Неслышные, как призраки, они пробежали открытое место и растворились в кустарнике, которым был обсажен ров. Ни один листик не шелохнулся. Атаман жестом показал - раздеваться. Воины стащили потные халаты и шальвары и остались в розовых набедренных повязках. Атаман оглядел безлюдную стену с вертикальными щелями бойниц. Ткнул пальцем в грудь трем воинам. Юркий Абэ взял саблю в зубы и беззвучно канул в воду. Следом за ним нырнули Кумар и чернокожий Чака. Вскоре их головы показались в локте от противоположной стороны рва. Абэ ловко выбрался наверх, прижался спиной к горячей стене, сцепив на животе кисти рук. Чака влез к нему на плечи и принял ту же позу. Пирамиду завершил Кумар, смуглое тело которого пришлось между бойницами. Подоспели остальные. Держа в зубах сабли, они поднимались по живой лестнице и перемахивали через парапет.

«Первый… второй… третий…» сосчитал Кумар и поднял руки. С парапета его ухватили за кисти, подтянули. Тогда Чака повернулся лицом к стене, сжал лодыжки Кумара и повис, согнув в коленях жилистые ноги. Абэ отлип от стены, подпрыгнул и схватился за них. Подтянулся, неуловимо быстрым рывком оказался за широкой черной спиной. Через мгновение он уже был среди товарищей. Следом за ним на площадку спрыгнули Чака и Кумар. В крепости все еще не подняли тревогу. Неужели стражники спят, разморенные полуденной жарой? А может, следят изо всех щелей, выжидая?

Холодок пробежал по спинам воинов. Они переглянулись и побежали вдоль парапета. Босые ноги шелестели по мрамору. Казалось, раскаленная площадка сама несла воинов. Промелькнула угловая башня, пузатая, словно кувшин. Крутая лестница вела налево вниз, где среди финиковых пальм дремали павлины и лениво лепетал арык. Воины рассыпались по саду, с разных сторон подкрадываясь к лазурному дворцу.

Дверь с золотыми накладками первым увидел узкоглазый Абэ. Он растянул губы и закричал павлином. Неслышно появились товарищи, будто возникли из дрожащего марева. Абэ приоткрыл дверь. Загорелые воины скрылись в черном проеме, последним скользнул в него атаман. Они пробежали по длинному коридору и вдруг оказались в большом зале с ребристыми колоннами. Сквозь стеклянную крышу били солнечные лучи, переливаясь в грудах монет. Все помещение заполняло золотое сияние, в воздухе дрожали золотые пылинки. Там и сям лежали кувшины, истекающие дирхемами и динарами. В волнах золотого моря плавал распахнутый сундук, наполненный лалами, яхонтами и гранатами.

- Аллах!.. - восхищенно выдохнул кто-то. - Золото Искандара…

- Да обратится оно в прах, - прошипел атаман. - Нам нужен перстень с голубым гранатом. Только перстень!

Воины бросились к сундуку, позабыв об опасности. Лишь Чака настороженно посматривал по сторонам. Его мучила мысль, что стражники прознали о нападении. Они не торчали на стенах, пугая ворон. Они поступили умнее: затаились и теперь готовы обрушить удар. Как бы в ответ на эти опасения из-за колонн бесшумно выдвинулись голые по пояс стражники с грозно занесенными для удара копьями.

- А-а-а! - страшно закричал Чака, ныряя под летящее копье. Воины бросились врассыпную, только один остался лежать ничком. Меж его лопаток подрагивало тонкое древко. Чернокожие копьеметатели шагнули в сторону. Из-за их спин появились новые стражники, вооруженные кривыми саблями. Миниатюрный Абэ первым ринулся на них. Дважды взлетел сияющий клинок - два стражника рухнули на рассыпанное по полу золото. Абэ уже схватился с третьим. Зал наполнился лязгом стали, выкриками, стонами. В лучах солнца еще веселее заплясали золотые пылинки. Стражников было слишком много.

- К выходу! - крикнул Стас, нанося и отражая удары.

- Перстень! - задыхался Кумар. - Без него… нельзя!..

- Черт с ним! - прохрипел Ли, которого теснили трое. - Нам не выстоять…

Абэ бился молча, оскалив зубы. В обеих руках гибкого Кумара сверкало по сабле.

- Внимание! - воскликнул Стас, отпрыгивая назад и наклоняясь над полупустым кувшином с золотыми динарами. И тут стражники выбили клинок из руки Ли. Товарища заслонил Абэ, рядом встал улыбающийся Кумар.

- Держи! - Он бросил обезоруженному Ли одну из своих сабель.

И тут атаман поднял над головой тяжелый кувшин. - Тр-рах! Кувшин взорвался, точно ядро. Картечь золотых монет полоснула по стражникам. Разъяренный Ли бросился вперед, рубя направо и налево. Перед ним мелькнула черная спина. Ли яростно полоснул по ней саблей и замер, увидев падающего Чака.

- Я нечаянно, - по-детски пролепетал Ли. - Прости…

Но тут раздались звонкие хлопки, и все услышали знакомый насмешливый голос:

- Стоп, стоп!

Из-за колонны в сопровождении сотрудника Центра вышел невысокий худощавый человек в голубом тренировочном костюме. Он оглядел бурно дышащих соискателей, скользнул взглядом по чернокожим андроботам, игравшим роль стражников. Опустив саблю, Стас вопросительно смотрел на устада Галима Камалова, которого все звали Устад-Галимом.

Лысую голову ученого покрывала тюбетейка, вышитая жемчугом. На желтоватом лице тонкая сетка морщин. Две глубокие складки между косо поставленными бровями придавали ему выражение печали и сострадания. Курчавую бородку тронула седина, в густых коротко подстриженных усах таилась легкая усмешка. Острого языка Устад-Галима боялись все соискатели.

Вводную программу соискатели получили за декаду до запуска. В холле Стас быстро просмотрел ее и усмехнулся. Насколько Устад-Галим иронично и четко излагал свои мысли вслух, настолько же расплывчато и наивно он выразил их на бумаге. Видимо, информация о заданной точке прошлого была скудна, и ему пришлось напрячь воображение, придумывая подробности. На плечо Стаса опустилась крепкая ладонь Абэ:

- Атаман, мы собрались прогуляться. Ты с нами?

Стас отрицательно мотнул стриженой головой.

- Хочу полистать вводную.

Жилище Стаса мало чем отличалось от комнат его товарищей. Разве что участок стены над столом выложен ромбовидной чешуей таисянского плечерога, да в черной шкатулке искрится марсианская галька. На Марсе и Таисе Стас не был. Чешую и прозрачные камешки привезла Алена. Она любила все лучезарное. И сама была веселая и яркая. Мужа называла Добрыней. «Почему?» - спрашивал Стас, взвешивая на ладонях ее тяжелые волосы. «Ты большой и добрый, смеялась Алена. - И верный. А если отпустишь бороду, то будешь вылитый Добрыня Никитич с картины Васнецова».

Стас посмотрел на стереоизображение Алены, сел и принялся читать вводную программу.

«В стародавние времена, когда ужасные дивы и прекрасные пери являлись людям, царствовал славный Рабиг аль-Мулюк. Его владения омывало море, пересекали реки и сухие русла; сады граничили с пустынями, а дворцы - с хижинами. В числе подданных были визири и воины, звездочеты и купцы, простолюдины и нищие».

Стас постарался представить себе Рабиг аль-Мулюка. Жил, наверное, в древности этакий аравийский царек. Грабил подданных, сладко ел и развлекался. Владел двумя-тремя оазисами, угонял у соседей скот, верил в существование дивов и пери…

«Рабиг аль-Мулюк старался быть праведным владыкой: карал злодеев, возвеличивал храбрых и усердных. Не его вина, если подлинная справедливость не воцарилась в стране. Царь был бездетным. Приближалась старость, но некому было передать власть. Подолгу бродил Рабиг ал-Мулюк в саду, удрученный тягостной думой».

Давняя боль кольнула Стаса: у них с Аленой тоже не было детей. «Успеем, смеялась жена. - Сто лет впереди! Да и некогда. Ты копаешься в жерлах вулканов, я ползаю по планетам…» Сколько ни уговаривал Стас, Алена только смеялась. И он верил, что впереди сто лет. Сто лет! Когда солнечный протуберанец сжег корабль Алены, Стас тоже хотел умереть. Тоскуя по жене, бросил вулканологию и пришел в Центр… Стас снова погрузился в чтение вводной.

«Однажды владыка гулял в саду. Чей-то голос окликнул его.

- Кто посмел? - гневно спросил повелитель.

- Я - Хызр. Разве ты не узнал меня?

Падишах с достоинством наклонил голову.

- Вот чудодейственное яблоко, - негромко промолвил Хызр. - Раздели его с женой, и у вас родится сын.

Царь побледнел и обеими руками принял краснобокий плод».

Стас еще раз перечитал эти строки. Кто такой Хызр?.. А, это добрый вестник. Стало быть, у царя будет сын.

«И когда родился Сайф ал-Мулюк, ликовала вся страна. У колыбели наследника владыка собрал звездочетов и дервишей. Мудрецы долго лицезрели младенца, изучали расположение родинок, многозначительно вздыхали и переглядывались».

Стас отложил вводную. Итак, если отбросить восточную цветистость, информация о Сайф ал-Мулюке выглядит следующим образом: во-первых, он станет мудрым, во-вторых, воинственным, наконец, он приобретет жизненный опыт и превратится в крепкого царька. Дальнейшие предсказания перебрасывали царевича из VIII века в авантюрную сказку. И Стасу, который подменит Сайф ал-Мулюка в прошлом, предстоят большие испытания. Придется работать как следует, чтобы все закончилось благополучно. Надо выполнить задание Устад-Галима и вернуться из прошлого. Только тогда жизнь без Алены приобретет какой-то смысл.

«Время показало, что звездочеты и дервиши не ошиблись. С малых лет царевич радовал воспитателей остротой ума и любознательностью. Он рано научился читать и писать, скакать на коне и владеть оружием. Любил слушать рассказы о злобных дивах и прекрасных пери, о войнах и странствиях, о несчастной птице рухх, детенышей которой пожирает злобная аждаха. Однажды падишах призвал к себе сына…»

Через декаду соискатели собрались у Камалова. Вообще-то можно было сразу идти на пусковую площадку, потому что ничего нового устад не сообщал. Все давно говорено-переговорено, уточнено и проверено. Но так уж повелось, что очередная команда усаживалась у овального стола и молча созерцала тюбетейку на голове Устад-Галима. И что интересно: такая игра в молчанку приносила пользу. Медики это подтверждали.

Камалов сидел в глубоком кресле. Пощипывал курчавую бородку и разглядывал соискателей. Смотреть на них - одно удовольствие. За столом собрались здоровенные красивые парни, спокойные или тщательно скрывающие волнение. Стройный Чака согнулся и спрятал ладони между коленями. Мелкие кольца его волос напоминали вязаную шапочку. Соискатель покачивался и смотрел в сторону. «Красив, - подумал Камалов. - Не слишком ли ты волнуешься, сынок?»

Устад перевел взгляд. Уж кто был самоуверен и никогда не волновался - так это Абэ! Он раскинулся в кресле, положив ногу на ногу, щурил узкие глаза. Он мал ростом, невероятно силен и смешлив. На улыбающегося товарища неодобрительно косится дисциплинированный Кумар. Его черные волосы аккуратно причесаны, стартовый костюм застегнут на все кнопки. В Камалова он влюблен, непререкаемо верит каждому слову.

Рыжеволосый Боб напоминает чемпиона Олимпийских игр по метанию молота. Природа щедро одарила его: широченные плечи и грудь, литые бицепсы, длинные ноги. К сожалению, все это большей частью бездействует, ибо их обладатель любит поспать. Он и сейчас дремлет.

А вот Ли никому не нравится. Какой-то он унылый, бесцветный. Скуку наводит. Не понятно, зачем он вообще пришел в Центр. Боясь обнаружить антипатию, Камалов прощал ему мелкие промахи, за которые беспощадно ругал Стаса.

Из общей массы соискателей Стас не особенно выделялся, и все-таки он признанный лидер и бессменный атаман на полигоне. Почему? Причина проста. Если каждый из соискателей чемпион в каком-либо одном виде спорта, то Стас многоборец. Среди узких специалистов он - ученый-энциклопедист. По складу характера он чудак, который, не задумываясь, пойдет туда - не знаю куда, чтобы принести то - не знаю что. «На кого он похож? - думал Устад. Пожалуй, на добродушного и верного Добрыню».

