоздь. Мне захотелось схватить его за грудки и сбросить с балкона.
— Только я тебя прошу, ты меня не трогай! — испуганно продолжал он. — Моей вины тут никакой нет! Говорю тебе истинную правду.
— Говори! — потребовал я. — Откуда ты узнал, что она беременна?
— Говорят.
— Кто говорит?
— Гюзелев.
— Это какой Гюзелев?
— Быстро ты забыл! Гюзелев, директор ведомственной гостиницы. Бывший директор. А сейчас он контролер в кинотеатре «Раковский».
— Что еще знаешь?
— Она на пятом месяце…
— Кому-нибудь еще это известно?
— Мне и Гюзелеву.
— А еще?
— Понятия не имею. — Он скрестил руки на груди и грустно смотрел на меня.
Мы долго молчали.
— И акушерка знает, — наконец подал он голос. И добавил, что заводская акушерка будто бы родственница жены Гюзелева. А Гюзелев частенько заглядывает в закусочную.
— Ясно! — сказал я.
Через двор проходила кошка. Мы слышали, как она вскочила на забор, а оттуда прыгнула на чердак. Лачка посмотрел на часы:
— Двенадцать. Пошла за мышами. Только вот раньше они были, а сейчас их нет. Народная власть их истребила. Это факт.
— Глупости.
— Про власть, что ли?
— Нет, я о другом.
— Да, да. — Он поерзал на стуле. — Пойдем-ка спать, а?
— Мне не хочется.
— Гюзелев мне рекомендовал одну траву.
— Знает ли еще кто-нибудь? — закричал я. — Знают или нет?
— О чем знают, о траве?
— Да нет же… об этом! Об этом!
— А, о Вакафчиевой! — Он пожал плечами: — Вроде моя жена что-то где-то слышала, но она все хранит в тайне. Никогда лишнего не скажет. Могила!
Я долго смотрел на него прищуренными глазами. Потом пожелал ему спокойной ночи и ушел к себе в комнату. Но ни ему, ни мне не стало легче в эту ночь, как, впрочем, и в следующие. Я постоянно пощипывал его, стараясь узнать, гуляет ли сплетня по всему городу или не пошла дальше нашего квартала. Зная, как чувствительна Виолета и что может произойти, когда она узнает, что обыватели перемалывают ей косточки, я начал энергично отвергать любую клевету. В конце концов решил припугнуть Лачку Векиловым.
— Ха! — ответил он. — Да твой Векилов знает обо всем, он первым узнал. Народная милиция все знает. Будь спокоен!
— Ты уверен?
— Абсолютно. Они с Гюзелевым разговаривали, и Гюзелев рассказал ему все, что слышал от акушерки.
Мы снова умолкли. Оказывается, весь город знал, только мы с Виолетой вообразили себе, что тайна сохраняется между нами. А самое страшное — все притворялись, будто это их не касалось, будто никто из них ничего не слышал. А сами стояли в тени и наблюдали за нами, чтобы удовлетворить свое любопытство: что произойдет дальше? Может быть, ее выселят?
Чем больше я размышлял, тем яснее становились мне некоторые поступки людей, живущих рядом со мной. Теперь я понимал, почему бай Драго и его жена перестали звать меня на утку, почему Векилов смотрел на меня подозрительно, а Гюзелев со мной не здоровался, словно не он, а я сидел под арестом за сводничество и разные нечистые сделки. Может быть, они думали, что Виолета ждет ребенка от меня? И о чем они только не говорили со своими женами по ночам!
Лачка становился все откровеннее. Он без околичностей советовал уйти на какое-то время из автобазы, например, перейти на «Вулкан», там было место шофера. Я не соглашался, но он продолжал меня уверять, что положение осложнилось и мне лучше быть как можно дальше от всего этого. Я ответил, что незачем все усложнять. В конце концов, в мире живут миллионы беременных женщин. И что страшного в том, что и в нашем городе родится один незаконный ребенок?
— Да, но законы? Законы!
— Какие законы?
— Республики.
Я доказывал ему, что республика защитит ребенка. Он еще не родился, а над ним уже сейчас сгущались тучи. Этого нельзя допускать! Республика за детей!
— Лучше тебе быть в стороне! — нашептывал он мне. — Ты же ведь не имеешь с ним ничего общего, так?
— В каком смысле?
— В смысле беременности.
— Я тебя не понимаю. Что, и меня обвиняют?
— Нет. Отец известен.
— Что же в таком случае?
— Смотри, чтоб не окрутили тебя, говорю… Потому что женщины умеют это делать, когда им небо с овчинку покажется, ищут дураков. А мы, мужчины, простофили. Это факт. Когда я женился на своей, она была в положении. От меня, конечно… Сын как две капли воды похож… Венчались, когда она была беременна. Неприятно, знаешь. Смотрят все на ее живот… Твой случай другой.
— Какой мой случай?
— В смысле бракосочетания… Если решишь!
— Я не думал об этом.
— Поговаривают.
— Кто поговаривает?
— Люди. Гюзелев. И другие.
Следующей бессонной ночью он мне сказал:
— Знай одно — ты ширма!
— Что?
— Ширма чужой страсти. Будь осторожен! Неужели ты не понимаешь, что тебя хотят сделать рабом? До каких же пор это будет продолжаться? Ты слепец. Ты ничего не видишь. А тебе уже набросили на шею цепь.
— Глупости!
— Смотри не соглашайся! Будешь потом локти кусать.
Этот человек обладал поразительной силой внушения. Я был в его сетях. Каждую ночь он продолжал свое дело, и вот однажды я полностью оказался опутан сплетнями. Я ходил как больной, боясь встретиться с Виолетой. Я думал, что все считают меня отцом ребенка, и боялся, что скоро все начнут показывать на меня пальцем и шептаться за моей спиной.
Моя бессонница достигла чудовищных размеров. В конце концов я попросил Иванчева освободить меня от работы во избежание какой-нибудь катастрофы. Тот нахмурился и ответил мне, что я, наверное, брежу. Я сказал ему, что действительно брежу, потому что полностью лишился сна. Иванчев мне категорически заявил, что такие производственники, как я, не имеют права уходить с работы. Он начал уговаривать меня выпить по «ампуле», как мы это делали прежде, но я отказался, поскольку испытывал чувство отвращения к алкоголю. Возможно, и тут свою роль сыграла бессонница. Тогда он предложил мне взять месячный отпуск по состоянию здоровья, и я согласился.
Но прежде чем уйти в отпуск, я решил встретиться с Векиловым, моим старым другом, с которым мы уже давно не виделись. Я позвонил ему по телефону и попросил:
— Только на полчаса!
— Тебе я могу посвятить и целый день!
— Спасибо, — ответил я и пошел на встречу с ним.
Наш разговор с Векиловым продолжался более двух часов. Мы поговорили с ним обо всем, что тревожило меня. Векилов был абсолютно прав, когда напомнил мне об обязанностях по отношению к человеку и поговорку «Друг познается в беде». После этого разговора я пошел на автобазу и сказал Иванчеву, что не хочу идти в отпуск. Бригадир предупредил меня, что в партийную организацию пришло много анонимных писем. Папка уже переполнена: «О морали на одном предприятии…», «Позор известен всему городу…», «Пятно разрастается…», «До каких пор?..».
Гергана избегала встреч со мною. Мы виделись с нею два раза в столовой, но она лишь кивнула мне издали. Я окончательно потерял покой. Старался казаться безразличным, чтобы пресечь подозрения. Может быть, Гергана думала, что я отец, что я нарочно дал Виолете хорошую характеристику, чтобы ее приняли на работу на это предприятие и она опозорила имя рабочего? Гергана небось вписала все это в мое личное дело, руководствуясь своей железной логикой. Я, по ее представлениям, действовал с дальним прицелом и достиг желаемого, но она раскроет мою подлую игру…
Я все больше запутывался в своей собственной подозрительности и не замечал, что становлюсь смешон. Позавчера, встретив бай Драго, я спросил его в шутку: «Скоро ли будем есть утку?» — а он ответил: «Сезон еще не подошел». Это заставило меня задуматься. Интересно, почему сезон еще не подошел? Насколько мне известно, утки в это время, когда приближается зима, жирные, вкусные. Осень — как раз сезон уток. Чтобы не остаться перед ним в долгу, я сказал ему на следующий день, увидев его на заводском дворе:
— Весна на них не сезон, а осень — самое подходящее время.
Бай Драго посмотрел на меня немного удивленно:
— Ты прав. Но когда выпадет снег, они будут еще вкуснее. Тогда и на индюшек сезон наступит. Ты когда-нибудь ел индюшку с квашеной капустой?
Я ничего не ответил ему, решив, что он подшучивает над моей подозрительностью. Спустя дня два мы встретились с ним снова.
— Весной утки яйца высиживают и потому невкусные, — сказал он мне. — Даже вредные. Недаром говорится: индюшка должна снегу клюнуть, а утка — зернышка! Тогда их и едят!.. А когда они на яйцах сидят, они опасны!..
Я понял это как намек на Виолету.
— Всему свой сезон, — ответил я.
Так наш спор об утках ничем и не закончился…
Я был уверен: на предстоящем партийном собрании клубочек перестанет виться. Оставалось только бригадиру Иванчеву выступить против меня, и тогда я оказался бы в полном одиночестве.
Но почему? Разве я в чем-то виновен? Я припомнил слова Лачки (этого дурака, который умнее меня!).
— Будь осторожен, — сказал он мне как-то, — иначе останешься без руки!
И я решил со всем пылом и страстностью выступить против обывателей. Не только потому, что у меня были какие-то чувства к Виолете, но и потому, что страдал от остракизма тех, кто и сейчас пытался уколоть меня своим злым языком. Во имя человека! Во имя морали!.. Я испытывал идиосинкразию к таким словам. Удар, направленный против меня, был также ударом по Виолете, по ее судьбе. Она, как и я, испытала последствия одиночества независимо от ее характера; независимо от развода «в связи с целесообразностью». Мы словно находились с ней под одним колпаком, горели на одном костре. Вот почему я должен был сейчас ей помочь! Это была моя самая серьезная обязанность.
Я не просил у нее никаких полномочий, так как знал, что она мне их не даст. Решил действовать на свой страх и риск! С помощью Векилова я разыскал адрес Евгения Масларского. Узнал, что этот тип живет в Софии и стажируется на каком-то предприятии. Есть люди, которые стажируются всю жизнь, окруженные заботой общества. Вот Масларский и был из таких. Какая у него специальность, я не знал, но думал, что он готовился работать в области машиностроения, поскольку Векилов сказал мне, что Масларский якобы стипендиат какого-то машиностроительного завода. Я записал все данные о нем в тетрадку, служившую мне дневником моих поездок, и отправился в Софию.
Конечно, не каждый бы понял мое настроение. Я снова мог натолкнуться на каменную стену равнодушия, прежде чем доберусь до этого машиностроительного завода.
Загрузив машину суперфосфатом, чтобы не ехать порожняком, я целый день был в пути. Выгрузился в месте назначения и тут же, пока еще не закончился рабочий день, направился на машиностроительный завод. Там, к сожалению, я не нашел Масларского. Он был в другой смене и уже ушел. Пришлось искать его квартиру, но и там его же оказалось: приходил, ушел, обещал вернуться… Я решил ждать его у двери. Помню, что находился я в крайне унизительном положении. И это еще больше усилило мою ярость. Я спрашивал себя, откуда берутся такие люди в нашем обществе? Сидел в машине и наблюдал, как постепенно затихает улица, опускается ночь.
Квартал был тихим. На улице по обеим сторонам росли деревья. Вверху ветви их переплелись и образовали свод. Я сидел под этим сводом в кабине грузовика и ждал Масларского, который вот-вот должен был появиться.
И вот наконец я его увидел. Он тащился по улице — высокий, без шляпы, в коротком модном пальтишке, счастливый. По крайней мере, так мне показалось. Курил сигарету.
Я выскочил из машины и пошел ему навстречу. Он даже и не подозревал, что его ждет. Я был вне себя. Меня раздражал его счастливый вид, его самодовольство, исходящее от всей его глупой фигуры. Он бросил окурок сигареты с показным пренебрежением, готовый поджечь весь город… А что ему?.. Может и поджечь, если захочет.
Я приблизился к нему медленным, тяжелым шагом.
— Извините, — сказал я.
Он подумал, что я хочу попросить у него прикурить, но тут же, узнав меня, вздрогнул и застыл передо мной как вкопанный, побледневший и удивленный, будто я ударил его доской по голове.
— Нет, я не курю, товарищ!
— А я курю, товарищ! — сказал я и схватил его за рукав.
Мне показалось, что у него нет руки, таким он был хлипким и мягким. Я дернул его в сторону и сказал доверительно, что шума поднимать не стоит. Он икнул и все-таки попытался издать какой-то звук, однако это ему не удалось. Очевидно, он, как говорят в таких случаях, проглотил язык.
— Иди впереди меня, гадина! — приказал я ему. — В машину!
— Зачем? Я прошу вас…
— В машину! Там удобнее!
— Извините, но что вам от меня нужно?
— Я расскажу тебе одну сказочку…
— Вы шутите, товарищ.
— Вовсе не шучу, товарищ!
— Я позову милицию…
— Попробуй, только попробуй, дрянь такая!..
Я толкнул его вперед, и он чуть не свалился. Я тут же схватил его за руку. Он, словно тростник на ветру, качался взад-вперед, готовый в любой момент пустить слезу. Ярость моя росла с каждой секундой.
Я открыл дверцу и впихнул его в кабину грузовика. Он упал на кожаное сиденье. Ничего с ним не случилось. Только напрягся, вконец перепуганный. Я приказал ему подвинуться дальше, к рулю, и освободить мне место. Он подвинулся, и я сел рядом с ним. Захлопнул дверцу. Он оказался между рулем и мной как в клещах. Я внезапно почувствовал мерзейший запах бриллиантина, которым были напомажены его волосы, но не стал опускать стекло, чтобы никто не мог услышать нашего разговора.
Несчастный совсем побледнел, не мог прийти в себя. Все произошло так неожиданно для него. Он оказался как в клетке. Цель моя была достигнута. Ночь… Безлюдная улица… Тишина… Разъяренный человек, готовый совершить убийство…
Мне стало смешно. Я еле сдержался. Но мысль о Виолете подстегнула меня. Я стал серьезным и неумолимым.
— Слушай, — начал я без обиняков, — ты знаешь, что Виолета беременна?
Он моргал, уставившись взглядом в темное стекло.
— Не знаешь?
— В первый раз слышу, — сказал он.
— Ах вот как, в первый раз! А известно ли тебе, что ты отец ребенка? — продолжал я. — Или нет?
Он резко отодвинулся от меня и начал моргать еще чаще. Я схватил его за борта пиджака и сказал, притягивая к себе:
— Слушай, парень, не строй из себя идиота!.. Ребенок твой! Слышишь?
— Я не имею никакого отношения к нему… — отчаянно пропищал он. — Я давно порвал с нею…
— Наоборот! — сказал я, стягивая туже борта его пиджака и сжимая ему горло. — Ребенок твой… У тебя было много общего с нею!.. И ребенок родится спустя несколько месяцев… Ты понимаешь это?.. Ты отец. Кто будет воспитывать твоих детей? Я, что ли? Отвечай!
Он тяжело дышал, одной рукой упираясь в руль, так как я прижимал его все сильнее, а другой прикрывая лицо, боясь, что я его ударю. Я приказал ему оставить руль в покое и смотреть мне прямо в глаза. Он весь изогнулся и снова начал моргать. Смотреть на меня у него не было сил.
— Ты почему моргаешь? — кричал я. — Смотри мне в глаза!
— Я не моргаю… Я смотрю…
— Прямо в глаза!.. И отвечай на мои вопросы!.. Почему ты ее бросил? Говори! Обо всем по порядку!
— Она сама ушла от меня…
— Как это сама?.. А ребенок?.. Кто будет воспитывать ребенка?
— Я ничего не знаю.
— Кто его будет воспитывать? — повторял я и искал его взгляда. — Ты или я?
— Я не виноват…
— Видно будет, когда предстанешь перед судом.
— За что? Я ни в чем не виноват…
— Там посмотрим… Есть медицина… экспертиза…
— Я чист перед своей совестью…
— Перед совестью?.. А есть она у тебя, совесть?..
— А почему нет?.. Она ходила и с другими.
— С какими другими?
Он молчал и ничего не мог сказать мне. Потом, не в силах выдержать моего напора, проговорил смущенно, но вместе с тем нахально:
— И вы ходили с ней…
Не знаю, как это произошло, но я дал ему такую затрещину, что он завизжал, как щенок, и рухнул на руль. Я схватил его, опять притянул поближе к себе и сказал, чтобы он не притворялся. Однако он в самом деле не притворялся. Изо рта его текла кровь.
— Пиши здесь! — сказал я, сунув ему в руки тетрадку, ту самую, в которой вел дневник пробегов. — Пиши разборчиво: «Беру на себя обязательство…» Или нет! «Обещаю явиться на товарищеский суд… И признать свою вину, так как ребенок мой…» Слышишь? Пиши!
— У меня нет карандаша, — сказал он.
— Да, ты прав. Я тебе его дам!
Я полез в карман, но карандаша там не оказалось. Начал искать в коробке, куда клал обычно путевые листы, но не нашел и там. Я испытывал ужасное чувство: все рушилось из-за какого-то проклятого карандаша!
Масларский следил за мной все так же испуганно, но с надеждой, что карандаша я не найду.
— Все равно ты должен признать, что ребенок твой, чтобы спасти Виолету от общественного позора и скандала, — сказал я, отчаявшись найти карандаш.
Он молчал. Я заметил, что он изменил свою тактику и теперь следил за мной с насмешкой. Уверенность его росла. Он вытащил белый носовой платок и вытер окровавленные губы, те самые, которыми целовал Виолету.
— Ты живешь в обществе, — продолжал я, — и не имеешь абсолютно никакого права бросать своих детей на произвол судьбы… Понимаешь?
Хотя он молчал, инициатива переходила в его руки. Я был жалок с этим своим «понимаешь». И все из-за какого-то карандаша!
— Мораль нашего общества обязывает тебя серьезнее посмотреть на этот вопрос. Понимаешь?
Он слушал меня, уже не моргая. Я говорил назидательным тоном, а он успокаивался. Когда я закончил, он спросил меня:
— И это все, что вы хотели мне сообщить?
Я понял, что потерпел поражение.
— Нет, еще не все, — ответил я, не зная, что еще сказать.
Он посмотрел на меня высокомерно:
— Хорошо, я жду!
— Нечего ждать. Ты приедешь и ответишь за свои дела!
— А почему бы и не приехать? Куда надо приехать?
— Перед обществом будешь отвечать! — ляпнул я невпопад.
Он сказал, что готов отвечать перед обществом, и спросил меня:
— А перед каким обществом?
— Перед нашим.
— Хорошо. Отвечу. Есть еще что-нибудь?
— Есть.
— Могу ли услышать?
— Ты мошенник!
— Спасибо.
— Ты подлец!
— Что еще?
— Ты должен платить на ребенка. Понимаешь?
— Если в этом будет необходимость…
— Будет. На этот раз тебе не удастся отвертеться!
— У меня и не было такого намерения, Я готов отвечать за свои дела. Куда мне надо явиться?
— Сам знаешь, — ответил я бессильно. — Туда, где заварил кашу, и пойдешь…
— Хорошо. А сейчас я могу быть свободным?
— Нет, не можешь!
— Что я должен еще сделать?
— Ты поедешь со мной!
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
— Поехали.
Я должен был перебраться на ту сторону кабины, где руль, но сообразил, что он может сбежать, пока я буду переходить, поэтому спросил его строго:
— Ты готов?
— Готов, — ответил он таким тоном, будто не его, а меня должны были судить. — Могу ехать куда угодно. Но я не виновен!
— Не торопись!
— Я не виновен! — повторил он. — Поехали.
Меня поразили его слова, и я даже испугался. До сих пор я не встречал такого бесстыдника. Чем я докажу его вину? И для чего мне тащить его целую ночь на грузовике? Чтобы потом все смеялись мне в глаза? Называли дураком и защитником опустившихся женщин? Моя миссия терпела крах. Я открыл дверцу и приказал ему выйти из кабины.
Он колебался, он хотел удостовериться в своей победе надо мной.
— Я не выйду, пока вы не измените свое мнение обо мне и не скажете все, что люди говорили обо мне. Я знаю, что вы забросали меня грязью! Я должен очиститься от этой грязи. В противном случае я подам на вас в суд! У меня тоже есть честь!
— Выходи! — закричал я вне себя от ярости. — Выходи скорее!
— Не выйду, пока вы не измените свое мнение обо мне!
Я схватил его за руку и насильно вытащил из кабины.
— Мерзавец! — скрипел я зубами. — Мошенник!
Он сполз на тротуар, продолжая играть роль оскорбленного. Я пригрозил ему милицией, но он только рассмеялся и сказал, что к помощи милиции прибегают лишь сплетники и старые девы, а потом повернулся и пошел по тротуару, подняв воротник своего пальто. Отойдя на несколько шагов от грузовика, он остановился спиной ко мне и закурил сигарету.
Обескураженный, я сидел за рулем, не зная, что делать. Этот слабохарактерный тип смял меня… Да, не сумел я справиться с ним. И, поняв это, я испугался. До сих пор для меня все было ясным, я понимал людей. Никогда прежде в моем сердце не возникало мрачных предчувствий из-за людей, из-за событий. А сейчас я оказался перед хилым ничтожеством и не смог ничего сделать.
Возвращался я ночью. Дорога была знакомой. Меня не покидали тревожные мысли. Как же быть? Имел ли я теперь право требовать чего-то во имя справедливости? Ведь я проиграл Масларскому…
Что скажет Виолета, узнав о моей поездке? Поверит ли, что я сделал это из лучших побуждений? Поймет ли меня?.. Я приходил в ужас от одной этой мысли и мчался, прибавляя газу, готовый свалиться в первую же пропасть, которая попадется на моем пути. Но машина послушно неслась по шоссе, повинуясь его изгибам и моим рукам. Я летел в темноте, зная, что в эту ночь мне суждено умереть. Но я не умирал. На этом бесконечном пути смерть не желала иметь со мной дела — так я был ничтожен. Кому были нужны униженное достоинство, утраченные иллюзии, осмеянное предсказание и самоуверенная логика?
Я ехал, не имея никакого представления, где нахожусь и когда доберусь до места, словно сбившись с курса, потеряв представление о времени и пространстве. Будто был я не от мира сего, не с этой земли, которая еще терпела меня, предоставляя мне свои прекрасные дороги, залитые асфальтом, обсаженные тополями, устремленные к городам, в которых трудились люди…
Я до боли в пальцах сжимал руль и плакал, поверженный в ужас одиночеством, которое давило на меня со всех сторон.
Последнее, что я запомнил, — высоко взметнувшийся перед глазами столб пламени. После этого я выпустил из рук руль. Конечно, никакого огненного столба не было, как показалось мне в то мгновение, когда произошла авария. Пламя вспыхнуло в моем утомленном мозгу, и я принял его за пожар или нечто подобное.
Сознание я потерял мгновенно. Сбивая каменные столбики ограждения, машина свалилась в русло какой-то пересохшей реки. Только благодаря чуду я остался жив. У меня была сломана рука и сильно ушиблена грудь. Потом мне сказали, что нашел меня шофер грузовика, ехавшего сзади.
Сразу же собрались люди и отвезли меня в больницу в соседний город. Там мне оказали первую помощь. А затем, когда я пришел в сознание, было решено перевезти меня в наш город, где мне могли оказать более квалифицированную медицинскую помощь. Я был очень благодарен всем за проявленную обо мне заботу, ведь у меня не было никого из родных, и всеобщее внимание тронуло мою душу…
После больницы меня отправили в профсоюзный санаторий, расположенный в пяти километрах от нашего города, в старой дубовой роще, с озером и множеством фонтанов. В праздник фонтаны весело били и, освещаемые солнцем, освежали воздух. Около них прогуливались больные, набросив на плечи длинные коричневые халаты. Ночью в лесу пели соловьи. Я слушал их и пытался пересчитать по голосам. И мне казалось странным, что я обращал на них внимание.
Врачи запретили мне прогулки около фонтанов из опасения, что я простужусь. Однако я считал эту предосторожность излишней. Ведь зима давно прошла. Но все дело было в том, что, когда зажила сломанная рука, я заболел бронхопневмонией. Из-за этого я пролежал три месяца в больнице, потом у меня появились нарушения в формуле крови. Так и получилось, что я против своей воли отправился в путешествие по больницам и санаториям. У меня даже не нашлось времени явиться в автомобильную инспекцию, чтобы дать показания или какие-то объяснения в связи со случившейся аварией. Было установлено, что она произошла из-за технических неисправностей в тормозной системе и рулевом управлении. Меня, конечно, интересовала эта техническая неисправность, но я как-то не смог найти времени, чтобы побывать в инспекции, где бы мне дали подробные объяснения. Думаю, что усталость и нервное перенапряжение помогли мне угодить в аварию. Но об этом никто не знал.
Всю зиму я хранил в тайне свою встречу с молодым Масларским. Не было в моей жизни более позорного случая, чем эта встреча. Чего я добивался от парня? Чтобы он признался, что он отец ребенка? Зачем? Я никак не мог объяснить себе причины этого моего поступка.
Часто, когда я лежал на больничной койке и думал, меня охватывал ужас от стыда и отвращения к самому себе. Я презирал себя настолько, что не мог видеть свою физиономию даже в зеркале. Зачем мне было вмешиваться в личную жизнь людей?.. Ко всему прочему приходилось думать и о переквалификации. Я знал, что больше не сяду за руль.
В нашей бригаде состоялось специальное собрание с единственным пунктом повестки дня: «О Марине Масларском». По их мнению, создавшемуся под влиянием Иванчева, моего старого доброжелателя, мне надо было перейти в ремонтное отделение. Спасибо Иванчеву. Он всегда был добрым и умным. Бай Драго, любитель поговорить, настаивал, чтобы меня перевели на электрокары, где работать не так трудно, как в ремонтном отделении. Спасибо и бай Драго. И он добрый! И умный! Только строгая Гергана, присутствуя на этом собрании, высказала мнение, что мне необходимо устроиться в какой-нибудь канцелярии, поскольку я разбираюсь в финансах и вопросах административного руководства. Это предложение, хотя и высказанное из добрых побуждений, очень меня разозлило. Я отверг его, написав записку и переслав ее Иванчеву. Любезный Иванчев, выпив за мое здоровье «ампулу», сказал, чтобы я не беспокоился. И я остался в среде рабочего класса. Успокоился. В ремонтной мастерской мне предстояло работать плечом к плечу с товарищем Иванчевым. Спасибо!
Благодаря бригаде я регулярно получал зарплату без каких бы то ни было удержаний. Говорили, что будто бы Гергана позаботилась об этом. Иванчев и все остальные поддерживали меня. Спасибо им! Регулярно вносили и плату за снимаемую мной квартиру, иначе Лачка давно выбросил бы мои вещи. Я знал, что от него можно ожидать любого бессовестного поступка, однако никогда не мог допустить, что он может оказаться таким подлым. И я решил, что, когда выйду из санатория, поговорю с ним, а потом покину его грязный обывательский дом и снова перееду в ведомственную гостиницу. Я слышал, что там больше не воняет брынзой, само здание побелено и отремонтировано, а в коридоре, как в церковном соборе, звенит тишина. Я не сомневался в этом. Новый директор там навел порядок. Была создана и комиссия, чтобы следить за порядком и тишиной. Хорошо это придумали. А если и громкоговоритель с площади убрали, совсем будет хорошо.
В санаторий меня привезли в апреле. Сейчас наступил май. Зазеленела дубовая роща, расцвел шиповник, пошла в рост трава. Скоро зацветут липы. Я всегда очень любил липовый цвет. Он напоминал мне о моем детстве, когда мама заваривала липовый чай от кашля и простуды. Яблони в саду уже отцвели. В это лето ожидался хороший урожай яблок. Каждый вечер и каждое утро, на рассвете, когда еще не взошло солнце, пели соловьи. Красиво пели. Я подолгу стоял у окна, слушая их трели. И о чем только не думал я в это время! Больше всего меня интересовала Виолета. Я ничего не знал о ней. Как она живет? Где?
Времени у меня было достаточно. Утром вставал, завтракал, слушал по радио последние известия и принимал необходимые процедуры для укрепления здоровья. Врачи обещали, что проведут еще одно рентгеновское обследование, а потом выпишут меня как абсолютно здорового.
Иногда, прислушиваясь к доносящимся из леса мелодиям, я сердился на Виолету. Почему она до сих пор не дала о себе знать? Неужели она так и не заглянет ко мне? Эта мысль часто занимала меня — и утром, и вечером.
Я чуть не забыл о своем дне рождения. Проснулся, позавтракал, послушал по радио новости и стал возле окна, опершись о подоконник. Солнце поднялось высоко над лесом, и соловьи замолкли. Шумели во дворе фонтаны, рассыпая вокруг себя алмазную пыль. Плававшая над ними радуга наполняла меня какой-то надеждой. У меня не было оснований грустить или пугаться призрака несчастья. Я смотрел в окно санатория, и все казалось мне радостным, чистым, без единого темного пятнышка. Все купалось в лучах солнца. Я вдруг вспомнил поэта, который спал вечным сном на кладбище нашего нового города. Невозможно было поверить, что его уже нет на свете. Мы были ровесниками, поэтому я и хотел его понять. В наших судьбах было что-то общее. Я остро ощущал родство наших душ.
Каждое утро ко мне в палату входила русоголовая сестра, чтобы измерить температуру и сказать своим мелодичным голосом: «Доброе утро, люди!» Я был в палате один, но она все равно говорила: «Доброе утро, люди!» — и этим напоминала мне о поэте, моем одногодке, и радовала меня. Я был благодарен ей. Она несла в своих руках жизнь. Я смотрел на ее руки и не мог не порадоваться. Они были мягкие, чистые, белые, словно созданные для того, чтобы приласкать уставших, которым никто до сих пор не говорил: «Доброе утро, люди!» Я благодарил ее и спрашивал, любит ли она поэзию, а она застенчиво улыбалась, потому что прятала толстую тетрадку стихов, которые писала в часы ночного дежурства.
Нынешним утром я не слышал ее приветствия. А может быть, это мне показалось. Впрочем, я видел букетик белых маргариток, набранных на лугу, раскинувшемся за рощей. Траву на нем еще не косили, но пообещали позвать меня, когда будут косить, чтобы я порадовался. Все знали, что я из крестьян. Я любил лежать на свежей, только что скошенной траве, когда вокруг еще шныряли кузнечики и божьи коровки, вспугнутые косарями.
Я не знал, кто собрал эти маргаритки, но мысленно видел белые руки девушки, которая желала, чтобы каждое утро было добрым для людей.
Стоя у раскрытого окна, я наслаждался солнцем. Мне сказали, что сегодня разрешат погулять у фонтанов. Я пойду, набросив на плечи легкий халат, и буду радоваться теплому дню. Я не простыну, не заболею.
Тут я увидел, что по каменной лестнице бежала девушка в белом халате и издали махала мне рукой. В улыбке ее таилось что-то загадочное. Что же такое случилось?
Девушка принесла мне записку и сообщила:
— К вам идут на свидание!
Я пробежал записку глазами и ничего не увидел, кроме имени «Виолета».
— А где же посетительница? — спросил я медсестру.
— Ожидает у входа…
«Посетительница»! Получилось очень глупо, мне даже стало стыдно за себя. Неужели я настолько забыл Виолету, что мог ее так назвать? Я смотрел на записку, не веря своим глазам. Виолета!
Я медленно шел по длинному коридору, и мои руки и ноги становились все тяжелее. Мне тридцать девять… Прекрасный возраст. Мужской возраст. Зрелый возраст.
Я спустился по каменной лестнице, слегка придерживая халат. Сам не желая того, нащупал подбородок, потому что брился вчера, и посмотрелся в зеркало, висевшее в вестибюле на первом этаже. И тут я увидел, что щетина моя отросла. Ну и пусть. В конце концов у меня не было никаких обязанностей перед Виолетой, нас ничто не связывало, кроме старой дружбы, прерванной десять лет назад не по моей вине…
Значит, она не забыла меня. Просто осень и зима, наполненные дождями и туманами, мешали ей найти меня. Теперь пришла весна, первые лучи проснувшегося солнца указали Виолете путь ко мне.