Устад-Галим приподнялся и обвел взглядом соискателей. Парии зашевелились, готовые ко всему.

- Кто не уверен в себе? - спросил Камалов. Не ожидая ответа, решительно встал:

- На старт! В нижнем ярусе их встретил знакомый сотрудник Центра. Камалов быстро прошел мимо пусковой площадки.

- Вы не с нами? - забеспокоился Чака.

- Я буду у мониторов.

На площадке серебристо мерцали стартовые капсулы. Соискатели привычно разместились в них, надели на головы пси-датчики, обмотали их длинными шелковыми чалмами. Пошевелили руками и ногами, принимая удобную позу. Сотрудник Центра меланхолично обошел капсулу, проверяя, все ли сделано по инструкции.

- Внимание!.. - Голос Устада прозвучал в сознании каждого соискателя. - В исходном положении проигрываем вводную. Затем действуете самостоятельно. Время!

Надвинулась металлическая штора, и Стаса окутала темнота. На мгновение безысходное чувство оторванности от всего мира охватило его. «Спокойно!» приказал себе Стас. Тьма обволакивала и теснила грудь. «Алена!.. - позвал он. - Алена!» И успокоился. Мысленно представил, как серебристая капсула поднимается над площадкой. Раздвинулись лепестки приемных диафрагм, капсула вошла в люнет пси-генераторов. Диафрагмы закрылись. Сейчас Устад скажет обычное…

- Доброго пути! - прошелестел в мозгу знакомый голос.

Стас мгновенно расслабил и напряг мышцы… Ну! Перед глазами развернулся огненно-пестрый веер. Он мерцал и переливался. Стас летел сквозь него, возносясь выше и выше. Свет стал невыносимо ярким, под ногами открылась бездна. Стас рухнул в нее, чувствуя, как стремительное падение выворачивает его наизнанку. И вдруг все прекратилось…

…Стас открыл глаза. Он сидел на узорчатом ковре. Стены комнаты расписаны причудливым орнаментом, в узкие окна бьет солнце. Соискатель поднялся и подошел к бронзовому зеркалу. В отполированном металле отразился юный царевич, облаченный в тонкий халат. Адаптация пошла быстрее. Тугая чалма уже не давит голову, рука сжимает кинжал, украшенный огненным рубином…

Однажды Сайф ал-Мулюка призвал падишах и молвил:

- Пришло время приобщаться к делам. Вот ключи. Осмотри сокровищницы, познай меру обладаемого. Но только вот этим ключом не воспользуйся, запертую им дверь не отворяй!

Много дней ходил по дворцу юноша, отпирая бесчисленные замки. Пересыпал в ладонях старинные золотые монеты, любовался радужной игрой в алмазах, катал по узорчатым коврам сияющие жемчужины. И вот осталась единственная дверь, в которую он не входил.

«Какое опасное сокровище хранится здесь?» - мимоходом подумал царевич. Ему в голову не пришло открывать замок. Он был послушным сыном, он всегда выполнял волю отца.

Весело напевая, Сайф ал-Мулюк отправился к падишаху. Обилие драгоценностей радовало, наполняло уверенностью. В голове складывались планы переустройства страны, рождались торговые замыслы. Он облегчит труд подданных, пророет каналы, построит медресе и лечебницы. Молодость только началась!

Осталась одна дверь, в которую не входил Сайф ал-Мулюк. «От какой опасности предостерегал отец?» - подумал царевич. Долго колебался и решил: «Человек должен знать все!»

Проскрежетал ключ, заскрипела дверь, и он увидел тесное помещение об одном окошке. Комната пуста, если не считать старого сундука. Оставляя следы на пыльном полу. Сайф ал-Мулюк подошел и откинул крышку. Внутри сундука лежала потертая шуба. Юноша вытащил ее. встряхнул, чтобы избавиться от пыли.

На пол упали перстень и скомканная ткань. Юноша подобрал их, приблизился к окну. Перстень был изготовлен из тяжелого металла. Его украшал голубой камень. «Не алмаз, не аквамарин», - подумал царевич. На внутренней кромке выведено: «Искандар». «Неужели перстень принадлежал великому воителю?» - поразился юноша.

Устад-Галим нажал кнопку возврата и быстро огляделся. На остальных мониторах царевич, не слушая предостережений капитана, привязался к мачте. Юноша без страха смотрел на грозную тучу. Бывалые воины учили: не избегай врага, но ищи его. Победа заключена в острие клинка. И царевич обнажил саблю. Увидев, что туча проходит стороной, он облегченно вздохнул. И тут страшный удар обрушился на корабль. Молнии вонзились во вздыбленные волны, все заволокла водяная пыль. Мачта переломилась, как сухой сучок…

Сайф ал-Мулюк очнулся от шипящего прикосновения воды. Поднял голову и увидел себя привязанным к обломку мачты. Рука сжимала бесполезную саблю. Кораблей не было. Спокойное солнце освещало невысокие волны, которые погребли стольких воинов и мореходов. Царевич в отчаянии закрыл глаза. «О див, погубитель живого, - подумал он. - Я не успокоюсь, пока твоя кровь не прольется дождем».

Несколько дней качали волны юношу. Голод и жажда мучили его, соленая вода разъедала кожу. Наконец он заметил скалистую вершину. Ветер был попутный. Царевич сделал из плаща парус и вскоре достиг земли.

Берег поражал обилием деревьев с вкусными плодами, зарослями ягодных кустарников. В лесу летали яркоцветные птнцы. Журчали ручьи. За несколько дней Сайф ал-Мулюк оправился от долгого поста. Он обследовал побережье и убедился, что находится на острове. Тогда он принялся собирать выброшенные на берег обломки, пустые бочонки, из которых надеялся соорудить плот. Но прежде надо было узнать, нет ли вблизи более обширной земли.

Облачным утром царевич отправился к вершине, прихватив бочонок воды. Он шел, прорубая дорогу в кустарнике, провожал взглядом птиц, напуганных треском. К полудню достиг подножия скал, изрезанных трещинами. На вершину царевич взобрался легко. И туг перед ним открылась устрашающая картина.

В расщелине сидел голый птенец размером с крупного страуса, такой же голенастый и долгошеий. Он жалобно кричал, глядя на подползающую безобразную змею.

Вспомнив рассказ о кровожадной аждахе, юноша уронил бочонок. Быстро опомнился, выхватил саблю. Но было поздно. Аждаха проглотила птенца и надвигалась на него. Обезумев от гнева, царевич обрушил удары на рогатую голову, на длинное бородавчатое тело. Клинок рассекал аждаху, но отрубленные части превращались в маленьких змей. Они набрасывались на царевича, кусали, опутывали руки и ноги. Юноша упал на колени, потом на бок. А змеи все прибывали и прибывали…

Никто не видел, как погибал Сайф ал-Мулюк. Устад-Галим сидел спиной к монитору, Изабелла сочувственно слушал Чаку. Сотрудник Центра, убаюканный однообразием событий на пси-экранах, бездумно смотрел в сторону. Ему было скучно.

- Я полез в трюм не потому, что испугался дива. - Фиолетовые губы Чаки шевелились едва заметно. - Я не трус.

- Ну, ну, - примирительно оказал Камалов. - Трусом тебя никто не считает. Ведь это ты чуть ли не голым выскочил из шлюза на лунной станции? - Чака кивнул. - Зачем?

- Микрометеорит попал в товарища у самого, входа. Не было времени натягивать защитный костюм.

- А говоришь - трус!.. Кстати, как твои уши?

- Вылечилц.

- Прекрасно. - Устад удовлетворенно кивнул. - Наша система воспитания исключает трусов. Однако скажи мне вот что. - Камалов прищурился на Чаку. - На Луне ты понимал, что можешь погибнуть?

- Естественно….

- Колебался хотя бы долю секунды?

- Ну… - Чака подумал. - Сначала в голове мелькнуло: а если погибнем оба? Потом: как же буду жить дальше?

- Вот видишь! А наша профессия требует органической храбрости. - Устад-Галим говорил жестко, глядя Чаке в глаза. - Беззаветности, а не подавледия инстинкта самосохранения. В общем, возвращайся на лунную станцию.

- Но я хочу…

- Все хотят быть устадами, но не все становятся ими. У каждого свой талант…

- Я выдержал предыдущие испытания, - жалобно начал Чака. - Черт бы побрал этого дива!

- Не обижай. - Камалов усмехнулся в бородку. - Полигон с царевичем придумал я. Не совсем, конечно, я… И вообще не вижу поводов для трагедии! Не калека же ты, как Ли!

- Ли сразу ушел, - задумчиво сказал Изабелла. - Даже не заглянул в мониторную… Почему вы назвали его калекой?

- Потому что многое на этой грешной земле ему безразлично. Многое… Если не все! Потому что он дожил до тридцати лет, не узнав горестей и радостей любви. Даже жена ему безразлична.

- Как?! - Изабелла поперхнулся от изумления. - Разве такое может быть?

Его взгляд остановился на мониторе Ральфа, над которым полыхал зловещий красный сигнал. В тот же миг Изабелла рванулся вперед и нажал кнопку возврата.

Сотрудник Центра продолжал пребывать в меланхолии.

- Та-а-ак, - зловеще протянул Камалов. - Вы, кажется, хотели бросить работу в Центре? Сделайте это сегодня.

Сотрудник глядел непонимающе.

- Вы допустили пси-гибель соискателя. Завтра трагедия может произойти не на экране… Прощайте!

Бывший сотрудник Центра неловко потоптался, махнул рукой и быстро вышел. Камалов проводил его недобрым взглядом.

- Калека! - бросил он. - Человек равнодушный, невлюбленный - калека. Сам по себе он безвреден, но в качестве устада может принести непоправимый ущерб.

Чака вздохнул и нерешительно спросил:

- Мне уйти?

Устад-Галим кивнул. Перевел взгляд на Изабеллу.

- Хочется посмотреть, как пройдут полигон остальные, - попросил несостоявшийся соискатель. - Можно?

- Да, это тебе пригодится.

- У меня…. есть шансы?

- У тебя прекрасные шансы стать государственным деятелем. Или администратором-экономистом. Но я хочу, чтобы ты работал в Центре. Нужен сотрудник, безжалостно выполняющий инструкции.

У Изабеллы радостно блеснули глаза.

- Прекрасно, - сказал Камалов, - А вот и Ральф…

Соискатель ворвался в мониторную, как мамонт. На бледном лице расплывались кирпичного цвета пятна. Волосы торчали пучками, глаза метали голубые молнии.

- Полигон не корректен, - грохотал он. - Полигон нельзя пройти! Это нечестно…

- Ну-ну, сынок, - сказал Устад-Галим. - Не будь категоричным.

- Я шел как бог! - не стихал Ральф. - В лапшу искрошил аждаху! Появление змеек - жульнический прием!

- У тебя замедленная реакция, - решительно оборвал Камалов. - Взгляни, как идут остальные.

Птенец жалобно кричал, глядя на подползающую змею. Сайф ал-Мулюк метнул бочонок в разверстую пасть, выхватил саблю и, перемахнув через птенца, оказался перед аждахой. Засверкал клинок. Каждый удар рассекал змею, но отсеченные части превращались в маленьких змеек, которые набрасывались на царевича. Они кусали его, обвивали руки и ноги. Сайф ал-Мулюк изнемогал. И тут на помощь пришел птенец. Точными ударами широкого клюва он убивал змеек. Вскоре мерзкие твари были уничтожены.

Царевич сел, устало вытер лоб. Птенец ластился к нему, трепыхал неоперенными крылышками, радостно верещал…

Гроза, которая собиралась весь день, наконец разразилась. Потемнело, загрохотал гром. Косые струи ливня соединили небо и землю. Царевич устроил из плаща навес. Прижавшись к птенцу, он слушал монотонный шум дождя и дремал. Разбудили его громовой клекот и резкий порыв ветра.

Сайф ал-Мулюк вскочил, не понимая, где находится. Перед ним, как продолжение кошмарного сна, сидела громадная птица с длинной голой шеей и устрашающим клювом. Даже отчаянный храбрец дрогнул бы при виде птицы рухх, способной унести в когтях молодого слона. Юноша закрыл лицо руками.

Рухх ласково проговорила:

- Не бойся, о обладатель перстня Искандара!

Царевич мельком глянул на перстень с голубым камнем.

- Раз в десять лет, - продолжала птица рухх, -я высиживаю птенца, но не могу уберечь. Ты уничтожил аждаху! Скажи любое желание - все получишь в избытке.

- Я не ищу богатства, - покачал головой царевич.

- Чего же ты хочешь?

Сайф ал-Мулюк, загораясь надеждой, развернул вытканный портрет. Рухх посмотрела и сокрушенно вздохнула.

- Знай, о обладатель перстня Искандера, что на шелке выткано изображение царевны-пери.

- Отнеси меня к ней! - воскликнул юноша. Тут он вспомнил о клятве уничтожить дива. - Но прежде…

- Много лет девушка томится в колодце злобного дива. Даже отец бессилен освободить ее.

- Тогда отнеси меня к колодцу!

- Знаешь ли ты, что див обитает посреди пустыни? Знаешь ли ты, что дна колодца можно достичь только мертвым?

- Все равно! Жизнью птенца заклинаю: укажи вход в колодец.

- Хорошо, я выполню твое желание.

Сайф ал-Мулюк погладил на прощание птенца, подобрал бочонок с водой и по вытянутому крылу птицы взобрался на высокую спину.

- Держись крепче! - крикнула рухх.

Развернув крылья, она бросилась с обрыва. Ударил встречный ветер. Зеленый остров покосился, отпрянул и, быстро уменьшившись, пропал. Под ними голубело море.

В безоблачном небе сияло солнце, тугой ветер высушил халат и плащ. Каждый взмах могучих крыльев приближал царевича к желанной цели. Вот в дымке обозначился неведомый берег. Вот он приблизился и расширился, опоясанный белой полосой прибоя… Теперь они летели над желто-серыми песками. Воздух стал сухим и знойным. Он, словно наждак, обдирал гортань.

Сайф ал-Мулюк все чаще прикладывался к бочонку, смачивал конец чалмы и обтирался. Но это не помогало. Губы потрескались и запеклись. Перед глазами прыгали огненные кольца. Юноша глубже зарылся в перья птицы и услышал гулкие удары сердца. Стал считать их, чтобы сократить время полета.

Когда счет перевалил третью тысячу, чья-то незримая рука сжала внутренности Сайф ал-Мулюка. Сдерживая тошноту, он выбрался из перьев. Круглый обруч горизонта, до сей поры лежавший ровно, круто наклонился. Сердце юноши ухнуло вниз. Он изо всех сил вцепился в штурвал и потянул на себя. Птерокар, воя и содрогаясь, вышел из пике. Царевич перевел дыхание: еще немного, и он врезался бы в барханы. Его продолжало мутить. В ушах кололо, будто туда вбивали клинья. Сайф ал-Мулюк судорожно сглотнул, и боль прошла. Он снова услышал ровный шелест мотора…

- Все, - вздохнул Устад-Галим, увидев четыре желтых огня над крайним монитором. - Пора возвращать Кумара.

- Почему? - возразил Изабелла. - По-моему, он идет сносно. Мелкие ошибки…

- Несколько мелких ошибок составляют грубую.

- Я отметил только слабость вестибулярного аппарата. Ну и подмену птицы рухх птерокаром.

- Да, гибкости ему недостает. Он не вписался в игру, нарушил правила. Но не это главное.

- А что?

- Кумар излишне предусмотрителен. Он пытается учесть все факторы, рассчитывает действия на много ходов вперед. В результате возникают мелкие напряжения, которые разрывают ткань пси-поля. Расчет противопоказан нашей профессии. Мы работаем в условиях, которые непредсказуемо изменяются. Проблемы возникают внезапно и требуют немедленного решения…

Мы должны быть гибкими. Должны мгновенно приспосабливаться к обстоятельствам!

- Полигон слишком сложный, - хмуро обронил Ральф.

- Цветы учения горьки…

- И где вы разыскали сказку для программы?

- О, это длинная история, - смягчился Камалов. Он посматривал ка пси-экраны, где продолжали маршрут Стас, Боб и Абэ. - Сказка не опубликована. Мне рассказал ее дед, который запомнил историю царевича со слов своей бабушки. - Камалов неожиданно рассмеялся. - Получилось как у Ибн-Хазма: «Эти изречения передал нам Абу Омар ибн Такой-то со слов Мухаммада ибн Сякого-то, ссылавшегося на Али ибн Разэтакого…» Правда, похоже?

Улыбнулся только Изабелла.

- В сказке много невероятных приключений, непредсказуемых событий и неожиданных поворотов. Она является идеальной матрицей, внедряемой полем пси-генераторов в сновидения. Она позволяет в полной мере проявить потенциальные способности. Очень гибкая матрица!

- Простите, - смущенно перебил Изабелла. - Сказка о Сайф ал-Мулюке опубликована.

- Как это? - не понял Устад-Галим. - Где?

- В «Тысяче и одной ночи» я нашел почти такую же. К сожалению, мне это не помогло.

- Жалко! - Камалов снял тюбетейку и почесал лысину. - Я думал, что прапрабабушка сама сочинила…

- Так оно и есть, - закивал Изабелла. - Сходство сюжетов отдаленное, детали не совпадают.

- Кстати, о прапрабабушке, - сказал Камалов. - Она родила шестнадцать детей, но зрелого возраста достигли только двое… Двое! Ее дочь из пятерых похоронила одного. Дед вырастил двух сыновей, каждый из которых родил по одному ребенку. Замечаете, что рождаемость снижалась почти по квадратичной зависимости? 16, 5, 2 и 1… Так было почти повсеместно. А вот у меня три Дочери и десять внуков! А? - Устад-Галим весело оглядел соискателей.-Это не предел, я думаю. Население земного шара увеличивается. Надо разместить, дать работу и накормить десятки миллиардов людей. Позарез нужны освоители новых планет, десантники, устады. Вот почему наша профессия стала такой престижной! Но именно поэтому мы проводим строжайший отбор. Ты понял, Ральф?

- Понял. - Соискатель шумно вздохнул. - Уже не спорю. Возвращаюсь на подводную ферму…

- Вот и славно. - Камалов придвинулся к пси-экранам, бросил через плечо Изабелле: - Сейчас появится Кумар. Растолкуй ему, что и как.

- Слушаю и повинуюсь, устад.

Рухх легла на левое крыло, сделала круг и коснулась ногами поверхности песков. Пробежала, взметая клубы пыли, остановилась. Юноша подхватил полегчавший бочонок и спустился на землю. Его немного качало.

- Вон там, - рухх указала горбатым клювом, - колодец, в котором обитает див. Прости, больше ничего сделать не могу.

Сайф ал-Мулюк прижал руки к груди:

- Благодарю, дивная помощница!

- Желаю обрести возлюбленную, - ответила птица. - Прощай!

Долго царевич смотрел ей вслед, хотя рухх сразу исчезла в слепящих лучах солнца…

Ширина колодца составляла двадцать локтей, стены казались оплавленными. Они уходили в сгущающуюся темноту и упирались в кольцевую площадку. Дальше, за изломанными выступами скал, зияла чернота. Вокруг колодца громоздились глыбы, тоже оплавленные.

Сайф ал-Мулюк бросил в темноту камешек. Прислушался, наклонив голову, но удара о дно не различил. Колодец казался бездонным. Сбросив халат, юноша остался в шальварах. Размотал чалму, разрезал на полосы и связал. Так же поступил с халатом и плащом. Получилась прочная веревка, которая одним концом коснулась кольцевой площадки. На другом конце царевич сделал узел, надежно защемил его между глыбами. Вытканным портретом возлюбленной повязал левое предплечье. Глянул в последний раз на солнце и полез вниз, упираясь босыми ногами в гладкие стены.

На кольцевой площадке юноша облегченно вздохнул: начало прошло удачно. Пополз вдоль стенки колодца, пока не увидел в скальной поверхности косую трещину, винтообразно уходящую в глубину. Цепляясь за край площадки, царевич опустил ноги в бездну, повис на руках. Закрепился, перевел руку к началу расщелины.

Первые несколько локтей спуска забрали много сил. Мышцы дрожали от напряжения, скальные ребра резали пальцы, на теле выступила испарина. Потом щель расширилась, и ему удалось перевести дыхание. А когда расщелина стала настолько широкой, что в нее можно было втиснуться, царевич совсем повеселел.

Сгущалась темнота. Все зацепки юноша находил на ощупь. Тут он испытал небольшое потрясение. Камень в перстне Искандера, о котором он совсем забыл, начал светиться голубоватым огоньком. И чем теснее становился мрак, тем ярче сиял камень. «Благодарю, о непобедимый воитель!» - подумал царевич. Ладони его повлажнели от крови. Ныли от холода кости. Он так устал, что каждую минуту мог сорваться. Тогда царевич нашел сравнительно надежный уступ и лёг на спину, в изнеможении вытянув ноги. При свете драгоценного камня долго смотрел на вытканный портрет Исоё, опять повязал им руку. Вздохнул и закрыл глаза.

Ему снялись какие-то стальные конструкции, переплетения металлических лент, бесконечные галереи, которые он должен пересечь, чтобы найти Исоё. Сайф ал-Мулюк вздрогнул и проснулся. Неба над ним не было. «Ночь, - подумал он. - Сколько еще ночей впереди?»

Еще два раза светлел клочок неба над головой. Юноше казалось, что он всю жизнь спускается в колодец. Приступы голода прошли, оставив в желудке сосущую пустоту. Остро хотелось пить. Царевич утолил жажду, нарубив саблей ледяную крошку из вышедшей в расщелину ледовой жилы. Еще ниже скала оказалась раскаленной. Она обжигала кожу. В волосах проскакивали искры, язык пересох и царапал нёбо.

Юноша засыпал в движении и просыпался, застревая в трещине. Он забыл конечную цель, не помнил о диве и прекрасной пери. Идти, идти - вот его предназначение, смысл его бытия. Он спускался, хрипло дыша, изнемогая от холода и жары, обламывая ногти и раня ладони. И когда ноги не нашли нижележащей опоры, он долго топтался на месте, не осознавая, что достиг дна колодца. Медленно сполз по стенке и упал на бок…

Сайф ал-Мулюк очнулся от острого ощущения опасности. Вскочил, высоко поднял руку. Голубой огонь высветил скальные стены и обширное дно, заваленное черепами и костями. В страшной груде различались тюрбаны, украшенные кровавыми рубинами; парчовые халаты, расшитые золотом и жемчугом; изорванные кольчуги; кривые сабли и прямые мечи. Видно, многие воины стремились к колодцу дива и достигли его наконец.

Царевич обошел братскую могилу и увидел темный ход. Он ступил под низкие своды, освещая путь перстнем. Через несколько шагов уперся в громадную глыбу. Подавляя отчаяние, осмотрел ее. Этот камень он не отвалил бы и в лучшие времена, а теперь, изможденный и слабый, что он мог? Царевич бессильно лег грудью на глыбу, обхватил ее, уперся ногами в пол…

Царевич оказался в большой пещере, очертания которой терялись в полумраке. Пол был выстлан толстым ковром, у стен громоздились массивные сундуки. Прямо перед ним свисал белый полог, охватывая овальное возвышение. Держа перед собой светлый клинок, Сайф ал-Мулюк двинулся вперед.

Пещеру освещали невидимые светильники. Царила мертвая тишина.

Царевич отвел саблей полог и замер. Перед ним на белоснежной постели лежала Исоё. Ее лик, обрамленный черными локонами, напоминал полную луну в тучах. Тень от ресниц легла на половину щеки, губы полуоткрыты, как бутон розы. Одна рука, словно выточенная из розового мрамора, лежала поверх покрывала…

У Сайф ал-Мулюка закружилась голова. Он вложил саблю в ножны, осторожно коснулся руки Исоё. Позвал ее шепотом, а потом полным голосом. Зачарованная пери не просыпалась. Унести спящей? Но как он выберется из колодца, как пересечет пустыню? «Надо выждать, - подумал царевич. - Надо уничтожить дива, и чары развеются».

Словно в ответ на его мысли донесся приглушенный рев. Див! Царевич выскользнул из-под полога и спрятался за сундуками.

В пещере стало светло, как под палящими лучами солнца. Царевич осторожно выглянул. Да, рассказы не преувеличивали. Див был огромен, кривоног, порос черной шерстью. Из пяток, коленей и локтей торчали изогнутые когти. Мордой див напоминал гориллу, толстая губа свисала, как у верблюда. В треугольных глазницах пылали уголья, над косматой головой высились рога.

Див сбросил с плеча тушу быка, бочку и туго набитый мешок. Волосатой лапой обо]рвал полог над ложем пери.

Во всем блеске красоты, еще более нестерпимом при ярком освещении, лежала Исоё.

Царевич стиснул эфес сабли, но не шелохнулся. Див смотрел в лицо пери, двигая верблюжьими губами. Уголья глаз подернулись дымом, когтистые пальцы сжимались и разжимались, Горестно вздохнув, он приподнял изголовье постели и вытащил пластинку с черными письменами. В тот же миг Исоё открыла глаза. Царевичу показалось, что воздух, потревоженный ресницами, коснулся его губ.