Я прошел через двор, почти не заметив фонтанов. Сегодня их струи взлетали особенно высоко — в честь дня моего рождения. Это здорово! Радость, счастье, даже если они кратковременны, так нужны нам… Я шел по аллее, посыпанной песком, и слышал, как он скрипел у меня под ногами.
Я чувствовал себя абсолютно здоровым. Еще одно рентгеновское исследование — и я покину этот санаторий. Надену свой белый летний костюм и возвращусь в созданный мною, моими руками, в годы моей молодости новый город… Я буду счастлив, здоров, у меня будет новая профессия.
Миновав двор, подошел к железной ограде. Стоя у калитки, с вахтером разговаривала женщина в белом платье. Чуть поодаль я увидел детскую коляску. Мне стало все ясно. Я был в растерянности — подходить или не подходить к женщине с детской коляской. Но Виолета увидела меня и замахала рукой.
— С днем рождения! — закричала она издали.
Я не знал, что ей ответить. Детская коляска смущала меня.
Нажав на железную калитку плечом, я открыл ее с помощью вахтера. Подошел к Виолете, протянул руку.
— Здравствуй, Виолета! Спасибо за то, что пришла! — пробормотал я, не смея взглянуть на коляску.
Виолета протянула мне принесенные цветы и конфеты и показала на коляску:
— Посмотри! Настоящая принцесса!..
Почему, однако, «принцесса»? Ну ладно, пусть будет так. Я взял цветы и конфеты и подошел к коляске. Виолета отбросила кружевное покрывало.
— Посмотри на нее! Правда же принцесса?
— Да, Виолета, — сказал я, покраснев от смущения. — Похожа на тебя.
— Да. Все так говорят.
— Вылитая ты! Как две капли воды.
— Мне тоже так кажется.
Передо мной розовело курносое личико с соской во рту.
— Какая выразительная, правда? — спросила Виолета.
— Да, Виолета.
— Целиком соответствует своему имени.
— Как ее зовут?
— Улыбка…
— Как-как? — переспросил я.
— Улыбкой зовут. Правда здорово?
Мне стало жаль это маленькое существо. Всю жизнь она должна носить это странное имя. А из-за чего? Из-за неуемной фантазии своей матери. Нет, Виолета никогда не изменится. Мне захотелось ее отругать, однако я не посмел это сделать. Обстановка была неподходящей. Пусть Виолета радуется. Пусть ликует, сколько ей хочется!
— Ты знаешь, Улыбке уже три месяца и пять дней…
— Не знаю, Виолета.
— Хочешь, я ее разбужу?
— Что ты, Виолета! Пусть спит.
— Она уже давно спит. Ты должен посмотреть, как она выглядит, когда открывает глазки. А когда Улыбка спит, она не такая выразительная… — Виолета наклонилась и тихонько потрепала ребенка за нос. Девочка зашевелилась и открыла глаза. — Посмотри! Какие чудесные глаза!
— Да, они похожи на твои.
— И лоб как у меня, — продолжала она, — и брови. Хочешь подержать ее на руках?
— Ну что ты, Виолета!
— Нет, нет, попробуй! Посмотри, какая она тяжеленькая… Скоро уже будет пять килограммов триста граммов… Я ее каждый день взвешиваю… Пожалуйста, попробуй! Почему бы тебе не попробовать? Она очень любит, когда ее держат на руках.
Восторженная мать вытащила ребенка из коляски и подала мне. Я взял. Девочка действительно была тяжелой. Я подержал ее перед своим лицом и, сам не зная почему, как будто это бессловесное пока существо могло мне ответить, спросил:
— Как тебя зовут?
Виолета взяла девочку из моих рук, потому что боялась, как бы я ее не уронил, и снова положила в коляску, посмеиваясь над моей неопытностью:
— Не привык! Ты и представить себе не можешь, какая она сладкая!
Мы вышли на территорию санатория, на обсаженную липами аллею. Виолета меня почти не замечала. Она была занята только Улыбкой.
— Ну-ка, моя девочка, спой, спой дяде песенку.
Я шел с другой стороны коляски и боялся, что младенец действительно вот-вот запоет. Однако этого, слава богу, не случилось. Девочка мурлыкала, не выпуская изо рта соску, а мать продолжала строить ей всевозможные рожицы.
Я не узнавал Виолету. С нею произошла какая-то перемена. Мы сели на скамейке в глубине тенистой аллеи. Улыбка, не выпустив соску изо рта, снова уснула. Наконец-то мы с Виолетой могли нормально поговорить.
Трудно передать наш разговор. Это были отрывочные мысли, которые появлялись и столь же быстро исчезали. Это были восклицания и угрозы, вздохи и вспышки радости.
Я понимал Виолету и не хотел ей перечить. Радость, хоть и с большим опозданием, все же пришла к ней.
У меня не было никаких оснований напоминать ей о прошлом, когда все, а главное — этот ребенок с соской во рту, говорило о будущем. И я слушал терпеливо, с глупой, доброжелательной улыбкой. В разговоре Виолета неожиданно коснулась чего-то из прошлого, стрельнув в меня взглядом, готовая стереть в порошок. Она знала о моей встрече… Да, в этом мире тайн не существует… Смиренно склонив голову, я ждал, когда ее отсекут.
— Знаешь, я была на тебя очень сердита, — продолжала Виолета. — Если бы не больница, я бы тебя просто убила!
Я опустил глаза. Мне не хотелось вспоминать о той встрече.
— Представляешь мое положение? — говорила между тем Виолета. — Он пришел ко мне требовать объяснения, зачем я тебя послала!.. Думал, что это я просила тебя с ним встретиться… Что я могла ему сказать? Я вообще не хотела его видеть. А он притащился в город, прямо в библиотеку… Да еще настаивал на медицинской экспертизе, чтобы доказать, что ребенок не его… Представляешь? Я швырнула в него какую-то книжку, кажется энциклопедию. Он не успел увернуться, и книга попала прямо ему в голову…
Я смотрел на нее с испугом, слушая, как она рассказывала о том, что случилось в заводской библиотеке, и ожидал, что она вот-вот отсечет мне голову, чтобы доказать, что я совершил непростительную глупость. Я молчал. Это было самое умное, что я мог сделать в этот момент.
— Он даже чуть не ударил меня. Тоже схватил энциклопедию, но я закричала, прибежали люди… Первым появился начальник цеха Иванчо Бояджиев… Но я была как невменяемая и выгнала и его. Сказала ему, чтобы и он убирался с моих глаз долой…
Ребенок спал, утонув в молочном мире беззаботности, через который когда-то прошли вое мы и о котором забыли. Виолета время от времени посматривала на дочку и продолжала возбужденно говорить:
— Потом я осталась одна, села среди книг и расплакалась. Если бы ты мне тогда попался на глаза, я бы тебя убила… Кто тебе дал право искать отца моего ребенка?
— Я не искал отца, Виолета, — попытался я объяснить ей. — Я хотел совершить возмездие… Ты пойми, нас было двое, сейчас — трое… В конце концов зло, причиненное нам, касается не только тебя и меня. И в известном смысле это не только твой личный вопрос.
— Да, в известном смысле… Ну и что?
— Когда я узнал, что тебя продолжают унижать и преследовать, я страшно расстроился. И потому решил пресечь зло. Решил восстановить справедливость хотя бы по отношению к тебе…
— И оказалось, что не можешь! — возразила она. — Это могла сделать только я сама!
— Не только ты!.. Не забывай и обо мне, и о тех, кто дал тебе работу… Да и о том, кого ты била книгой.
— Возможно, ты и прав, — сказала она, соглашаясь.
Я посмотрел на нее вопросительно, а она пояснила:
— Действительно, люди мне очень помогли. Я не могу пожаловаться. Все до единого проявили ко мне сочувствие и понимание. Было время, когда таких, как я, ставили к позорному столбу… Сейчас же для меня нашлось место в Доме матери и ребенка. Там я спокойно родила. За мной даже прислали машину, когда меня выписывали… И никаких обид, никаких шуточек… Может, я и не заслужила такого внимания…
— Я никогда не сомневался в наших людях! Вначале многие действительно были настроены против тебя, но потом поняли, что тебе надо помочь. Видишь, у нас прекрасные люди!
— Да, они оказались добрее и лучше, чем я о них думала… Не знаю, как и благодарить… Я чувствую себя виноватой перед ними и обязанной им…
— Кто придумал имя ребенку? — спросил я, чтобы перевести разговор.
— Тебе не нравится? Я его сама придумала! Очень красивое имя! Всем оно нравится!
— Правильно.
— Что значит «правильно»? Не люблю этого слова. Оно напоминает мне 1951 год! Сейчас как-то лучше идут дела и без этого «правильно». Даже дети рождаются легче.
— Ты ее зарегистрировала?
— Конечно. Свидетельств о рождении в нашем городе хватит для всех. Ведь мы должны стать десятимиллионным народом!
Она засмеялась, и я понял, что для нее не все прошло бесследно, что ветер еще не разогнал туман, загнездившийся в ее сердце. Чрезмерная радость и чрезмерные восторги ее шли не от хорошего. Нервное потрясение и боязнь людей у Виолеты еще не прошли. Лицо ее, особенно около глаз, было покрыто сеточкой морщин. Радость, как бы она ни была мала, дается нелегко. По крайней мере так мне казалось, когда я видел, как гаснет улыбка Виолеты на ее накрашенных губах, окруженных морщинками. Она постарела, несмотря на ее старания выглядеть молодой и жизнерадостной.
Говорили мы долго. Она простила мне мои прегрешения и посоветовала не заниматься больше защитой без ее согласия. Я ей пообещал это. Потом встал и проводил Виолету до калитки.
— И все же, — сказал я ей на прощание, — мы должны помогать друг другу…
Она мне ничего не ответила.
Я вернулся к себе в палату и долго думал о ней и о ребенке. Медсестра сделала мне выговор, что я слишком долго разговаривал на улице. Заставила меня лечь в кровать до обеда и принесла термометр. Ей показалось, что у меня поднялась температура. И она оказалась права. Я сам себе удивился. Надо же, какой я чувствительный! Всю жизнь меня обвиняли в грубости и черствости. И вот сейчас я нагнал себе температуру в результате обыкновенного разговора. Почему?
Пытаясь разобраться во всем, я и не заметил, как запутался окончательно. Решил не делиться ни с кем своими мыслями, пока полностью не окрепну и не встану на ноги.
Прошло какое-то время, и я снова оказался в ведомственной гостинице. Вы, возможно, помните винтовую лестницу, ведущую на верхний этаж. Знаете, наверное, и о подвале, откуда несло брынзой, так как там всегда стояли две бочки, которые торговая организация использовала в качестве тары. Гостиницу отремонтировали. И следа не осталось от ржавых ведер. Не было больше наглухо запертых дверей душа. Сейчас все было по-другому.
И я стал теперь каким-то другим. Радость поселилась в моем сердце. У меня не было больше оснований видеть мир в черном свете. Даже когда я прощался с Лачкой, потому что не мог больше жить в его опостылевшем мне доме, я сохранил веру в эту радость. Она создана для нас, и мы должны ее заботливо пестовать, как бы трудно нам ни было. Может быть, такое настроение жило во мне, потому что я все еще надеялся встретить Виолету и предложить ей стать отцом ее ребенка. Девочка должна иметь отца. Без отца ей нельзя.
Прежде всего я посоветовался с Векиловым. Он немедленно одобрил мое решение:
— Твои намерения гуманны, достойны людей будущего общества.
Потом я поинтересовался, что об этом думал и бай Драго, седины которого я всегда уважал.
— Я давно думал об этом, но не посмел тебе предложить, — сказал он мне. — И Злата того же мнения по этому вопросу…
После этого я встретился с Иванчевым. Он поднял обе руки в знак одобрения и пригласил меня выпить по такому случаю. Я не стал ему отказывать. Он по-доброму отнесся ко мне, и разговор у нас состоялся сердечный.
Спросил я совета и у мужа Герганы — Иванчо Бояджиева. Он просто удивился, как же я до сих пор не сделал этого.
— Надо действовать напрямую, — сказал он, — а не закулисно. Ведь ребенок-то твой, что тут думать.
Я сконфузился. Хотел ему объяснить, что ребенок не мой, а потом передумал. Не все ли ему равно? Ведь он-то ни в чем меня не обвиняет.
Оставалась еще Гергана. Я долго колебался, идти к ней или не идти. В конце концов так и не решился.
Мне надо было сделать последний, решительный шаг, как это делают добрые герои в хороших романах. И я сделал его.
Надел все новое — белый костюм, белую рубашку с отложным воротничком. Выбрился до посинения, лицо так и засветилось, и даже показалось мне, что стал я красивее. Смочил волосы одеколоном, ведь Виолета всегда любила приятный аромат. Волосы у меня, как и прежде, были красивые, хотя и вкрапилось в них кое-где серебро. Зубы, правда, лучше не стали. Но я старался не улыбаться. К тому же не было причин для смеха. Серьезное, задумчивое выражение лица больше шло мне, хотя и казалось моим собеседникам порой вызывающим. Они мне всегда говорили, что у меня вызывающее молчание. Но Виолете все мои недостатки были известны.
Спускаясь по лестнице, я думал, как начну с ней разговор. С Виолетой мы договорились встретиться в скверике напротив гостиницы. Она придет туда с малышкой.
Я решил начать просто и обыкновенно, как полагается людям в моем возрасте. Мы много пережили, поэтому нам нужно быть сдержанными, серьезными, деловыми.
Спускаясь по лестнице, я встретил нового директора. Он учтиво поздоровался со мной. Мы еще не познакомились с ним поближе, но со мной он был очень любезен, так как ему сказали, что я честный человек.
На улице светило яркое солнце. Женщины, как всегда в воскресные дни, хлопотали по хозяйству. Мужчины занимались своими делами.
Я торжественно шел в направлении нашего сквера, и люди смотрели на мой белый костюм. Мне казалось, что я свечусь, как зажженная электрическая лампочка, распространяя сияние. Даже тени от меня почти не было видно.
Под березами я увидел детскую коляску и Виолету. Сердце мое забилось от волнения. Это Виолета! И ребенок, которого она родила и который должен быть моим ребенком!
Перейдя улицу, я вошел в сквер, полный детей. Но для меня существовали только два человека — Виолета и ее малышка. Виолета увидела меня издали, замахала рукой, не отрывая взгляда от коляски. Я подошел к ней и поздоровался за руку. Ребенок спал, освещенный солнцем. Виолета сказала, что девочке надо накапливать энергию.
Мы сели на скамейку в самом отдаленном углу сквера. Коляска стояла на солнце, а мы с Виолетой спрятались в тень. Я вытер носовым платком вспотевший лоб.
— Могу ли я задать тебе один вопрос, Виолета?
Она кивнула.
Я вытер шею, потом положил носовой платок в карман своих белых брюк и сказал:
— Вопрос деликатный. Тем не менее я должен тебе его задать. Как ты считаешь, не собраться ли нам?
Она не сразу поняла, что значит «собраться», а когда поняла, вздрогнула от неожиданности и долго не отрывала от меня взгляда. Я сидел будто замороженный, положив обе руки на колени, не смея пошевелиться. Ее ответ я предвидел.
— Это исключается!
— Но почему?
Она встала, по-прежнему не сводя с меня взгляда. Я никогда не любил этого ее взгляда. С его помощью она и прежде пыталась продемонстрировать мне свое превосходство. Но сейчас я должен был терпеть.
— Это исключается, — повторила она. — Лучше будет, если мы останемся друзьями, чем снова начинать жить вместе. И для меня, и для тебя, и для нее будет лучше. Понимаешь?
— Но я же именно из-за нее и хочу, чтобы мы собрались! Она же должна в конце концов иметь отца, семью…
— Нет, нет и нет! Какой смысл нам снова начинать совместную жизнь? Что будет потом? Изменится ли что-нибудь? Люди настолько добры, что терпят такую грешницу, как я…
Я слушал и не знал, что еще сказать, чтобы разубедить ее. Она всегда была категоричной в своих решениях, твердой и чувствовала себя как в крепости. Я же хотел, чтобы ее радость стала моей, а жизнь наша — лучше и справедливее.
— Мы прошли через большие испытания, — продолжала она, сев снова рядом со мной, — муки кончились. И надо смотреть вперед.
— Ты права.
— Не надо… Пожалуйста.
Она положила руку на мое колено, погладила меня нежно и продолжала умоляюще, словно извиняясь за нанесенную мне обиду:
— Не сердись на меня. Так и тебе будет лучше. И ребенку…
Я не знал, что ей ответить, но чувствовал себя обиженным. Она оставалась прежней фантазеркой, но фантазеркой разумной. Ее практичность снова возвратила меня на землю и напомнила мне о прошлом, о котором я забыл начисто. Мои порывы благотворительности разбились вдребезги, и от них ничего не осталось. И это было все.
Мы встали и пошли по скверу. Я не слышал своих шагов, не понимал, куда иду. Это были аллеи нового парка, разбитого в городе, где когда-то мы проложили первую траншею в поросшем бурьяном голом поле. Сейчас здесь не осталось терна и чертополоха. В городе высились новые корпуса и жилые дома. И мы тоже стали другими. И Виолета. И медицинская сестра. И вахтерша, которая отдавала мне честь, когда я выезжал на «зиле» через главные ворота завода…
О прошлом я не думал. Все мы были устремлены в будущее — и дети, и взрослые… И солнце, встающее каждое утро над нашим городом, тоже смотрело в будущее…
На нашей улице Экзарха Иосифа раздавали пистолеты и пропуска для хождения в любое время суток. Мне сказали, чтобы я поторопился, пока все не разобрали, прибавив при этом, что революция продолжается…
Раньше наша улица просто кишела людьми: пьяные возницы с пустыми двуколками, туберкулезные портные, сапожники в кожаных передниках, старьевщики… и, конечно, гимназисты и студенты, столовавшиеся в харчевне «Граово». Вся эта публика жила на чердаках и в полуподвалах, шумела и голодала, окруженная недовольными хозяевами, конными блюстителями порядка, проститутками и новоявленными богатеями, как говорится, продуктом военного времени. Недоставало только почтальонов. Нас было всего двое в почтовом отделении, потом одного мобилизовали и отправили куда-то в Македонию. Остался только я среди всей этой неразберихи. И вдруг после победы революции на меня обратили внимание.
— Слушай, брат, — сказали мне, — революция в опасности, надо ее защищать! А ты у нас классово сознательный человек.
Вначале я как-то не обратил особого внимания на эти слова, но от частых повторений их и, может быть, от всеобщего энтузиазма, который охватил нашу улицу, я постепенно почувствовал, что и меня захлестнула и понесла волна классовой ярости. Одним словом, я понял, что у меня на боку рядом с моей кожаной сумкой должен висеть и пистолет, который мне предлагали.
Склад оружия располагался в квартире экспортера Табашки, удравшего с гитлеровцами и не сказавшего, как говорится, последнего прости своим соседям по кварталу. В комнатах его осталась всякая мелочь: банки с вареньем, дамские туфли, новехонькие костюмы. Все это сразу же роздали населению. Освободили квартиру и заполнили ее оружием, поставив перед дверью для охраны порядка парня с красной повязкой на рукаве.
С каждым днем народу в доме становилось все больше, приходилось с трудом пробираться по бетонной лестнице, чтобы попасть в квартиру, где у дверей стоял парень с красной повязкой. Я, в форменной фуражке и с кожаной сумкой через плечо, запасшись терпением, встал на лестнице. Мне долго пришлось ждать своей очереди. Спустя какое-то время в дверях показался товарищ Мичев, бывший политзаключенный, а сейчас интендант склада в квартире экспортера Табашки. Этот Мичев тут же узнал меня и позвал:
— Эй, письмоносец! А ну-ка подойди чуть ближе… Дайте ему дорогу, товарищи! Государственные служащие имеют преимущество…
— Да как-то неудобно, — промямлил я.
— Давай, давай, — поторопил Мичев и снова попросил стоявших впереди освободить для меня проход.
Я с трудом протиснулся к двери и вошел в прихожую немного испуганный и смущенный.
— Ну говори, что тебе дать, автомат или карабин?
— Что-нибудь полегче, товарищ Мичев, — ответил я.
— Может, ручной пулемет? — улыбнулся товарищ Мичев и повел меня к пистолетам, наваленным горкой на двуспальной кровати, где в свое время, наверное, спал экспортер Табашки с госпожой Табашки.
— Ты, я вижу, не очень-то разбираешься в этих делах, — продолжал Мичев, — но надо действовать, брат… В армии служил?
— Нет, был только в трудовых войсках, — пробормотал я.
— Оружием пользовался?
— Частично…
— Научишься. Все мы когда-то неумехами были… Возьми вон тот вальтер и носи его без колебаний! Буржуазия не дремлет, брат. Табашки опять может вернуться… Понял?
Он сунул мне в руки кусок вороненой стали и указал на стол, где были набросаны кожаные кобуры — все, как одна, новехонькие, в первозданном виде, привезенные прямо с немецких складов, пахнущие свежей кожей и подметками.
Я выбрал одну из них, положил в нее пистолет и подпоясался ремнем. После этого мне дали документ, подписанный товарищем Мичевым, с печатью, в котором говорилось, что я, такой-то, имею право носить оружие и передвигаться в любом направлении, куда потребуется или куда я пожелаю, в любое время суток, с утра до вечера, а также ночью. Только я прочел «в любом направлении» и «в любое время суток», как сразу почувствовал, что в душе моей появляются и растут мои преступные наклонности. С этим вальтером, значит, я могу делать все, что мне захочется, в любое время суток! Такие права давались мне первый раз в моей жизни, и я подумал: «Будь что будет, Драган. Пусть лучше враги переживают!» И поспешил домой, чтобы похвастаться перед женой, которая перестала в последнее время меня уважать, то ли потому, что надоедать я ей стал, то ли потому, что у нас все время не хватало денег. Жена моя была ленивым, медлительным, сонным, но исключительно амбициозным, порой ненавидевшим меня существом. У нее никак не укладывалось в голове, что всю свою жизнь теперь она должна провести с почтальоном, каковым я был, причем ниже ее ростом, худосочным и не особенно красивым, одетым в одну и ту же форму и с маленькой зарплатой. Эту неприязнь ко мне она успела привить и нашему десятилетнему сыну Ивану, который всегда за моей спиной показывал мне язык, как только я пытался надрать ему уши. Да, авторитет мой в семье был подорван, и сейчас я торопился домой, чтобы его восстановить. А восстановлю я его в семье — восстановится он и в квартале, где надо мной тоже подшучивали, как будто я был подручным бакалейщика, и не особенно уважали.
Шел я по Экзарха Иосифа в наш полуподвал и чувствовал в душе легкость. Казалось, ноги мои едва касаются земли, хотя вальтер ощутимым грузом давил мне на крестец и болтался взад-вперед, оттягивая вниз мой кожаный ремень. Я еще не успел привыкнуть к нему, да и, честно признаться, было мне как-то неудобно идти вооруженным по улице, потому что встречные озадаченно посматривали на мой пояс и, как мне казалось, что-то хотели сказать мне. А один все же не выдержал и крикнул:
— Эй, друг! У тебя что-то там под пиджаком болтается. Смотри не потеряй!
— Не твоего ума дело, — отрезал я, продолжая свой путь, но потом разозлился сам на себя: почему я его не остановил, растяпа, и не потребовал паспорта? Всегда в таких случаях нужные решения приходят мне на ум с опозданием. Поэтому я продолжал с вызывающим видом идти по улице, пристально глядя на людей в надежде, что еще кто-нибудь из них вздумает пошутить относительно моего оружия, но встречные отводили взгляд в сторону и уступали дорогу, чтобы случайно меня не задеть. Вальтер продолжал болтаться у меня на ремне, больно ударяя по моим выпирающим костям.
Домой я добрался почти как с поля боя — опьяненный славой и слегка поглупевший. Жена только что вернулась с рынка и торопилась приготовить обед. На столике в кухне лежал виноград и кусок мяса, который она резала длинным острым ножом. Нож этот всегда пугал меня, когда она брала его в руки. Но сейчас я был смелым, вошел в кухню, выражая некоторое пренебрежение своим видом, и спросил немного вызывающе, почему обед еще не готов, неужели в этом полуподвальчике с одной комнатой так много дел, что за столько времени трудно что-нибудь сварить. Жену мое замечание задело. Она бросила резать мясо, пристально посмотрела на меня и сказала:
— Нахал!
Я подумал, что она заметила мой вальтер, оттягивавший мне ремень, и ответил с гордостью:
— Каждому — по его заслугам!
— А вот бакалейщик сказал, что больше не даст ничего в долг!
— Да-а?! — Я резко повернулся к ней, но она по-прежнему не замечала моего пистолета. — Ничего, даст! — заверил я. — Он у меня попляшет. Мы этой буржуазии еще не предъявили все свои счета…
Я отвернулся и наклонился над краном, будто попить воды, но жена продолжала заниматься мясом и пистолета по-прежнему не замечала.
— Ты ведь голоден? Почему же пьешь воду?
— Это мое дело, — сказал я, стоя над краном и поддерживая одной рукой вальтер, чтобы не мешал.
Жена продолжала бурчать, а я все пил и пил воду. И тут в кухню влетел, как всегда еле переводя дух, наш десятилетний сын Иван, наигравшийся и голодный. Он увидел мой пистолет еще с порога.
— Папочка! — заорал он и кинулся ко мне.
— Иванчо, — строго сказал я, — не будь сумасшедшим! — и схватил его за руки.
— Я хочу посмотреть! Покажи мне его!..
В это время жена повернулась к нам и посмотрела на нас сонными глазами:
— Чего это вы с ума посходили?
— Мамочка, мамочка, у папы пистолет!
Жена уронила нож и с ужасом уставилась на меня:
— Ты с ума сошел, Драган! Откуда он у тебя?
Я чуть отодвинулся в сторону, оперся о стену, чтобы загородить пистолет от рук Ивана, и сказал медленно, но твердо и ясно:
— Мне его дали в организации.
— В какой организации?
— Товарищ Мичев…
— Ты с ума сошел, Драган! — повторила жена и снова взяла в руки нож.
Я стоял выпрямившись у стены, а Иван продолжал вертеться передо мной, тянуть руки к пистолету и хныкать. Как у каждого мальчишки, у него была страсть к оружию, поэтому я и стоял сейчас выпрямившись у стены и боялся, как бы не случилось какого несчастья. Мне приходилось слышать, что оружие стреляет раз в год даже незаряженное, а долго ли до беды, если оно заряжено, как сейчас мой вальтер?
— Слушай, Иван, — сказал я наконец, — а ну-ка отойди маленько в сторону! Оружие — это тебе не шутка. Отойди, отойди, милый! Отойди в сторонку.
— Нет, ты мне его покажи! — упорствовал сын.
— Нельзя, сынок, нельзя… Иван! — закричал я в отчаянии. — Отойди к двери! Еще дальше! К двери! Вот и стой там! Не шевелись!
Делать было нечего. Я снял куртку, расстегнул ремень, снял пистолет вместе с кобурой. Взял в руки холодную сталь, показал издали сыну, сверкавшему глазенками в порыве радости. «Кончилась твоя спокойная жизнь, Драган!» — подумал я, убрал пистолет в кобуру, нанизал ее на ремень и начал снова прилаживать его, застегивать на поясе. В это время Иван опять подскочил ко мне, на этот раз с намерением непременно потрогать пистолет, хотя бы и через кожаный чехол. Я сказал ему строго, что это уже слишком, и попросил жену призвать сына к порядку.
— Меня это не касается, — ответила она. — Ваше дело!
— Как это так? — возразил я. — Ведь он может застрелиться!
— Об этом надо было думать раньше, — сказала жена, вытирая нож и даже не взглянув на меня. Потом, помолчав, добавила: — Может быть, тебя хоть по службе повысят?
— Не исключено, — ответил я, — но ты скажи ребенку, чтоб утихомирился!
— В милицию тебя переведут, что ли?
— Может быть, и туда, — ответил я. — Вопрос доверия!
— Я слышала, что милиционерам хорошие пайки дают.
— Конечно.
Жена повеселела. Вспомнила даже одного полицейского с соседней улицы, о котором говорили, будто он просто завалил свой дом всякой одеждой и продуктами за счет специального пайка, а жена его будто бы ходила одетая как кукла. Я попросил ее не сравнивать милицию с полицией, потому что это две большие разницы, но она стояла на своем, не переставала подбивать меня на недозволенные поступки. В конце концов разговор наш закончился тем, что мы мирно пообедали и каждый тихонько продолжал свое дело, исполненный больших надежд на лучшую жизнь.
Но лучшая жизнь не давалась легко. Правда, ничтожный, до сих пор никем не замечаемый в квартале почтальон стал вдруг почитаемым и уважаемым гражданином. Да, мне теперь говорили «товарищ Мицков» вместо «Драган» и здоровались со мной наклоном головы, еще издали снимая шапку. Все это меня радовало и приободряло. Я ходил теперь по нашей улице Экзарха Иосифа совершенно независимый, перепоясанный ремнем с вальтером, и в кожаной сумке разносил из дома в дом письма, глядя на людей строго и испытующе.
Правда, врагов я не обнаружил, но многих наставил своими советами и пожеланиями на путь истинный. Одних предупреждал, чтобы они были внимательными и не играли с огнем. Другим строго выговаривал. А бакалейщикам, которые еще не были экспроприированы, сказал, чтоб не обвешивали народ, не копили капитал и не зарывались, как это в свое время произошло с небезызвестным господином Табашки. Сначала они смотрели на меня с некоторым пренебрежением, но мало-помалу начали прислушиваться к моим советам, задавая мне порой вопросы на ту или иную тему. А один, скрытый фашист, пришел прямо ко мне домой, бухнулся в ноги, начал плакать и говорить о чем-то, чего я сразу не понял. В конце концов мне стало ясно, что его обвиняют в спекуляции. Он попытался даже сунуть мне какую-то ассигнацию, но я отстранил его руку и сказал ему, чтобы он не вздумал повторить со мной нечто подобное. Он долго извинялся и ушел, а потом кланялся всякий раз, когда встречал меня на улице или в другом месте, где было много людей. Я рассказал об этом случае жене и почувствовал — она недовольна тем, что я не взял ассигнацию. Но я решил быть неподкупным.
— Этот вальтер мне дали не для того, чтобы я брал взятки, дорогая моя, — сказал я ей, — а для того, чтобы защищать революцию!
Да, я был на своем посту. Разносил письма, вселял в людей спокойствие. Но говорят, добро никогда одно не ходит. За ним по пятам всегда следует зло. Так случилось и со мной.
Начать с того, что до сих пор мне ни разу не приходилось стрелять из пистолета. Я не знал, как он заряжается, как разряжается. Иными словами, таскал эту штуку, не имея понятия, как ею пользоваться. И хорошо, что никто не знал об этом, кроме жены, которая часто меня этим допекала:
— И когда его у тебя украдут? Вот смеху-то будет… А я люблю посмеяться…
— Не болтай глупостей, — говорил я ей. — Мы позавчера были на стрельбах с товарищем Мичевым…
— Где ж это вы были, хотела бы я знать?
— На Витоше.
— Зачем же так далеко пошли?
Она не верила и все старалась позлить меня, видно, отомстить хотела. Я терпел. Ждал только, чтоб стать чуть посвободнее, уйти в какой-нибудь укромный уголок и там испытать свой пистолет. Однако найти такой уголок для стрельбы я все никак не мог, поскольку, как известно, жил в людном месте, где все слышно. Кашлянешь в своем полуподвале, а соседи по кварталу уже спрашивают, когда простудился… А уж стрелять… Нет, в своем полуподвале мне этого не хотелось. Особенно в такие смутные времена. Я все тянул, а изнутри меня грызло отчаяние. Постепенно я начал ненавидеть свой вальтер все больше и больше.