- Мир тебе, о Биби-Нур, повелительница! - заревел див.

«Почему Биби-Нур?» - удивился царевич.

- Гибель тебе, о обезьяна! - звонко ответила пери. - Кого ты привел с собой?.. - Она метнула взгляд в сторону Сайф ал-Мулюка и закусила губу.

- Я принес гранаты и персики, инжир и айву, розовый…

- А яблоки из моего сада?

- Прости, несравненная, - покаянно ревел див, - я не смог проникнуть в сад. Зато я придумал задачи, которые ты, о мудрая, не сможешь решить! Ибо они не имеют решения! Наконец-то я снова увижу танец…

- Ты глуп, - пожала плечиком пери. - Но я проголодалась.

Див поставил перед ней золотое блюдо и высыпал плоды из мешка. Исоё взяла персик, надкусила. Съела несколько ягод винограда.

- Опять все помято, - недовольно молвила она.

- Не терпится посмотреть танец! - загрохотал див.

- Хорошо, говори свои задачи.

- Сможешь ли ты моргнуть полтора раза? - В восторге от вопроса див хлопнул по волосатому боку и захохотал.

- Нет ничего проще.

Пери сначала прикрыла оба глаза, а затем один. И опять ветер от ее ресниц достиг сердца юноши. Пораженный див скреб когтями затылок.

- Верно, клянусь жизнью… Вторая задача трудней. Вот она: поймай мое дыханье!

- Погоди немного. - В золотой полоскательнице девушка развела мыльный раствор. Окунула в него гребень и поднесла к пасти недоумевающего чудовища. - Теперь дохни.

Див дунул. С зубьев гребня слетели мыльные пузыри и закружились по пещере.

- Ну и что? - не понял див.

- Вот оно, твое смрадное дыхание, уловленное и заключенное в прозрачную пленку.

Див застыл, вложив кривой палец в пасть.

«И эта тупая горилла, - яростно подумал Сайф ал-Мулюк, - у которой едва хватило мозгов на сочинение идиотских задач, наводит ужас на людей?! Сжигает города и переворачивает корабли? Да ее надо загнать в клетку и показывать ребятишкам. Смотрите - вот воплощение абсолютного зла!»

- Не надо! - отчаянно закричала Исоё.

Но царевич уже вышел из-за сундука, держа саблю как хлыст укротителя.

- Встань, чудовище! - крикнул он.

Див зарычал и обернулся.

- Человек?!

- Да, человек! - Сайф ал-Мулюк медленно надвигался. - Встань и держи ответ перед человеком!

Див оскалил клыки и поднял когтистую лапу. Царевич отступил на шаг, нажимая на кнопку паллера. Дымная полоса перечеркнула косматую грудь. Див захохотал и дохнул огнем.

За секунду до этого Изабелла вырвал Сайф ал-Мулюка из пещеры.

Устад-Галим одобрительно хмыкнул.

«И эта убогая обезьяна, - подумал Сайф ал-Мулюк, - у которой едва хватило ума на придумывание глупых задач, наводит ужас на людей. Сжигает селения, топит корабли. Поистине зло тупо и беспощадно. Животворна только мудрая доброта».

Алена рассмеялась и сказала:

- Ты посрамлен, див. Но сегодня я хочу танцевать.

Девушка подняла руки над головой и звонко ударила в ладони. Пещера наполнилась чудесной музыкой, напоминающей пение птиц, журчание ручья, шелест трав. Царевич смотрел во все глаза, забыв об усталости, голоде и ранах. Это был не танец. Это упруго колыхались гибкие лилии, это волновалось пшеничное поле. Золотое пламя локонов обжигало глаза, узорные шальвары струились и трепетали. Див ревел от восторга, колотя по брюху.

Внезапно музыка оборвалась.

- Все, - сказала пери. - Теперь спи. Спи!

- Вилка! - удивился Изабелла. - На втором пси-экране пери не танцует.

- Вижу, - ответил Камалов. - В матрице не было танца. Это самодеятельность Стаса.

- Ошибка? - ужаснулся Изабелла.

- Посмотрим, что будет дальше.

На Боба нельзя было смотреть без жалости. Само воплощение разочарования - он просительно смотрел на Камалова.

- Устад, можно я пойду еще раз? Ошибок не будет!

- Ты уверен?

- Конечно! - загорелся надеждой Боб.

- Укажи свои промахи.

- Да паллер же! Дернуло меня схватиться за него!

- И все?

- Ну… - Боб замялся. - Не проявил выдержки, что ли… Не подумал.

- Изабелла, твое мнение?

- Во-первых, див не может быть уничтожен ни одним из видов оружия, - начал четко излагать Изабелла. - Во-вторых, соискатель нарушил правила игры, применив паллер в сказке. В-третьих, он рискованно проходил полигон. Это свидетельствует не об отсутствии выдержки, а об излишней самонадеянности. По натуре Боб сильная личность. Любая преграда кажется ему незначительной. Он может подавить чужую волю. Ему нельзя быть устадом.

- Но, но, полегче, - заворчал Боб.

Камалов похлопал его по необъятной спине.

- Изабелла прав. Я сказал бы больше: у тебя диктаторские наклонности, сынок. Ты слишком непримирим. Подумай о других профессиях, об освоении планет, например. Но и там не советую размахивать паллером.

Боб окончательно сник.

- Но я так люблю детей… Я не могу без них!

- Удивил! Детей любят все, даже Ли. Как это можно - не любить детей? - Камалов закрыл глаза, словно собирался представить себе такое противоестественное состояние. Возмущенно замотал головой. - Нет, это невозможно! Каждый ребенок - уникальная вселенная, созданная нами же. Задача устада - найти и разжечь в этой вселенной разноцветные звезды таланта. Обнаружить «черные дыры» дурных инстинктов и преодолеть их тяготение. Понимаешь? Не задавить, а преодолеть! Вспомни Бенджамина Спока и Макаренко! Вспомни Януша Корчака, который за детьми пошел в Печь крематория…

- Я бы тоже смог!

- Конечно, смог бы. Как и любой из нас, ты способен на жертвы. Но этого мало. В тебе нет сострадания, тебя не мучат сомнения. Став воспитателем, ты не выращивал бы детей, а вытягивал бы их за волосы.

- Нет! Я буду хорошим устадом!

- Самоуверенности в тебе… - Камалов поцокал языком. - Ну-ка перечисли основные качества воспитателя.

- Устаду надлежит быть смелым, сильным, ловким, остроумным, - угрожающим голосом начал Боб.

- Этого мало.

- Он должен быть энциклопедистом, сказочником, изобретателем. Должен мгновенно откликаться на любые изменения в настроении ребенка.

- И этого мало!

- По-вашему получается, что устад должен походить на Абэ и Стаса, - сердито сказал Боб.

- Правильно! И знаешь почему? Многие качества, которые ты перечислил и которых все-таки недостаточно для профессии воспитателя, заложены в них от природы. Понимаешь? Есть прирожденные певцы, десантники, государственные деятели. Абэ и Стас - прирожденные воспитатели. Понимаешь?

- Нет! - крикнул Боб. - Я не хуже их!

- Ну хорошо. Ты смог бы написать портрет Моны Лизы?

- При чем здесь она?

- Ответь: да или нет?

- Нет.

- Почему? Тебя же учили живописи!

- Таланта не хватит, - пожал плечами Боб.

- Значит, ты хочешь стать бездарным устадом?

Боб долго молчал. Вздохнул.

- Ладно, Устад-Галим. Я понял.

- Ой ли?

- Не понял, так постараюсь понять.. Расскажите, пожалуйста, чем кончилась история царевича и пери. Мои наследники любят слушать сказки.

- У тебя их двое?

- У нас с Исоё сын и дочь! Они воспитываются в интернате «Баргузин».

- Ребятишкам отказать не могу, - заулыбался Устад-Галим.

После долгих странствий царевич и пери благополучно достигли владений Рабиг ал-Мулюка. Счастью старого царя не было предела. Ослепший от слез, пролитых в разлуке, он прижал к груди сына и невестку. Весь народ ликовал.

В ночь перед свадьбой Биби-Нур улетела в небесные чертоги.

- Ты заставила ждать! - загремел отец.

- Я томилась в колодце дива.

- Мне донесли: див погиб, и чары развеялись!

- Это сделал мой возлюбленный.

- Он достоин награды, но…

- Я стану его женой!

- Что?! Невозможно… - прошептал пораженный царь. - Пери не могут жить на земле. Ничто не объединяет вечных и смертных.

- Если бы не смертный человек, я вечно спала бы в глубокой пещере. - Голос Биби-Нур наливался силой. - Я бы вечно жарила мясо безобразному диву. Не пери, а человек освободил меня… Я не хочу быть вечной!

- Ты не думаешь о будущем, - дрожащим голосом уговаривал отец. - Пройдет ничтожно малое время, твоя красота увянет. Лицо пересекут морщины, стан согнется. Ты превратишься в безобразную старуху. Ты умрешь!

- Пусть так. Но до самой смерти я люблю и любима!

Царь бессильно опустил голову. Биби-Нур вернулась к возлюбленному.

Изабелла открыл капсулы и помог соискателям размотать чалмы и снять датчики. Абэ хотел улыбнуться, но его лицо только жалко покривилось. Стас с трудом поднял руку и погладил левое предплечье. Под стартовым костюмом оно было повязано пластиковой пленкой с портретом жены. На все полигоны Стас ходил вдвоем с Аленой…

Соискатель лежал на спине, всхлипывая от изнеможения. Сознание плыло. Прекрасная женщина опустилась перед ним на колени и положила невесомую ладонь на влажный лоб.

- Алена…

Она не сгорела, она растворилась в Солнце…

- Алена…

В солнечных лучах она прилетает на Землю. И все живое жадно впитывает их, потому что без света нет жизни. Мерцают озера - это глаза Алены, золотятся пшеничные поля - это волосы Алены, краснеют яблоки - это румянец Алены.

Ребятишки любят яблоки. Они вгрызаются в краснобокие плоды, брызжа соком и постанывая от наслаждения. И вместе с яблоками в каждого ребенка входит Алена. Может быть, поэтому Стас не мыслит себя без детей. Может быть, поэтому…

- Але-о-она-а-а!

Контрольный срок минул. Камал понимал, что нырять в Солнце бессмысленно. Легче найти иголку в стоге сена, чем крохотный шарик солнцелета в гигаметровой толще плазмы. Но что было делать командору? Вернуться на Землю и сообщить, мол, так и так, в точку рандеву «Крякутный» не явился, чем прикажете заниматься? И Камал, не советуясь с экипажем, велел готовиться к нырку. Позитронный Мозг трансформировал солнцелет в шар, окружил защитным полем, и они вошли в хромосферу рядом с грибовидным протуберанцем. В конвективной зоне их, как обычно, поболтало, но несильно. Затем до глубины ста мегаметров «Гагарин» шел уверенно, зондируя плазму нейтринными лучами. Поисковый экран был пуст. Они погружались все глубже в неизведанные области…

…И-и-и вот!.. пульт заструился, растопырился… еще одна пара рук… много-много рук… так не может быть… ползти по поверхности и вдруг бездна!.. Так не должно быть… плазма струится сквозь корабль… почему я не горю?.. Там, впереди, - «Крякутный»… за ним?.. как пузырек воздуха в воде… я растекаюсь… рассыпаюсь… нет!.. нет, нет, нет… мама!

Командор запутался в росистых кустах. Помотал головой, отгоняя наваждение. Зло сплюнул… Вот всегда так. Плавное течение мыслей вдруг прекращается, открывается неожиданный шлюз, и оттуда хлещет страшное воспоминание. Камал стащил с головы берет, вытер потное лицо и лысину. Огляделся.

Давно он не был в таком вот полноценном трехъярусном лесу, наполненном полузабытыми запахами, тишиной и сизым сумраком. Идеально прямые шероховатые стволы сосен убегали ввысь, как органные трубы; кустарник курчавился мелкой листвой, в разрывах которой серебрились паутиновые спирали, унизанные росинками; в зарослях перистых папоротников прыгали лягушата. Камал выдрался из кустов и неспешно двинулся дальше. «Хорошо, что не взял птерокар, - думал он. - Когда еще доведется так восхитительно промочить ноги…» Облегающий зеленый костюм промок, и командор на секунду ощутил себя лягушонком, скользящим сквозь влажные листья папоротников. «Хорошо!» - сказал он вслух и остановился. Впереди, в просветах между темными стволами сосен, глыбой айсберга белело длинное здание. «Так скоро? - с сожалением подумал командор. - Не нагулялся…»

Интернат стоял на пологом холме, на виду у Байкала, голубеющего далеко внизу. На левом конце крыши была устроена площадка для птерокаров, легко узнаваемая по оранжевой сигнальной колонне. Рядом, словно громадный черный тюльпан, распустил лепестки энергоприемник. Правый конец здания был увенчан ребристым куполом. «Обсерватория, что ли? - мельком подумал Камал. - Зачем детишкам обсерватория?» Он легко взбежал по широким ступеням. У входа стояла темноглазая девушка в легком платье. Над ее головой крупными разноцветными буквами разбежалось слово «Баргузин».

- Салют! - Камал широко улыбнулся, снимая берет. - Довольно устрашающее название…

Девушка не ответила на улыбку. Взглянув на лысый череп Камала и левое ухо, напрочь лишенное мочки, она сказала:

- Салют, командор. Я - Анна, устад. Ты не голоден?

- Уста-а-ад… - уважительно протянул командор. - Нет, нет, спасибо.

В молодости он тоже хотел стать устадом, но не прошел контрольного полигона. Его подвела излишняя живость воображения и склонность к нелогичным поступкам.

- Тогда идем в конференц-зал. Дети заждались.

По упругому травяно-зеленому ковру они миновали вестибюль и поднялись на второй этаж. На них обрушилась оглушающая лавина звуков, подобная визгу плечерогов, построившихся в оборонительное каре. Камал остановился.

- Ребята развивают легкие, - пояснила Анна. - Ты уж, пожалуйста, говори проще, все-таки это младшая группа.

Вместительное помещение конференц-зала с высоченными стрельчатыми окнами было заполнено детьми. Коротко остриженные и лохматые, черные, светлые, каштановые, русые, рыжие головы повернулись к вошедшим. Визг напуганных плечерогов разом стих. Устад и командор поднялись на возвышение к овальному столику, на котором стояла ветка рябины в вазе, стакан и пузатый сифон.

- Дети, - сказала Анна. - У нас в гостях легендарный…

- Не надо церемоний, - шепотом остановил Камал.

Анна кивнула и села.

Командор погладил лысину и оглядел зал. Под сотнями внимательных взглядов он немного растерялся. С чего начать? Камал наморщил лоб, скрестил на груди руки. Потом засунул их в карманы. Перед детьми он выступал впервые и не знал, как наладить контакт. «Надо было не в лесу болтаться, - пожалел он, - а обмозговать план беседы. Это же не экипаж солнцелета. Чем бы их удивить?» Рука командора непроизвольно потянулась к отсутствующей мочке левого уха.

- В детстве у меня была привычка, - неестественно громким голосом сообщил он. - Когда не получалась задача, я дергал себя за ухо.

В зале сдержанно захихикали.

- Ничего не помогало - ни увещевания устадов, ни самоконтроль. От постоянного дерганья левое ухо цвело, как полевой мак. Я вырос с красным ухом. Однажды сквозь «Гагарин» пролетел шальной метеорит. Он пробил обшивку и пульт управления. А так как между ними находилось мое ухо, метеорит, словно бритва, срезал мочку. И теперь в трудную минуту мне не за что дергать!

Мальчики и девочки веселились. Они топали ногами и лупили соседей по спинам. Всеобщая радость усугубилась, когда командор вытянул шею, показывая, что ему не за что тянуть.

- Можно спросить? Можно спросить? - кричала в первом ряду девочка с бантом.

- Спрашивай! - весело разрешил Камал.

- Почему ты не отрастил новую мочку?

- Зачем? Чтобы дурная привычка вернулась?

Камал удовлетворенно оглядывал хохочущую аудиторию. Кажется, контакт налажен. Краем глаза он заметил, что Анна смотрит неодобрительно.

- Что-нибудь не так?

- Шутка твоя… не совсем корректна.

- Почему? - Командор смешался. - Что теперь делать?

- Ты разбудил нездоровые инстинкты… Сядь, нельзя идти против лавины.

Они ждали минут пять. Командор смущенно оглаживал лысину, Анна спокойно смотрела в зал. Наконец дети утихомирились.

- Продолжай.

Командор медленно прошелся по возвышению. Покашлял.

- Дорогие ребята, - нерешительно сказал он, - дорогие мальчики и девочки. Открытие четырехмерных звездных трасс вызвало вспышку… В общем, солнцелетчики вошли в моду. Молодежь заболела космосом. Наверное, и вы хотите стать командорами и астрофизиками. Или планетологами - крайний случай. Эдак на земле переведутся устады и врачи… Мы в свое время… Или вот, например, проблема охраны плечерогов. Их так мало… Я расскажу об этих страшно интересных животных.

В переднем ряду поднялась растопыренная ладошка.

- Ты что-то хотела спросить?

- Мы считаем, что проблема охраны плечерогов давно решена, - звонко сказала смуглая девочка, качнув бантом.

- Да? - удивился командор. - Как?

- Надо прекратить их уничтожение, вот и все! Лучше расскажи о нейтринном телескопе и полете «Гагарина».

- О телескопе! О телескопе! - поддержал зал.

- Но ведь… гм… Ведь это довольно сложная тема… Может, лучше о плечерогах, а? Или о регенерации конечностей у теплокровных? Или вот еще тема…

- Лучше о нейтринном телескопе!

- Даешь нейтринный телескоп! - грянули мальчики и девочки.

- Сдаюсь… Телескоп так телескоп. - Камал пытался поймать взгляд Анны, но та смотрела в окно. - Тогда я начну с модели Вселенной. Остановите, если начну говорить непонятно. - Камал откашлялся и насупил редкие брови. Ну-с… Мы живем в трехмерном пространстве, являемся его составной частью. Мы даже мысленно не в силах представить пространство с количеством измерений больше трех…

- А вот Алик может! - снова возник розовый бант.

- Вот как?.. Молодец! Тогда пусть он немного поскучает, а с вами мы договоримся считать наше пространство двухмерным. Вообразите себе кусок сыра - участок трехмерного пространства. Он ароматен, вкусен, питателен. - Камал плотоядно почмокал губами. - А еще он пронизан сложной системой туннелей, которые сходятся, расходятся, выклиниваются и так далее. Проведем мысленный эксперимент: отрежем кусок сыра. Посмотрите на плоскость среза. Что вы видите?

- Дырки!

- Молодцы! И вот мы, разумные двухмерцы, живем на сыре. От одной дырки к другой мы можем пройти единственным способом - по плоскости среза. А для трехмерных существ есть еще один способ - идти внутри сыра по дыркам, то есть по подпространственным туннелям. - Камал перешел на интригующий шепот. - Так вот. Звезды, которые ночью зажигаются на небе, являются трехмерными дырами в четырехмерной ткани Вселенной. Звезды соединены между собой туннелями.

В это время ветер разогнал легкие облака и зал наполнился потоками света, бьющими из стрельчатых окон. Лысина Камала засияла, как полная луна. Воздев руки, он воскликнул:

- Наше солнышко тоже является входом в подпространство! Энергия к нему подводится по туннелю с помощью фотонов и других частиц, не имеющих массы покоя. Затем она рассеивается в трехмерном пространстве. Вы думаете, дефицит энергии неминуем? Ошибаетесь! Природа придумала «черные дыры» - звезды в состоянии коллапса. Коллапсары - это объекты, поглощающие материю и энергию. Я понятно говорю?.. Закон сохранения остается незыблемым! - Камал громко рассмеялся, но никто не поддержал. - Идем дальше. Наше трехмерное пространство замкнуто в виде гиперсферы. Кто из вас может написать формулу гиперсферы?

Никто не ответил. Опять поднялась носительница банта:

- Формулу гиперсферы знают все.

- Какие молодцы! - похвалил Камал. - Но вы, наверное, не знаете…

- И о модели Вселенной знают все. Нам бы о «Гагарине»…

- Ну уж неправда! - рассердился Камал. Пытаясь налить джагг, он пустил струю из сифона мимо стакана. - Может быть, вы и о множественности гиперсфер знаете?

- Знаем!

Командор выпил подряд два стакана джагга. «Чего разволновался? успокаивал он себя. - Дети как дети. Пришли посмотреть на легендарного командора. Хотят из первых рук узнать о полете «Гагарина». А я задвигаю скучную лекцию…»

- Хорошо, расскажу о «Гагарине». Ньютон считал, что две звезды можно соединить единственной прямой. На гиперсфере его прямая соответствует гипердуге. Следовательно, по теории относительности эти звезды лежат на гиперхорде. Однако движение по ней освоено лишь писателями-фантастами под терминами: «прокол пространства», «нуль-транспортировка», «транспозитация». - Камал запнулся. «Опять сползаю на лекцию, - подумал он. - Что за черт, говорить не умею. Давай сворачивай к Солнцу». - Единственными реальными входами в подпространство являются «белые дыры» - звезды. Это доказали экипажи «Крякутного» и «Гагарина». Они должны были взять пробу из солнечного ядра. Один солнцелет нырнул в фотосферу, другой остался на орбите. Связь вскоре прервалась. «Гагарин» пошел на помощь, погрузился в Солнце, а вынырнул из звезды Каптейна, за несколько часов преодолев расстояние в четыре парсека. Представьте наше удивление, когда на небе засияли незнакомые созвездия! Экипаж, однако, не растерялся. С помощью позитронного Мозга мы установили координаты «Гагарина», а затем и способ возвращения в солнечную систему. Так было положено начало подпространственной навигации.

- Значит, случайно?

- Что случайно? Кто это там?

В задних рядах поднялся широкоскулый мальчик, заросший, словно мушкетер.

- Меня зовут Алик. Я сказал, что подпространственные трассы открыты случайно.

- Ну… в какой-то мере это так… - Командор нервно улыбнулся. Многие открытия сделаны случайно.

- В науке все взаимосвязано, поэтому случайностей быть не должно!

- Например? - ядовито спросил командор.

- Например, идея нейтринного телескопа вытекает из общей теории поведения фотонов в гравиполе.

Командор пил джагг стаканами. Мушкетер объяснял:

- В поле тяготения Земли фотоны сходят с прямолинейного пути и собираются в одной точке. Это доказал Цвикки.

- Гравитационная линза! - поддержал Алика бант.

- Потоки нейтрино искривляются в гравиполе, как и фотоны. Следовательно, можно построить в пространстве нейтринный телескоп. Работы Палидеса, Костова, Пшебжаминьского логично продолжают друг друга.

Джагг в сифоне кончился. «А ведь им наплевать, что я тот самый легендарный командор, - подумал Камал. - И не поглазеть на знаменитость собрались они. Им интересен не я, им интересно мое дело. Вот так влип!.. Распустил хвост перед коллегами… Как же вывернуться?» Словно прочитав его мысли, девочка с бантом бросила спасательный круг:

- Командор, сформулируй цель полета «Гагарина»!

- Это я могу, - обрадовался Камал. - Основное требование к гравилинзе выражается формулой: максимальная масса при минимальном диаметре. Так? Идеально этому условию отвечают коллапсары. Поэтому «Гагарин» летит в созвездие Волос Вероники. Это в тридцати четырех парсеках от нас. Оттуда открывается вид на ядро Галактики, невидимое из солнечной системы из-за черных облаков, которые непрозрачны даже для нейтрино.

Ребята заинтересованно молчали, и Камал воодушевился:

- Мы совершим семь подпространственных нырков и выйдем на орбиту коллапсара вблизи точки, где фокусируются нейтринные потоки из ядра Галактики. В качестве регистратора нейтрино применим батареи Пшебжаминьского.

- Источник позитронов, конечно, самарий? - спросил Алик.

- Естественно.

- Не логичнее ли взять прометий? - возникла справа узкоглазая якуточка.

- Нет, - отверг Алик. - Он радиоактивный. Лучше празеодим.

Тут, как по сигналу, со всех сторон посыпалось:

- И вообще эмиттерные батареи слишком грубы!

- Это даже Пшебжаминьский понимает!

- Если черные облака не пропускают нейтрино…

- Анна, а чего Алик дерется?

- …значит, нейтринный поток можно модулировать по интенсивности!

- Подзатыльники не аргумент!

- Можно даже отражать нейтринный поток!

- И строить телескоп на другом принципе!

«Сюда бы наших астрофизиков, - растерянно думал Камал. - Однако… Ай да мальчики и девочки!»

Анна встала и медленно двинулась вдоль рядов. Постепенно гвалт умолкал. Разгоряченные дети усаживались на места. Камал безуспешно пытался налить джагг из пустого сифона. Он вспотел, как при выходе из подпространства.