Вторым моим несчастьем был сын Иван. Он просто-напросто помешался, бедный! Не переставал ни на минуту думать о вальтере, бредил им ночью. Я перепугался, как бы мальчишка не заболел, и попросил жену увезти его на какое-то время в деревню, чтобы он там рассеялся, но учебный год уже начался и ничего нельзя было сделать. Мальчик стал плохо учиться. Он вставал по ночам, шарил по всем углам комнаты, когда мы с женой спали, утомленные дневными заботами. Я начал прятать пистолет в недоступных для него местах. Сначала клал его под подушку, но потом испугался, как бы он не бабахнул случайно от моего движения во сне и не перебил нас всех разом. Потом прятал его в буфете под салфетками, засовывал в шкаф с одеждой. В конце концов я сунул его в старый рваный сапог, оставшийся со времен моей службы в трудовых войсках. Но можно ли спрятать оружие от мальчишки? По этой причине я часто просыпался по ночам и подолгу не мог уснуть. Ко всему прочему, жена моя не переставала грозить мне:
— Заруби себе на носу! Если только что-нибудь случится с ребенком, я тебя зарежу!
Долго я думал, что мне делать с этим проклятым вальтером. Хотел было уже пойти попросить начальника нашего почтового отделения запирать его на ночь в сейф, чтоб хоть по ночам спать спокойно, но стало мне стыдно, потому что меня сразу посчитали бы за свихнувшегося. Думал подарить его соседу, у которого не было детей, да потом спохватился, что меня могут отдать под суд за передачу оружия без разрешения. Выхода не было. И я продолжал мучиться, заниматься самоистязанием, ища, однако, потайное место для пробной стрельбы, потому что действительно одна срамота — таскать эту железяку, не зная, как ею пользоваться. Хорошо, что никому о моих муках не было известно.
Наконец этот момент наступил. В один прекрасный день я тайно от жены покинул город и направился в село Дервеница. Я знал, что там есть такие места, где можно испытать пистолет. Взял на всякий случай и свою почтовую сумку, потому как знал по опыту, что крестьяне боятся людей в форме. Нашел сухой овражек, поросший терновником, в нем была и старая груша. Вот я и стрельнул в нее. Должен вам сказать, что произошло все это чересчур быстро. Выстрел щелкнул, но кусты терновника заглушили его, так что я его даже не услышал. Видел только, как оторвалось и упало на землю несколько грушевых листочков. Решил пальнуть еще раз. Нажал курок, но вокруг царило полное молчание, вальтер не издал больше ни единого звука. Я осторожно осмотрел пистолет и увидел, что какая-то его часть отошла назад и не возвращается на прежнее место. Дернул раз, другой, но проклятая железка даже не сдвинулась. И меня в первый раз охватил настоящий страх перед оружием. Я вытер со лба холодный пот и уложил вальтер в почтовую сумку. Он уже не помещался в кобуре из-за этой самой части, которая отошла назад и никак не хотела возвращаться на свое прежнее место. Я быстро отправился обратно. Шел, стыдясь самого себя. В таком состоянии, вконец разбитый, доплелся до дома. Спрятал свою сумку вместе с вальтером в гардероб и уснул, оставив записку жене, которая куда-то ушла, пока я был в служебной командировке в селе Дервеница, чтоб меня не трогала, когда вернется и увидит, что сплю. Предупредил ее, чтоб хорошенько смотрела за сыном да и вообще вела бы себя осторожно!
Сколько я спал — не помню, но на рассвете меня кто-то растолкал. Дергали меня за ноги и кричали. Я открыл глаза и увидел свою жену с кухонным ножом. Он грозно поблескивал в ее руке. Я зажмурился.
— Убийца! — кричала она. — Проклятый! Вставай!
Я вскочил как ужаленный и от испуга потерял равновесие. Ударился о печку и снова открыл глаза. Жена продолжала кричать, а нож сверкал в ее руке. Рядом с ней стоял Иван, виновато склонив голову. В ногах его чернел вальтер.
— Я не стрелял, — хныкал Иван, — я его только зарядил…
— Не хватало еще, чтоб ты начал стрелять…
Я понял все. Быстро оделся, опасливо поглядывая на нож в руке жены, поднял вальтер с полу и пошел к товарищу Мичеву вернуть ему оружие. Старый политзаключенный вначале очень удивился. Но когда я рассказал ему о своих несчастьях, он начал смеяться, да так громко, будто это была самая веселая история, какие ему когда-либо доводилось слышать.
— Хорошо, хорошо, — успокоил он меня. — Сохраню его для твоего сына, когда вырастет… Ты же понимаешь, революция еще не закончилась! — Потом он похлопал меня по плечу и проводил до двери: — Иди разноси письма! Каждый должен быть на своем посту, брат!
В последнее время в прессе и на собраниях, да и на нашей улице Экзарха Иосифа все чаще стали говорить о сближении города и деревни. По этой причине была создана бригада во главе с ответственным Иваном Г. Ивановым из налогового управления. Он с большим старанием отнесся к порученному делу. Расклеил по улицам афиши, в которых призывал всех сознательно относиться к своим обязанностям. А студент Мекишев из художественной академии, снимавший у нас жилье, нарисовал плакат — обнявшихся по-братски крестьянина и рабочего — и повесил его перед входом в почтовое отделение, где всегда было много людей. Кроме этого, он вырезал из картона серп и молот и приколотил их над дверью харчевни «Граово». Так было положено начало наглядной агитации в нашем квартале, после чего Иван Г. Иванов пришел к нам домой, чтобы оказать на меня личное воздействие, поскольку я все еще стоял немного в стороне от общей работы и находился под влиянием своей жены, которая с недоверием относилась к этому сближению.
Однажды вечером все собрались в нашем полуподвале: жена, сын, я и студент Мекишев, который, как я уже сказал, жил у нас. Этот скромный, задумчивый юноша согласился спать на кухне вместе с нашим Иваном. Приехал он откуда-то из тырновских сел и поэтому ему время от времени присылали то корзинку винограда, то сушеных слив для компота, то потрошеную курицу с двумя-тремя головками лука вместо внутренностей, чтоб не испортилась, пока путешествует по почтам и станциям. В те времена почта работала с перебоями, я не боюсь признаться, хотя и сам служил в этом ведомстве. Таким образом, Мекишев помогал нам и деньгами за жилье, и питанием. Да он особенно и не сидел дома, а больше все рисовал в академии или убивал время со своими коллегами в клубе. Так или иначе, Мекишев нам не мешал, особенно мне, потому что ни за материальной стороной своей жизни он слишком не следил (мы сами с женой и моим сыном Иваном съедали присланную ему из села курицу и другие продукты), ни чрезмерной гордости своей профессией не проявлял, как это, рассказывают, бывает с некоторыми другими художниками. Были, конечно, и у него недостатки, но не такие уж роковые, вот за это мы его и терпели. Был он, прошу меня извинить, не совсем чистоплотный и редко менял свою толстую хлопчатобумажную рубашку, не говоря уже о штанах, которые были похожи на железные трубы и о которых никто бы не мог сказать без ошибки, какого они цвета — коричневые или синие. Но все это зависело от его профессии, потому что он непрерывно пользовался красками, а у нас в квартале бани не было. В городской же, как известно, очереди не кончаются ни днем ни ночью, да и воды не всегда хватает, вот и возникают всякие неприятности.
Но помогал Мекишев по наглядной агитации, как я уже сказал, здорово. По этой причине Иван Г. Иванов относился к нему с теплотой и говорил, что с помощью Мекишева мы можем стать победителями в соревновании с другими кварталами, где таких художников не было. А товарищ Мичев так прямо и сказал: «Это наша находка. Не обижайте его, потому что он человек чувствительный!» И мы все дрожали над Мекишевым, за исключением моей жены, которая, как вам известно, холодное и не вполне сознательное существо и почти ничего не понимает в искусстве, не говоря уже о политике. Она не только не давала спать Мекишеву в кухне по утрам, гремя и стуча посудой, но и иногда посылала его и в лавку, часто посмеивалась над его длинными волосами, говоря ему, что он кандидат в Кокалянский монастырь. Много было и других подобных глупостей, однако я их не слушал. Мекишев, конечно, принимал эти ее наскоки за шутку и объяснял, что все художники носят длинные волосы да еще и бороды, а в качестве доказательства показывал нам их портреты, которые нарисовал, когда они позировали ему.
— Не донимай его, — сказал я жене, — потому что он может пожаловаться товарищу Мичеву, который защищает людей искусства.
— Ну и пусть жалуется, — отвечала она мне и резала ножом мясо, принесенное из лавки. — Я хочу его выгнать, потому и разговариваю с ним так.
Она с еще большим остервенением резала мясо, и казалось, что она не мясо режет, а меня кромсает. Я замолчал, чувствуя, как накаляется атмосфера.
Однажды я сказал Мекишеву:
— Возьми да нарисуй ты ее в конце концов, глядишь — и завоюешь ее авторитет.
А он мне ответил:
— Не живописна. Очень полная.
— Ничего! А ты нарисуй ее похудее… Зато помиритесь.
— Боюсь, что карикатура получится.
— Попробуй, браток, — попросил я его. — Попробуй!
— Я подумаю.
Вот примерно так развивались наши взаимоотношения, когда у нас появился Иван Г. Иванов, чтобы оказать на нас влияние своим агитаторским словом и своим убеждением.
Он постучал в нашу дверь и вошел. Мы в это время сидели у стола, играли в карты с Мекишевым, а сын мой записывал результаты. Жена моя, как всегда, хлопотала на кухне. Вот в таком положении и застал нас Иван Г. Иванов.
— Это же буржуазная игра, товарищи!.. Вместо того чтобы послушать музыку или какую-нибудь беседу по радио, вы играете в карты.
Я бросил карты на стол и извинился.
— Вы провели агитбеседу с соседями? — продолжал он. — Организовали хоть одно совместное обсуждение важной проблемы? А картины у тебя, Мекишев, готовы?
— Нет рамок.
— О рамках не твоя забота. Я их заказал… А как Радка, готова или все еще нет? — обратился он ко мне.
— Еще нет, — раздался из кухни голос моей жены.
Иван Г. Иванов посмотрел на меня озадаченно, потому что не ожидал такого ответа, который его и рассердил, и смутил.
— Как это понимать, брат? — спросил он меня на манер товарища Мичева, как в последнее время говорил и я сам. — Это оппозиция или как?
В это время из кухни вышла моя жена с ножом, который блестел в ее руке.
— Я не готова и никогда не буду готова! — сказала она, остановившись перед самым носом Ивана Г. Иванова. Это был высокий худой человек, бывший, как вы знаете, портной. Одет он был в идеально отглаженные брюки в клеточку и возвышался над нами как жердь со своим горбатым носом и усиками.
— Ты это серьезно?
— Вполне серьезно.
— Подтверди письменно, — продолжал он, открывая свой портфель. — И чтобы не было тебе грустно, когда ты завтра пойдешь в комиссариат за продовольственными карточками…
— Значит, угрожаешь? — занервничала жена.
— Да, угрожаю, — ответил Иван Г. Иванов и, закрыв свой портфель, направился к двери.
Жена моя кинулась ему вслед, но он весьма ловко ускользнул, мелькнув в дверном проеме. Итак, он не позволил ей оставить за собой последнее слово, как она это всегда любила. Может быть, поэтому она, сгорая от амбиций, и набросилась на нас, начала ругать крестьян, говоря, что они, мол, лодыри, дармоеды, и при этом, не переставая, в возбуждении ходила взад-вперед по комнате.
— А кто мне будет помогать по дому? — кричала она.
Я притаился за кушеткой в полутьме, сын мой уткнулся в алгебру, а Мекишев убежал в клуб, чтобы развеяться, как он выразился, на воле. Наступила могильная тишина.
На следующий день перед почтовым отделением нас ждал грузовик с двумя знаменами и одним плакатом. Мы с Мекишевым, несмотря ни на что, явились в назначенный час. Даже Иван Г. Иванов отметил нашу точность, поздоровавшись с каждым из нас в отдельности за руку, и, видимо, из деликатности не обмолвился ни словом о моей жене. Мы были очень довольны, хотя и не выспались.
Грузовик взял курс на Дервеницу, откуда должно было начаться сближение. У меня сохранились неприятные воспоминания об этом селе, потому что, как вы знаете, в окрестностях этого села я и попробовал стрелять. И сейчас, когда мы проезжали мимо старой груши, которую я избрал как мишень, меня прошиб пот от смущения и неловкости. Я, конечно, ничего не сказал Мекишеву об этом неприятном в моей жизни происшествии, которое и по сей день камнем лежит у меня на душе. Обронил только:
— Ужасно отстал шопский край, брат. Надо помогать.
— Для этого мы и выехали сюда, — сказал Мекишев, придерживая свой деревянный сундучок с красками, сложенными в нем. — Надо покончить со следами прошлого.
— Да, это правильно.
Пока мы обсуждали эти вопросы, грузовик незаметно прибыл в село и остановился на площади. К нашему удивлению, там уже находились еще две городские бригады. Мы немедленно тоже включились в работу, чтобы максимально продемонстрировать свое умение. Двое цыган занялись ковкой крестьянских коней, оставшихся без подков почти с конца второй мировой войны, которая принесла столько страданий народам. Портнихи занялись рубашками и прочей одеждой обносившегося населения, а лудильщик, приехавший тоже со всеми своими инструментами, начал чистить и паять позеленевшую и облупившуюся домашнюю посуду, из-за чего резко запахло нашатырем. Одним словом, площадь стала похожа на шумную ярмарку. Лаяли собаки, летали над плетнями и кудахтали без умолку куры; ребятня толпилась вокруг и глазела, раскрыв рты. А в это время их отцы и матери, не переставая, таскали разный утиль, чтобы мы его согласно указаниям чинили. Конечно, кое-кто из них и переборщил, как, например, один сторож, который прятался у себя дома, пока бригада подметала его двор… Пестрый мир! Все, как видите, упирается в сознание!
Мы с Иваном Г. Ивановым посетили общину, чтобы поговорить с кметом — нашим старостой относительно управления и делопроизводства. Лично я посоветовал почтальону сортировать письма в алфавитном порядке до разноски их получателям, а в случае путаницы с адресом немедленно возвращать их отправителю с обратной почтой, как это принято везде в нашем деле. Тот выслушал меня внимательно. По всему было видно, смышленый парень, за что я его и похвалил, сказав ему, что он мог бы работать и в масштабе города. Тот ухватился за эту мысль и ответил, что ему хочется испытать счастья, то есть попробовать поискать работу в Софии. Я тут же прекратил с ним беседу.
После этого мы пошли в клуб-читальню и там застали Мекишева в окружении девушек и парней. Все смотрели, как он по памяти рисует мелом портреты политических деятелей. Чтобы не мешать ему, я молча взял его папку с рисунками и сделал молодежи знак последовать за мной в соседнюю комнату. Хотел им показать, как делается стенгазета. Все пришли за мной, и работа закипела. Пока я учил молодежь, как расклеивать вырезки из прессы, чтобы оформить стенгазету, Иван Г. Иванов проводил политическую беседу о колхозах. С этой целью он выставил несколько рисунков из папки Мекишева и все объяснял наглядно.
Этой беседой Иван Г. Иванов отвлек от меня почти всю молодежь. Возле меня остался лишь один ученик с ножницами и клеем, а возле Мекишева — русоволосая девушка с длинной косой и голубыми, как весеннее небо, глазами. Закончив рисовать политических деятелей, Мекишев занялся портретом девушки. Она сидела на деревянном, оранжевого цвета, стуле, смущенная, видимо, взглядом цыганских глаз художника. Он неоднократно вставал, поворачивал голову девушки к окошку, беря двумя пальцами ее за подбородок и говоря, прищурив глаза, что ему нужно передать выражение ее души, а не только внешнее сходство, которое его вовсе не интересует.
— Вот так, Цанка! А сейчас перекинем косу вперед, на грудь, и все будет в порядке.
Девушка пылала, как цветущая герань, и по тому, как она смотрела в окно, я понял, что она уже вошла в опасный возраст. От этой мысли меня будто чем-то обожгло внутри, но я притворился равнодушным.
Как дальше развивались события этого дня, не знаю, потому что был занят разными делами, а Цанка все сидела и сидела на стуле, со своей русой косой, задумчивая и словно окаменевшая. Мекишев продолжал мазать красками полотно, не отрывая взгляда от белого лица девушки, которое в темноте будто излучало свет. Он не пришел на организованный митинг, где Иван Г. Иванов и другие члены бригады выступили с отчетами о проделанной работе, что позволило еще больше сцементировать наше сближение.
Не знаю, заметил ли Иван Г. Иванов отсутствие Мекишева на митинге, но на обратном пути в Софию он сказал мне в грузовике немного строго и доверительно:
— Слушай, брат, этот художник скомпрометирует наше дело в самом начале…
— Что вы имеете в виду? — поинтересовался я.
— Эта Цанка сирота, живет со своей бабкой. Я все разузнал. Смотри повнимательней, не подложил бы он нам свинью.
— Этого нам только не хватало, — сказал я и посмотрел на Мекишева, который в это время сидел в углу кузова, придерживая обеими руками нарисованный им портрет, чтобы он не упал.
— Ты посмотри только, как он дрожит над этим портретом, — продолжал Иван Г. Иванов. — Даю голову на отсечение, он что-то замышляет… Один на свадьбе гуляет, а у другого голова с похмелья болит! — Он вздохнул и замолчал.
В Софию мы вернулись поздно, разошлись по домам и тут же уснули, уставшие от проделанной работы, не поговорив даже со своими женами и детьми, улегшимися тоже раньше обычного, оскорбленными нашим воскресным отсутствием.
На другой день я проснулся бодрым, чтобы продолжать свою работу в почтовом отделении. На душе у меня было легко и весело, но тут я увидел — Мекишев повесил портрет Цанки в кухне, а жена моя стоит напротив со злым лицом.
— Это кто же такая будет? — спросила она Мекишева, умывавшегося в это время под краном.
— Крестьянская девушка.
— А зачем ты ее здесь повесил?
— Чтобы высохла, до того как я передам ее на выставку.
— А может, она уже высохла. — И жена моя протянула палец к полотну.
— Пожалуйста, другарка, не повреди… — Мекишев махнул на мою жену полотенцем.
Она неестественно громко засмеялась и вырвала полотенце из его рук.
— Бог тебе в помощь, — сказала она, ушла в комнату и начала там подметать, с грохотом переставляя с места на место стулья.
Я понял, что спокойной жизни в этом доме больше не будет, и незаметно ускользнул. Когда я пришел домой к обеду, портрета на стене уже не было, не было и Мекишева. Ушел, по всей видимости, в клуб, потому что чемоданчик его и всякие домашние принадлежности были на своих местах.
— Ты знаешь эту негодяйку? — спросила меня жена, когда мы обедали.
— Да. Видел.
— Ну и как?
— Сирота. Живет со своей бабушкой.
— А-а! Значит, сватаешь их.
— Бог с тобой, Радка!
— Бога вспомнил! Вот притащит ее сюда завтра, народят детей, тогда и будет тебе бог…
Я замолчал. Как пойдешь против фактов?
Спустя неделю Иван Г. Иванов снова собрал нас для поездки в Дервеницу. На этот раз Мекишева с нами не было. Вместо него в грузовик влезла моя жена, чтоб самой увидеть Цанку да и развеяться немножко от неприятностей, скалившихся на нее за последнее время. Какой хладнокровной она ни была, в конце концов и ее нервы не выдержали.
Прибыли мы в Дервеницу и… что же открылось там нашим взорам? Мекишев стоит в клубе и рисует Цанку!
Жена моя сразу побледнела:
— Я говорила, тебе, что тут свадьбой пахнет? — и незаметно больно ущипнула меня за бок.
Я сдержался и только сказал:
— Ты права, Радка, но потерпи! — Больше я не проронил ни слова.
В этот день я ничего не делал. Когда же мы вернулись в Софию, начался настоящий ад. А спустя два месяца произошла и роковая стычка с Мекишевым. Он, как жена и предвидела, привел к нам Цанку и сказал, что они зарегистрировали брак, то есть повенчались, и он нас ставит перед свершившимся фактом. Он даже сел на стул, подперев голову руками, и долго думал. Волосы его упали на лицо, и поэтому я не мог видеть его переживаний в этот момент, но было ясно, что он сильно мучился, потому что несколько раз вздохнул. Цанка стояла возле него, положив на пол узелок с вещами. Больше ничего у нее не было.
Жена моя не утерпела:
— Это что же, все ваше приданое, другарка? — Она резко повернулась и ушла на кухню.
А на улице шел снег. Бушевала зима. И тогда я сказал тихо:
— Не волнуйся, Мекишев, все утрясется, брат.
Мекишев отбросил назад волосы и долго смотрел на меня своим грустным взглядом. Потом встал, поднял узелок и взял Цанку за руку.
— Завтра приду за остальными вещами, — сказал он и повел жену к двери.
Я пошел следом. Просил их вернуться, но они, судя по всему, не слышали меня из-за метели, разыгравшейся с наступлением зимы. Я долго бежал за ними, потом возвратился домой и в отчаянии плюхнулся на кушетку. Жена все еще занималась на кухне и тихонько напевала: «Белила Лиляна, белила полотна на тихом, на белом Дунае». А ведь голосистая все-таки, неплохо поет, черт ее побери, хотя и постарела уже, и располнела.
— В нашей харчевне, на Экзарха Иосифа, — рассказывал мне Зафиров, — ужинал иногда и товарищ Мичев. Он любил съесть кебапче[4] с острой подливой, мелко нарезанным луком и вареной зрелой фасолью. Говорил я ему, что хорошо бы и немного подсолнечного масла добавить, как это полагается, хотя бы для формы. А он мне отвечал, чтобы я не глупил в такое напряженное время, как нынешнее, и не дразнил бы население, измученное долгими годами фашистской неволи. «Не подрывай авторитет народной власти, — говорил он мне, — после того как мы ее завоевали такой кровью!» И посылал меня принести ему стаканчик вина, красного, которое он предпочитал другим. Я ему приносил вина из того, что предназначалось для особых гостей, и продолжал вертеться возле его стола в ожидании удобного момента заговорить с ним и обсудить некоторые мучившие меня в последнее время вопросы. Дело в том, что многие из моих близких знакомых уже устроились на государственную службу. А это сильно задевало и мою жену. Даже ты, Мицков, говорил, будто в налоговом управлении есть вакантное место. «Сейчас самое время, — сказал ты мне, — завязать со своим делом и получать на старости лет хорошую пенсию». И ссылался на пример портного Ивана Г. Иванова, который уже работал в налоговом управлении и всегда проходил по нашей улице с кожаным портфелем, набитым квитанциями. «Он был частником, а ты всегда работал официантом и носил пищу товарищу Мичеву в тюрьму, — говорил я себе. — Ты уже поотесался, и почерк у тебя неплохой. Не будь дураком. Куй железо, пока горячо…»
Товарищ Мичев молча ел поднесенное ему блюдо, отпивая понемногу вино для особых посетителей, вытирал бумажной салфеткой усы и не глядел на меня. Я следил за ним издалека, ждал, пока он закончит свой ужин, чтобы заговорить с ним опять о налоговом управлении. А когда он допил свой бокал до дна и вытер усы, на которых еще остались капли вина для особых посетителей, сказал мне немного сердито:
— Зафиров!
— Слушаю вас, товарищ Мичев!
— Где вы берете это вино?
— Из села привозим, товарищ Мичев.
— Уплачен ли акциз?
— Само собой…
— А почему другим посетителям предлагаете не такое вино?
— По посетителю и вино, товарищ Мичев.
— Чтобы я больше ничего подобного не видел!
— От того вина болит голова, товарищ Мичев, а вы занимаетесь умственной работой, поэтому… Извозчики, например, этому вину предпочитают как раз то, другое.
— В следующий раз вы мне и подадите то, которое предлагаете извозчикам!
Он встал и застегнул воротник своей куртки, а во время ужина он всегда позволял себе посидеть свободно, чтоб и ему было удобнее, и пищеварению не мешать. Стоя возле него, я сказал, что форма ему к лицу, она делает его стройнее, хотя он и ростом низковат, и постарел, сидя в тюрьмах в тяжелые годы фашистского рабства. На это он мне ответил:
— Любая форма, Зафиров, стесняет человека, но я обязан ее носить.
— Да, — сказал я, — когда-то мне предлагали остаться на второй срок в армии, но я отказался, потому что в то время я по-другому думал. Сейчас, однако, и я готов послужить народу, пусть только меня призовут.
— Тебе и здесь неплохо, — сказал товарищ Мичев, застегивая ремень и закрепляя пистолет под курткой так, чтобы не пугать сидевших за ужином людей, которые с интересом его рассматривали.
— Да, но одно дело — государственное, другое — частное.
— Это не имеет значения. Везде нужно иметь сознание.
— Да, без сознания куда денешься?
Товарищ Мичев надел фуражку и направился к выходу, рассматривая столики и людей, сидевших за ними. Я проводил его до выхода и прошептал ему на ухо, что хозяин «Граово» господин Хаджиев не появляется вот уже целую неделю и я просто не знаю, как быть, ведь мы остались лишь с поваром и госпожой Хаджиевой, которая сидит в кассе и плачет беспрерывно.
— Не планируете ли вы национализировать харчевню, товарищ Мичев? — спросил я его без обиняков с намерением выведать что-нибудь о господине Хаджиеве, который сидел в тюрьме.
— Власть знает свое дело, брат, и ты не суй нос куда не следует, чтоб его тебе не прищемили… Видишь, какое поле деятельности у тебя!
Он указал мне на столы и сидевших за ними голодных людей, которые ели или поджидали, когда я подойду к ним с их заказами. А ведь в то время было сколько угодно голодных и отощавших людей — одни от недоедания из-за второй мировой войны, другие — из-за болезни. И каждый все смотрел, как бы поправить свои дела, пока есть карточки.
— Зафиров, — сказал мне как-то вечером товарищ Мичев, наколов на вилку кебап, который я ему только что принес, — ты из каких отходов приготовил это блюдо?
— Из молодой телятины, товарищ Мичев.
— А почему оно с запахом?
— Из-за того, что нет холодильника, товарищ Мичев.
— Смотри, Зафиров, мы кровь свою проливали не за то, чтобы наживались всякие спекулянты и жулики.
— Ясно, товарищ Мичев.
— И чистота, больше чистоты, брат… Народ должен быть здоровым, потому что ждет его впереди большая работа.
— Вы правы, товарищ Мичев, будет здоров.
— И никаких связей с Хаджиевым… Сегодня мы опечатали мясную лавку его свояка…
— Да-а? — удивился я. — А по какой такой причине?
— Надо не удивляться, Зафиров, а бдить… Частная собственность всегда чревата неожиданностями…
— Так точно, товарищ Мичев. Без сознания ничего не получится… Надо их в государственную собственность переводить…
— Ты все на государственное смотришь, Зафиров. Перестань мне морочить голову этими вопросами. Лучше засучи рукава и работай!
И он опять показывал мне на харчевню, будто это было поле для пахоты, а не покосившееся строение с деревянным потолком и десятком столов, прогнивших от всяких объедков и пролитого на них вина… На другой день Мичев принес два плаката и велел мне повесить их на стену там, где раньше висел портрет его величества, а теперь темнело пятно, выдавая монархические убеждения Хаджиева, который сидел сейчас в тюрьме за свои спекулянтские махинации. На одном плакате было написано: «Будь начеку», а на другом — «Бей врага!» Я их повесил, а товарищ Мичев сказал мне, что предстоят и другие события, свидетелем которых я буду, хотя я еще и не вполне классово сознательный. Спасало меня только то, что в свое время я кормил бедных студентов и время от времени передавал в тюрьму продукты заключенным. Сейчас от меня, как от сознательного гражданина, требовалось действовать, а не тянуть непрерывно руку к государственной службе и не защищать частников вроде Хаджиева.
— Товарищ Мичев, — сказал я ему, — мои товарищи уже включились в социализм, а вы меня все еще держите около частников. Чувствую я, что поскользнусь.
— Ты занимаешь ключевую позицию, Зафиров.
— Не могу больше, товарищ Мичев! Все мне твердят, что и я попаду за решетку, как Хаджиев.
— Что ты предлагаешь?
— Ничего не предлагаю.
— А раз нет, не говори глупостей, а усиль борьбу за гигиену и бытовую эстетику… Что это у тебя на столах за портянки вместо скатертей?
— Нет мыла, товарищ Мичев.
— Застилай столы бумагой.
— Да, вы правы. Я как-то об этом не подумал. Вот что значит общественный разум…
— Каждый день меняй бумагу.
— Ну, может, хоть через день?..
На следующий день я застелил столы оберточной бумагой, сине-красной, и все в зале вплоть до наших физиономий посинело и покраснело. На столик, за который обычно садился товарищ Мичев, я поставил даже розу, а над умывальником повесил круглое зеркало. Приказал и бумажки положить, чтоб руки вытирать, и какого-то порошка насыпать, который мыл хорошо, но при неосторожном употреблении стирал кожу. Поставил я и два красных флажка около кассы, где собирала деньги и плакала госпожа Хаджиева. Я велел ей держаться повеселее, чтобы не портить аппетит клиентам, потому что в противном случае, сказал я, за последствия не отвечаю. Она меня послушалась, боясь, как бы партийцы не подумали что-либо плохое про нее, поскольку муж ее расплачивался за чужие прегрешения, и только попросила поставить флажки и на столах.
Так проходило время в нашей «Граово». Я продолжал вертеться вокруг оберточной бумаги на столах и чувствовал, как худею. У меня разболелась печенка, давал о себе знать из-за подавленного настроения желчный пузырь. Хуже стал цвет лица. Товарищ Мичев видел все это, но молчал. Говорил лишь иногда, чтоб я берег себя от мещанской стихии, которая захлестывала молодых партийцев и губила их. Я, конечно, остерегался, но видел, что это ничего не дает. И тогда я принял решение оставить «Граово», уйти куда глаза глядят, хоть к черту на кулички, и товарищ Мичев вызвал меня в свою канцелярию в управление. У него находились Иван Г. Иванов и некоторые другие жители квартала. Все молчали.
— Зафиров, — обратился ко мне товарищ Мичев, — ты готов?
Я перевел дух и испуганно сглотнул слюну.
— Революция продолжается, брат…
Он посмотрел на других, которые стояли навытяжку возле его стола, и приказал всем сесть. Мы уселись и уставились на товарища Мичева, который в это время держал какую-то бумагу.
— Можно начинать?
— Да, — ответил за всех Иван Г. Иванов.
Товарищ Мичев поднес поближе к глазам бумагу и начал читать. Читал он медленно, вытягивая время от времени свое маленькое тело вверх и указывая одним пальцем в нашу сторону, чтобы приковывать, как я понял, наше неусыпное внимание. Я плохо понимал его слова, но слушал. Даже когда он кончил, я ничего не понял, но, чтобы не попасть впросак, сказал: «Очень хорошо». После этого товарищ Мичев положил бумагу на стол, поговорил с нами еще о чем-то и сказал, чтоб мы расходились по домам и ждали сигнала.
— Шутки в сторону, — сказал он. — Не исключено, что придется прибегнуть к оружию!
Мы разошлись по домам и стали ждать сигнала. Я сказал жене, чтобы она приготовила туристские ботинки, ватник, в котором я часто ходил на экскурсии, и брюки гольф в клеточку, которые были, правда, изрядно потерты, но все еще служили мне. Сказал еще, чтоб сварила несколько яиц и завернула в тряпицу кусок хлеба. И чтоб прекратила расспрашивать меня, куда идем и что будем делать.
Лег я лишь к полуночи. Спал не больше двух часов. Задолго до рассвета кто-то постучал в окно:
— Зафиров!
Открыл я окно и увидел на тротуаре Ивана Г. Иванова в ватнике и галифе и еще двоих незнакомых людей.
— Одевайся, — сказал Иван Г. Иванов и подал мне автомат.
— Зачем он мне нужен? — спросил я.
— Не спрашивай, брат, — сказал кто-то из темноты. Я узнал голос товарища Мичева.
— Куда мы все-таки пойдем, товарищи?
— Дело партийное, брат, и это все. Даем тебе пять минут на сборы!