- Нейтрино несут информацию о состоянии ядра Галактики. - Командор говорил торопливо, чтобы быстрее кончить. - О взрывах сверхновых звезд и так далее. Обещаю вам, что экипаж «Гагарина» принесет уникальную информацию, которая еще более расширит пределы человеческих возможностей. - Камал подумал и заискивающе добавил: - Может, братьев по разуму встретим… Все, я иссяк. Вопросы есть?

По всему залу мгновенно выросли руки с розовыми ладошками и растопыренными пальцами. Они качались из стороны в сторону, тряслись от нетерпения. Они готовы были проткнуть командора насквозь. Камал испуганно огляделся.

- Товарищи! Честно говоря, я не готов к сегодняшней встрече. И на вопросы ответить не смогу. Давайте договоримся: после возвращения «Гагарина» я снова приду к вам, а?

Зал недовольно загалдел. Анна подняла руку:

- Спокойно! Сделаем так, как просит гость. И поблагодарим за беседу.

- Спа-си-бо! - грянули ребята, и через несколько минут конференц-зал опустел.

Уже садясь в птерокар, Камал сказал Анне:

- Поистине баргузин! Едва жив… Прости, никак не пойму: что за странное сооружение? - Он кивнул на ребристый купол в другом конце крыши.

- Астрономическая обсерватория.

- Та-а-ак… Послушай, устад… - Камал неловко щурился и смотрел в сторону. - Ты же видела, что я несу чепуху. Почему не остановила?

- Зачем? - Анна впервые улыбнулась. - Ты помог мне. Дети максималисты. Они считали, что венцом человечества являются солнцелетчики. Теперь они так не считают.

- Понятно. - Командор вздохнул. - И не боязно с ними?

- Я их люблю, - пожала плечами Анна.

Линию жизни Софьи Петровны Иверневой определила встреча с шаровой молнией.

Детство и юность Сони прошли на окраине Москвы, в Лихоборах. Семья занимала угловую комнату в коммунальной квартире на седьмом этаже. Из одного окна виднелась цепочка прудов, за ней - старая церквушка, еще дальше - поля и здание речного вокзала; из другого окна в ясные дни можно было различить блестящий шпиль недавно построенного университета. Прямо перед домом раскинулся запущенный парк, изрезанный глубокими оврагами. В крутых склонах кое-где зияли гроты и устья пещер. В парке росли дубы, липы, березы громадные, древние, чуть ли не по сто-двести лет. Среди них стояли такие же древние зубчатые башни и ветхие стены, сложенные из красного кирпича.

В этих пещерах, башнях, в темных зарослях бывшего лихого бора целыми днями играла Соня. Родителей видела мало: отец работал на железной дороге, мать - на молокозаводе.

Среди ребятни гуляли легенды о разбойниках, кладах, скелетах. Соня верила в них свято. Верила, что от одной из башен тянется потайной ход аж до Кремля. Верила, что в самой темной пещере под грудой костей зарыт горшок с золотом. Верила, что в кустах у Лихачевского шоссе бродит тень купца Трынкина, убитого разбойниками неподалеку от собственной дачи…

В то лето Соня чувствовала себя счастливой: отлично закончила второй курс геологоразведочного института, провела сезон на Кавказе. Загорела, заработала бело-голубой значок альпиниста, который чудесно смотрелся на лацкане новенького английского костюма. До начала занятий было еще далеко, и она целыми днями читала, слушала музыку или бродила с Мишкой Иверневым по Москве.

Однажды они собрались в Парк культуры на концерт венгерского «Голубого джаза». Начавшийся после обеда дождь едва не нарушил планы. Соня мыла полы и с неудовольствием смотрела на окна, затушеванные косыми струями ливня. Однако все обошлось. Ветер унес тучу вместе с громами и молниями в сторону Химкинского водохранилища. Комната наполнилась свежий послегрозовым воздухом.

Весело мурлыкая песенку про Мишку и его улыбку, Соня скоренько попила чаю и переоделась в английский костюмчик. Длинную косу свернула спиралью и уложила на затылке. Глянула в зеркало. Светло-коричневый костюм гармонировал с шикарным высокогорным загаром, на значке белел двуглавый Эльбрус, светлые с желтизной волосы лежали идеально. Ничего, что лицо несколько треугольное, носик слишком длинен, а губы чересчур тонки. Зато глаза карие, выразительные. Мишка Ивернев называет ее Буратинкой. Ну и пусть. Попробовал бы он без Буратинки спихнуть сессию…

- Мишка, Мишка, где твоя улыбка, - пела Соня, сбегая с седьмого этажа, - полная задора и огня?..

Во дворе чернели лужи, отражая почти черную листву деревьев. В воздухе висела водяная пыль. Опасаясь за прическу, Соня торопливо миновала свой и соседский дома. Дальше асфальтовая дорожка вела между почерневшей от времени бревенчатой «Трынкиной дачей», в которой теперь жило несколько семей, и парком. Соня старалась не глядеть ни налево, где когда-то обитал злосчастный купец, ни направо, где среди мрачных кустов блуждал его окровавленный призрак. Не то чтобы она боялась, просто это было детское табу, сохранившее силу и через несколько лет.

По крутому откосу Соня поднялась на Лихачевское шоссе. Противоположная сторона дороги была застроена деревянными пакгаузами. За горбатым автомобильным мостом через окружную железную дорогу ждал двадцать третий трамвай. По обочине протянулась цепочка сигнальных столбиков, побеленных известкой. Блестящее после дождя шоссе было безлюдно. В разрывах облаков голубело небо.

Соня закрыла глаза и пошла мимо знакомых столбиков. На каждом пятом шаге она касалась правой рукой макушки очередного столбика и удовлетворенно улыбалась. Пять шагов - касание, пять шагов - касание. Не сбиваясь с пути, она могла с закрытыми глазами дойти чуть ли не до самого моста. Это тоже была детская игра. Пять шагов - макушка, пять шагов - макушка… Вдруг что-то ее остановило. Открыла глаза - и волна ужаса прошла по спине и ногам, прирастила ступни к земле. Навстречу, словно выпрыгнув из другого мира, катился огненный клубок. По его поверхности струились зловещие желтые и оранжевые сполохи. В поведении шара было что-то гнусное, подмигивающее…

Краем сознания Соня понимала, что нужно отбежать к пакгаузам или спрыгнуть под откос к подножию высоленных дубов. Но она только крепче стиснула макушку столбика, присела на корточки и зажмурилась. Огненный клубок продолжал оставаться перед ее мысленным взором. Он неотвратимо катился, подпрыгивал, приближался - и ударил по ногам. Соня слабо ойкнула: конец! Но ничего не произошло. Она даже не почувствовала боли или ожога. Осторожно открыла глаза. Шаровая молния, не докатившись до нее какого-то метра, плясала между ближайшими столбиками. Цвет ее был уже голубой, нестрашный… Потом, словно ее дернули за нитку, молния шмыгнула под откос.

Соня перевела дыхание. Осторожно выпрямилась и оглядела крутой склон. Огненный клубок пропал, исчез, растворился…

И странное дело, она сразу успокоилась, словно стряхнула дурной сон. Побежала на трамвай, поехала в парк Горького, встретила Мишку. Они слушали Гершвина в исполнении «Голубого джаза» и восторженно хлопали в ладоши. Потом дурачились до поздней ночи…

О встрече с шаровой молнией Соня никогда никому не рассказывала. Может быть, потому, что в ее реальной жизни с институтом, Мишкой, Парком культуры не было места для огненного клубка. Может быть, потому, что ей не хотелось признаться в пережитом страхе. А может быть, просто потому, что она не могла выразить словами своего тогдашнего состояния.

Прошло десять лет. Софья с отличием окончила институт, вышла замуж. Работала в геофизической партии, родила сына Женьку, защитила диссертацию. Жить было интересно. Как-то они проводили отпуск в столице у дедов. Случайно Софья узнала, что под Москвой организуется академический Институт молнии (сокращенно - ИМАН). Сама не зная зачем, поехала туда и вернулась на следующий день младшим научным сотрудником отдела шаровых молний.

Семья Шкляров попала в затруднительное положение.

Всю жизнь Сан Саныч мечтал иметь машину, но дальше мотоцикла не продвинулся. Свой «ижок» - «Иж-Юпитер-3» вылизывал едва ли не каждый день. Любовно копался в карбюраторе, в магнето, в коробке передач. Не давал загустеть маслу, терпеливо отфильтровывал бензин. Зато и выжимал на сухом асфальте паспортные сто двадцать километров в час.

Выходными днями он вместе с женой оглашал грохотом мотора окрестные леса. По весне собирали сморчки и строчки - для жарения, летом выискивали пузатые боровики, красавцы подберезовики и горделивые подосиновики (по-местному красноголовики) - для сушки, осенью возвращались с полными корзинами чернушек, подореховиков, волнушек, груздей - для соления. Не обходили стороной и ягоды. А в отпуск гнали на рыбалку в родной Жигулевск, за световой день отмахнув больше тысячи километров. Ровно ревел мотор, «ижок» рассекал плотный воздух, словно артиллерийский снаряд. Зоя врастала в заднее сиденье и чувствовала машину не хуже Шкляра.

Ничего не скажешь - хорош мотоцикл, на многие случаи пригоден. И все-таки есть слабинка - нельзя на нем шикарно подкатить к институтскому подъезду, грациозно сдать назад, небрежным поворотом ключа заглушить мотор. А именно это ежедневно проделывали директор института на «Волге», его заместитель - на «Ладе», завы отделами Годунов и Файбусович - на «Москвичах», завлабы - на «Жигулях» и прочая и прочая, и даже один сэнээс на «Запорожце» старой модели. Смотреть больно.

И вот Шклярам повезло. По счастливому случаю удалось купить подержанные «Жигули». Когда прошел радостный хмель, выяснилось, что сберкнижка резко обмелела, да и в долгах они завязли по уши. Небо из финансовой пропасти выглядело с овчинку.

Надо было что-то предпринимать. Но что? Дебет семьи состоял из двухсот восьмидесяти рублей старшего научного сотрудника и ста двадцати рублей секретарши директора. Если вычесть подоходный налог, налог за бездетность и прочие выплаты, то оставалось чуть больше трехсот рублей. Правда, Годунов давно обещал Шкляру хлопотать перед директором о лаборатории. Но дальше этого не шел. Еще Шкляр подрабатывал в институтском духовом оркестре (со студенческих лет он дул в баритон). Игра на парадах, торжественных вечерах и похоронах приносила до двадцати рублей в месяц. Денежный ручеек был весьма хилым. Вот если бы играть в городском саду… Однако щепетильность не позволяла Шкляру опуститься до танцулек.

Сан Саныч несколько раз консультировался у зава отделом линейных молний, с которым поддерживал хорошие отношения, по поводу покупки и содержания машины. Естественно, разговор коснулся и финансовой стороны.

- А ты иди в политех, - в своей небрежной манере посоветовал Файбусович. - На полставки.

- То есть?

- У нас в городе прозябает филиал политехнического института. Вечернее отделение. Читаю там курс физики. А ты бы мог вести практические занятия.

- Не возьмут…

- Скажу ректору - возьмут. Сначала будешь ассистентом, потом - старшим преподавателем.

- И что это даст?

- До сотни в месяц. Надо уточнить.

Шкляр подал документы и благополучно прошел по конкурсу. Однако приращения зарплаты не последовало, так как занятия со студентами начинались только осенью. А до осени еще - ой-ой-ой…

Свободное время Шкляр проводил в гараже. За месяц каторжной работы разобрал и собрал мотор, выправил погнутый бампер, заменил фары и ветровое стекло, перекрасил кузов в нежно-голубой цвет. Зоя приносила ему обеды бутылку кефира и бутерброд с плавленым сыром. Помогала чем могла.

Как-то раз она пришла непривычно тихая. В голубых глазах тлело возбуждение.

- Что случилось, Зайка?

- Ничего, все хорошо.

- Я же вижу. - Сан Саныч потряс бутылкой. - Выкладывай.

- Знаешь… Я на рынке была. Встретила там Файбусиху…

- Ну?

- Она говорит, что институту выделили землю под садовые участки. На той неделе будут распределять.

- Та-а-ак… - Шкляр задумчиво жевал бутерброд. - Заманчиво, черт побери… Клубника, малина…

- Редиску свою ели бы, - подхватила Зоя. - Огурцы. Знаешь, почем они на рынке?

- Но ведь морока!

- Работать на свежем воздухе полезно для здоровья. Позагораем, живот свой уберешь.