Была холодная, туманная ночь — приближалась зима. Погрузили нас в какой-то грузовик и повезли на окраину города. Я видел, что на улицах началось какое-то брожение, но ни о чем не расспрашивал, потому что товарищ Мичев приказал молчать. Вскоре мы пересекли железную дорогу и выехали в чистое поле. Вдали мерцали огоньки, которые по мере приближения к ним все более увеличивались. В это время сидевший рядом со мной товарищ Мичев прошептал мне на ухо:
— Запомни, брат, ты участвуешь в историческом событии! — Он указал мне на здание, которое уже выступало перед нами из темноты. — Сегодня ночью мы совершаем вторую революцию… Или, как сказал в свое время Маркс, экспроприацию экспроприаторов!
Тут наш грузовик дернулся раза два, и мы оказались у входа на фабрику, где нам и приказано было сойти.
— Будьте внимательными, товарищи, — предупредил товарищ Мичев. — К оружию прибегать только в случае крайней нужды!
— Дай бог, чтоб до этого не дошло, — сказал я и перебросил автомат через плечо.
Мы вошли во двор фабрики. Товарищ Мичев шел впереди нас. Он знал эту фабрику, потому что в свое время, еще до того, как попасть в тюрьму, работал здесь, а некоторые старые рабочие даже помнили его.
Двор фабрики, окруженный со всех сторон низенькими строениями со светящимися окнами, был пустым и грязным. Со стороны цехов доносился шум машин, попахивало горелой резиной. Это была, как я понял, фабрика галош и других резиновых изделий. Я почувствовал, как тошнота подкатила к моему горлу, но старался держаться, как мог, чтоб не подорвать своего авторитета. Была бы, по крайней мере, бисквитная фабрика, а то резиновые изделия…
Знакомый с расположением фабрики товарищ Мичев быстро привел нас в какой-то цех, где подозвал двоих рабочих, которые, как я понял, ждали нас, потому что были тоже вооружены. По какой-то бетонной лестнице мы с ними направились к административному зданию. Шли молча. Лишь стук наших каблуков гулко отдавался в тишине бетонированного коридора. Тем временем к нам присоединились и другие рабочие. Мы все вместе продолжали идти, стуча каблуками. Когда подошли к кабинету директора, наша группа была уже довольно внушительной. Все, у кого были автоматы, шли с товарищем Мичевым впереди, остальные — сзади.
Кабинет директора, к нашему удивлению, был открыт. Там мы застали облаченного в пижаму фабриканта. Это был хилый, заспанный, изрядно напуганный старец с наголо остриженной головой. Увидев нас с автоматами, он поднял руки вверх, прежде чем мы успели ему что-либо сказать, и поклонился. Мы рассматривали его с интересом, потому что в первый раз видели капиталиста в пижаме. А товарищ Мичев рассердился за этот его поклон, заставил его опустить руки и отдать нам ключи от сейфа.
— В соответствии с распоряжением правительства, — сказал товарищ Мичев, — сегодня мы национализируем ваше предприятие.
— Пожалуйста, господа, — сказал старец. — Я ждал вас… Вот ключи!
— Если бы ждал, так давно бы сам принес! — рассердился товарищ Мичев и выхватил ключи из его рук.
Старец хотел еще что-то сказать, но товарищ Мичев приказал Ивану Г. Иванову отвести его в соседнюю комнату и там произвести опись капиталов. А меж тем рабочие все прибывали и толпились в коридоре, чтобы увидеть, что происходит в кабинете директора.
— Зафиров, — обратился ко мне товарищ Мичев после того, как Иван Г. Иванов вышел с фабрикантом, — садись за стол и оформляй бумаги, у нас мало времени.
Сначала я подумал, что он шутит, но он подтолкнул меня автоматом к широкому креслу, на котором лежала кожаная подушечка старца, и продолжал:
— Не таращи глаза, Зафиров, а начинай управлять! Целый год ты мне все ныл, что мечтаешь о государственной службе… Вот тебе и государственная служба!
Рабочие вокруг засмеялись и начали подмигивать друг другу. Я сжимал ключи в руке и тонул в кресле.
— Но, товарищ Мичев…
— Без возражений, Зафиров!
Он махнул рукой и приказал остальным проводить его в большой цех, чтобы огласить там постановление правительства, которое читал нам накануне вечером у себя в кабинете и которое я не понял.
Так неожиданно для себя я остался среди незнакомых мне людей, и меня обуяла тоска по «Граово». По этой причине я написал заявление с просьбой освободить меня. Написал, что я болен, упомянул что-то о своем образовании. Однако в тот же день я получил свое заявление обратно. «Оставить без последствий» — было написано красным карандашом через весь лист наискось. Вначале я не понял, что означает это «без последствий», и попросил встречи с товарищем Мичевым, чтобы он мне объяснил подробнее. Однако он меня не принял. Сказал только:
— Сообщите Зафирову, что, если он будет продолжать хныкать, я приду и арестую его… Не буду церемониться. Ясно или нет? — И стукнул кулаком по столу. После этого я замолчал и решил не беспокоить его больше, потому что он действительно мог исполнить свою угрозу.
Однажды утром, было это часов в десять, когда я разносил почту, пребывая в хорошем настроении вследствие утренней гимнастики, которую мы проделывали во дворе почтового отделения, Иван Г. Иванов встретил меня на улице и строго сказал:
— Слушай, брат, приходи вечером в налоговое управление. Будем изучать «Капитал». Ты записан в мой кружок. Хватит понапрасну тратить время. Надо учиться… В шесть тридцать. Только без опозданий.
Я знал характер Ивана Г. Иванова, поэтому пришел в его канцелярию точно в назначенное время. Там уже было несколько человек, сидевших на разнокалиберных стульях за столами. В большой комнате с четырьмя письменными столами и этажерками, с кипами папок и других материалов было душно, так как зимой здесь редко открывали форточки из-за отсутствия угля и других отопительных материалов.
Иван Г. Иванов сидел за одним из столов и посматривал на часы каждый раз, как открывались двери, когда кто-либо из приглашенных входил запыхавшийся из-за крутых лестниц (в те времена о лифтах и других подобных удобствах мы даже и не мечтали). Я не был, само собой разумеется, последним, но и при моем появлении Иван Г. Иванов посмотрел на часы и пробубнил что-то себе под нос, чего я не расслышал. Потом он еще раз посмотрел на часы и велел запереть дверь на засов, чтобы больше никто не входил, так как пора было уже начинать занятия.
Я занял место за столом у окна и только тогда, когда Иван Г. Иванов открыл заседание, увидел, что рядом с ним сидит широкоплечий плотный человек, с усами, нависшими над губой, с высоким лбом, под которым играли черные глаза, смотревшие на нас строго и внимательно. Такого волевого лица мне не приходилось до сих пор видеть ни на нашей Экзарха Иосифа, ни в «Граово», ввиду чего любопытство мое выросло еще больше.
— Товарищи, — начал Иван Г. Иванов, поправляя манжеты своей белой рубашки, поскольку они высунулись больше, чем было положено, — открываю первое заседание нашего политкружка и призываю вас соблюдать строгую дисциплину.
Он подчеркнул значение партийного просвещения, процитировал чьи-то умные высказывания, после чего предоставил слово незнакомому лектору, который в этот момент вытащил из своего портфеля «Капитал».
— Товарищ Топлийский, — добавил Иван Г. Иванов, — закончил два факультета и имеет многолетнюю юридическую практику. В настоящее время работает в центральном лектории. Он познакомит нас с основами политической экономии, необходимой нам для строительства новой жизни! Как вы знаете, — продолжал Иван Г. Иванов, — бытие определяет сознание; в соответствии с этим положением развивается жизнь людей, независимо от классов и от религий, которые они исповедуют. Получив квартиру в нашем квартале, товарищ Топлийский будет иметь возможность заниматься с нами, не отрывая нас от основной работы, потому что время каждому из нас дорого…
После этого Иван Г. Иванов с удовлетворением отметил, что Топлийский не обременен семейными обязанностями, поскольку он холост. В силу этих обстоятельств он будет отдавать нам еще больше времени, чтобы поднять наш уровень, как это требуется, во имя нашего общего дела. Конечно, не предупредив заранее, он добавил, что на меня возлагается обязанность связного между Топлийским и кружком с целью своевременного оповещения всех участников о дне и часе наших следующих занятий, кроме того, я должен буду вести учет посещения занятий, а также наблюдать за дисциплиной. То есть мне предстояло быть чем-то вроде секретаря Топлийского. Это меня немного смутило, потому что до сих пор я никогда не работал в кружке политпросвещения и не имел никакого представления о роли, которую мне предстояло играть в качестве секретаря. Да и самого Топлийского я видел в первый раз, и это меня тоже озадачивало. Но я согласился выполнять поручение, чтобы уже с самого начала не вносить анархию в коллектив членов кружка, собранных, как я уже сказал, из самых разных людей, хотя исповедовали они одну и ту же идею. Да, согласился. Потому что вокруг меня не возвышались интеллектуальные гиганты, которые могли бы оставить меня в тени. В сущности, кто мы были? Двое из «Граово», один из них — повар, который сидел рядом со мной и от которого шел аромат луковой подливы; трое из трудовой кооперации по производству щеток и других домашних предметов; учительница Игнатова из местной школы (она преподавала историю в гимназии, где учился наш Иван), направленная для усиления кружка в случае возникновения затруднений.
И вот мы все, люди среднего возраста, с поредевшими уже волосами, сидим на стульях и смотрим на Топлийского, положившего карманные часы перед собой на стол, чтобы следить, читая лекцию, за вычисленным до секунды своим рабочим временем, дорогим и для него и для нас. Сказать по правде, меня всегда удивляли те ораторы, которые говорят, поглядывая на часы, и при этом не теряют нить выступления. Однажды и я на профсоюзном собрании в почтовом отделении попытался выступать по часам, положив их на стол, но потом так увлекся, что забыл забрать их. Нашел я часы, разумеется, благодаря неподкупным почтовым служащим, которые и на этот раз показали себя с хорошей стороны. Но об этом как-нибудь потом…
Так вот, сейчас Топлийский положил свои часы на стол и, откашлявшись, открыл книгу. Мы молчали. Он перевернул несколько страниц, посмотрел на часы и опять перевернул несколько страниц. Потом пробубнил своим низким, словно бас из самодеятельного хора, голосом:
— Начинаем с четвертого немецкого издания, в котором текст полностью сверен с оригиналом. Для большего удобства один из вас будет читать, а я потом буду разъяснять содержание. Такой способ изучения «Капитала» испытан на практике… Кто из вас хорошо читает, ровно и без запинок?
Повар заерзал на стуле, стул жалобно заскрипел под тяжестью его тела, едва умещавшегося на сиденье. Топлийский уставился на него:
— Вы желаете?
Повар обернулся в мою сторону, притворяясь, будто ему показалось, что Топлийский обращается ко мне. Но Топлийский повторил:
— Нет-нет! Я о вас говорю, товарищ! Вот вы, полненький…
Повар сконфузился, покраснел как рак, а мы сдержанно заулыбались, чтобы не вносить анархию в занятия с самого начала, еще до лекции.
Тогда вмешался Иван Г. Иванов.
— Здесь у нас есть учительница, товарищ Топлийский, — сказал он. — Фамилия ее Игнатова. Она и приглашена для этой цели.
— Да-а? — удивился Топлийский. Он посмотрел на единственную женщину, сидевшую у двери, рядом с мужчиной из кооперации, и продолжал, слегка улыбаясь: — Извиняюсь, другарка, что не заметил вас. Прошу вас, пройдите к столу.
Я видел его белые зубы, крупные и блестящие, как очищенные дольки чеснока. Они сверкнули на какое-то мгновение и снова скрылись под его усами.
— Товарищи, — сказал он, когда Игнатова заняла место рядом с ним, — думаю, что мы оставим предисловие к четвертому изданию и начнем прямо с «Превращения прибавочной стоимости в прибыль». Ближе к цели.
Игнатова, маленькая красивая женщина в красном свитере, сильно обтягивавшем ее грудь, начала взволнованно читать, то повышая, то понижая голос. Позже я узнал, что до Девятого сентября она посещала студию Бояна Дановского и там обучилась дикции. Нам везло по всем статьям. Поэтому мы слушали внимательно и каждый понемногу куда-то уплывал. А Иван Г. Иванов что-то напряженно записывал в свою тетрадку, подавая нам пример усердия, в котором ему ни в коем случае нельзя было отказать. И так мы блаженно слушали, как вдруг в одном месте Топлийский прервал Игнатову и обратился ко мне:
— Я извиняюсь… Вот вы, у окна.
— Пожалуйста! — вскочил я, немного смущенный, так как увлекся в этот момент какими-то посторонними мыслями, какие часто обуревают меня в подобные минуты. (Разумеется, потом я опять сосредоточиваюсь.)
— Принесите в следующий раз небольшую черную доску и мел, чтобы я мог объяснить вам некоторые формулы более наглядно.
— Хорошо, — сказал я и сел на место.
— Принесите и тряпку для того, чтоб стирать, — добавил Топлийский.
— Непременно, — ответил я и продолжал слушать.
Так прошел первый час. Топлийский почти ничего нам не объяснял, поскольку не имел мела и черной доски. И это было весьма неприятно, но в какой-то мере простительно, потому что об этом надо было позаботиться еще в самом начале.
Не буду вам описывать перипетии, которые мне пришлось испытать, пока я не нашел эту злополучную черную доску. В конце концов помогла, разумеется, все та же Игнатова, потому как была сознательной. Уже на следующий день, узнав о моих тревогах, она прислала мне с моим Иваном сообщение, чтобы я зашел в школу за черной доской и мелом.
Помню, как сейчас, что, когда я пришел в школу, Игнатова отозвала меня в коридоре в сторонку и спросила, понизив голос, хорошо ли я знаю этого типа Топлийского, который не внушает ей никакого доверия. И откуда он притащился в наш квартал; до сих пор она его никогда не видела и не слышала. Я спросил ее, почему она называет Топлийского типом, если он ни в чем не провинился, но она мне ничего не ответила. Многозначительно помолчав, добавила только, что лекции посещать не будет из-за занятости по работе и чтобы я больше ее не искал. Все это меня озадачило, но любопытства я проявлять не стал, объяснив все женскими капризами Игнатовой. Разумеется, Ивану Г. Иванову я рассказал обо всем для сведения, сообщив ему и о намеках, которые она сделала. Иван Г. Иванов ничего нового к этому не прибавил, тоже объяснив поведение Игнатовой женскими капризами, поскольку ее самолюбие было задето назначением Топлийского, она якобы надеялась читать лекции сама, а тут ею пренебрегли.
— Что делать, брат, — вздохнул он, — слаб человек!.. Соберись с мыслями, приготовься. В следующий раз ты будешь читать на занятиях вместо Игнатовой.
— Пожалуйста, не надо, — возразил я. — Мне трудно читать, я запинаюсь… Да и в последнее время у меня без очков буквы прыгают перед глазами…
— Купишь очки, — сказал он. — Это партийное поручение.
— Да, но…
— Не возражай, брат!
Я хотел сказать еще что-нибудь, но смолчал.
Так я стал и секретарем кружка, и чтецом. И естественно, сблизился с Топлийским. Он снимал комнату у госпожи Хаджиевой, над «Граово», в сущности, в нескольких метрах от почтового отделения, и мне не стоило никакого труда заскочить к нему за инструкциями вечером, как, впрочем, и в любое время суток. Добавлю, что Топлийский держался исключительно корректно и не сказал ни слова об Игнатовой в том смысле, почему она оставила кружок, почему самовольно пропускает занятия, в то время как все из квартала лихорадочно учатся и повышают самообразование. Только раз он сказал мне со вздохом:
— Интеллигенция всегда выпускала свои когти, товарищ! Другое дело вы, рабочие…
Мне это польстило. Он показался мне еще более симпатичным. И я с еще большим усердием стал выполнять его поручения. Даже брал у него заранее «Капитал», чтобы прочесть предварительно те главы, которые предстояло изучать в кружке. По этой причине я часто бывал у него на квартире, входя и уходя без предупреждения.
Конечно, он держал меня на расстоянии. Был строгим, молчаливым. С головой ушел в лекции. Однажды он пожаловался мне на фарингит из-за беспрерывных публичных выступлений.
— Тяжела наша доля, Драган, — вздохнул он.
Я пожалел его и попросил Ивана Г. Иванова не так часто устраивать лекции, пока у Топлийского не пройдет фарингит. Но и без того лекции стали проходить все реже, и мы начали разлагаться. Первым перестал ходить повар, ссылаясь на расширение «Граово». За ним один за другим начали попеременно пропускать занятия эти, из кооперации, объясняя это тем, что у них увеличивается производство щеток. Только я один оставался на своем посту и усердно читал, несмотря на то, что в кружке порой было не более двух-трех человек.
Так длилось несколько месяцев, пока мы не дошли до «Прибыли и прибавочной стоимости». В этой главе завязли, как в глубоком сугробе, — ни вперед, ни назад. Я совсем отчаялся, потому что Топлийский разболелся окончательно и слег в постель. А разложение кружка было совершенно явным. Это измучило нас вконец, особенно Ивана Г. Иванова, который отчитывался за работу кружка непосредственно в управлении, перед товарищем Мичевым. Так или иначе, неприятностей было много. Через день я бегал на квартиру к Топлийскому, чтобы осведомиться о его состоянии, и немедленно докладывал обстановку Ивану Г. Иванову, а тот — товарищу Мичеву. И так было постоянно.
Хаджиева не позволяла мне входить в комнату больного, потому что врачи, мол, запретили ему разговаривать из-за фарингита. Она стала принимать меня в холле и беседовать со мной, расспрашивая о том о сем, угощая черешневым вареньем и ликером. Сознание у меня, несмотря на мою осторожность, сначала затуманивалось от ликера, но я держался и не позволял себе выдать ни одной из наших партийных тайн. Она же, наоборот, всем своим буржуазным поведением с головой выдавала себя передо мной. Ее напудренное лицо сияло, несмотря на траурную шаль, постоянно повязанную на шее. Хаджиев умер год назад в тюремной камере вопреки заботам медицины и своей пятидесятилетней жены — красивой и вполне сохранившейся женщины с выразительными формами. Плакала она достаточно долго, пока скорбела о нем, вспоминая прошлое и их совместную жизнь. Сейчас, однако, она была бодра. И я радовался ее состоянию, потому что не стоило оплакивать так долго этого спекулянта, о котором государство проявило медицинскую заботу. Забота эта, разумеется, ничего не дала — печень его была разрушена пьянством и разгульной жизнью в прошлые годы, когда эти люди сорили деньгами, не зная им счету, в отличие от нас, еле сводивших концы с концами бедняков, у которых каждая монета была на учете.
Да, природа сказала свое слово. Хаджиев, как говорится, заплатил по счету. А жена его осталась одиноко жить в квартире. Работала она кассиршей в «Граово», а в последнее время и официанткой, отвечая одновременно за санитарное состояние харчевни и наглядную агитацию, насколько позволяли ей ее представления. Одним словом, ей дали возможность жить, предав забвению прошлое. Из-за этого она в последнее время приоткрылась, стала веселее и гостеприимнее. Часто спрашивала меня о моей жене, об Иване. Приглашала нас к себе в гости. Искала сближения с новым обществом. Но я всегда был начеку, потому как все еще видел на ней буржуазную ржавчину: браслеты, серьги, перстни, всевозможные духи, источавшие обворожительный запах. Ясно, что делала она все это с целью привлечь к себе внимание мужчин и соблазнить кого-нибудь. Я уже не говорю о ее декольте, вырезанном довольно глубоко по центру ее бюста под острым углом, и помаде, намазанной без всякой меры, и ее платьях, и обесцвеченных волосах, и подкрашенных бровях… Было ясно: эта женщина воскресла, забыв и о покойнике, и о трауре по нему. Недаром некоторые мужчины поговаривали, что хлебец у нее еще не весь вышел, имея в виду интимные стороны…
Так вот, фарингит Топлийского тянулся долго. Действительно, больной расхаживал по квартире, но ничего не говорил. Он выслушивал меня, а потом показывал на дверь, давая понять, что мне надо уйти и оставить его в покое, поскольку ему, по всему видно, было неудобно, что я вижу, как он ходит в пижаме по комнате, осужденный на бездействие. Я, конечно, выходил…
Однажды я спросил Хаджиеву, почему бы не положить его в больницу, не передать в заботливые руки врачей и медицинских сестер. На это она мне ответила:
— Ему хорошо здесь. Я его не отпущу… Боюсь, как бы он не разболелся еще больше…
Меня озадачили эти слова. Тем более что сама Хаджиева при этом улыбалась. Я поделился своими подозрениями с женой. А она постучала пальцем по моей голове и сказала, что такие дела не для моей пустой башки, имея в виду мои умственные способности. Я не обиделся, но стал действовать осторожнее и наблюдать за Хаджиевой и больным внимательнее.
Чего только не было в его комнате! Бутылки с вином, колбасы всякие, закуски. Хаджиева входила и выходила, когда ей вздумается. Даже один раз она в моем присутствии сняла с него пижаму и принесла чистое белье для смены на случай, если он вспотеет. Когда я в смущении поторопился уйти, Хаджиева догнала меня уже в прихожей и сказала с улыбкой:
— Почему вы стыдитесь, товарищ? Мы уже зарегистрировали свой брак…
— Да-а?
— Разумеется. Все законно.
— Тогда извиняюсь.
— Да, я хотела и повенчаться, но он мне отказал, чтобы не скомпрометировать себя перед новыми людьми… Ему прочат дипломатическую карьеру, и мы посмотрим, как дела пойдут дальше.
Я тихонько выскользнул за дверь и почти кубарем скатился по лестнице. С этой поры я перестал появляться в их квартире, потому что мне все время казалось, что они меня использовали как прикрытие, хотя я был в кружке простым секретарем и чтецом.
Месяца два я не показывал носа к Ивану Г. Иванову и товарищу Мичеву. Забросил вконец свое самообразование. Неприятно мне было думать и о налоговом управлении. А ко всему прочему жена моя постоянно допекала меня, спрашивая, как поживают молодожены, говорила и другие подобные глупости. Я молчал, терпел, стараясь подавить свое разочарование. Так продолжалось довольно долго, пока в конце концов не вышло наружу, как и следовало ожидать.
В конце марта меня срочно вызвали к товарищу Мичеву. Я даже не успел еще разнести по кварталу почту — письма, газеты, журналы. Подошел я к товарищу Мичеву и стал, как полагается, по стойке «смирно»:
— Слушаю, товарищ Мичев!
Он посмотрел на меня с усмешкой:
— Как дела?
— Все в порядке, товарищ Мичев.
— Готов ли ты опять заняться работой кружка?
— Конечно, — ответил я. — Главное, чтоб прошел фарингит у Топлийского.
— Оставь Топлийского в покое, — сказал товарищ Мичев, встав из-за стола и начав расхаживать по кабинету. — Мошенником он оказался.
— Что вы говорите, товарищ Мичев?
— Фактов сколько хочешь, — продолжал старый партиец. — Собрал все драгоценности этой самой неудачницы и удрал…
— Батюшки мои, ну надо же! — всплеснул я руками.
В это время в комнату вошла Игнатова, а следом за ней — слегка посеревший Иван Г. Иванов. Товарищ Мичев, обращаясь к нам, стоявшим перед его столом, сказал назидательным тоном:
— Начнете с первобытнообщинного строя… «Капитал» вам не по зубам… Игнатова будет проводить беседы, а вы ей помогать… И никакого отлынивания! Надо вести борьбу с невежеством!
Опустив головы, мы слушали товарища Мичева, и слова его проникали до самой глубины наших доверчивых сердец.
Когда миновала суровая зима и наступила солнечная весна, я сказал жене:
— Пришло время подумать о летнем отдыхе.
Она удивленно посмотрела на меня:
— Что это ты надумал?
Я объяснил ей, что люди уже записывают своих детей в пионерские лагеря на морском побережье и в окрестностях Рилы, где они укрепляют свое здоровье, чтобы потом успешно продолжать учебный год. Она посмеялась над моими словами и сказала, что лучшего курорта, чем Дряновский монастырь, нет нигде и вряд ли на всем белом свете можно найти подобное укромное местечко с рыбой и балканскими ягнятами, не говоря уже о козьем молоке и суджуке[5]. Ее младшая сестра постоянно пишет нам, чтоб мы приехали в гости, а не гордились своим столичным житьем, потому что социализм строится в стране повсюду и даже в монастырях.
— Хорошо, — сказал я. — В таком случае давай им напишем.
— Вот ты сядь да напиши, письма — это ведь по твоей части.
И действительно, сел я после работы на почте и написал письмецо, в котором спрашивал о здоровье свояка и его жены, о климатических условиях в монастыре и о многом другом, стараясь не заводить разговора о каком-либо отдыхе. И представьте себе, через четыре дня пришел ответ, отстуканный на пишущей машинке, поскольку свояк работал в бухгалтерии монастыря, где имелись счетные и всякие другие машинки.
«Черешня, — писал он мне, — в наших краях уже скоро созреет. Нужно всего деньков десять до ее созревания, говорю, солнечных деньков десять, каких у нас хоть отбавляй, и она будет готова к употреблению. О черешне мы вам сообщим дополнительно».
И правда, дней через десять мы получили его второе письмо, тоже отпечатанное на машинке, только уже с красной лентой.
«Здесь, — писал свояк, — в нашем краю, приятно, весело, куда ни глянь — зелень; выйдешь из города, посмотришь на зеленеющие поля, виноградники, фруктовые сады. Аромат цветущей акации разносится по всей округе. А на акации уже жужжат пчелки и с присущим им трудолюбием торопятся собрать ароматный и чистый мед. Смотрит человек на все это, и становится ему легко, весело, отдыхает он от своих трудовых будней».
— Да, — сказал я жене, — ты права. Край там действительно солнечный и полезный для здоровья. Как только Иван закончит учебный год, немедленно уедете. А потом, может быть, и я подъеду деньков на десять, если получу отпуск.
— А почему только на десять? — удивилась жена.
— Чтоб не доставлять лишних хлопот Еленке, — сказал я.
Жена моя только руками всплеснула:
— Да они умирают по нашему Ивану! Своих-то нет!
— Ты права, — согласился я, и мы, поговорив еще минут десять, окончательно решили отправить Ивана, конечно вместе с его матерью, в Дряновский монастырь сразу же, как только кончится учебный год, чтоб не терять ни одного дня летних каникул. В дополнительных письмах мы договорились об их приезде, а я написал еще, что, может быть, и сам загляну к ним попозже и пробуду там, чтоб не быть им в тягость, не больше десяти дней. К этому я прибавил, уже в другом письме, что мы, конечно, привезем соответствующие продукты и необходимые для продолжительного проживания летом вещи, чтоб чувствовать себя удобнее независимо от их гостеприимства. Кроме того, мы пригласили и их к себе, если пожелают, в гости, чтобы и они в свою очередь побывали у нас, когда им будет удобно. Мы, разумеется, будем им всегда рады, хотя и живем в полуподвале, где поселились еще до Девятого сентября. Этим мы, конечно, намекнули, что им лучше бы не приезжать, поскольку жилищные условия у нас плохие из-за отсутствия солнца и многого другого. Но свояк, уловивший, по всей видимости, наши намеки, ответил немедленно, и опять красными буквами:
«Учитывая твое последнее письмо, спешу тебя убедить, что ты не прав, потому что плохие условия канули в прошлое, как железо в воду, и никогда больше к нам не вернутся, независимо от того, живем ли мы в полуподвале или где-нибудь в другом месте. А если столица превратилась в магнит, то виноваты в этом, как я понимаю, вовсе не мы, которые живут в провинции».
И еще несколько страниц в подобном духе. На этот раз в письме не было ни слова о черешне, как будто ее у них там вообще не существовало. Я заволновался, потому что свояк был из тех новых партийцев, которые не останавливаются ни перед чем. «Такому, — подумал я, — ничего не стоит и пакость какую-нибудь мне устроить. Возьмет да и пошлет письмо товарищу Мичеву, а то и повыше куда». По этой причине я из тактических соображений не стал ему больше отвечать до самых летних каникул, которые вскоре не замедлили наступить согласно учебной программе.
Увлеченный охватившим наше почтовое отделение, как и всю страну, соревнованием, я действительно не заметил, когда пришел конец учебного года и наступили летние каникулы. К этому времени закончились занятия и в сети партийного просвещения, но Иван Г. Иванов сказал нам, чтобы мы не разбегались до его сигнала и чувствовали себя в мобилизационной готовности, потому что мало ли что может случиться. По этой, да и по другим причинам я не смог уехать в Дряновский монастырь и остался на своем посту в почтовом отделении.
Думаю, излишне описывать вам отъезд жены — узлы, чемоданы, даже мой деревянный сундучок, который я сделал в свое время, будучи в запасе на турецкой границе еще в начале второй мировой войны, принесшей столько страданий народам. Так вот, уехали они, жена моя с сыном Иваном, забрав с собой, как говорится, полдома, то есть все, что было более или менее подходящего в шкафах и на полках, и оставили меня одного без крошки хлеба. Но я, однако, не протестовал, потому как для меня важнее было, чтобы семья моя была сыта, а не я. Да, кроме того, признаться, я почувствовал себя теленком, с которого сняли ошейник и оставили на свободе посреди поля. В душе моей все пело. По вечерам я отправлялся в «Граово» побеседовать с госпожой Хаджиевой, которая вновь стала кассиршей после горестных переживаний с Топлийским. Заглядывал иногда я и к Мекишеву в его студию, поскольку ему хотелось нарисовать меня для будущей выставки. Шутил с его женой Цанкой, которая уже родила близнецов и по вечерам купала их в деревянном корыте. И вообще, я был свободен и счастлив, нося свою почтовую сумку с письмами, телеграммами, переводами и газетами. У меня будто крылья за спиной появились. Теперь я спал с открытым окном, дыша прохладным воздухом из парка. Даже разговоры дворников под окнами не мешали мне спать. Все было прекрасно: я работал, получал письма от свояка с приветами от моей жены, поскольку сама она избегала писать письма по причине отсутствия культуры, сокращая, к примеру, свое имя на гласной, а не на согласной, как это принято по правилам правописания.
Письма же свояка были вполне культурными. Осведомив меня, что черешню, и раннюю и позднюю, уже убрали, он писал мне, что хлеба заколосились и скоро должны войти в стадию молочновосковой спелости. Комбайны стояли на нивах, заправленные горючим, чтобы не терять ни секунды в напряженный сезон, ведь, как говорят, день год кормит. Он сообщал мне, кроме того, что на праздник, после того как выполнил свои трудовые обязанности перед селом, ходил ловить рыбу неподалеку от дряновской пещеры — природной достопримечательности их городка и всей нашей родины. Пошутил, что Иван мог бы стать знаменитым рыболовом, если, разумеется, имел бы больше терпения в этом деле, как, впрочем, и в других делах. Еще он писал, что жена моя варит вкусную уху и учит этому искусству свою сестричку. В небе кружат ястребы, унося время от времени кур и другую домашнюю птицу с монастырского двора. Иногда над историческим местом появляется крупный орел, который подолгу парит над ним, а потом исчезает. Хозяйство монастыря благодаря бухгалтерии развивается хорошо, но игумен продолжает жить старыми настроениями, пользуясь покровительством тырновского владыки… Был этот игумен мастером готовить сливовую ракию, настаивал ее на сорока травах, собранных в чащах горных балканских лесов. А по торжественным дням приглашал его, свояка, отведать ракии, но свояк отказывался, потому как имел отрицательное отношение к алкоголю с самого 1938 года, когда вступил в общество трезвенников.
Ни в одном письме свояка не было и намека на то, чтобы я прислал денег или еще чего-нибудь для моих отпускников. Они полностью были на его содержании, в результате чего мое спокойствие еще больше возросло. «Вот новый человек, — подумал я, — в полном смысле этого слова, с какой стороны ни посмотри». Так прошел июль, наступил август. Я был счастлив. Счастье мое стало еще полнее, когда я получил первый рассказ свояка «По течению пенистой речушки». Рассказ был подписан фамилией Л. Харамиев, а для меня он приписал, что Харамиев — это псевдоним, взятый из народных песен, и в будущем, когда мне встретится эта фамилия, чтобы я знал, что принадлежит она ему, свояку, а не кому-либо другому. Он просил меня сообщить мое мнение о рассказе, а также отнести его непременно в молодежное издательство главному бухгалтеру, с которым, как писал свояк, они учились когда-то в Свиштовской торговой гимназии.
Рассказ мне очень понравился. Главными героями в нем были свояк и мой Иван с удочками. «Вот, — подумал я, — как становятся известными люди, увлеченные своими буднями. Это, может быть, даже улучшит оценки Ивана, если я покажу рассказ классной руководительнице Игнатовой, которая начала немного сомневаться в его умственных способностях». Но времени искать Игнатову у меня не было, так как свояк постоянно звонил мне по телефону и опрашивал, отнес ли я рассказ главному бухгалтеру и почему все еще медлю, по каким причинам. Он так взбудоражил меня своими частыми звонками, что я, как только слышал телефонный звонок, вздрагивал и бежал к аппарату, опасаясь, не случилось ли какого несчастья на этой речке, где полно подводных скал, впадин и всяких неожиданностей. Как бы там ни было, вопрос уладили и рассказ «По течению пенистой речушки» отпечатали в пионерской газете «Септемврийче» при содействии главного бухгалтера, сказавшего, что из недр народа вырастают новые силы, которым нужно давать дорогу. Я сообщил обо всем этом свояку, и он прислал мне новый рассказ, который, однако, не опубликовали из-за наплыва других конкурентов. Но от этого свояк не впал в отчаяние и выслал мне свой третий рассказ. К концу августа у меня уже скопилось несколько его рассказов, которые я не знал, куда сбыть. А телефон звонил и звонил непрерывно, и мы потратили на переговоры приличную сумму денег. Чувствую, надоел я и редакторам, потому что однажды в какой-то редакции мне сказали довольно резким тоном:
— Передайте этому Харамиеву, чтобы он поменьше писал, а побольше думал!
Поначалу до меня как-то не дошел смысл сказанного, но, когда я поразмыслил над услышанным, понял, какая тяжкая обида наносится свояку и мне, потому что его произведения мне действительно нравились. Я невольно увлекся и пристрастился к этому делу, продолжая разносить рассказы по редакциям, ругаться с редакторами и говорить им, что они оторвались от народа, погрязнув в удобствах столичной жизни. Ко всему этому и свояк звонил мне непрерывно, и мы подбадривали друг друга, охваченные недовольством. Дело дошло до того, что свояк в конце концов сам приехал в Софию, чтобы утрясти свои творческие вопросы, так как известно, что под лежачий камень вода не течет. Это совпало с окончанием летних каникул Ивана. Разумеется, для меня это был удобный случай, поскольку он решал проблему возвращения домой моей жены и сына и мне не нужно было ездить за ними и тратить деньги. С ними приехала и Еленка, младшая сестричка жены, худенькая, смешливая и довольно миловидная женщина. Ей хотелось походить по Софии, где она когда-то училась, и помочь моей жене, нагруженной чемоданами, и корзинками, и съестными припасами, необходимыми к зиме. Одним словом, в доме сразу появились еще четыре человека — все здоровые и крепкие, загоревшие на летнем солнце. Повсюду запахло грушами, яблоками, балканской ракией, которую свояк сам не пил, но которой любил угощать своих близких. Да, сразу вдруг стало весело, тем более что Еленка готовилась выступить на конкурсе народных песен на Софийском радио, которые в то время пользовались большой популярностью и часто исполнялись. Свояк был бодрым и полным сил. Он постоянно грозил редакторам, что, дескать, еще наступит им на горло. Как и Еленка, он был худым, но высоким, с усами и все время улыбался, будто море ему было по колено. Жена моя стала как-то мягче, пополнела на монастырском питании. По всему было видно, что курорт подействовал и на нее, потому что и она нет-нет да и подхватит вместе с Еленкой народную песню в унисон с радио. Об Иване и говорить нечего. Он продолжал пропадать на улице, забыв, что учебный год на носу. Я тоже был доволен и материальным подкреплением к суровой зиме, и тем, что набрал сил и для своей службы, и для занятий в партийном просвещении. Занятия мы намеревались продолжить в налоговом управлении, переходя от первобытнообщинного к рабовладельческому строю, как это и было предусмотрено программами.
Радость наша продолжалась неделю. Первой подала голос моя жена:
— Еленка, нельзя ли радио немного тише сделать?
— Да это же не радио, — ответила Еленка.
— А что ж это такое?
— Я пою.
— Глупости… Это радио было!
— Что, я плохо пою, Радка? Через месяц мне на конкурсе выступать!
Жена замолчала. Я слышал только, как она резала ножом лук.
— Что это вы надумали? — снова неожиданно подала голос жена, продолжая стучать ножом. — Уж не хотите ли вы софийцами стать?
— А что, может, и так, — ответила Еленка. — Тебя это не радует?
Жена моя промолчала.
— Дела наши улаживаются, Радка, — продолжала Еленка. — Любчо предлагают место бухгалтера в молодежном издательстве. Я вот выдержу конкурс, и все будет в порядке.
— А прописка? А квартира?
— Ерунда, все утрясется…
Жена показалась в открытой двери кухни со слезящимися глазами из-за репчатого лука, который она резала, и многозначительно посмотрела на меня. Постояв, захлопнула дверь, чтобы меня не видеть. Два дня она со мной не разговаривала. Кончилось тем, что она поругалась, только не со мной, а с Еленкой. Я застал их на кухне стоящими друг против друга перед неубранным столом.
— Ты еще меня будешь учить?! — кричала одна.
— Да, я тебя буду учить! — отвечала другая.
И слова, слова, слова — не было им конца! Еленка и безрассудная, Еленка и вертихвостка, у Еленки и детей нет, потому что она с шестнадцати лет шлялась с парнями без всякого разбора… Я сгорал от стыда, сидя в уголке прихожей и схватившись за голову. Потом, как и полагается, они начали драться. Жена моя — а она была покрепче сестры — вышвырнула Еленку из кухни, плюнув ей вслед самым презрительным образом. Это было ужасно! Свояк, вернувшись, чуть не заплакал.
— Две родные сестры! Две родные сестры! — твердил он. — Как же так можно? — А потом добавил: — Нет, я этого не перенесу!
Он увел заплаканную Еленку из дома. До позднего вечера они не появлялись. Возвратились поздно ночью, но когда — мы не слышали. Только увидели потом, что они завесили дверной проем в прихожую простыней, чтобы мы не видели их лежащими в кровати. Спали часов до десяти. Потом встали, умылись и ушли снова. Так продолжалось несколько дней. Наконец свояк сказал мне:
— Слушай, Драган, мы с тобой мужчины и можем разобраться по-мужски… Дело очень серьезное… На днях мне дадут ответ насчет работы в трех местах…
— Я не возражаю, свояк, — ответил я, — главное, чтобы сестры разобрались. Я могу и втроем, и втридцатером жить в этом помещении, и все равно мне не будет тесно… Ты согласен?
— Да, душа у тебя широкая. Но Радка, что делать с Радкой? А ты сам знаешь, что железо надо ковать, пока горячо…
Смотрел я на него, и душа моя разрывалась на части. Под глазами у него залегли тени от бессонницы. Ко всему прочему Еленка провалилась на конкурсе на радио, поэтому теперь было не до песен. Все мы были в трауре. Входили домой и выходили из дому молча, не общаясь между собой.
— Мне бы только местечко, браток! — вздыхал порой свояк, когда не было моей жены. — Только местечко, чтоб было где голову приклонить. Потом вы увидите, на что я способен!
Глаза его наполнялись слезами, и мне хотелось расплакаться. В конце концов я не выдержал, пошел к товарищу Мичеву и рассказал ему обо всем.
— Вот что, брат, — ответил он мне. — Квартирный вопрос — дело очень сложное… Я не оспариваю таланта этого товарища, но настало время тебе подумать и о самом себе… До каких это пор, между прочим, ты собираешься жить в этой дыре, оставшейся от прошлого? Радка права, что борется за жилплощадь! Не упрекай ее!
Он встал и долго расхаживал по кабинету. Потом опять сел за свой стол и начал перелистывать какие-то бумаги в красной папке.
— На днях освобождается одна небольшая квартира, сейчас ее занимает наша администрация… Мы ее еще никому не обещали…
— Но, товарищ Мичев!..
— Говорю тебе, не возражай!.. А этот, как его, Харамиев, писатель, пусть временно останется в полуподвале… Правильно я говорю?
— Спасибо, товарищ Мичев, спасибо! — начал кланяться я.
А он встал и отругал меня, потому что не любил поклонов. Потом взял телефонную трубку и подал мне знак выйти из кабинета.
Радостный, как на крыльях, полетел я по лестницам вниз и помчался поскорее домой, чтобы сообщить там радостную весть. Свояк и Еленка устроили мне аплодисменты. А жена еще больше помрачнела.
— Не будет этого! — сказала она. — Я отсюда и шагу не сделаю, пусть мне хоть палаты делают!
— Радка! — начали мы ее уговаривать все вместе.
— Нет! — Она была тверда и непреклонна.
И конечно, в солнечную квартиру переселились свояк и Еленка, а мы остались жить в полуподвале, как и раньше, довольные благополучным исходом дрязги, которая грозила рассорить нас навсегда. А так ведь не должно быть, верно? Потому что каждый имеет право на счастье, независимо от того, где он живет — в полуподвале или в солнечной квартире.
Об одном мы только горевали — о Дряновском монастыре, где так хорошо было проводить свой летний отпуск… Свояк, увлеченный бухгалтерской и писательской деятельностью, забыл и о природе, и о своем здоровье… Но говорят, что профсоюзы уже начали думать над этими вопросами. Так что было бы только терпение…
Неожиданная весть молниеносно разнеслась по кварталу:
— Зафирова сняли с работы! Зафирова посылают на мясокомбинат!
Я ходил по улицам с почтовой сумкой через плечо и никак не мог успокоиться. Заглянул и в «Граово», после работы конечно, чтобы поразузнать, так это или не так, но все безрезультатно — никто ничего толком не знал… Один только повар усмехнулся многозначительно через окошечко кухни и подмигнул мне: мол, не твое это дело… И я решил больше не расспрашивать. Но поскольку я человек любопытный, то не вытерпел и пошел в налоговое управление к Ивану Г. Иванову будто бы затем, чтобы поговорить о партийном просвещении. Он посмотрел на меня, как всегда, строго и сказал:
— Так это ты распространяешь эти зловредные слухи?
— Нет, — ответил я ему. — Об этом весь квартал говорит, а может, и вся столица… Кое-кто будто бы его даже видел — шатается по Экзарха Иосифа…
Иван Г. Иванов долго молчал, потом положил руку на мое плечо и сказал:
— Слушай, брат, сейчас сложное время. Враг ходит с партийным билетом!..
Я с изумлением посмотрел на него, а он больно сжал мою ключицу.
— Слишком быстро, — продолжал он, — мы успокоились… Я даже у тебя замечаю известный либерализм, который мне не нравится. Что бы это значило?
Я подался вперед, чтобы лучше разглядеть его, а он продолжал сжимать мне ключицу.
— Слишком много внимания ты уделяешь Хаджиевой… И забываешь при этом о своем пролетарском происхождении… Даже Мекишеву позволил себя рисовать, в то время как не позировать, а работать надо…
— Но я ведь ходил в часы отдыха…
— Никто сегодня не отдыхает, дорогой, а тем более отделение связи, где сосредоточены государственные интересы.
Он продолжал сжимать мое плечо, а я не шевелился, чтобы, не дай бог, чего-нибудь не повредить, поскольку чувствовал себя так, будто меня подвесили на железном крюке.
— Почему ты отказался от ночного дежурства, когда тебя просила об этом Игнатова? Первое Мая, а ты спишь! Да виданное ли это дело?.. А о последствиях ты подумал?..
— Но ведь я сказал ей, что дежурю в эту ночь на почте!
— А справка! Где твоя справка об этом?
— Я представлю…
— Хорошо, — сказал он и отпустил мое плечо. — Надо проявлять бдительность, дорогой, потому что положение крайне напряженное… Вот и Зафиров… Хороший товарищ, а затянуло его буржуазное болото…
— Как это? — навострил я уши.
— Слаб теоретически, — ответил мне Иван Г. Иванов.
— Что, у них кружка нет?
— Ты, Мицков, проявляешь излишнее любопытство!
— Ты прав, — вздохнул я, и мы расстались.
Как я спустился с пятого этажа, не помню. Но, очутившись на улице, почувствовал, что пот с меня льет в три ручья, будто я вышел из парной. Я расстегнул воротник куртки и долго вытирал лицо и шею. И вот в тот самый момент, когда я уже поостыл немного и мог спокойно продолжать свой путь к Экзарха Иосифа, кто-то дружески окликнул меня сзади:
— Эй, Драган!
Я обернулся. И кто бы это был? Зафиров! В красно-коричневом пиджаке и офицерских галифе, поношенных, но выглаженных. Воротничок его белой рубашки был по-молодежному выпущен сверху на пиджак. Как всегда, он был с усиками и в зеленой фуражке с мягким козырьком, нависавшим так низко над глазами, что они оставались в тени. Раздобрел. Челюсти его отливали золотом. Он улыбался, но был грустным.
— И ты меня не замечаешь, — сказал он, положив мне на плечо руку. — Старый друг, а не замечаешь.
Я что-то пробормотал в ответ, но он схватил меня под локоть и повел к скверу, разбитому после второй мировой войны на опустевшем вследствие бомбардировок месте. Понурив голову и немного дрожа, я почувствовал, что опять начинаю потеть от смущения. Зафиров вел меня к скверу, что-то шепча на ухо, но я его не слышал. Я шел спотыкаясь. Ноги мои стали как будто ватными. Правда, упасть не упал ни разу, так как он меня придерживал. Мы уселись на освещенную солнцем скамейку в сквере и огляделись, довольные царившим вокруг спокойствием. Неподалеку от нас играли дети, их бабушки вязали чулки и всякие другие вещи, а какой-то дежурный преклонного возраста с повязкой на рукаве наводил в сквере порядок, гоняя шалунов своей клюкой, чтобы не баловались. Я постепенно успокоился и стал глядеть бодрее. Зафиров, закурив сигарету, продолжал свой рассказ, повысив голос, чтобы я его лучше слышал:
— …Трудно, конечно, но за месяц я освоился. Во-первых, увеличил выпуск резиновых царвулей[6], так как крестьянская Болгария должна быть обеспечена царвулями, дешевыми и в массовом количестве. Так продолжалось три месяца. И вот на одном из производственных совещаний мне задали вопрос: как правильно сказать — аграрно-индустриальная или индустриально-аграрная Болгария? Поначалу я растерялся, но потом взял себя в руки и начал выпутываться.
Он вздохнул, затянулся сигаретным дымом, стряхнул пепел и продолжал:
— …Задал мне его один инженеришка, из молодых, который знал, что я по этой части неподкован. Однако я овладел собой. Велел только секретарше записать вопрос, так как трудно у меня с иностранными словами, а тут надо было освоить их, собраться с мыслями, прежде чем ответить. Она записала и подала мне листок. А инженеришка продолжал следить за мной издали с блокнотом в руках, испытывая удовольствие… Слова эти, как жвачка, застревали у меня во рту, но, как бы там ни было, я освоил их… В конце заседания, когда среди присутствующих из-за долгого сидения уже началось брожение, я встал и сказал: «Чтобы было всем ясно, товарищи, Болгария — аграрно-индустриальная страна, а не индустриально-аграрная, как думают некоторые, а потому резиновые царвули…» Но мне не дали договорить. Брожение в зале усилилось еще больше, а в это время инженеришка встал, открыл свою тетрадочку и начал меня с наслаждением сечь. Бил без разбору, куда попадет. Все затихли, чтобы его послушать… Болгария, говорил он, дескать, давно уже индустриально-аграрная, а не аграрно-индустриальная страна… И не резиновые царвули, а резиновые колеса производить уже пора, чтобы удовлетворить запросы времени… Он что-то еще сказал о вулканизации… Я разъярился. Поднялся и закрыл собрание своей властью директора завода. Инженеришка начал протестовать, но я вызвал его в кабинет для продолжения разговора. Однако он оказался упрямее меня и вынес вопрос в вышестоящую инстанцию. И конечно, опять заговорил о резиновых царвулях, потащил за собой и других, которые поддержали его. Но поскольку ничего у них по этой линии не вышло, они подсунули мне одну бабенку с намерением запятнать меня в бытовом отношении, столкнуть, как говорится, по наклонной плоскости…
Он закурил новую сигарету, откинулся на спинку скамейки и долго, прищурив глаза, смотрел на детей, играющих под надзором старушек. Чирикали воробьи. Лаяла какая-то собачонка. Кругом было весело.
— …И опозорили меня! — вздохнул он. — Разбили семью! Разорили меня!
— Вы что, разводитесь? — спросил я.
— Нет! Но жена плачет! Каждый день! И я ее понимаю.
— Да, интересные дела.
— Интересные… Сначала вокруг меня секретарша все вертелась, но я сдержался… А как же иначе? Ведь последствия… Другая, однако, особа постоянно лезла ко мне со стенгазетой, все старалась приблизиться к моему лицу, но я деликатно отстранялся. Была она не красавица, но бюст такой пышный, и она им нет-нет да и коснется моего плеча… И вот в один такой момент в мой кабинет вторглась эта… из профкомитета… и, закрыв лицо руками, заверещала дурным голосом. На ее крик отозвались и другие. Соблазнительница отпрянула от меня и стояла потупив взор, многозначительно при этом улыбаясь. Я встал, разорвал стенгазету и выгнал всех из кабинета.
— Ну и народ!
— Да! И вот я сейчас на улице, а жена моя дома плачет-разрывается! А дети, как говорится, слушают и ума-разума набираются…
Он отбросил недокуренную сигарету, потому что во рту у него и без того уже было горько, и долго молчал. Потом заговорил снова:
— А сейчас меня зовут на мясокомбинат.
— Так это же хорошо!
— Как бывший официант я понимаю толк в мясе и справлюсь, но дело не в этом…
— А почему бы тебе не вернуться в «Граово»?
Он долго смотрел на меня повлажневшими глазами.
— И ты так думаешь?
— А что?
— Да все враги мне этого желают.
— Да, ты прав, — сказал я и тоже загляделся на залитый солнцем скверик, равнодушный к человеческим болям.
— В «Граово» я не вернусь никогда!
Из громкоговорителя лилась грустная народная песня. Мои глаза переполнились слезами, готовыми хлынуть в два потока и утопить меня. Глаза Зафирова тоже были влажными, но взгляд оставался непреклонным.
— На мясокомбинат — да! Но в «Граово» — нет! — твердил он.
— Мужество, брат, мужество, — сказал я и положил ему руку на плечо, чтобы приободрить его. — Все уладится.
— Как? — с отчаянием посмотрел он на меня. — Как уладится?
— Я схожу к товарищу Мичеву.
— Ни в коем случае! — закричал он. — Мичев сказал, что не хочет меня видеть.
— А если к Ивану Г. Иванову?
— Еще хуже!
— Что ж, выхода нет! — вздохнул я и снял руку с его плеча. Мы долго молчали, переполненные до краев мукой из-за безвыходного положения, и не знали, о чем говорить. В это время, однако, мимо нас через скверик неожиданно прошел Иван Г. Иванов. Шел он быстро, с папкой под мышкой, и, вытянув нос вперед, делал вид, что не замечает нас. Я попытался окликнуть его, но он просто пролетел мимо, будто нас вовсе и не было здесь. А ведь он был из тех людей, что видят все даже тогда, когда не смотрят. Я содрогнулся, поняв, что и мое положение становится шатким. Меня снова бросило в пот. Зафиров посмотрел на меня виновато:
— Прости, брат, что скомпрометировал тебя…
— Да что ты, брось! — начал я преувеличенно бодро, следя взглядом за Иваном Г. Ивановым. На самом выходе из сквера он посмотрел на свои часы и машинально сунул их в карман.
— Тебя засекли! — сказал Зафиров и встал.
— Нельзя так говорить о хорошем товарище! — возмутился я и тоже встал.
— Ошибаешься, брат…
— И он против мясокомбината?
— Сказал, что там дело имеют с продуктами, а эта работа, мол, не по мне!
— Очень интересно…
Мы шли медленно, расстроенные этой неожиданной встречей. Потом расстались, пожелав друг другу всего самого доброго, хотя и не были уверены в нем. Меня как будто окунули в котел с кипятком, поэтому, когда я вошел в почтовое отделение, коллеги спросили меня, не из бани ли я.
— Да! — ответил я им.
Притащился я домой, подавленный всем пережитым, и обо всем рассказал жене. Она, однако, не обратила никакого внимания на мои личные страдания, которые распинали меня как на кресте, а занялась сразу мясокомбинатом, начав расспрашивать о разных полуфабрикатах и колбасах, Я сказал ей, что там делают не только всякие колбасы, ветчину, но и различные другие виды мясных продуктов для внутреннего и внешнего рынка. Зрачки ее расширились.
— Слушай, Драган, там твое место! — загорелась она. — Если хочешь, я поговорю с товарищем Мичевым, которому я нравилась еще до Девятого сентября, когда мы посещали его в тюрьме. Ты же помнишь?
— Как не помнить?
— Так в чем же дело? До каких пор ты будешь мотаться со своей сумкой?
— Радка!
— Подумай, наконец, о своей семье, — продолжала она. — Ты только посмотри, как исхудал твой сын от недоедания…
— Все мальчишки худеют в переходном возрасте, — сказал я.
Она, однако, словно не слыша моих слов, продолжала говорить и еще настойчивее доказывать мне, что мы все реже видим мясо в нашем доме и что это мешает расти нашему Ивану. Совсем, мол, парень побелел… И пошла, и пошла… Конечно, она все несколько преувеличила, потому что Иван уже был выше меня на несколько сантиметров и мои ботинки, которые он донашивал, становились ему тесными, не говоря уже о рубашках и другой моей старой одежде, которую он тоже донашивал… Да, рос он так буйно, что скоро должен был начаться обратный процесс — мне донашивать его одежку, а не ему мою, как это было до сих пор… Что-то кровожадное замечал я в глазах у жены, когда она заговаривала о мясе и разных мясных изделиях. Возвращаясь из мясной лавки, она всегда была в приподнятом настроении, будто выпила спиртного. А когда резала в кухне купленное мясо, всегда скрипела зубами, будто старалась помочь ножу, который никогда не был достаточно острым… Я отверг аргументы жены о росте нашего Ивана и не принял ее предложения, потому что не хотел мешать товарищу, попавшему в беду.
— Нет, — сказал я. — Не могу же я вставлять палки в колеса Зафирову!
— Ты сумасшедший, — начала она ругать меня, — ты всегда о чужих думаешь больше, чем о себе.
— Нет! Нет! — кричал я, лихорадочно ища свою сумку, чтобы убежать из дома.
— Мы остались без одежды и продуктов…
— Нет! Нет! — все твердил я и наконец нашел сумку.
В этот момент, однако, открылась входная дверь и на пороге, как привидение, появился Иван Г. Иванов. Мы сразу умолкли, застыв в неестественных позах. Я — с только что найденной почтовой сумкой, жена — с ножом в руке. Я никак не мог понять, как это могло получиться, что ее застали в таком виде, ведь она, несмотря на свою полноту, всегда действовала быстро и ловко.
Иван Г. Иванов кашлянул несколько раз и переступил порог. Вместо шляпы на нем была фуражка с торчащим вперед длинным козырьком.
— Извините, — сказал он ровным голосом, глядя на меня. — Завтра в шесть тридцать экстренное собрание кружка… А сегодня вечером после шести тридцати встреча с товарищем Мичевым.
— Повестка дня какая?
Он пожал плечами:
— Повестка дня вам будет сообщена дополнительно.
Он снова пожал плечами и повернулся, чтобы уйти, но моя жена неожиданно резко преградила ему путь, схватившись за ручку двери.
— Я очень извиняюсь, — сказала она, — но у нас тут был спор с мужем. Не могли бы вы его разрешить?..
— Вот как? — удивился он. — Я вас слушаю! — Чтобы лучше слышать, он наклонил голову к моей жене, которая была ниже его ростом, и сосредоточился.
— Есть вакантная должность на мясокомбинате или нет? — напрямик спросила Радка.
— А вы как думаете? — усмехнулся он.
— Мы спрашиваем, — продолжала моя жена, глядя на меня.. — Он вот утверждает, что нет, а я твержу, что есть… Кто из нас прав?
— Ни тот, ни другой! — торжественно, заявил Иван Г. Иванов.
Я облегченно вздохнул. Лицо моей жены искривилось. Ее нижняя губа, которая была значительно больше верхней, начала нервно дрожать.
— Вы это нарочно скрываете, — сказала она в отчаянии, — но я точно знаю, что есть! Могу поспорить!
— Да, была, но уже нет! — пояснил Иван Г. Иванов.
— А Зафиров? Что случилось с Зафировым? — не утерпел я.
— Не рыдай, брат, на чужой могиле, — прервал меня Иван Г. Иванов. — Есть кому думать о Зафирове!
— И все-таки он ведь не может остаться без работы?
— Думай о семье и не вставляй себе палки в колеса…
— Да, но он тоже должен жить…
— Вечером все поймешь… Все уже обдумано как следует.
— Что же вы решили? Иван Г. Иванов усмехнулся:
— Он будет заниматься художественной самодеятельностью в квартале… Ты доволен?
— А мясокомбинат?
— Нет, он не годится для материального производства, брат! Пусть попробует свои силы в культуре!
Он еще раз посмотрел на нас, поклонился по старому обычаю и вышел, оставив нас в тех же застывших позах, в каких и застал.
Порыв ветра, захлопнувший дверь после его ухода, вновь вернул нас к действительности, от которой мы оторвались на время.
Мы закончили спор о личной и частной собственности и отправились в Княжево, чтобы увидеть собственными глазами дачный участок Зафирова, купленный им неделю назад у наследников софийского адвоката Астарджиева. Покупку Зафиров заверил у второго нотариуса в Судебной палате.
Зафиров бодро шел впереди, а мы следовали за ним, неся на плечах инструменты для обработки почвы. Я тащил долго стоявшую в подвале ржавую лопату, а жена моя повесила через плечо кривой и тоже покрытый ржавчиной серп, чтобы срезать им сорняки и прочий бурьян, буйно разросшийся на дачном участке после проливных июньских дождей. Свояк и Еленка, с которыми в последнее время подружился по служебной линии (в хоре и танцевальном кружке) Зафиров, тоже шагали радостные. Их веселый искренний нрав, улыбки на лицах, бесконечная болтовня, старинные и современные песни, выдержанные во всех отношениях, поднимали у всех настроение. Я больше молчал, но на сердце у меня было весело, а не грустно, как это могло показаться на первый взгляд, потому что я любил природу и все, что с ней связано. Всю зиму я никуда не выходил, занятый по горло служебной и общественной работой, а потому сейчас расстегнул все пуговицы на рубашке, засучил рукава, снял фуражку, открыв поредевшие волосы, и шел, спокойно дыша сосновым воздухом и наслаждаясь солнечными лучами, которые лились потоком и ласкали нас. Только жена моя постоянно отставала из-за своей полноты, задыхалась и время от времени делала мне замечания, чтобы я не торопился так, а думал бы и о других.
— Не убежит ваш участок, — ворчала она, — иди медленнее!
Но Зафиров торопился, как и я, поэтому не препирался, не говоря уже о его жене и ребятишках, убежавших далеко вперед, чтобы как можно скорее увидеть это знаменитое место.
Когда мы подошли туда, никто почти не разговаривал от усталости и волнения. Мы шли друг за другом по узенькой тропинке через хвойный лес и глубоко дышали. Лучи солнца золотом трепетали в ветвях деревьев, еще более усиливая красоту, которой мы наслаждались не переставая. Зафиров поправил поудобнее на плече полный химического раствора против гусениц и тли опрыскиватель и попросил меня взять у него шланг, потому что у него совсем затекла рука. Я взял шланг, и мы еще энергичнее продолжили путь, оставив мою жену с ее охами и ахами на попечении Еленки и свояка.
— Немного далековато, — сказал Зафиров, — но зато открывается чудесный вид на Софию, особенно вечером, когда начинают мерцать электрические лампочки. Целую ночь можешь наслаждаться, и не надоест.
— А земля хорошая? — спросил я.
— Да, — ответил он, — хорошая.
— Не каменистая?
— В известном смысле — да, но камни пойдут на стройку.
— Очень хорошо, — сказал я. — Надо беречь каждый камень! А когда ты думаешь заняться строительством?
— Еще не решил. Все зависит от того, как будет с деньгами.
— И все-таки надо хоть что-то сделать.
— Для начала я выкопаю колодец, потому что без воды там ничего не получится. Вода ведь, как говорится, основа жизни.
— Совершенно верно, — сказал я. — Если понадобится, зови меня, будем копать вместе.
— Колодец, — продолжал Зафиров, — это, как говорится, тяжелая индустрия, с него и надо начинать. Без него не будет ни деревца, ни огорода, не говоря уже о самой стройке, для которой нужна вода…
Он неожиданно остановился и показал мне картину, открывшуюся перед нашими глазами:
— Вот оно, это самое место!
Я увидел заросшее чертополохом большое поле, а в глубине его — вяз, который тянул свои сучья в солнечное небо, наполненное птичьими песнями и голосами людей, пришедших провести свой воскресный отдых здесь, у подножия Витоши, не случайно названной легкими Софии.
— Вяз растет на твоем участке? — спросил я.
— Нет, — ответил Зафиров, вытирая катившийся градом по лицу пот. — Вяз принадлежит писателю Д., а плакучая ива, которую ты видишь чуть дальше, — писателю Г. Выше располагается литературный критик И., а еще выше артистка Л., которая уже начала строить и нынешним летом закончит свою дачу.
— Все люди искусства, — сказал я. — А не найдется ли тут какого-нибудь уголка для нашего Мекишева?
— Художники в другом месте, — нахмурил брови Зафиров, — но и там вряд ли найдется участок для Мекишева.
— Почему? — спросил я.
— Потому. Ты был на его последней выставке? — ответил он вопросом на вопрос.
— Нет, — сказал я.
— Только твой портрет более или менее похож на что-то… А все остальное…
— Да, возможно, — прервал его я. — Но Мекишев талантлив.
— А это еще надо доказать! Нам предстоит серьезный разговор с ним по этим вопросам. Я жду только удобного случая…
— Да, — сказал я, — дай ему кое-какие указания, только не избивай совсем, чтобы он не отчаялся… Хорошо?
— Само собой… Мы все чувствительные… Дай-ка шланг мне, а сам возьми опрыскиватель, а то он совсем перетер мне шею… Отвыкли мы, знаешь, от физического труда… А это нехорошо…
Он погрузил опрыскиватель на мою спину, забрал у меня шланг и лопату, чтобы мне было полегче. И мы продолжали путь по заросшей травой тропинке к вязу и плакучей иве. От радости или еще от чего другого Зафиров начал насвистывать, положив лопату на плечо и накрутив шланг на ее деревянную ручку. Он шел широким шагом. От любопытства сердце мое билось учащенно и гулко. Наконец-то и я увижу это дачное место!
Мы обошли огороженный колючей проволокой участок писателя Г., весь засаженный цветами, малиной и смородиной, из которой жена писателя готовила особое вино с витаминами. В глубине виднелась красная крыша постройки с двумя трубами и зелеными деревянными ставнями на окнах.
— Швейцарский стиль, — шепнул мне Зафиров. — Снег на крыше не задерживается. Кабинет у него наверху, вон те слуховые окна…
Посаженная на цепь собака бросилась к ограде и начала на нас лаять, но Зафиров меня успокоил:
— Она не кусается! Только пугает… А писатель целыми днями сидит под плакучей ивой, курит трубку и думает… Иногда пишет, но редко. Думает под ивой, а пишет наверху, в кабинете… Крупный, так сказать, реалист…
Собака, наткнувшись на колючую проволоку, отскочила и завиляла хвостом, ожидая от нас какой-нибудь подачки. Но Зафиров предупредил меня, чтобы я ничего не давал ей, так как писатель всегда очень сердится — боится, как бы не отравили собаку, потому что здесь проходит много разных людей, а собака перед всеми виляет хвостом и доверчиво раскрывает пасть.