- А деньги? - Сан Саныч говорил невнятно, на зубах навяз плавленый сырок. - Ведь уйма денег нужна!

- Все быстро окупится. Картошку посадим, репу. Всю зиму будем жить на своем.

- Мы же еще за машину…

- Все возьмут участки, все! - В голосе Зои звякнули слезы. - И Файбусович возьмет, и Годунов. Чем мы хуже?

- Ну, ну, Заюшка. - Шкляр ласково погладил тонкое плечо жены. - Раз тебе хочется - возьмем. Как сказал поэт: саду цвесть!

А ночью пришла гениальная мысль. Сан Саныч схватил пачку «Примы» и заперся в туалете. Долго курил, обдумывая возможные варианты. Едкий дым не успевал уходить через вентиляционное отверстие. В горле запершило, глаза слезились. Давясь кашлем, Сан Саныч торопливо ополоснул лицо под краном. План был готов.

- Заюш, - позвал он тихонько.

- А? - Зоя спала чутко и сразу проснулась. - Ты что? Сколько времени?

- Заюш, я придумал забавный тактический ход.

- Фу, накурился!.. Какой ход?

- Семьдесят рублей нам не помешают, правда?

- Ну?

- Если я стану завлабом, мы их будем иметь. Так?

- Давай-ка спать. - Зоя зевнула.

- Погоди. Годунов уже год обещает выбить лабораторию. Год! Неизвестно, сколько это протянется. Надо его как-то подтолкнуть… Понимаешь? Например, у Файбусовича появилась вакантная должность.

- Сестрицына сбежала в Москву, - кивнула Зоя. - Вчера директор подписал приказ.

- Так вот, я подам на ее место!

- Здрасьте! - Зоя даже села от удивления. - Ты же семь лет убивался на Годунова, из ничего сделал отдел. И все это оставишь дяденьке?

- В том-то и дело, что нет. Годунов - член конкурсной комиссии. Заявление попадет ему на глаза, он испугается и побежит к директору. Через месяц ты заготовишь приказ о моем производстве. Каково?

- Не знаю, - растерянно сказала Зоя. - Довольно странно.

- Так и сделаю. - Шкляр поддернул трусы и рухнул головой в прохладную подушку. - Хорошо, что от политеха остались копии документов. Возни меньше.

Некоторое время они лежали молча. Шкляр уже начал посапывать, когда Зоя робко позвала:

- Шурик, ты спишь?

- Сплю…

- А если Годунов согласится на твой переход?

- Он что - враг самому себе? - Сан Саныч хохотнул. - Я приношу в год десять статей и изобретений. Я - ведущий специалист по шаровым молниям. Кто останется в отделе, если я уйду? Только великий корифей Софья!

- Марсианка, что ли?

- Она… Слушай, а почему ее так зовут?

- Ну как же, женщина неземной красоты!

Сан Саныч так и прыснул от смеха.

Через несколько дней ремонт «Жигуленка» был закончен. По случаю первого выезда Зоя сделала маникюр и макияж, запаковала хрупкую фигуру в голубое платье с короткими рукавами, на висках выпустила локоны. Сан Саныч аккуратно выбрил круглые щеки и пухлый подбородок, расчесал на косой пробор длинные рыжеватые волосы, надел легкий серый костюм. Приземистая фигура его казалась излишне полноватой, но это впечатление было обманчивым: под пиджаком круглилось не дряблое брюшко, а упругий живот профессионального «духача». Вообще Шкляры были похожи друг на друга и подходили друг к другу, как белый гриб и подберезовик.

«Жигуленок» завелся с пол-оборота, плавно взял с места, послушно повернул направо. Из оврага; в котором шпалерами стояли гаражи, он выскочил, ничуть не запыхавшись.

- Хорошо! - похвалил Сан Саныч.

- Немного трясет, - отметила Зоя.

- Сейчас.

Шкляр вышел из машины и приспустил баллоны на треть атмосферы. Теперь «Жигуленок» словно по воздуху летел.

Они проплыли по главной улице, миновали каменный мост через обмелевшую к лету речку и вырвались на просторную бетонку. Их приветствовали голубовато-зеленые пшеничные поля, залитые солнцем, и плантации с куцыми ростками молодой капусты. Вдали сизой стеной стоял лес, подпирая голубую небесную сферу.

Солнечные лучи запутались в локонах Зои. Синие вихри ворвались в боковые окна и распушили рыжую шевелюру Сан Саныча.

- А? - Шкляр подмигнул жене.

- Как в сказке!

- То ли еще будет…

Через десять минут они съехали на проселок и, весело бибикая, скрылись в лесу.

Люди, как известно, по образу жизни делятся на «сов» и «жаворонков». Софья Петровна Ивернева к сорока пяти годам стала «соловьем». Так называл ее муж, поскольку она спать ложилась поздно, а поднималась рано. Еще муж называл ее МЗД - мадам замедленного действия - за способность очень долго тлеть перед финальным взрывом. Вообще юмор у Михаила был непритязательный, и летом, когда он улетал на полевые работы в Эвенкию, Софья Петровна отдыхала. К сожалению, неделю назад на первую полевую практику уехал и Женя, студент второго курса МГУ.

Жизнь без мужа и сына имела свои минусы, но были и плюсы. Главный из них - значительная прибавка времени. Аппетит у мужчин был раблезианский. Софья Петровна уставала таскать на девятый этаж полные сумки, чистить кучи картошки, мыть кастрюли и тарелки. Особенно туго приходилось в субботу и воскресенье, когда из Москвы приезжал студент, нередко с друзьями.

Если бы мужики ели меньше, Софья Петровна давно решила бы проблему искусственного получения шаровой молнии. А пока приходилось довольствоваться одним положительным результатом в сотне экспериментов. И это понятно, поскольку теория шаровой молнии не разработана. Есть только гипотезы, часто взаимоисключающие.

Одни, например, считают, что шаровая молния представляет собой уплотненную смесь азота и кислорода, пропитанную «молниевым веществом». Другие говорят - да, пропитанную, но не мифическим «молниевым веществом», а гремучим газом, где не азот с кислородом, а водяной пар. Третьи и четвертые грешат на ионизированные вихри воздуха или на смесь озона с двуокисью азота. Американцы считают, что шаровая молния является единственным видимым участком невидимой по каким-то причинам линейной молнии. Англичане предложили остроумную гипотезу, согласно которой огненный клубок образуется при аннигиляции пылинок антивещества. Очень модна кластерная гипотеза, то есть опять-таки ионизация молекул воздуха и воды, затем образование нейтральных кластеров и «молниевого вещества», похожего на низкотемпературную плазму. Ну и так далее до бесконечности.

И вот что странно. Шаровая молния получалась в одном случае из ста независимо от того, какой гипотезой руководствовались экспериментаторы. Дико, но так. Шкляр выдвинул несколько новых идей. Их проверили, получили положительный результат, заявили в качестве изобретений. Авторские свидетельства пришли, но частота получения шаровой молнии от этого не увеличилась. Отчаявшись, Софья Петровна поставила серию совершенно бредовых экспериментов. Результат был прежним.

- Не надо суетиться, - учил Шкляр. - Возможно, теория шаровой молнии каким-то образом объединяет все известные и неизвестные гипотезы. В этом случае надо увеличивать их количество. А может быть, теория находится совсем в другом месте. Расширяя направления поисков, мы рано или поздно наткнемся на нее.

- Уж очень долго, - жаловалась Ивернева. - Девять лет работаю - и все без результата.

- Быстро только кошки через дорогу бегают… И почему это безрезультатно? Статьи есть, изобретения есть, на конференциях докладываемся.

- Я говорю о шаровой молнии…

- Ничего, будет и шарик.

- А практическая отдача?

- Мы - институт академический. Нас больше волнует теория, а не практика!

Может быть, Сан Саныч прав. До его появления дела в отделе шли много хуже. Люди приходили, работали некоторое время, разочаровывались и уходили. Годунов в основном администрировал и писал докторскую. По существу, только Софья Петровна что-то делала. Читала литературу, составляла картотеку о случаях наблюдения шаровой молнии в природе. Кое-как собрала установку, и на третьем же опыте в бронированной камере вспыхнул огненный клубок. Вот где была радость! С колотящимся сердцем она стояла у смотрового окна, а голубой шар лениво плавал в замкнутом объеме. Он прожил не более минуты и медленно, без взрыва, растаял. Поманил - и пропал…

Александр Александрович Шкляр приехал с Чукотки, где работал в метеорологическом центре. Он покорил всех добродушием, знанием музыки, смешными рассказами о своей жизни среди моржей и белых медведей. Энергии он был неукротимой. Бегал, доставал, пробивал. Подружился со всем техническим персоналом института, от которого зависела работоспособность установок.

Софья Петровна к людям присматривалась долго, но со Шкляром почти сразу перешла на «ты». Семь лет проработали они рядом и ни разу не поругались… Конечно, Сан Саныч слишком разбрасывается, публикует не до конца проверенные данные, склонен к саморекламе. Но таковы почти все мужчины. С мальчишеским гонором они готовы самоутверждаться до глубокой старости. Ну и пусть. Лишь бы не пили…

Город, в котором работала Ивернева, стоял на древней земле Залесья. Через него, как водится, протекала речушка. Окрестные леса летом были богаты грибами, а зимой - лыжниками. Чистый воздух и почти первозданная природа, как в Лихоборах. А если хотелось окунуться в шум цивилизации, в музыку, в театр, в магазины, то к вашим услугам семнадцать электричек до Москвы. Очень удобно.

В институт и из института Софья Петровна ходила только пешком. Асфальтовые аллеи микрорайона выводили к широкому оврагу, застроенному гаражами. Шаткая деревянная лестница вниз, мостки через ручеек, лестница вверх, и вот стоит первая хорошая знакомая, высоченная сосна с розовой кожей и узловатыми руками-ветвями. Немного в стороне торчит пивной ларек, подле которого постоянно роятся мужчины. В их сторону Софья Петровна старалась не глядеть. Она медленно шла под жгучими лучами солнца, щурилась на бревенчатые дома, украшенные резными окнами и телевизионными антеннами. Поворот направо - и вот уже издалека виден другой хороший знакомый, густолистый клен. Он особенно замечателен осенью - так и обжигает рыжей шевелюрой. Софья Петровна шла к нему, замедляла шаг в необъятной тени, а потом несколько раз оглядывалась на статную фигуру. Если в голосе сосны ей чудился орган, то клен пел виолончелями.

А по левую руку уже тянулся каменный забор ИМАНа, над которым поднимались четырехэтажные корпуса. Перед фасадом института, словно голубые ракеты на старте, стояли тянь-шаньские ели. Стеклянные двери едва успевали впускать сотрудников. Одна за другой подъезжали легковые машины. Ивернева отметила голубые «Жигули», которые подкатили с особым шиком и грациозно сдали назад. Из машины вышел Сан Саныч и его жена. Софья Петровна приветливо махнула им рукой, но Шкляр почему-то сделал вид, что не заметил. Что это с ним? Софья Петровна дернула плечиком и затерялась в толпе…

Телефон надрывался от звона. Ивернева поднималась по железной лестнице на антресоли, рылась в сумочке в поисках ключа, отпирала свой кабинет, а он все дребезжал, нервно и нетерпеливо.

- Да?

- Софья Петровна! - Голос у Годунова нервный, нетерпеливый. - Зайдите ко мне!

- Что случилось?

В трубке уже короткие гудки. Странно, и этот не хочет здороваться. Только вчера вернулся из отпуска, а уже нервный…

Софья Петровна неторопливо надела белый халатик, внимательно застегнула пуговицы, переобулась. Глянула в зеркало. За прошедшие годы она почти не изменилась. Только вместо косы - пучок волос в виде лошадиного хвоста да чуть-чуть подкрашены губы. А глаза за стеклами очков по-прежнему карие, выразительные.

Годунов встретил Софью Петровну в дверях кабинета. Он был высок, по-юношески строен, но лыс. Тонкий нос его нервно вздрагивал, узкий рот кривился в растерянной улыбке.

- Здравствуйте. - Ивернева выжидательно остановилась.

- Здравствуйте. - Годунов торопливо прошел мимо ряда стульев у стены и сел. - Садитесь.

Ивернева приютилась на краешке стула.

Годунов переложил бумаги с одного конца стола на другой, позвенел ключами. Достал из ящика пачку сигарет, неумело прикурил. Задохнулся дымом, заперхал. «Тоже мне куряка! - подумала Софья Петровна. - Что это с ним?»

- Вот что. - Годунов поднял заслезившиеся от кашля глаза. - Шкляр уходит.