— Д. еще не начал строить, — продолжал Зафиров, — но колодец уже выкопал. Он показывал мне свой план. Чудесный план… Смотри, как дети на природе играют! — Он остановился и с улыбкой показал на мальчишек, которые лазали по вязу, будто обезьянки в зоопарке. Выше всех, конечно, забрался мой Иван и что-то кричал мне, но я ничего не мог понять, согнувшись в три погибели под тяжестью опрыскивателя.
— Какой воздух! — говорил Зафиров. — Какой вид! В Швейцарии ничего подобного нету!.. Дыши глубже!
— Да, ты прав, — сказал я, — только вот опрыскиватель что-то мокрый стал, как бы раствор не вытек.
— Не вытечет, брат. Мы уже пришли.
И он начал звать свою жену, улыбаясь до ушей:
— Цанка, поди сюда, возьми багаж! Здорово, правда?
Согнув широкую спину и подоткнув юбку, Цанка уже собирала камни и ничего не слышала.
— Смотри, брат, — продолжал восхищаться Зафиров, показывая мне на заросший чертополохом каменистый участок. — Через год, если не раньше, здесь будет настоящий рай!
Где-то позади нас тащились свояк и Еленка, окружив мою жену, пыхтевшую и проклинавшую меня за то, что я их оставил.
Но, как всегда, природа смягчает самое скверное настроение у людей, облагораживает их. Так произошло и сейчас. Как только мы собрались на участке, радость наша пышно расцвела, будто мы были птицами, вырвавшимися из своих клеток на волю. Каждый делал все, что ему вздумалось. Я начал опрыскивать терносливу, подвергшуюся нападению гусениц и тли. Зафиров давал детям указания, куда сносить камни, чтобы сложить общую большую горку, а не несколько маленьких. Женщины неподалеку от вяза занялись разведением костра, чтобы сварить обед. Только свояк и Еленка все разглядывали найденную случайно в траве какую-то божью коровку и забавлялись, как влюбленные, но скоро и они переключили, как и все мы, свое внимание на камни.
Да, было очень весело, солнечно. А где-то у подножия горы дышала окутанная синеватой дымкой столица. Одни только позолоченные купола собора Александра Невского блестели, как зеркала, напоминая нам о городской жизни.
В труде и непринужденных шутках прошло время до обеда. Четверть дачного участка была благодаря нашим общим усилиям расчищена. Это, конечно, немного, если иметь в виду всю его площадь — 450 квадратных метров, но и немало, если учесть, что камни, сколько мы их ни собирали, все не кончались, будто вырастая на этом горном склоне из земли. Горка их уже возвышалась солидная и бросала тень в ложбинку, где мы и расположились пообедать.
Правда, впереди нас ожидало еще много работы, и нужно было приложить немало усилий, чтобы собрать все камни, но зато хлеб наш был необыкновенно вкусным. Все ели с большим аппетитом: и колбасу, и ветчину, и приготовленного женщинами цыпленка… не говоря о помидорах и огурцах, которые уже в изобилии продавались на рынке…
Выпили мы для настроения и по стопочке ракии, но больше не стали. Конечно, с граммофоном было бы еще лучше, но Еленка и свояк заполнили пустоту, спев несколько македонских песен. Потом все улеглись в тени от горки камней и поспали часа полтора. Встали отдохнувшими и бодрыми и снова принялись собирать камни. Со стороны Владайского ущелья дул послеобеденный ветерок; пыхтел перегруженный углем поезд из Перника, доносились звонки городского трамвая…
— Как здорово! — сказал Зафиров. — И от города недалеко, и среди природы. Правильно я говорю?
— Да, — подтвердил я, чтобы доставить ему удовольствие. — А самое чудесное — это то, что отсюда открывается широкая панорама.
— Подобного я не видел и в Дряновском монастыре, — подал голос свояк.
— Настоящая поэзия! — прибавила Еленка, любуясь куполами собора Александра Невского.
— А будет здесь еще лучше, — продолжал я, — если соорудишь какой-нибудь домишко… Тогда это будет сказка!
— С домишком мне трудновато справиться, — сказал Зафиров. — Но я кое-что придумал. Только надо, чтобы и ты мне помог, когда время подоспеет… Хорошо?
— С превеликим удовольствием, — ответил я. — Крышу над головой надо соорудить любой ценой. Пойдет дождь, буря разыграется, а голову спрятать некуда.
— А по мне и так хорошо, — вмешалась в разговор Цанка, сидевшая рядом с моей женой. — Можно и без крыши, главное — деревца посадить да овощи. В этом году опоздали, но следующей весной, будем живы, и помидоры посадим, и огурцы… Всего понемногу.
— Глупости! — перебил ее Зафиров. — Пока твои помидоры здесь вырастут, на рынке в Софии их будет хоть завались… Нет, крыша важнее! После колодца, конечно.
— Крышу и колодец надо делать параллельно, — добавил я.
Зафиров опять задумался, потому что этот вопрос, по всему было видно, непрерывно вертелся у него в голове и пока мы собирали камни, он только и говорил мне об этом, будто не было других тем для разговора. Да и потом, встречая меня случайно на улице, он снова принимался говорить об этом.
— На тебя одна надежда, брат! — говорил он мне.
— Сделаем, браток! — отвечал я, чтобы успокоить его. — Жду только твоего сигнала к действию.
— Немного погодя!
И мы расставались.
Прошло время. Разумеется, каждое воскресенье мы отправлялись на дачный участок работать, прихватив с собой всякие земледельческие инструменты. Гора камней росла. Место для огорода оформилось. Общими усилиями мы посадили плодовые деревца. Сколотили и калитку, запиравшуюся на висячий замок. Дачный участок все больше приобретал культурный вид. Летом, если будем живы-здоровы, планировали выкопать и колодец. Неразрешенным оставался только вопрос с крышей, под которую можно было спрятать голову за время дождя и сильной бури. Зафиров все строил какие-то планы, но мне пока ничего не говорил. Только следующей весной, когда растаяли снега и дачный участок обнажил свой хребет, он сказал:
— Время настало, Мицков! Ищи надежную связь с железными дорогами!
Я посмотрел на него с удивлением.
— Почта и железные дороги, — продолжал он, — работают рука об руку. Мне нужен железнодорожник с авторитетом, человек, к слову которого прислушиваются…
— Я подумаю.
— Только поскорее, чтоб не упустить случая… Я нашел один списанный вагон на станции Подуяне… Стекла, окна — все цело. Любо-дорого посмотреть… Даже скамейки есть… Настоящая квартирка для семьи из трех человек… А большего мне и не надо.
Я хлопнул себя по лбу:
— Никогда бы не догадался!
— Все дело в смекалке, — усмехнулся Зафиров. — Только надо поторопиться с формальностями. О доставке подумаю сам. Можно и тягачом дотащить его сюда. Главное — чтоб дали…
— Я готов на все, Зафиров!
— Мы его поставим так, что он станет похож на настоящую дачу!
— Надо непременно сделать опоры, чтобы не сырел.
— Колеса будут предохранять его от влаги. Я уже все продумал. Нужно только действовать, не теряя времени, пока его кто-нибудь другой не перехватил. Сейчас все кинулись дачи строить…
— Ты прав, — сказал я, — надо поторопиться!
И мы разошлись, взволнованные до глубины души, переполненные мыслями об этом вагоне со станции Подуяне, который никак не выходил у меня из головы. Я дня три обивал пороги различных железнодорожных управлений, искал знакомых железнодорожников — все напрасно. В конце концов поиски свели меня с двумя стрелочниками со станции Подуяне, моими старыми приятелями по «Граово». С одним из них мы чуть не стали кумовьями, да как-то потом не вышло. Друзьями, однако, остались. И это было кстати. Таким образом, без лишних формальностей с помощью стрелочников мы уволокли списанный вагон, и я лишний раз убедился, что маленькие начальники гораздо важнее больших!.. Затащили мы вагон на дачный участок каким-то тягачом, и все сошло благополучно. Только любопытство людей нас нервировало, потому что они шли вслед за нами толпой и все спрашивали: «Что вы будете делать с этим вагоном на Витоше?» А мы молчали, решив не отвечать им.
Как бы там ни было, установили мы вагон на дачном участке окнами на восток. Положили два больших бревна под колеса, чтоб не скатился в случае бури или сильного ветра, поставили камень вместо нижней ступеньки, поскольку она отсутствовала по неизвестной причине. Соединили два купе для спальни, убрав деревянные скамейки, а третье купе приспособили для кухни. Рядом с кухней находился туалет, в приличном состоянии, с умывальником и зеркалом, хотя и лопнувшим посередине. Крыша была абсолютно целая, с вентиляцией, которая, конечно, здесь не требовалась, ведь мы находились на лоне природы. Окна, правда, закрывались с трудом, но мы решили, что летом оставим их открытыми, а закрывать будем только на зиму. Это, конечно, облегчало положение. Других хлопот с вагоном не было. Да, нашли место и для кухонной плиты, но Цанка ответила, что будет готовить на свежем воздухе, если не помешает погода. Все было в порядке. Из вагона мы не вылезали. Ребятня висела на окнах и, свистя и пыхтя, имитировала движение поезда. Этим они вносили еще большее оживление в нашу общую радость. Только жена моя, переполненная завистью, иногда морщилась и говорила мне:
— Куда ушли, Драган, твои товарищи и где остался ты!
— Не злись, Радка, — успокаивал ее Зафиров, — и вы нас догоните! Главное, было бы здоровье…
Желающим поглазеть на вагон не было конца. Особенно по воскресеньям, когда гора чернела от отдыхающих. И все спрашивали, где мы его взяли и как затащили на эту высоту. Мы скупо отвечали, злясь на их любопытство. В один из дней нас посетил и писатель Г., но не задал ни одного вопроса. Он только обошел вагон, осмотрел его со всех сторон, дымя трубкой, и ушел.
— Все кончено, — сказал я Зафирову. — Теперь напишет.
— Пусть пишет! — ответил усмехаясь Зафиров. — У него работа такая…
Радости нашей не было предела. И в дождь, и в снег каждое воскресенье ходили мы на дачный участок. Иногда приходили даже вечером, чтобы полюбоваться на вагон и поработать на земле.
Так продолжалось около года. Люди почти привыкли к вагону. Иногда только кто-нибудь из молодых гудел как паровоз и кричал шутливо: «Поехали!» Но и это прошло. Ко всякому чуду привыкаешь. Да и наши дети перестала бывать на участке, не говоря уж о свояке с Еленкой, которые полностью отдались своей интеллектуальной работе, забыв крестьянский труд. Только мы с Зафировым остались, самые постоянные. Красили, замазывали трещины, чтоб не дуло, устилали пол рогожками, мыли окна…
Однако радость наша, как и любая радость в этом мире, вскоре была омрачена. Вы, может, подумаете, что злоумышленники украли вагон? Или что его опрокинул владайский ветер? Ничего подобного! Ни то ни другое!
Как-то утром встретил я Зафирова на нашей Экзарха Иосифа, настроение у него — на нуле. Не успел я его спросить, в чем дело, как он протянул листок бумаги с подписью и печатью архитектурного управления и вздохнул.
— Что это такое? — спросил я.
— Худо, брат!.. Дают мне три месяца сроку, чтоб я его убрал!
— Почему?
— Дачная зона, видишь ли, панорама, иностранцы… и тому подобное… Портит, мол, вид всей округи.
— Не может быть!
— Факт! — ткнул он мне снова свою бумажку.
Мы долго молчали. В этот момент мимо нас неожиданно прошел (он всегда проходил неожиданно!) Иван Г. Иванов. Посмотрел на нас с усмешкой и многозначительно сказал:
— Здравствуйте, частники! Как дела с дачей?
Мы стыдливо опустили головы и стали ждать, когда же он пройдет. А он, радостно размахивая своим портфелем, наполненным квитанциями и другими документами, энергично зашагал к налоговому управлению, чтобы не опоздать на работу, и вскоре исчез в толпе.
— Ну? — сказал я.
— Радуется.
— Да, но товарищ Мичев еще не сказал своего слова…
— А ты уверен, что он его скажет в нашу пользу?
— Уверен… Пошли!
И мы в отчаянье направились к товарищу Мичеву, чтобы продолжить спор о личной и частной собственности с намерением ни в коем случае не уступать.
…И над нашей Экзарха Иосифа теперь витала тень разводов. Видно, пережитки прошлого, принесшие столько бед государству и населению, еще не исчезли бесследно.
Правда, усилия коллектива имели некоторый успех, но принятых мер было недостаточно, зло ширилось, и как раз там, где ждешь его меньше всего, разрушало крепкие, прекрасные семьи, долгие годы служившие примером для людей и общества.
Вначале я не обращал внимания на эту язву, поглощенный работой в почтовом отделении, но в один прекрасный вечер за стаканом вина в «Граово» Иван Г. Иванов открыл мне глаза. Он указал на столик у окна, за которым сидели два здоровяка за графином красного вина, и спросил меня:
— Ты видишь вон того, с русым чубом?
— Да, вижу, — ответил я. — Это учитель физкультуры Каишев.
— Подал заявление на развод.
— Да что ты говоришь?!
— Факт! Милиция застала его в квартире Игнатовой… ночью.
От волнения или от чего другого фуражка моя упала на пол, и я нагнулся ее поднять. А в это время Иван Г. Иванов продолжал пристально смотреть на Каишева, стиснув зубы от глубокого возмущения. На лице его застыла злоба.
— Ты только посмотри, как он улыбается беззаботно, — продолжал Иван Г. Иванов. — И не подозревает даже, что мы уже принимаем меры… Несчастный!
— Решил, видно, утопить свое горе в алкоголе, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать, потому что в это время думал больше об Игнатовой, красивой, с высоким бюстом, в красном свитере, чем о Каишеве, который пришел в нашу школу год назад и преподавал физкультуру.
— Ничего, он сам себя утопит! Жаль только Игнатову, такая хорошая учительница, а связалась с женатым мужчиной, будто холостых нету.
Я слушал опустив голову, и образ Игнатовой все рельефнее выступал в моих мыслях: округлые формы, красивые глаза… черные косы, которые она иногда собирала на затылке в большой тугой узел над длинной белой шеей… ее губы, розовые и влажные, слегка полноватые… ямочки на щеках… немного неровные, но блестящие и абсолютно здоровые зубы, не знавшие прикосновения инструментов зубного врача… Все это плюс еще энергичная походка, помогавшая представить во всем великолепии ее чудесные, полноватые ноги, с развитой мускулатурой, приводило меня в особое настроение, и я представлял ее в объятиях Каишева, забывшую о своих обязанностях перед обществом и школой… И кто знает, сколько бы я еще терзался, переполненный подобными чувствами, если бы не голос Ивана Г. Иванова, имевшего удивительную способность читать мои мысли.
— Да, она красива, это верно, — сказал он. — Никто не оспаривает этого факта, но такая красота, дорогой, дается женщине не для того, чтобы разрушать чужие семьи, которые создаются годами… Каждому хочется иметь красивую жену… Но ты только подумай, куда придет общество, если все мы начнем катиться по наклонной плоскости?.. Что станет с семьей, этой основной ячейкой государства?
— Да, ты прав…
— Именно поэтому, — прервал он меня, — надо каленым железом выжигать эту язву, пока она не охватила весь организм. Самое позднее через три дня Каишев и Игнатова предстанут перед специальной комиссией, чтобы ответить за свои деяния… В комиссию по моему предложению включен и ты.
Я почувствовал, как кровь прихлынула к моей голове. В ушах зашумело, и я упал бы со стула, если бы не схватился за стол.
— Боже упаси! — закричал я. — Это дело не по мне!
— Не возражай, брат, не каждому дано заниматься подобными вопросами. Это деликатное дело.
— Прошу тебя! — кричал я. — Я не хочу!.. Я стеснительный. Я так вам все запутаю, что вы потом и концов не сыщете…
— Решено, брат!.. Выхода нет.
— Я пойду к товарищу Мичеву!
— К твоему сведению, товарищ Мичев уже не занимается подобными вопросами, я его замещаю. — Он улыбнулся с видом победителя, после чего его физиономия вновь приобрела серьезный вид — на переносице между бровями залегла вертикальная складка, прямая и глубокая, и уже не исчезала до конца нашего разговора.
— Если ты откажешься, — сказал он в заключение, когда мы уже выходили из «Граово», — то это будет означать, что ты не хочешь выполнять общественные обязанности, о чем мы и сделаем соответствующий вывод…
Он положил руку мне на плечо, поскольку я был ниже его ростом, и мы так и пошли по улице.
— Что дороже, — вопрошал он ровным голосом, — общество или Игнатова?.. Государство или Каишев?.. Мораль или бытовое разложение?..
Я виновато помалкивал, а он продолжал сжимать мое плечо, будто хотел смять меня, сделать совсем маленьким и сбить окончательно с толку, дав волю своему красноречию.
Так мы медленно дошли до его квартиры. Остановились перед домом. Это было трехэтажное здание с железными решетками балконов и сквериком перед ним, засаженным ароматными цветами. Иван Г. Иванов жил теперь на первом этаже, который когда-то занимала чета Хаджиевых, а прежде он жил на самом верху, под черепичной крышей, но после Девятого сентября спустился, как шутливо говаривал сам, поближе к народу. И не ошибся, так как сердце его поизносилось, да и у жены его со здоровьем не все было ладно. Детей у них не было, и она была вынуждена развести дома всяких собачек и других животных, пока окончательно не потеряла здоровье.
Он продолжал рассказывать мне о своей семье, не забывая, однако, вместе с тем упоминать об Игнатовой и Каишеве, разжигая еще больше мое любопытство. Меня, разумеется, волновали кое-какие вопросы, но я не смел их ему задать, потому что не знал, как он на них отреагирует. Особенно волновала меня Игнатова, упавшая в объятия Каишева и отдавшая свою красоту человеку, которого не знали ни наш квартал, ни вообще общество, терпеливо растившее свои кадры. В конце нашего разговора я таки не утерпел и спросил!
— А все же дошли они в своих отношениях до крайности или нет?
Иван Г. Иванов усмехнулся:
— Что ты понимаешь под крайностью?
— Доказано ли все, — продолжил я запинаясь, — или это только слухи?
— Если не веришь, зайдем ко мне домой, я тебе прочитаю копию акта и протокола милиции. Согласен?
— Да, любопытно, — сказал я и почувствовал, как порочные мысли полезли мне в голову, а сердце учащенно забилось, словно я двенадцатилетний мальчишка, а не остепенившийся уже мужчина, имеющий жену и ребенка, вступившего в переходный возраст. Почувствовал даже, как у меня пересыхает во рту.
— Да, да, пойдем ко мне домой, я прочитаю тебе копию!.. А кроме того, нам надо поговорить с тобой и о расследовании.
«Ну и что такого? — подумал я. — Зайду!» И пошел вслед за ним.
Пройдя по узкой дорожке, мы поднялись по каменным ступенькам и вошли в вестибюль первого этажа, оклеенный дорогими обоями, каких сейчас нет, с вешалкой для одежды, с большим овальным зеркалом, принесенным сюда, по всей видимости, из швейной мастерской. Иван Г. Иванов снял шапку, пятерней пригладил перед зеркалом волосы и пригласил меня пройти в гостиную, где зажег люстру с несколькими лампочками, оставшимися тоже с прошлых времен и прилично сохранившимися. В углу виднелось канапе с потертой плюшевой обивкой, а посередине стоял круглый столик, покрытый кружевной салфеткой. У окна я увидел швейную машину и ширму.
Иван Г. Иванов пригласил меня присесть к круглому столику, а сам исчез где-то в глубине комнат и долго не возвращался. Потом я услышал шепот за стеклянной дверью и различил силуэт его жены, обозначившийся на матовом стекле двери. Она стояла опустив голову. Он что-то ей говорил. Вскоре их силуэты исчезли, а спустя несколько минут жена Иванова вошла в гостиную с подносом, на котором стояла вазочка с вишневым вареньем. Его я предпочитаю всем другим.
— Добро пожаловать, — сказала она очень тихо и поставила вазочку с вареньем передо мной. Это была маленькая женщина, довольно невзрачная, с редкими рыжеватыми волосами и белым, морщинистым от чрезмерного употребления косметики лицом. По всей вероятности, мы подняли ее с постели, ведь было уже довольно поздно.
— Я хотела сварить тебе кофе, но Иван сказал мне, что ты любишь варенье… Что, и ты так же занят, как он?.. Целыми днями его не вижу.
— И я, — ответил я.
Она попыталась сказать мне еще что-то, но в этот момент в комнату вошел Иван Г. Иванов и тотчас подал ей знак оставить нас. И вот перед нами оказалось досье на Игнатову и Каишева. Это, в сущности, была довольно объемистая папка, полная материалов, которые собирались, как сказал Иванов, почти полгода заботливо и внимательно, имея в виду деликатность вопроса, не терпящего двусмысленностей и неясности. Собирал ее сам Иван Г. Иванов, систематизировал, сопоставлял и уточнял до малейших подробностей факты, против которых невозможно было что-либо возразить. Он раскрыл папку и посмотрел на меня:
— Ты — второй человек, который видит эту папку! — Он взглянул на меня еще строже и предупредил: — Все должно храниться в полной тайне до следствия… Потом можешь говорить сколько тебе угодно!.. Ты же знаешь, утопающий хватается за соломинку.
— Ну о чем ты говоришь?
— Я знаю, о чем говорю. А ты слушай, потому что должен быть вооружен доводами и аргументами… — Он перелистал несколько страниц: — Я не буду тебе читать их биографии… Отец ее железнодорожник, сейчас работает в производственном кооперативе. Мать — портниха, не первой руки, конечно, так, для услуг в пределах квартала… Каишев — футболист, проявил себя после Девятого сентября… Когда началось их сближение?
Я заерзал на стуле, а он медленно продолжал листать досье, слюнявя пальцы, стремясь еще больше разжечь мое любопытство:
— Десятого апреля прошлого года Игнатова попросила у Каишева гимнастические снаряды. Каишев предложил ей спуститься вместе в подвал, чтобы она сама выбрала все, что ей нужно, в его присутствии. Спустились. Пробыли там около пятнадцати минут. Вышли с изменившимися лицами. Люди слышали, как он ей сказал: «Вечером в шесть». Она промолчала, смущенно опустив голову… Второй этап… — Он вытащил какую-то бумажонку, почтовый конверт с наклеенной маркой: — …В семь часов пятьдесят минут вечера у источника с тремя медвежатами… Это письмо ты сам лично доставил Игнатовой, став курьером в их преступных деяниях, не подозревая об этом, конечно.
Я вздрогнул. Потянулся взять конверт, но Иван Г. Иванов мне его не дал, продолжая листать и читать собранные бумаги, опуская некоторые места из них, которые, как я понял, мне не положено было знать. Наконец дошли до роковой ночи. Влюбленная до безумия Игнатова приняла Каишева в своей комнате, причем ночью. Вот как это произошло. Каишев пришел к ней около половины одиннадцатого вечера, когда ее престарелые родители уже спали в соседней комнате. Он вошел без звонка, сняв, прежде чем открыть дверь, ботинки, чтобы пройти тихо, в одних носках, мимо комнаты родителей. Ему удалось проскользнуть незаметно и войти в комнату возлюбленной. Пробыл он там больше двух часов. Света не зажигали. После этого Каишев снова вышел из комнаты в одних носках, обув ботинки уже только на улице. Старший милиционер, который встретил его вблизи дома, увидел, что шнурки на ботинках у него не завязаны, и сделал ему замечание. Каишев их завязал.
Я внимательно слушал письменные факты, но там не было конкретного доказательства, что оба они дошли до крайности. Поэтому я возразил и указал на эту неполноту. Иван Г. Иванов вскипел. Закрыл папку, потом открыл ее снова:
— А это что, по-твоему? — Он начал читать мне последний протокол следствия, ожесточенно слюнявя пальцы. — И этому ты не веришь?.. И этому?
Действительно, по сравнению с первыми эти факты были вопиющими. Четырнадцатого апреля этого года, то есть год спустя, Каишев сказал своей жене, что уезжает в командировку в Пловдив на два дня, а сам, однако, моментально вернулся с вокзала, не уехав вечерним поездом, как сказал жене, и направился прямо на квартиру Игнатовой незаметно от ее родителей, как это делал и раньше, с целью пробыть там всю ночь. Взбесившись, однако, от ревности, жена Каишева, увидевшая, что ее супруг не уехал в Пловдив, а возвратился обратно (она была тайком на вокзале!), немедленно направилась в милицию с жалобой. Там ей оказали содействие. Рано утром милиция организовала внезапную проверку дома и, конечно, обнаружила Каишева в комнате Игнатовой. Был он в пижаме, неглиже. А она — в ночной сорочке и смущенная… Таким образом, дело получило гласность и стало достоянием общественности квартала…
Иван Г. Иванов закрыл папку и долго молчал. Потом встал и сказал:
— А сам факт, что он подал заявление о разводе, не является для тебя достаточным?
— Да, ты прав.
Я встал и медленно направился к выходу, потрясенный: ночная сорочка Игнатовой, ее косы, комната с кроватью… Домой я шел без сил, словно выпил больше нормы.
Когда я пришел к себе, жена моя приподнялась на постели и полусонным голосом спросила, почему я так поздно. Я что-то ответил ей, но, как видно, не удовлетворил ее своим ответом, потому что она потянулась за веником и, не говоря ни слова и не вставая, запустила его прямо мне в лицо. Потом сказала, чтобы я шел спать на кухню, а не лез бы к ней на кровать, как это делал обыкновенно всю мою семейную жизнь и как намеревался сделать сейчас.
— Иди туда, откуда пришел! — кричала она мне вслед. — Я тебя знаю!..
Она бранилась долго. За что? Мне было непонятно. Видно, она, как и Иван Г. Иванов, читала мои мысли и открывала упреждающий огонь по моему больному месту. Как бы там ни было, я улегся на кухне и выспался довольно хорошо.
На следующий день пошел к Ивану Г. Иванову и попросил его освободить меня по семейным обстоятельствам от участия в комиссии. Он рассмеялся мне прямо в лицо и сказал, что надо быть мужественным.
— Но как я буду смотреть Игнатовой в глаза?.. Она ведь учительница моего сына…
— Человек должен абстрагироваться от своих личных симпатий и антипатий! — сказал он.
— Да, но если она влюблена?
— Дорогой мой, какое значение имеет любовь в данном случае?! Она разбивает семью, понимаешь ли ты это?.. Даже Каишев не столько виновен, сколько она!
— Ну а если и он влюблен?
— Глупости!..
Наши разговоры продолжались в таком духе несколько дней до расследования, на котором должны были присутствовать оба прелюбодея, чтобы отвечать за свои деяния. И, к моему ужасу, этот день наступил.
Была весна. Синеватые сумерки опускались над кварталом. Я отправился в красный уголок в отчаянном, полуоглушенном состоянии. Там я застал служащего банка Касимова, члена комиссии. Вскоре пришла товарищ Петрова от местной организации. Она читала газету и не глядела на меня. Прибыл и старый учитель Домусчиев, который недослышал, но был морально выдержан. Ждали Ивана Г. Иванова, а также обоих подсудимых, которые почему-то задерживались.
Время текло напряженно. Все мы волновались, сидя за столом, застланным красным материалом, немного выгоревшим, но чистым. На стенах висели портреты политических деятелей. Чугунную перникскую печку еще не вынесли из помещения, несмотря на теплую погоду. Было душно.
Я несколько раз выходил на улицу и, стоя на тротуаре, долго смотрел на идущих. Но на этой оживленной улице не было и признаков ни Ивана Г. Иванова, ни подсудимых. Петрова перестала читать газету. Служащий банка уже не один раз посмотрел на свои часы. А Домусчиев время от времени улыбался, думая, что мы ему что-то говорим. Нервы у всех были натянуты до предела. Я уже был в полном отчаянии, как вдруг увидел среди толпы Ивана Г. Иванова с папкой под мышкой. Он торопился на своих длинных худых ногах к красному уголку и расталкивал людей. Лицо у него было бледным.
— Все собрались? — крикнул он издалека, еле переводя дух. — Произошло непредвиденное и неприятное!
Мы все, вскочив, окружили его.
— Это ужасно! — бросил он папку на стол. — Я только что с вокзала!..
— Что, самоубийством покончили? — спросил Домусчиев, поворачивая ухо так, чтобы лучше слышать.
— Хуже!.. Они удрали вечерним поездом в семнадцать пятьдесят пять…
— Куда?
— Неизвестно! — пожал плечами Иван Г. Иванов.
— А что нам теперь делать? — спросил я с ноткой радости в голосе, хотя вид у меня был встревоженный.
— Не волнуйся, Драган, мы скажем свое слово заочно! А таким, как ты, неустойчивым элементам в нашей комиссии нет места!..
— Ты прав, — сказал я. — Подобные дела не по мне.
Я перекинул через плечо свою сумку и осторожно выскользнул из красного уголка, довольный тем, что и в этот раз избежал наказания, которое мог бы получить…
В те годы научно-технического прогресса и я увлекся техникой, а как это произошло, я вам расскажу.
Случилось это летом. Было начало рабочей недели. Жена моя, приглашенная Зафировым, собирала камни на дачном участке. Она намеревалась поспать там, поскольку местные власти еще не запретили нам пользоваться вагоном и он продолжал служить приютом и убежищем в холодные ночи и дождливые дни, в бури и грозы. Одним словом, я был свободен после трудового дня, выполнив, как и всегда, свои служебные обязанности в почтовом отделении. Прогуливался я по Экзарха Иосифа, насвистывая народные песни, невольно заученные с помощью моей жены вследствие нашей многолетней, рука об руку, семейной жизни.
Так, пребывая в хорошем настроении, я встретился со свояком, которого сопровождал какой-то незнакомый субъект.
— Ты где пропадаешь, Драган? — воскликнул свояк шутливо, положив мне руку на плечо.
— Да здесь я, — ответил я.
— Познакомься с товарищем Кузмановым, техником! — продолжал он с улыбкой, не снимая руки с моего плеча и тряся меня, будто желая проверить, крепко ли я стою на ногах. В последнее время вообще все доброжелательно похлопывали меня по плечу и улыбались мне, потому что я никому зла не делал да и не собирался делать.
— Насколько я знаю, сегодня вечером ты свободен, не так ли?
— Да, Радка на дачном участке.
— Зайдем ко мне домой, посидим… Еленка уже закончила стажировку и скоро будет сдавать экзамены на права… Товарищ Кузманов — инструктор по вождению из «Авто-мото», и мы его пригласили к себе домой на небольшой дружеский ужин… Позавчера из Дряновского монастыря мне привезли чудесную ракийку нового урожая, непременно надо попробовать… Ну чего ты озираешься?
— Поздновато уже, — засомневался я.
— Вовсе не поздно, — возразил свояк, увлекая нас с Кузмановым к своему дому, где нас ждала Еленка, приготовившая закуску и дряновскую ракию.
— Ночь вся впереди, — продолжал свояк, — и некуда тебе торопиться. Ко всему прочему мы с товарищем Кузмановым придумали одно очень интересное дельце, насчет которого и хотим посоветоваться с тобой…
Я посмотрел на него удивленно, но свояк хитро подмигнул мне. Продолжая разговор все в том же возбужденном тоне, он то хватал меня за руку, будто я собирался бежать, а он хотел меня удержать, то опять клал руку мне на плечо. Кузманов шел справа от меня и молчал. Это был широкоплечий молодой человек, с усами, с черными, сросшимися на переносице бровями. За все время, пока мы шли, он не произнес ни слова. И только тогда, когда мы вошли в квартиру свояка и Еленка встретила нас, я услышал, как он сказал низким, словно из-под земли, голосом: «Добрый вечер». После этого он снова замолчал и за весь вечер, пока мы чокались рюмками и ели, не проронил ни слова. Правда, это было нелегко, так как свояк и Еленка, развлекая нас, не умолкали ни на минуту.
Действительно, мы провели этот вечер очень весело, сидя за богатой трапезой. Еленка позаботилась обо всем: и ракийка была, и винцо белое, охлажденное специально по этому случаю, и лясковская бастурма на закуску, и вареная курица, разломанная на куски и посыпанная черным перцем, который был в те годы редкостью. Даже, кофе в конце ужина был настоящим, а не суррогатным, какой тогда продавался обычным покупателям. Все было сделано и приготовлено так, чтобы удовлетворить инструктора полностью. Усилий и средств на это не жалели. Любезные приглашения отпробовать чего-либо следовали со стороны хозяев одно за другим. Свояк так старался, наполняя наши рюмки, что Еленка была вынуждена незаметно наступить ему под столом на ногу, чтобы он вел себя поумереннее, а он, с откровенным своим характером, выдал ее:
— Ты, Еленка, не наступай мне на ногу, потому что товарищ Кузманов пришел сюда выпить, а не машину водить… Правильно я говорю?
Кузманов едва заметно усмехнулся, перестав на какой-то миг жевать, а потом снова начал без перерыва медленно и аппетитно работать мощными челюстями. А Еленка, будучи умнее и догадливее своего мужа, превратила все в шутку, взялась за кувшин и начала наливать вино сама, чтобы показать, что ей его вовсе не жалко. И разгорелось еще более непринужденное веселье, но оно, конечно, не мешало и нашему деловому разговору, для которого мы, собственно, и собрались.
В этот вечер я понял, что Еленка хорошо освоила вождение машины. Не давались ей только задний ход и теория, в которой было много технических терминов и других подробностей. Но и это, конечно, не могло не покориться ее настойчивости и терпению.
— Вождение — это самое важное, — успокаивал ее свояк, — потому что никто не станет тебя спрашивать, сколько цилиндров в «опеле», а будут смотреть на то, как ты водишь…
— И рефлексы… Надо, чтобы были рефлексы! — прервала его Еленка. — Это даже важнее вождения. Ведь у меня есть рефлексы, товарищ Кузманов, правда?
— Да, это так.
— Помнишь, когда мы ехали в Казичане, как я обогнала воинский эшелон?.. Чуть было один «опель» по морде не стукнула!
Кузманов улыбнулся:
— Рефлексы у тебя действительно отличные, но все в конце концов зависит от практики.
— Конечно. Вчера на кривой в первый раз прошла задним ходом без ошибки, на мягком сцеплении и почти без газа…
— Да, все упирается в практику, — повторял Кузманов, отпивая крупными глотками вино из своего стакана, который, разумеется, не оставался пустым. — Если б у вас, например, была собственная машина, все было бы значительно легче, потому что двадцати часов вождения, конечно, недостаточно для усвоения…
— Эх! — вздохнула Еленка, посматривая с укором на мужа. — Только об этом и говорим… но ничего не делаем.
— Терпение, Еленка, терпение! Хорошее дело быстро не делается, — успокоил ее муж. — Раз я тебе уже пообещал однажды… Нельзя форсировать события, пока не решим другие проблемы, в чем нам, конечно, поможет и Драган, как мы с тобой говорили…
Захмелев немного от выпитого вина и ракии, я не смог сразу понять, почему упоминается мое имя, но потом мне стало ясно — свояк и Кузманов начали говорить о каком-то списанном «фольксвагене», продававшемся заводом металлорежущих станков.
— Я предлагаю, Драган, — сказал в заключение свояк, опять положив мне руку на плечо, — купить его нам вместе с тобой, артелью, пока его не продали кому-нибудь другому… Я внесу задаток, ты добавишь, и готово, правильно я говорю?
Я молчал, а они смотрели на меня вопросительно. Только Кузманов вперил свой тяжелый взгляд в стол.
— Ну ответь же ты, в конце концов! — крикнула нетерпеливая Еленка.
— У меня нет сбережений, — промямлил я.
— Ну ты посмотри на него! — подскочил свояк. — А земля-то в селе?
— Она давно стала кооперативной собственностью.
— Да нет, другой участок, наследственный?.. Председатель совета готов хоть сегодня его купить, только дай согласие…
— Земля? Для чего тебе земля? — раскричалась Еленка. — Ты что, не видишь, что техника уже завладевает всем?
Я слушал их, уронив на грудь затуманенную голову. После получаса непрерывных доводов и доказательств они полностью убедили меня продать наследственную землю. Даже определили день нашего со свояком отъезда в провинцию, чтобы оформить на месте продажу, прежде чем будут внесены изменения в закон о земельной собственности или возникнут какие-либо иные неожиданности, присущие новому времени.
В этот вечер я, одурманенный парами алкоголя, напился, что называется, до чертиков. На следующий день я ничего не помнил, а только смутно чувствовал, что совершил какое-то преступное деяние. Но не успел я опомниться, как в нашей квартире появились свояк с Еленкой и окончательно убедили меня продать участок. Оставалось еще склонить на нашу сторону жену, но эту трудную задачу взяла на себя Еленка, ее родная сестра. Спустя два дня, однако, и это было сделано. О чем они говорили, как говорили, не знаю, но жену мою полностью захватила идея приобретения машины и, расхаживая весело по квартире, жена мурлыкала народные песни, которых она знала несметное количество. Не говоря уже о моем сыне Иване, который просто сошел с ума от радости! Он знал на память все марки автомобилей и даже набрался нахальства советовать покупать не «фольксваген», а «опель-капитан» или какой-нибудь старый «форд», у которого много цилиндров и который никогда не стареет. Дело дошло до того, что мы каждый вечер подробно обсуждали все связанные с этим дела и принимали решения одно другого лучше. Однажды мы отправились прямо на завод металлорежущих станков, чтобы посмотреть на месте «фольксваген» да и весь наличный парк машин, поскольку таковой, как уверял нас Кузманов, на этом предприятии был.
Этот памятный день хорошо запомнился мне, потому что техника целиком овладела моими чувствами. Я даже удивлялся, почему стал почтовым служащим, а не техником или инженером, связанным с машинами. Да, заводской двор был полон легковых машин и грузовиков. Кузманов проходил мимо них и все нажимал то здесь, то там, как нажимает цыган на зад ослу, чтобы, прежде чем покупать, испытать его силу… Очень важная штука в машине рессоры, считал он, а потому и нажимал. Потом он открывал капоты и долго всматривался в моторы, отворачивая и заворачивая разные переплетенные проводами винтики и гаечки, пинал ногой по колесам, постукивал по кабинам, подолгу и задумчиво разглядывал фары. Я шел вслед за ним, время от времени вопросительно посматривая на него, но он не произносил ни звука. Только Еленка и свояк оживленно все комментировали, и от них я узнал, что «фольксваген» в настоящее время — самая лучшая и единственная заслуживающая нашего внимания машина. Зашли мы и к директору завода, очень хорошему, понимающему человеку, у него уточнили цену, получив те же рекомендации о «фольксвагене», и окончательно убедились, что это будет именно та машина, а не какая-нибудь другая.
— Я вам ее почти бесплатно отдаю, — сказал директор.
Это подтвердил и Кузманов. Теперь не оставалось ничего другого, как Еленке продолжать заниматься вождением, беря частные уроки у Кузманова, а нам со свояком в это время добывать деньги. С завода мы вернулись в приподнятом настроении, принеся радость всему кварталу.
Почти каждое утро жена обращалась ко мне с одним и тем же вопросом:
— Когда поедешь в село?
— Жду отпуска.
— Господи, когда ж он у тебя будет?! Тянешь, тянешь!
— Еще немного, Радка.
— Смотри, чтоб тебя там не обманули.
— Ну о чем ты говоришь, ведь свояк будет со мной!
— Сам ушами не хлопай, потому что каждому своя рубашка ближе к телу!
В самом деле, когда мы приехали в село, немедленно разгорелся спор о моем наследственном участке, будто он не мой, а кооперативный и будто в книгах учета недвижимости не числится. Благодаря свояку, бухгалтеру с многолетней практикой и чутьем, знакомому с некоторыми людьми из околийского комитета, мы сумели доказать, что участок этот мой. Я даже помню кислую физиономию председателя после нашей справедливой победы, когда мы собрались выпить в местном ресторанчике.
— Все у нас идут к социализму, — сказал он, — только вы тянете к частному… Не могу вас понять.
— Во-первых, это не частная, а личная собственность! А во-вторых, мы ликвидировали назревший вопрос о наследственном участке, который числился в книгах учета недвижимости с незапамятных времен.
Председатель умолк, как пришибленный, а потом сказал:
— Я б его купил, если отдадите за сходную цену.
— Для такого, как вы, можем сделать и уступку, — сказал свояк. — Только деньги нам нужны наличными.
— Известное дело. Нынче все наличными требуется. Но не могли бы вы подождать примерно месяц или полтора?
— Месяц еще можем подождать, но полтора — нет! — отрезал свояк. — К этому времени моя жена сдаст все экзамены, и мы отправимся в поездку по стране.
— Так и быть, — сказал председатель, — столковались! — Он подал мне руку. Я подал ему мою. А свояк прибавил свою. И так втроем, улыбаясь, мы долго трясли друг другу руки.
Чего греха таить, наследственный участок был, конечно, не из лучших в этих предгорных краях, определенных постановлением в первую очередь для разведения скота, а не для зернового производства, но как бы в компенсацию за это вблизи него высился дубовый лесок, который давал прохладу в летнюю жару и дрова для отопления зимой. К тому же участок был расположен вдали от кооперативных массивов, так что вряд ли когда-нибудь он мог быть включен в общее землепользование. Но эти подробности нас со свояком не интересовали, и мы с ним, распрощавшись с председателем, поехали в Софию, сев на поезд, отправляющийся сразу же после обеда.
Остаток дня и часть ночи мы сидели у окна в уютном вагоне-ресторане за двумя бутылками белого вина, вытащенными прямо из холодильника, с хорошей закуской и минеральной водой. На радостях свояк решил выпить, забыв начисто о своем идеале трезвенника. Мы говорили о селе, о кооперативах, которые усиленно создавались в это время, встречая сопротивление кулацких элементов — жадных до человеческой крови клещей. Восхищенно любовались Дунайской низменностью, раскинувшей перед нашими взорами свои просторы с плодородными массивами и не очень высокими холмами. На полях работали комбайны, спеша убрать восковой спелости пшеницу. Белые косынки женщин, словно приветствуя нас, мелькали то тут, то там по массивам под палящими лучами солнца. Свояк улыбался и сердечно отвечал на приветствия крестьянок. Быстро летел поезд, звенели стаканы. На душе у нас было легко. Свояк даже запел какую-ту македонскую песню, тихонько, чтобы не беспокоить соседей, также, как и мы, любовавшихся полями, на которых кипел труд.
— Все пошло вперед, братишка, — прервал он свою песню, — механизация и техника!.. Шага не можешь уже сделать без машины!..
— Да, но и ручной труд еще используется местами.
— Редко!.. Очень редко! В этом году мы импортировали пять тысяч комбайнов, в следующем завезем десять!.. Представляешь? И твой ручной труд станет лишним, ненужным…
— Да, ты прав.
— И еще как! Ты на Софию посмотри!.. Легковые машины так запруживают улицы, пройти невозможно… Я даже думаю сейчас, не лучше ли нам купить «опель» вместо «фольксвагена»…
— Да, «опель» лучше, только он не для наших дорог.
— Ну ты смотри! — рассмеялся мне прямо в глаза свояк. — Все-то он знает. Не слушай ты этого Кузманова! Он говорит так потому, что машина ему самому понравилась… Да и что наши дороги?.. Заасфальтируют… — Он рассердился, что я ему возражаю, а потом начал уже спокойнее рассказывать мне про дороги Болгарии, которые улучшаются прямо на глазах. — Через несколько лет, дорогой мой, у нас будут такие автострады, что по ним нельзя будет двигаться со скоростью меньше семидесяти километров в час. И твой «фольксваген» не выдержит такого напряжения, а вот «опель» — да!
— Нет, давай сейчас все-таки возьмем «фольксваген», — сказал я умоляюще, — а там посмотрим. Научимся ездить на нем и ты, и я.
— Да, с этой точки зрения ты прав, но после непременно нужно будет его сменить, чтобы не быть посмешищем…
— Конечно.
Стучали колеса. Поезд все стремительнее нес нас к столице. Вот и Искырское ущелье. Замелькали туннели. Мы задремали над пустыми бутылками. Свояк даже начал похрапывать. Уснул и я, утомленный долгой тряской. Так незаметно мы и прибыли в Софию.
Уже стемнело, приближалась полночь. Ободренные коротким, но полезным сном, мы уже не чувствовали усталости. Наоборот, сердца наши бились радостно, предчувствуя наше возвращение к родным после двухдневного отсутствия.
Мы сели на трамвай и сошли в центре города, неподалеку от которого и была наша улица.
— Чтобы не терять времени, — сказал мне свояк, — предлагаю сейчас прямо настучать на машинке доверенность и завтра с утра занести ее к нотариусу. Нет смысла тебе мотаться, предоставь мне всю работу по оформлению сделки, как мы с тобой договорились, не возражаешь?
— Согласен, — ответил я.
— Зайдем тогда ко мне и закончим эти дела…
Был приятный летний вечер. Дворники поливали улицы. Мы пересекли несколько переулков и оказались перед домом свояка, потонувшим в темноте, так как жильцы его уже давно спали, утомленные дневными трудами и постоянными заботами. Свояк попросил меня не стучать подкованными ботинками, а ступать легче и осторожнее, и я пошел на цыпочках, хватаясь одной рукой за перила высокой бетонной лестницы. Мы быстро поднялись. Свояк подошел к двери, на которой была табличка с его и Еленки фамилией, и довольно продолжительно позвонил. После короткой паузы он снова нажал кнопку звонка. На лице его появилась тревога.
— Крепко уснула, — сказал он. — Иногда она спит очень крепко.
— У тебя что, ключа нет?
Он ощупал себя, сунул руку в карман:
— Рассеянным я стал, что ли?.. — и вытащил целую связку ключей. — В спешке не всегда и сообразишь, — извинился он, быстро открыл дверь и широко ее распахнул.
На нас пахнуло домашним уютом; запахло овощами и спелыми плодами, которые продают летом в изобилии на софийском рынке. Свояк покашлял, чтобы его услышала Еленка, потом просвистел семейный сигнал. Но из спальни не донеслось ни звука. Это нас озадачило. Видя такое дело, свояк еще раз просвистел семейный сигнал. Потом осторожно приблизился и открыл дверь спальни. Нашим взорам предстала двухспальная кровать, измятая и пустая, с одной подушкой. Вторая валялась на полу у тумбочки со стоявшими на ней различными туалетными принадлежностями.
— Вот это да! — воскликнул свояк.
Он обернулся и изумленно посмотрел на меня. Потом быстро направился к двери в ванную и с треском распахнул ее. Раздался пронзительный женский визг. Я закрыл глаза, чтобы не смотреть на страдания свояка, бившего себя кулаками по голове. Спустя мгновение я увидел спину Кузманова в проеме выходной двери… Наконец из ванной вышла и Еленка и тут же шлепнулась в ноги свояку, схватив его обеими руками за штанины. Я услышал только, как она кричит, захлебываясь слезами: «Виновата!» Я понял, что надо, пока еще есть время, уходить и мне. Выскользнул за дверь, исполненный дурных предчувствий и страха…
Чего только не случается с людьми и их домашними очагами в наше напряженное, машинное время!..
И в этом году солнечный праздник культуры и просвещения, сопровождаемый песнями и духовой музыкой, закончился, вне всякого сомнения, вполне успешно. Колонны учащейся молодежи, утомленной маршировкой и гимнастическими упражнениями перед официальной трибуной, медленно тянулись, уже в беспорядке, по софийским улицам. Постепенно разошлись по домам и родители, приходившие посмотреть на своих детей, участвовавших в этом милом торжестве. Играл из последних сил оркестр женской гимназии, собирая вокруг себя любопытную публику. Я потянул за руку своего Ивана и сказал ему строго:
— Хватит глазеть на учениц. Смотри-ка ты лучше вперед, не забывай, что тебе предстоят выпускные экзамены. Как-никак ты уже абитуриент.
Иван шел рядом со мной, смиренно опустив голову и думая о выпускных экзаменах, которые ждали его. Я с гордым видом шагал рядом, чувствуя свое превосходство, хотя и был уже ниже его ростом сантиметров на десять, если не больше. Нынешняя молодежь, как это бесспорно доказано, вырастает выше нас, окруженная заботами общества, не жалеющего для нее средств на одежду и калорийное питание. Не то что в прошлые годы…
Мы прошли улицу Раковского и направились к нашей Экзарха Иосифа, залитой майским солнцем в эти полуденные часы. Иван опять стал засматриваться на учениц, которые расходились по домам взволнованные и порозовевшие. Чтобы отвлечь мое внимание, он время от времени подбрасывал вверх доверенный ему школьной командой футбольный мяч. Я сказал ему, чтоб он оставил это занятие, пока не уронил мяч на мостовую, где было интенсивное движение, а он довольно самонадеянно ответил мне, что ему не впервой это занятие, не переставая, разумеется, косить взглядом на учениц.
Мы пересекли главную улицу нашей части города — бульвар Дондукова, и я успокоился, потому что движение здесь немного поутихло.
— Тебе, Иван, временно надо забыть о футболе, — сказал я сыну, — пока не сдашь выпускные экзамены!.. Предстоят тебе и вступительные экзамены, а потом учеба в университете. Гидроинженером стать непросто… В последнее время у нас построили много водохранилищ, значит, будущее, как об этом сказано в документах и постановлениях, за гидроинженерами.
Иван слушал меня задумчиво. Я говорил довольно озабоченным тоном, а он шел, сжимая футбольный мяч подмышкой.
Одетый в туристские шорты и белую футболку, он оставался похожим на мальчишку, которого надо воспитывать. По этой причине я еще больше налег на свои наставления, испытывая угрызения совести, поскольку до сих пор я не учил свое чадо игре на аккордеоне и иностранным языкам, как это делали другие.
— Основа всего — болгарский язык и математика, — продолжал я, наблюдая, как он будет реагировать на мои слова.
— Болгарский я знаю, — ответил Иван, — по математике мне осталось всего пять задач из сборника решить.
— Да, но Милушев мне сказал, что у тебя грамматика хромает. Пишешь «кольтура» вместо «культура», как это положено по правилам. На вид мелкая, но роковая ошибка… Не все слова пишутся так, как ты их слышишь… Например, «рог». Как ты напишешь — «рог» или «рок»?
— Известно как, — засмеялся Иван, смущенный тем, что я его экзаменую прямо на улице.
— «Известно как»! Я спрашиваю — с «к» или «г»? Ты отвечай, отвечай!.. Ну вот, видишь?! Вроде бы просто, а ты не знаешь… Молчишь. Что же это такое?! Человек со средним образованием не знает, как пишется «рог»!
— Да это пустяки!
— Вовсе даже не пустяки! — Я продолжал нападать на него, хотя был простым почтовым работником с неполным восьмилетним образованием…
Иван задумался. Домой мы пришли вконец расстроенные, но скоро наше настроение поднялось, потому что дома нас ждала приготовленная женой баница. В полуподвале аппетитно пахло этим любимым нашим слоеным пирогом с брынзой. Через открытое окно этот благоуханный запах проникал на улицу. Кроме баницы нас поджидал и запеченный в духовке ягненок, а на столе — кувшин красного вина, окруженный стаканами и прочими приборами. Мы пригласили к обеду и свояка с Еленкой как представителей творческой интеллигенции, которые в последнее время жили счастливой брачной жизнью, сумев дважды избежать бракоразводного процесса благодаря здравому смыслу, проявленному ими в самый последний момент, когда они поняли, что без семьи и семейного счастья нет пользы ни от интеллектуального, ни от необходимого в нынешнее время физического труда.
Вот мы и позвали их к себе, чтобы устроить праздник с баницей, ягненком и красным вином. Решили также поговорить в этот день и о планах Ивана на будущее, так как поступить в государственный университет стало делом трудным. Вся наша надежда была на свояка и Еленку, которая имела связи с профессорами и преподавателями. Мы ковали железо, пока он было горячо, боясь упустить момент.
Войдя в наш дом, свояк и Еленка оздоровили атмосферу, которая все еще была напряженной из-за нашего спора с Иваном.
— Так нельзя, Драган, — упрекнул меня свояк. — Не стоит огорчать уже вступившего в пору зрелости юношу в день праздника Кирилла и Мефодия!..
— Да, но я ему говорю о серьезных вещах, а он с мячом забавляется. Это что, нормально?
— Сегодня праздник учащихся, — вмешалась Еленка. — Пусть он порадуется. Завтра его ждут выпускные экзамены.
— У моего мужа так всегда! — подала из кухни голос жена. — Он вначале делает, а потом думает… А ну-ка садитесь к столу, а то баница совсем остынет!
Мы все уселись вокруг стола и начали пировать, предварительно выпив для настроения по рюмке ракии. Правда, свояк не пил — он был абсолютным трезвенником и писал статьи именно по этим вопросам. Баница была теплой, даже горячей, таяла во рту. Моя жена была мастерицей готовить разные лакомства, все реже встречающиеся у нас в ресторанах и иных образцовых заведениях… Потом мы перешли к ягненку. Иван, сидя рядом с матерью, с аппетитом ел, не отрывая взгляда от тарелки. Время от времени я подкладывал ему очередной кусок мяса, убеждал его, что, прежде чем проглотить, надо жевать подольше и помедленней, чтобы облегчить пищеварение. Он слушал меня, но, увлеченный, забывал порой мои советы и глотал не прожеванные как следует куски, потом снова набивал рот, торопясь, будто кто-то за ним гнался. Я, конечно, не ругал его, не упрекал за жадность, чтобы не омрачать атмосферу. Напротив, даже разрешил ему выпить стаканчик красного. Он проделал это с большим удовольствием, вытер губы и снова уставился на ягненка, фаршированного рисом с изюмом. Я налил ему и второй стаканчик, за что получил упрек от свояка.
— Ты, Драган, бросаешься из одной крайности в другую, — сказал он мне. — То бьешь его, то наливаешь ему вино — напиток, от которого организму абсолютно никакой пользы.
— Пусть выпьет, — сказал я, — а уж завтра наляжет на подготовку к экзаменам.
— Вам роздали экзаменационные программы? — спросил свояк.
— Роздали, — ответил Иван.
— Если встретишь какие затруднения, спрашивай! Я всегда готов тебе помочь!.. Язык, как говорится, до Константинополя доведет… А грамматика не так важна, как сочинение. Мысли должны течь логично, с известной дозой фантазии, без которой не обойтись ни в литературе, ни в науке, потому что воображение играет исключительно важную роль. Оно освещает путь науке и обогащает ее, как это случилось с развитием атомной энергетики и электроники.
— А почему бы ему не изучать литературу? — спросила, допивая свое вино, Еленка. — За литературой великое будущее.
— Ты права, Еленка, — прервал ее свояк, — но все зависит от увлеченности… В данном случае мы имеем дело с тягой преимущественно к точным наукам, а не к литературе.
— У нас построили много водохранилищ, — сказал я, — их надо правильно эксплуатировать, а кадров не хватает.
— Да, инженеры нужны, особенно теперь… Но и в машиностроительный институт желающих сейчас тоже немало, — говорил свояк, вытирая руки бумажной салфеткой. — Нужны связи, хотя это и нежелательное и противозаконное явление, правильно? Но отрицать это бессмысленно.
— Все так делают, — сказала моя жена, подкладывая рис в тарелку свояка, — а почему мы не можем?
— Стоит мне только позвонить товарищу Мичеву, и готово! — заверил я.
— Нет. Мичева не надо беспокоить, — возразил свояк. — Положение у него сейчас несколько неустойчивое. Нельзя!
— Вот как?
— Да. Мичев уходит на пенсию. Сейчас восходит звезда Ивана Г. Иванова, но с ним по этим вопросам нет смысла говорить, потому что он нам все испортит. Пусть лучше, когда закончатся выпускные экзамены, Иван придет ко мне, и мы обдумаем ходы. Хорошо?
— Профессор Чанакчиев решит все! — отрезала Еленка. — Нечего тут и голову ломать…
— Чанакчиев есть Чанакчиев, — прервал ее свояк, — его мы будем держать в глубоком резерве.
— Почему в резерве?
— Вначале надо дождаться результатов экзаменов Ивана, а потом уже…
— Я уверен в успехе, — сказал я. — С сегодняшнего дня он наляжет на занятия. Мы не сдадимся так просто… Как только разделаемся с выпускными экзаменами, немедленно приступаем к подготовке к вступительным!
— Правильно!.. Причем он подает заявление на несколько факультетов одновременно, где повезет… В крайнем случае, может, придется сдавать и в литературный, а потом уж подумаем, как перейти… Все в жизни — борьба.
— Это точно, Любчо, — сказала с улыбкой моя жена, подкладывая ему в тарелку еще ложки две риса с изюмом. — Мой муж только и знает, что печется о чужих людях, а о своем сыне хоть бы подумал…
Удары снова были направлены в мою сторону, но свояк сумел их отвести, похвалив меня за то, что я проявляю альтруизм и прилагаю усилия в области самообразования, что не может остаться незамеченным руководством, как бы оно ни было занято партийной работой.
— К аттестату зрелости мы приложим еще и справку от общественности квартала, что отец — активист и морально устойчивый человек, с хорошим, не подлежащим сомнению прошлым. Разумеется, решающее слово останется за Иваном, как он будет заниматься. Что касается меня, то всем, что от меня зависит, помогу. И во время выпускных экзаменов, и потом… После работы, естественно. Главное, чтоб у него было желание.
— Большое тебе спасибо, свояк!
— Пожалуйста!
— Всю жизнь тебя будем благословлять, — прибавила и моя жена. — Только бы устроить его, дать в руки кусок хлеба.
— Да, зарплата у инженера-гидролога неплохая.
— Сколько, к примеру?
— Точно вам сказать не могу, но знаю, что хорошая!
— Да услышит тебя господь!.. Только бы поступил…
Мы выпили еще один кувшин вина, а свояку сварили кофе. Жена моя сама поднесла ему чашку, благодарно улыбаясь за то, что он готов пожертвовать своим спокойствием, лишь бы помочь нашему Ивану, когда решение вопроса о его счастье и будущем вступает в решающую фазу. Мы поговорили еще немного и улеглись спать со слипающимися глазами, довольные, что и этот светлый праздник культуры и науки прошел удачно, с цветами и духовой музыкой, песнями и весельем, и мы мудро решили вопрос, направив на верный путь своего единственного ребенка, которого безумно любили и которому готовы были отдать последний кусок, лишь бы он был сыт и счастлив, несмотря на недостатки, присущие нынешней молодежи, чересчур избалованной и, как известно всем, обеспеченной.
Свояк и Еленка ушли домой, заверив нас еще раз, что готовы в любой момент прийти нам на помощь, как только мы дадим им сигнал в критический момент.
Сколько времени мы с женой спали, разнеженные вином, теплой баницей и фаршированным рисом с изюмом ягненком, не помню, но, когда я проснулся и открыл глаза, увидел, что Иван сидит на кухне и решает устные задачи из сборника, раскрыв конспект с вопросами.
— Получается? — спросил я.
— Получается, папа, — ответил он мне.
— Если какая-нибудь не будет получаться, свояк всегда готов помочь. Только скажи!
— Пока все идет хорошо, папа. Одно только неудобство есть, и оно тормозит все дело… Нет у меня пособий по физике и химии.
— А что тебе мешает сходить позаниматься в гимназии?
— Я так и сделаю, папа.
— Ты же знаешь, сынок, от тебя требуются знания. Так ведь?
— Да, папа. А сейчас давай я решу последнюю задачку и схожу прогуляюсь. Что-то голова у меня разболелась. Сегодня я много занимаюсь.
— Не переутомись, сынок! — поднял я указательный палец. — Нам не надо, чтобы ты стал инвалидом из-за аттестата зрелости!
Я оставил его спокойно заканчивать решение устной задачи. Посидев еще немного, он встал, умылся, чтобы освежиться, надел новый костюм и сказал, что пойдет на свежий воздух прогуляться по парку или по софийским улицам.
Мы с матерью были счастливы видеть его, вытянувшегося как тополь. Его усиков еще не касалась бритва, брови были черными, глаза — чуть прищуренными, полными загадочного огня. Он в первый раз повязал галстук, положил в нагрудный кармашек пиджака белый платочек. Жена вышла проводить его на улицу до поворота, улыбаясь до ушей, довольная, что вырастила такого парня — широкоплечего, ростом около двух метров, будущего инженера-гидролога, готового служить обществу бескорыстно и самоотверженно, как мы его учили более восемнадцати лет.
— Какой жених! — сказала, вернувшись, жена. — Все оборачиваются на него посмотреть, я и сама не могу никак нарадоваться, глядя на него, прямо таю от радости.
— Спокойнее, — сказал я, — не волнуйся.
Она уселась на стул у радиоприемника и всплакнула, вытирая слезы носовым платком. А я в это время ходил по комнате и говорил о водохранилищах, покрывающих нашу землю, с плотинами и горными реками, которые мы заставили производить электроэнергию, необходимую для нашей промышленности и бытовых нужд. Жена моя успокоилась и в первый раз выслушала меня внимательно, е прерывая, не так, как это было всегда, когда наши мнения резко расходились. Сейчас нашни представления совпали. Мы включили радио, послушали народную музыку. Так прошел у нас вечер на светлый праздник Кирилла и Мефодия.
Потом наступили будни. Иван продолжал решать задачи, убегая время от времени в лабораторию гимназии, где он ставил опыты по физике и химии, необходимые для подготовки к выпускным экзаменам. Иногда заглядывали к нам свояк и Еленка и озабоченно спрашивали:
— Как дела у абитуриента?
— Отлично! Покончил с задачами, сейчас переключился на лабораторию.
— Трудности есть?
— Пока нет.
— Мне бы хотелось дать ему какое-нибудь сочинение на свободную тему, чтобы проверить его стиль. Стиль — это очень важно.
— Пожалуйста, зайди к нему в лабораторию.
— Хорошо! — ответил свояк.
Все шло как нельзя лучше. Иван, правда, немного похудел, утомленный занятиями. В конце предэкзаменационного периода, когда напряжение достигло кульминации, свояк сообщил мне доверительно и озабоченно:
— Иван выглядит переутомленным и рассеянным… Не случилось бы чего… За день до начала экзаменов ему надо бросить все занятия, чтобы отдохнуть. Никакого чтения, никакой работы.
— Я тоже так думаю, свояк. Прямо посерел парень.
— Волнуется. Все это, конечно, естественно, но все же…
— Ты посоветуй ему отдохнуть.
— Обязательно посоветую.
За день или за два до начала выпускных экзаменов, точно не помню, свояк появился у меня в почтовом отделении. Это меня здорово озадачило. До сих пор он ни разу не приходил ко мне на работу.
— Что случилось? — спросил я его, встревоженный.
Он смущенно молчал, глядя в землю.
— Ну говори! — схватил я его за грудки.
— Небольшая неприятность, Драган… Я был в гимназии… в лаборатории…
— Ну и что?
— Ивана там не оказалось. Я пошел в скверик.
— Ну и?..
— Нашел его, разумеется. Он там сидел на скамейке с некоей Лилей Кацарской, с которой они вступили в гражданский брак…
Я выпустил борта его пиджака. Он в свою очередь схватил меня за руки, чтобы я не упал, и начал трясти:
— Ты что, браток? Приди в себя! Обычный приступ молодежного сумасшествия… Я ведь сам так женился двадцать лет назад…
— А выпускные экзамены?
— Хватит времени и на экзамены… Можно сдать и осенью, можно и сейчас, если, конечно, любовь не помешает… Она тоже выпускница, единственная дочь у матери с отцом… Врач и адвокат… Люди, конечно, с положением…
— Уж не ты ли все это подстроил, свояк? — спросил я его в отчаянии.
— Ты что, Драган?!
— А как же с выпускными?.. Как же быть с выпускными экзаменами? — твердил я как в страшном сне, плетясь позади него. — Что же я скажу сейчас жене?
— Шагай бодрее, браток!.. Надо забрать их из скверика домой, потому что они так напуганы, что боятся и дома показаться. Нельзя их бросать на произвол судьбы в такой критический момент…
— А экзамены?
— Да хватит тебе об экзаменах, возьми ты себя в руки!..
Он схватил меня за локоть и насильно потащил к скверу. Там, на деревянной скамейке под плакучей ивой, переплетя пальцы рук, нас ждали молодожены. Увидев их, я от умиления не произнес ни одного худого слова. Спросил только, собираются ли они сдавать выпускные экзамены на аттестат зрелости.
— Иначе и быть не может, папа! — ответили они мне даже с обидой.
Они встали, поцеловали мне руку, поклонившись при этом до земли. А я их благословил, пожелал им здоровья и счастья на всю жизнь.
До чего же справедлива народная мудрость: малые дети — малая забота, большие дети — и заботы большие!
Вот возьмем, к примеру, нашего Ивана.
Под напором чувств и любовного увлечения он зарегистрировал свой брак с девушкой Лилей Кацарской и поставил нас перед свершившимся фактом. Она действительно была очень хорошенькая и веселая, одна у матери с отцом, но в значительной степени еще неокрепшая и доверчивая.
Поначалу меня смущало ее социальное происхождение, потому что отец ее был адвокат, а мать — врач. Но мало-помалу я свыкся и с нею, и с ее родителями, активистами Отечественного фронта, с которыми мы часто встречались на собраниях и митингах, не подозревая, конечно, что в один прекрасный день станем сватами.
Медовый месяц Лили и Ивана пришелся в основном на время экзаменов на аттестат зрелости, что, разумеется, не помешало им успешно сдать их — вот доказательство, что не всегда любовь мешает учебе, особенно при положительном отношении к науке. Молодожены сочетали приятное с полезным и не опозорили ни меня, почтового служащего, ни адвоката, который сказал:
— У моей дочери мысль как молния. Ну ни дать ни взять — я, как две капли воды похожа.
— А мой сын, — ответил я ему, — в отличие от нее более уравновешенный, значит, они взаимно дополняют друг друга.
— Природа ничего не создает зря, Драган! — сказал мне адвокат и посоветовал утеплить входную дверь в полуподвал, чтоб не было сквозняков, когда спят молодожены. — Сейчас их надо закрывать герметически! — усмехнулся он многозначительно. Я прислушался к этому совету и сделал ремонт, оплатив его пополам с адвокатом.
— Методом взаимопонимания можно уладить все, — сказал он, — только усы у безбородого нельзя вырастить! — и еще веселее засмеялся.
Смеялся и я. Только у жены моей было плохое настроение, но постепенно оно нормализовалось, потому что Лиля успела покорить ее душу, раскрыв ей тайну своей беременности.
— Боже, до чего мы дожили! — плакала жена, не переставая сморкаться.
— Такова жизнь, Радка, — сказал я и надолго замолчал, из-за чего она и спросила меня:
— О чем ты задумался?
— Думаю об Иване… Не в университет он пошел учиться, а служить на границу. Лиля осталась одна на два с половиной года.
— Попроси товарища Мичева, чтобы он его перевел поближе к Софии.
— Сват предложил взять Лилю к себе, пока Иван будет служить в армии.
— Ну а ты что?
— Я принял его предложение.
— Очень умно! Вместо того чтобы поговорить с товарищем Мичевым, ты слушаешь адвокатские сказки да советы.
— Не серди меня, Радка, — сказал я, — потому что товарищ Мичев ушел на пенсию и я не могу его найти. А с Иваном Г. Ивановым мне не хочется говорить на эту тему.
— У товарища Мичева есть связи с генералами. Ну и что из того, что он ушел на пенсию? Он же не умер!
— Да, он, бесспорно, жив. И я его найду!.. Он в Симеоново на даче, среди природы выращивает голубей.
Мы поговорили еще немного, и спустя несколько дней я отправился в Симеоново. В этой дачной зоне, как и во всех других вокруг Софии, было множество смотревших окнами в сторону столицы кирпичных зданий, а также садов и огородов. Действовала здесь и автобусная линия, которая работала круглосуточно с небольшими интервалами. Только в третью свою поездку я наконец сумел разыскать дачу товарища Мичева. Это был двухэтажный дом, стоявший неподалеку от соснового леса, с дренажем на участке, засаженном плодовыми деревьями. В деревянной голубятне, построенной возле протекавшего через двор горного ручейка, чтобы птицы могли пить воду в летнюю жару, ворковали голуби.
Я отворил калитку решетчатой металлической ограды и крикнул:
— Есть кто живой?
Но мне никто не ответил, и я направился в глубь поросшего травой двора. На протянутой между столбами веревке сохло под ослепительным солнцем выстиранное белье. Увидев его, я пришел к выводу, что дача обитаема, хотя на мой вопрос голоса никто не подал. Пройдя еще немного, я приблизился к входу в дом, но вынужден был внезапно остановиться, потому что передо мной как из-под земли выросла огромная, с торчащими вверх ушами, овчарка. Она смотрела на меня озадаченно, но кусаться не бросилась, так как пасть ее была стянута намордником. Мимо овчарки степенно прошла белая курица. Увидев меня, она громко раскудахталась и резко метнулась в сторону, роняя пух. Однако и на этот шум, эхом отозвавшийся в пустых комнатах дома, никто не вышел встретить меня или хотя бы посмотреть, кто это пожаловал на дачу, которая стояла с растворенными зелеными ставнями и в стеклах широких окон которой отражались небо и сосновый лес, источавший благоухание нагретой хвои.
— Есть ли тут живые? — снова громко спросил я.
Но и на этот раз не последовало никакого ответа.
Тогда я решил пойти к голубятне, где, как мне показалось, кто-то был. И действительно, подойдя к ней поближе, я увидел товарища Мичева в окружении голубей различных размеров и окраски! Он кормил их просом с противня. Проголодавшиеся птицы, высыпав стаей из голубятни, шумно толкались, торопливо клевали лакомые зерна, с жадностью набивая ими зобы. Товарищ Мичев бранил их, тем не менее щедро подсыпая все новые и новые порции. Голуби с еще большим остервенением клевали зерно и давились. Только один из них, белый и гривастый, сидел, уцепившись когтями, на ладони товарища Мичева и оттуда тянулся к противню, на котором зерна было значительно больше, чем на земле. Этот голубь был, видимо, любимцем хозяина, раз он клевал зерно прямо с противня.
— Добрый день, товарищ Мичев, — поздоровался я.
Тот обернулся, увидел меня, но не сразу узнал.
Я продолжал улыбаться, глядя на сидящего на руке товарища Мичева голубя и на пистолет, висящий на его ремне без кобуры, который он носил в таком виде по старой привычке еще со времен службы.
— А, Мицков! — узнал он меня, присмотревшись. — Это ты?
— Я, товарищ Мичев.
— Здравствуй! Садись же! Чего торчишь?
— Сейчас сяду… Отчего не сесть? — сказал я.
— Здорово здесь, правда?
— Отлично, товарищ Мичев.
— Рад тебя видеть…
— Воздух, тишина, — продолжал я, усевшись на траву и не отрывая взгляда от голубей, продолжавших толкаться и клевать просо, рассыпанное на траве и мощенной каменными плитами площадке у ручейка.
— Что нового в столице? Как там дела? — продолжал он.
— Все в порядке, товарищ Мичев. Люди, как и полагается, трудятся, строят новое…
— Планы, идеи… — подхватил он мою мысль. Но в это время гривастый вскочил на противень и отвлек товарища Мичева. — Зарываешься, дорогой! — рассердился он. — Забываешь, что не только ты существуешь на белом свете, есть и другие! — Он посмотрел на меня и сказал с намеком: — Ну точно как люди.
— Вы не правы, товарищ Мичев, — возразил я. — Люди сейчас стали более сознательными.
Старый политзаключенный поправил сползший почти до колен ремень с пистолетом и ответил:
— Ты всегда был склонен идеализировать действительность, Мицков!.. Посмотри на голубей и сделай для себя вывод…
— Голуби — это одно, а люди — совсем другое.
— Все мы один товар, Мицков!
— Иногда — да! — решил я поддержать его. — Но не всегда!..
Доходили до меня слухи, что, уйдя на пенсию, товарищ Мичев сделался ворчливым и высказывал критические замечания по некоторым вопросам. И сейчас я убедился в этом, слыша, как он продолжает критиковать отдельные установившиеся порядки, которые не одобрял и я. Выбрав удобный момент, я присоединился к нему и выразил свое неудовольствие, отметив, что вот и сына моего отослали служить на самую границу, как будто не могли пристроить его где-нибудь поближе к Софии, чтобы он мог видеться и со своей женой, и со своими родителями. Товарищ Мичев, занятый голубями, топтавшимися уже у него на плечах, откуда им удобнее было впрыгнуть на противень, не обратил на это особого внимания. Но после того, как я во второй раз излил ему свою боль, из-за которой добирался сюда к нему специально от самой Софии, он сказал одобрительно:
— Ты прав, Мицков. С глаз долой — из сердца вон. Вот посмотри на Ивана Г. Иванова. Он устроил все свои дела еще в то время, когда служил в налоговом управлении.
— Я это знаю, товарищ Мичев!
— Да, но вы же все меня критиковали тогда на собрании, — сказал он.
— Меня там не было из-за занятости по работе, — ответил я.
— А надо было быть, выступить, защитить меня в тот момент.
— Я, конечно, выступил бы, — проговорил я.
— Сомневаюсь! — ответил Мичев.
Он отогнал насевших на него голубей и забросил пустой противень в траву. Птицы прыгали на противень, скользили и падали задом на землю.
— Никто не сказал обо мне на этом собрании ни единого хорошего слова! — продолжал он. — Кроме одной уборщицы…
— Зафиров говорил, товарищ Мичев, это я точно знаю.
— Какое значение имеет голос Зафирова, когда у него у самого рыльце в пушку, ведь так?.. А сейчас ты хочешь, чтобы я позвонил в министерство обороны, да?
— Да, товарищ Мичев, если это возможно.
— Попробую, брат, только соединяют меня с трудом.
— …Перевели бы его в Мало-Бучино, товарищ Мичев!
Он затянул потуже свой ремень, поправил пистолет, чтоб не висел так низко, отряхнул рубашку от пуха и помета голубей и повел меня через поросший травой двор к даче, утопавшей в тени двух огромных канадских тополей, раскинувших свои ветви над ее крышей. А в это время довольные и сытые птицы, белые почтовые, набив свои зобы, кружились над голубятней и дачей, шумя крыльями, сделанными будто из шелка, а не из мягких перьев. Небольшой стаей они направились в сторону поселка и растаяли в залитом солнцем просторе, чтобы вскоре вернуться назад счастливыми и довольными.
Товарищ Мичев шел своим привычным солдатским шагом через поросший травой двор, тяжело и уверенно ступая коваными сапогами. Усики его посеребрились, присыпанные порошей прожитых лет, а совершенно лысая голова сверкала на ярком солнце.
— По-моему, здешний климат хорошо действует на вас, товарищ Мичев, — сказал я, глядя на его развитую грудь и мускулистые руки.
— Да, Мицков, климат здесь для здоровья полезный.
— А верно ли, что Витошу хотят превратить в парк культуры и отдыха?
— Да, поговаривают. С недавних пор каждый день приезжают сюда студенческие отряды, все промеряют…
— Лиля говорила нам, что ими руководит управление «Парки и сады».
— Да, шастают тут разные ребята и девчонки, которые больше занимаются любовью, чем работой.
Сказав это, он будто уколол меня иглой в самое сердце. Я тут же представил себе нашу сношеньку среди этих парней, и у меня заныла душа. «Хорошо устроилась, — подумал я. — Он границу охраняет, а она прокладывает аллеи на Витоше!» И так у меня стало паршиво на душе, что на лбу моментально выступил пот, словно меня придавили плитой в черной и влажной могиле и не дают выбраться наружу, глотнуть свежего воздуха.
— Но ведь их, наверное, контролируют профессора? — спросил я.
— Смотри, наконтролируют! Они сами как студенты… Два сапога пара…
Товарищ Мичев махнул в отчаянии рукой и ввел меня в коридор дачи, где у него стоял телефон. Он сел на низенькую скамеечку, чтобы было удобнее, и начал набирать номер. Я молчал. Сидел, глядел через открытое окно на лес и все больше думал о студенческих бригадах, организованных управлением «Парки и сады», с благословения, разумеется, профессоров. Товарищ Мичев продолжал набирать номер. Диск телефона крутился, словно скреб по моему сердцу. Вся моя надежда сосредоточилась на этом аппарате. Я вздохнул и мысленно перенесся в министерство обороны, к тому телефону, номер которого он набирал.
— Никак не могу понять, — рассердился в конце концов товарищ Мичев и бросил трубку на аппарат. — Все говорят!.. Все занято!..
— Напряженное положение, товарищ Мичев, много работы.
— Ну и что? И у меня в свое время было много работы, но я всегда отвечал.
— Не все такие, как вы, товарищ Мичев!
— Мицков! — прищурился он недовольно. — Я не люблю комплиментов.
Он снова снял трубку и начал крутить диск быстро и нервно. Но в наступившей тишине слышались только частые гудки. Сердце мое сжималось от боли; по спине у меня ползали мурашки, потому что в лесу уже мелькали студенческие бригады — платья и брюки — и с ними профессор в очках. Появился и треножник с окуляром.
— Смотрят через окуляр! — сказал я, высовываясь из окна.
Товарищ Мичев не обратил внимания на мои слова, занятый телефоном. Я продолжал наблюдение, обострив до предела зрение, но снохи не увидел.
— Все по лесу ходят с этим окуляром? — спросил я.
Товарищ Мичев ничего мне не ответил, потому что в этот момент ему удалось соединиться с министерством и он, подняв указательный палец: «Генерал!» — подал мне знак, чтобы я молчал. Меня будто окунули в ледяную воду.
— Здравия желаю!.. Мичев… Он самый… Забытый… Ха-ха-ха!.. Слушай, слушай, «Байкал», дело очень серьезное! Запиши — Иван Драганов Мицков. Уже знаешь?.. Молодые люди, брат!.. Что мы? Сейчас другие времена… Да что ты говоришь? С каких же это пор он нос задрал? Поздравь его!.. Чешские?.. Из Венеции?.. Породистые… в рукаве… две штуки… Да, такие уж наши таможенники. Строгие… Обнаружили, но потом вернули, с небольшим конфузом… Сейчас они у меня самые лучшие почтовики… Приезжай, приезжай!.. Природа здесь — сразу помолодеешь!.. Мне давление удалось сбить… Ну давай, будь здоров, брат!
Он положил трубку и долго улыбался, не глядя на меня, потом пришел в себя и сказал успокаивающим тоном:
— Делу дали ход… Погоди, сейчас я позвоню и другому генералу!.. Что, студенты опять вторглись, а?
— Да, все смотрят через окуляр.
— Одни смотрят, другие не смотрят…
Товарищ Мичев взял трубку и начал опять набирать какой-то номер. Второй генерал ответил быстрее. Звали его Гриша. Он когда-то обещал поставить какому-то предприятию подшипники. Товарищ Мичев напомнил ему о данной им клятве…
— И еще один вопрос, брат, запиши… Случай с Мицковым, помнишь?.. — «Помню», по всей видимости, ответил ему Гриша, потому что товарищ Мичев сказал: — А куда ты денешься, конечно, помнишь, — и закончил разговор. Потом он позвонил полковнику Савову, после него подполковнику Якимову, майору Сирманову и дошел до капитана Еленкова. И все ругал их, а они перед ним извинялись.
— Так-то вот, брат, забывают, быстро забывают… Все им напоминать надо… С глаз долой — из сердца вон… Согласен?
Студенческая бригада перешла из леса во двор дачи. Вокруг треножника вертелись молодые парни и девушки, а профессор, в темных солнцезащитных очках, белых брюках и рубашке с отложным воротником, все напутствовал их, сочетая приятное с полезным. Все были в веселом настроении, навеянном общением с природой.
— Пойду немного подышу свежим воздухом, — сказал я. — Здесь что-то жарко очень…
— Да, жарковато… — И товарищ Мичев вновь схватил трубку телефона.
А я в это время вышел во двор к треножнику, напряженно озираясь. Лили я, к счастью, не нашел и успокоился. Ее не было. Наконец, довольный и счастливый, я попрощался с товарищем Мичевым и отправился на автобусе в Софию.
На конечной остановке, однако, когда я уже сошел с автобуса и готовился пересесть на трамвай, чтобы быстрее попасть домой, слышу вдруг, как кто-то меня зовет:
— Папа!
Я обернулся и увидел Лилю, сидящую в кузове грузовика. Присмотрелся повнимательнее, чтобы лучше разглядеть, и убедился, что это она.
— Папа, мы едем в Панчарево сажать деревья!..
— Вот как!
Парни, сидевшие около нее, улыбались, а она продолжала:
— Я получила телеграмму от Ивана… Приезжает в отпуск…
Я хотел сказать ей что-то назидательное, но мотор затарахтел сильнее и грузовик помчался, увозя молодежь к месту назначения, засаживать деревьями, как сказано в документах и постановлениях, оголившуюся родину. Я долго стоял в задумчивости, а потом сказал про себя: «Права, выходит, поговорка-то…»
А вокруг гудели моторы, шумели трамваи, усиливая мое напряжение до предела…
Наконец-то, перенесясь в прошлое и крестьянские невзгоды, и я написал автобиографию, чтобы поступить на мясокомбинат, где платили хорошую зарплату, где имелись и другие преимущества, которые могли помочь мне прокормить свою большую, как известно, семью. К тому же дело шло к пенсии, когда, по законам природы, обязательным, разумеется, и для меня, мне предстояло уступить свое место другим, потому что годики мои неудержимо катились, приближаясь к своему концу. Одним словом, нечего мне было до окончания века киснуть в почтовом отделении и разносить письма, газеты, телеграммы, почтовые переводы, ожидавшиеся населением когда с радостью, а когда и с разочарованием.
Да, пришло время перестраиваться. Так делали многие, и поэтому я по совету своей жены, Зафирова и других моих друзей, всегда желавших мне только добра, вновь взял курс на мясокомбинат. Разумеется, в конечном счете все опять уперлось в Ивана Г. Иванова, который давал записки и рекомендации и к мнению которого с полным основанием прислушивались повсюду.
Я подал ему заявление с тревогой в душе. Он бросил на него беглый взгляд и тут же поставил меня в тупик:
— А где твоя автобиография?
— Какая автобиография? — удивился я.
— Происхождение, морально-бытовая характеристика и прочее…
Я задумался. Он отложил мое заявление в сторону в прибавил:
— Нет, брат, так дело не пойдет. Иди и пиши автобиографию, и чтоб никакого приукрашивания фактов, потому что за это ты будешь нести ответственность.
— Само собой, — сказал я и пошел писать автобиографию. С авторучкой в руках я сосредоточил все мысли на своем прошлом и написал:
«Я, Драган Иванов Мицков, родился в прибалканском селенье Нижние Овчарни у бедных родителей в начале первой мировой войны, которая принесла народам только муки, а капиталистам и империалистам неисчислимые богатства. Родители мои, бедные скотоводы, умерли рано: отец — на фронте, в окопах, а мать — бабушка Ивана, как звали ее все, — в глубоком тылу, в нищете и голоде. Рос я сиротой, а в четырнадцатилетнем возрасте перебрался в столицу в поисках куска хлеба и крова, где и остался, рано вступив в брак с Радкой Стефановой Чукурлиевой, домашней прислугой, родом из Северной Болгарии. Ее все ценят и уважают как хорошую хозяйку, отдавшую свои силы заботам обо мне и нашей семье, созданной нашими общими с ней усилиями. Во время второй мировой войны служил в почтовом отделении, участвовал в нелегальных собраниях и встречах на чердаках и в полуподвалах, а также на Витоше — этой покровительнице революционной Софии, как, бесспорно, верно пишут о ней в последнее время в газетах и документах. Посещал и товарища Мичева в Центральной тюрьме, где он гнил заживо, осужденный на пожизненное заключение. Никогда не проявлял слабости и страха, кроме одного случая, когда во время бомбардировки убежал без разрешения в расположенное неподалеку от города село Илиянцы и прожил там два дня с напуганной до безумия женой и малолетним ребенком, беспомощным и голодным. Девятое сентября встретил на посту, вооруженным. Товарищ Мичев доверил мне вальтер, который позже, когда положение умиротворилось и утихло, я возвратил в целости и сохранности. Участвовал и в национализации, но немного. Не переставая, занимался самообразованием, переходя от первобытнообщинного к нынешнему строю с неплохими оценками в соответствии, естественно, с требованиями времени и общества, которое следит за всем. В морально-бытовом отношении устойчив, как и Радка — добросовестная мать, воспитавшая сына и внучку. Сейчас строим новую жизнь».
В конце автобиографии я поставил подпись и хотел было уже идти к Ивану Г. Иванову, однако перед этим позвал Радку, чтобы прочитать ей написанное. Она одобрила все, но сказала, что я слишком скромничаю, и припомнила несколько случаев, о которых я забыл. Тогда я сел и написал о них дополнительно. По пути к Ивану Г. Иванову встретил свояка. Мы сели с ним в скверике, под плакучими ивами, где было тихо и прохладно, и я в окружении пенсионеров, каким сам готовился стать в недалеком будущем, прочел ему автобиографию. Свояк выправил мой стиль, напомнив мне, как в свое время мы читали вместе с ним книги про Стеньку Разина и Гарибальди в Дряновском монастыре, неподалеку от пещеры, где позже были пойманы и арестованы полицией за нелегальную деятельность.
— А в целом ты ее написал неплохо, — добавил свояк. — Я бы такой автобиографией гордился.
— Скромно, но достоверно, — сказал я.
— Разумеется.
И мы расстались, как всегда сердечно, пожелав друг другу успехов в предстоящей работе. Я шел, весело посвистывая, когда недалеко от клуба встретил своего друга Зафирова, вечно занятого культурными мероприятиями, но всегда готового уделить время и мне. Он одобрил мою автобиографию, но нашел в ней случайно допущенный серьезный пропуск: в 1938 году, кажется, это было летом, мы отнесли товарищу Мичеву в Центральную тюрьму баницу. Ее потом съели надзиратели и обнаружили на дне противня нелегальное письмо. Я совсем забыл об этом факте и извинился перед Зафировым.
— Надо написать обо всем, Драган, — сказал он, — никто не имеет права лишать тебя твоих заслуг.
— Ты прав, Зафиров, но память подводит меня.
— А ты напряги ее, брат!.. А марки «оказания помощи», которые я тебе дал и ты их распространил за несколько дней, помнишь?
— Надо же! Это напрочь вылетело из головы!
— А помнишь, как ты привел подпольщика?
— Такого не было, Зафиров, — возразил я.
— Как это не было?! Было, дорогой, просто ты забыл… А облава?
— Какая облава?
— Под Первое мая, когда полицейский отнял у Стоенчева фотоаппарат и не вернул его.
— У какого Стоенчева?
— Да официанта же… Он еще потом гадом оказался… — Ну начисто все вылетело из памяти, братец!
— И, зря, что вылетело… Я тогда с риском для жизни провел подпольщика по доске от окна Мотевых до вашего окна. Ты был на почте. Радка побледнела от страха, увидев нас, и расшумелась. Потом, естественно, мы его перебросили в другую квартиру, затем в следующую, как это делали всегда в трудных случаях во время облав.
— Да, такое было, — согласился я. — Забываются события, разве упомнишь все?
Я положил автобиографию на колено, дописал все, о чем мне напомнил Зафиров, и поблагодарил его за восстановленные факты, преданные забвению. Человеческая память! Такая короткая! Неверная! Изменчивая и коварная!..
— Очень ты ее пестрой сделал, брат, — укоризненно заметил мне Зафиров, уставившись в автобиографию. — Не примут ее у тебя в таком виде. Нужно писать разборчивее, а еще лучше — на пишущей машинке отстукать.
— Да где же я сейчас найду пишущую машинку? — рассердился я.
— Пойдем со мной в клуб. Есть там одна раздерганная, но дело делает.
— Хорошо, — согласился я, и мы направились в клуб.
Такая же старая, как машинка, машинистка начала отстукивать под диктовку Зафирова мою автобиографию с необходимыми прибавлениями и дополнениями, вытащенными из далекого прошлого.
Через полчаса все было готово. Я опять подписал ее и отправился к Ивану Г. Иванову, который трудился на новом посту, был занят по горло и переутомлен заседаниями. Подождал какое-то время перед дверью, прежде чем он меня принял, потому что посетителей было много. Когда я вошел в его кабинет, он сидел, обхватив голову руками, и смотрел в синюю папку, полную белых исписанных листов. Я поздоровался с ним, а он, не взглянув на меня, сделал знак сесть на стул возле стола и молчать. Я помолчал несколько минут. Потом покашлял. Тогда он посмотрел на меня и спросил:
— Принес?
— Да, — ответил я.
— Давай сюда… Посмотрим, что ты там сделал.
— Вот. Сварганил с грехом пополам…
— Как это… сварганил?.. Что значит сварганил?
Я смутился. Поданная ему автобиография повисла между ним и мной, потому что он не посмел ее взять, после того как услышал слово «сварганил», которое я произнес второпях и необдуманно.
— Веди себя серьезнее, Мицков! — сказал он. — Волосы-то у тебя уже поседели.
— Извиняюсь, — сказал я, дрожащей рукой еще раз поднося ему автобиографию.
Он взял листы и тут же снова меня засек:
— А почему на машинке?.. Как это так?.. Автобиография всегда пишется от руки, чернилами, отчетливым почерком в присутствии кадровика!
— Я не знал этого, — сказал я.
— А что ты знаешь, Мицков?.. Ничего ты не знаешь!..
Неожиданно я почувствовал, как кровь уходит из моих конечностей и как с нею вместе вытекают из моей головы мысли, которых и без того было далеко не достаточно, чтобы ответить на заданные вопросы. Я побледнел. Смотрел рассеянно в окно. По водосточной трубе прыгали воробьи. Два голубя царапали покрытый кровельным железом карниз. Я молчал. Молчал и Иван Г. Иванов, уставившись в мою автобиографию. В какое-то мгновение он бросил на меня взгляд, но тут же снова продолжил чтение. Потом долго думал, отмечая что-то карандашом на полях.
— Много поэзии, брат, и мало фактов! — вздохнул он, отбросив автобиографию. — Так ее не пишут! Никакой конкретности, никаких дат, имен, фактов. Нет скромности… Беспрестанная самореклама… Излишние подробности… И при чем здесь баница?.. Кому она нужна?
— Доставка нелегальной литературы, товарищ Иванов!
— Глупости… Кто вам поручал это делать? А облава… Во-первых, что это за фокусы с доской? Кто это ходит по доске от окошка к окошку, когда улицу патрулирует конная стража и всюду ходят тайные агенты? И во-вторых, кто мог помешать Стоенчеву фотографировать во время облавы? Это же был известный даже детям филер…
— О Стоенчеве — это факт!
— Знаю, но это был человек полиции… И зачем ты напускаешь туману? Говоришь, что происходишь из бедняцкой семьи, а сам умалчиваешь о наследственном участке, списке недвижимости и другом прочем.
— Да, здесь ты прав.
— И потом, почему «бедняцкой», а не «середняцкой»? И к чему эта поэзия об империалистической войне, если ты ничего не говоришь о мобилизации, о запасе, о партизанских отрядах и о том, где ты в то время был сам.
— Работал в почтовом отделении.
— Вот и пиши!… А чем ты занимался?
— Разносил письма и всякую другую корреспонденцию.
— Была ли у вас организация, состоял ли ты в ней? Помнишь ли что-нибудь о швейном ателье, где мы прятали «Огненный обруч» и «Полуночный съезд»? Не помнишь… А вот о Гарибальди помнишь!..
— И о нем было забыл, да свояк мне напомнил.
— Организация по оказанию помощи… Марки… А на сколько левов ты их распространил, где, как — об этом ни слова! И о вальтере. Давай-ка разберемся, был ли он в исправности, когда ты его вернул.
— Да, был.
— А ты что, сам его осматривал и установил это?… Ну ладно, давай не будем копаться в прошлом… Согласен?
Я виновато опустил голову и долго молчал, потому что он знал все и нажимал на меня то с одной, то с другой стороны, приковывая к стулу забытыми мной фактами. А в конце разговора, после долгой мучительной паузы, в течение которой я совершенно потерял память и у меня не осталось в голове ни одной мысли, он сказал весьма справедливо:
— Фактически биографии, брат, у тебя нет! Одна поэзия, фразы… Страдание… Мы все страдали. Это во-первых… Зачем это беспрестанно выставлять напоказ? И во-вторых, нет ничего о семье, быте, сыне, снохе, родителях снохи, их социальном положении… Ни слова!.. Нельзя так, надо еще раз переписать ее, дополнив. Иначе я ее не приму!..
Он подбросил листы бумаги в воздух, и я кинулся их ловить, чтоб не разлетелись по полу, что мне довольно ловко удалось сделать. Потом я сложил их пополам и сунул в почтовую сумку, поблагодарил за высказанные советы и ушел.
Брел я рассеянно по Экзарха Иосифа, а по шее у меня текли ручьи пота. Я вытирал лицо белым носовым платком, заботливо выстиранным моей женой, единственным моим утешением в эти дни, и глаза мои наполнялись слезами, готовыми вот-вот хлынуть. Черные мысли роились в моей голове, но я их сдерживал. Домой пришел в полном расстройстве, однако черных мыслей уже не было, их словно выдуло сильным ветром.
Я снял сумку и устало опустился на стул. Радка заметила меня, но ничего не сказала, занятая, как всегда, своими домашними делами. Теперь она растила нашу единственную внучку, носившую с полным основанием ее имя. Я вздохнул несколько раз и пересел к плетеной кроватке полюбоваться уснувшим ребенком. В это время жена тихонько спросила меня из кухни, подал ли я заявление о переходе на работу на мясокомбинат.
— Нет, — сказал я, — не готова еще автобиография.
— А почему?
— Очень общий вид имеет, — продолжал я, — надо кое-что уточнить… — Я достал из сумки листы с автобиографией и положил их в кроватку внучки. Ребенок спал, Радка подала мне кухонным ножом знак, чтобы я перешел к ней на кухню. Я взял свою автобиографию и направился к ней, не отрывая взгляда от ножа, которого уже не боялся, потому что привык.
— Не поняла, — сказала она громче, — почему ты не отдал ее?
— Надо прибавить новые факты, Радка, и переписать ее начисто.
— Боже мой! — вздохнула она. — Капусту можно заквасить за это время!.. Чего им еще от тебя надо? Не годишься для этой работы?
— Ты не права, Радка… Я виноват, что доверился другим, а не напряг свою память. Люди правы… Автобиография — это нож, наточенный с обеих сторон…
Радка смотрела на меня изумленно.
— И про баницу, и про доску… — продолжал я. — И про многое другое. Раз есть неясности, появляются сомнения… Не указаны точно даты. Так ведь?
— А как мы укрывали подпольщиков? Как я газеты носила за пазухой?
— Радка!
— Не буду я молчать!
— Ребенка разбудишь…
— Ну и пусть! — кричала она, расхаживая по кухне с ножом в руках.
Меня снова, как и раньше, кинуло в дрожь, когда я увидел, как блестит нож на солнце, словно направленный своим острием прямо мне в сердце. Но Радка успокоилась, потому что в это время вошел свояк с неизменной улыбкой — море ему, извините, как всегда, было по колено.
— Здравствуйте, — сказал он. — Что это вы так смутились?
— С чего ты это взял? — спросил я. — Смотрим вот на внучку и радуемся.
— Вот как, — ответил он. — Что ж, в ваши годы ничего другого не остается.
Потом он повертелся немного и кинул взгляд на мою автобиографию с намерением пошутить в связи с нею и мясокомбинатом, чтобы помочь мне, может быть, прийти в себя, но я не дал ему ничего в руки. Я принял другое решение — заниматься своим делом, которое знал и понимал, и не лезть туда, где мне не место.
Я попросил его сесть и вести себя потише, чтобы не разбудить спящую девочку, набиравшую силы для жизни в завтрашнем дне.
Внучка моя уже агукала, сбросив с себя легкое покрывало. Я подошел еще ближе к кроватке, наклонился над нею, чтобы лучше видеть, и улыбнулся ей приветливо, забыв о своих невеселых мыслях.
Старость моя уже наступила…
Вид свирели. —
Острое национальное блюдо из рубленого мяса, печенное на углях. —
Сорт колбасы. —
Крестьянская обувь. —