Ивернева промолчала. С каких это пор уход сотрудника в летний отпуск сопровождается такими переживаниями?

- Переходит в отдел линейных молний… Не поставив меня в известность, не предъявив никаких претензий. По сути дела - за моей спиной. - Годунов раздавил на бумажке сигарету, поморщился от дыма. - Я был в командировке, потом в отпуске. Ничего не знал… А он подал документы на конкурс. В четверг ученый совет…

Софья Петровна крутила пуговицу на халате.

- Директор сообщил обо всем вчера вечером. У Файбусовича, мол, открывается новая тема. Перспективная тема, нужная для института. Необходим, мол, деятельный завлаб.

- А мы?

- Вы знаете, как нас жалуют… Да и результатов маловато.

- Но есть же статьи, изобретения! Их соавторам, кстати, является и директор.

- Статьи - это слова, из них шаровую молнию не сделать. А шкляровские изобретения не возьмется внедрять ни одно предприятие. Дураков нет.

- А что, если… - Софья Петровна уже открутила пуговицу и покусывала ее мелкими зубками. - А что, если поговорить с Сан Санычем?

- Я этого двурушника… видеть не хочу!.. В общем, вы ответственный исполнитель по теме. Принимайте дела. В ближайшее время встретимся, обсудим программу. Может быть, придется ее корректировать. - Годунов вздохнул. Посыпалась моя докторская…

Они стояли около установки, заглядывая в смотровые окна. Годунов в белом халате напоминал шеф-повара, по небрежности не прикрывшего лысину высоким колпаком. Софья Петровна возбужденно шмыгала носом. Чуть слышно тарахтел насос, стрелка вакуумметра медленно ползла вправо. «Пора», прошептала Ивернева и перекрыла кран. Одновременно она отвернула вентиль баллона с жидким озоном. Сбоку камеры ударила темно-синяя струя, но тут же распушилась, взлохматилась, превратилась в клубы тумана, который быстро заполнил камеру. Блестящие шары электродов стали матовыми.

- Даю разряд, - сказала Ивернева.

Ярко-желтая волнистая линия мгновенно соединила электроды. Послышался резкий треск, приглушенный бронированными стенками камеры. И почти тут же на линейной молнии, словно бусы на нитке, вздулись разнокалиберные голубые сфероиды. Самые крупные достигали двадцати сантиметров в диаметре. Линейная молния исчезла, и бусы медленно поплыли в разные стороны, не приближаясь, однако, к стенкам камеры. Некоторые взрывались наподобие мыльных пузырей, некоторые прыгали друг на дружку и сливались, на какое-то время становясь фиолетовыми.

Годунов смотрел, напряженно щурясь и оскаля ровные зубы. Пальцы его, стиснувшие поручень, побелели.

- Интерферометр, - напомнила Софья Петровна.

Годунов заглянул в окуляр. Крутнул его, настраивая резкость. Один из сфероидов вплыл в поле зрения. Он казался не голубым, а серым. Сфероид был перечеркнут густо-фиолетовым крестом, балки которого к центру быстро сужались.

- Да, - выдохнул Годунов. - Действительно.

В камере остался только один шар, самый крупный. Он прыгал в разные стороны, будто его дергали. По поверхности плыли какие-то разводы, пятна, спирали. Годунов потер ладонью уставшие глаза. Когда он опустил руку, шар уже исчез.

- Минута двадцать восемь, - громко сказала Ивернева.

- Что?

- Я говорю: шаровая молния жила полторы минуты.

- Да… Сколько экспериментов вы провели?

- Сорок восемь.

- Какова воспроизводимость?

- Сто процентов.

- Почему не сказали раньше?

Софья Петровна пожала плечами:

- Я же говорила о газовых кристаллах…

- Да? - Годунов потер лысину. - Помню… Но я думал, что вы излагаете очередную бредовую идею. Жидкие кристаллы, газовые кристаллы - чушь какая-то! Кристалл - это вещество в твердом состоянии. Так?

- Не так. Кристалл - это вещество, атомы которого расположены упорядоченно.

- Впрочем, вы же наполовину геолог…

- Жидкие кристаллы широко распространены и употребляются, например, в электронно-счетных приборах. Шредингер говорил, что живой организм - это многокомпонентный, биологически специализированный жидкий кристалл. Например, хрусталик глаза - типичный жидкий кристалл. Под микроскопом в поляризованном свете в нем видна интерференционная фигура в виде креста.

- Вот как сейчас?

- Да. Молекулы в жидких кристаллах представляют собой длинные цепочки, расположенные закономерно. Поэтому они и кристаллы.

- Однако вы подковались…

- Значит, если молекулы газа выстроить закономерно, то получится газовый кристалл. - Софья Петровна поминутно протирала очки и снова водружала их на свой острый носик. - Возьмем шаровую молнию. Почти все случайные наблюдатели утверждают, что в момент ее распада чувствуется резкий запах озона. Отсюда гипотеза: шаровая молния - это газокристалл, сложенный молекулами озона.

- Постойте, постойте. Молекула озона состоит из трех атомов кислорода, соединенных двойными валентными связями. Нечто вроде скобочки с углом при вершине около ста семнадцати градусов. А вы говорили, что должны быть длинные цепочки атомов. Что-то не вяжется…

- Полимеризация! Я нашла условия, при которых электрический разряд обрывает одну из связей. Скобочки начинают цепляться друг за друга, образуя длинную цепь.

- Хм… - Годунов пожевал губами. - Похоже на правду. Экспериментальное подтверждение тоже налицо…

- Только живут они мало, - сказала Софья Петровна. - Одну-две минуты.

- Не сразу Москва строилась. Надо работать.

Никогда в жизни Ивернева не работала с таким увлечением. Энергия переполняла ее. Она чувствовала себя бомбой в момент взрыва. Она понимала, что с помощью Михаила поймала кончик огненного клубка. Теперь надо тянуть за него, тянуть терпеливо, без суеты, чтобы, спаси-сохрани, не оборвать… А почему, собственно, огненный? Высокая энергия нужна только для обрыва валентной связи, а дальше газовый кристалл может существовать в обычных условиях. Она провела ряд температурных замеров и убедилась, что права. Шаровую молнию можно было держать в руках, не обжигаясь. Но как увеличить продолжительность ее жизни?

Ивернева знала, что озон образуется при возбуждении молекул кислорода ультрафиолетовыми лучами. Он скапливается на высоте десяти-пятидесяти километров, образуя озоносферу. Озоносфера - это броня, которая спасает всех живущих на земле от жесткого космического излучения. Значит, надо исследовать лабораторные шаровые молнии в лучах с различной длиной волны. А что, если озоносфера - это колоссальная шаровая молния, в центре которой спрятан земной шар? Вот поистине сумасшедшая идея! Мы окружены газовым кристаллом, который существует десятки миллионов лет! Значит, и лабораторные шаровые молнии могут жить долго. И тогда для них найдется практическое применение. Например, лазеры с рабочим телом в виде газокристалла…

Однажды, когда Ивернева копалась в своей картотеке, в кабинет заглянул Шкляр.

- Привет! Удели несколько минут гордому машино-владельцу.

- И дачевладельцу?

- И ему! - весело согласился Сан Саныч, проходя и садясь. - Ты знаешь, я официальные бумаги уже подписываю так: «Александер А.Шкляр, эсквайр». Все выходные торчу на участке.

- Копаешься?

- Копаешься - не то слово. Землю рою! Поливка, прополка, подвязка, прореживание…

- Саня, извини, я занята очень. Ты что хотел?

- А вот что. Я вижу, ты здесь засыхаешь. Загниваешь на корню. Вкалываешь аки зверь, а толку чуть. Один шарик в ста опытах - это разве результат? А может, его вообще нельзя получить? Зачем зря мучиться?

Софья Петровна молча перебирала карточки.

- В моей лаборатории появилась вакансия сэнээса. Турнул одного бездельника. Предлагаю тебе это место и интересную работу. Файбусович - за. Что скажешь?

Ивернева нашла наконец карточку.

- Знаешь, Саня… В общем, каждый человек рано или поздно встречается со своей шаровой молнией. Про Рихмана знаешь? Он экспериментировал с атмосферным электричеством. Во время одного из опытов его убила шаровая молния. Послушай, что написал Ломоносов о своем друге: «Умер господин Рихман прекрасною смертью, исполняя по своей профессии должность». Понимаешь?.. К сожалению, этого не скажут о тебе.

- Ну, ну. - Шкляр встал. - Все-таки подумай. Предложение остается в силе.

А через неделю в кабинет Софьи Петровны зашел Годунов. Событие это было редкостное. Лысина начальника отливала розовым, узкое лицо расплылось в улыбке.

- Я тут почитал кое-чего… Оказывается, при охлаждении расплава образование кристаллов необязательно. Очень часто получается стекло, в котором атомы расположены хаотично.

Ивернева кивнула.

- Чтобы получился кристалл, надо добавить стабилизирующую добавку. Например, при кристаллизации фианита в расплав подсыпают оксиды кальция или урана.

Ивернева сжала щеки ладонями.

- Значит, и нам надо в озон что-то добавить. Какой-нибудь газ, стабилизирующий газовый кристалл.

- Борис Николаевич, вы гений! Я знаю, что надо добавить!

По случаю десятилетия ИМАНа был устроен торжественный вечер. Конференц-зал, украшенный портретами, лозунгами и флагами, блистал. Женщины щеголяли туалетами, мужчины позванивали медалями. Шкляр сидел в президиуме во втором ряду и с удовлетворением выслушал праздничный приказ, в котором его фамилия упоминалась дважды. Нашел глазами Зою в голубом макси, озорно подмигнул. Жена укоризненно покачала головой. Затем они гуляли по длинным коридорам, стены которых были увешаны юмористическими рисунками из жизни института. На одном из листов Шкляр был изображен в виде Юпитера, размахивающего линейными молниями. Сан Саныч посмеялся.

Из зала доносилась музыка: там попеременно играл духовой оркестр и крутили диски. Молодежь танцевала.

- Может, попляшем? - спросил Шкляр.

- Есть предложение спуститься в буфет. - Это сзади к ним подошел Файбусович и взял под руки. - Есть шампанское. Я заказал столик.

- Дельно!

Они влились в поток людей, который медленно стекал по лестничным маршам. Навстречу катился другой поток: шумный, веселый, возбужденный. На первом этаже у длиннейшей стенгазеты стояла Ивернева. Закинув голову и встав на цыпочки, она читала какую-то заметку.

- Обрати внимание на марсианку, - шепнула Зоя. - Смех, да и только.

Сан Саныч оглянулся.

- По-моему, сегодня она в порядке. Даже прическу сделала.

- Ты на ее палец посмотри. Я давно обратила внимание - нацепила перстень с громадным голубым кабошоном. Никакого вкуса. Он ей идет, как корове седло.

- Это не камень, - скучным голосом сказал Шкляр. - Это шаровая молния.

- Как?! - Зоя попятилась. - Она что, с ума сошла? Взрыв хочет устроить?

- Не бойся, неопасно. У шаровой молнии несколько разновидностей. Софья таскает обыкновенный газокристалл, заключенный в кварцевую ампулу. Говорит, что изучает продолжительность его жизни, а сама хвастает, конечно.

- Значит, ей удалось?

- Заюш, иди в буфет. Мне надо сказать ей пару слов.

Зоя скорчила недовольную гримаску и ушла.

- Позвольте приветствовать вас, дражайшая Софья Петровна, - дурашливым голосом пропел Шкляр. - Допустите к ручке.

Ивернева оглянулась:

- Здравствуй, Саня. А я тебя и не видела.

- Где уж нам уж…

- Смотрела в оркестр - там нет. Подумала: не заболел ли?

- Ну что ты! Мне в оркестре сидеть невместно. Я президиумы украшаю.

- Поздравляю.

- Сколько живет? - Сан Саныч кивнул на перстень.

- Второй месяц. Представляешь - никаких поверхностных явлений. Вполне стабильный кристалл! Похоже, мы близки к оптимальному соотношению газов.

- Я же говорил, что получим шарик! А ты еще сомневалась!

- Да уж…

- Заявку на изобретение оформила?

- Еще не все ясно. Годунов считает, что работа тянет на открытие.

- Даже так? А что - очень даже может быть… Хочешь, заскочу как-нибудь? Дельную мысль подам!

- Ты иди сразу к Годунову…

- Слушай, давай за наш столик! Выпьем по бокалу шампанского за здоровье газокристалла. Пускай живет долго! А?

- Извини, Саша, домой надо. Сегодня суббота, приезжает сын. Как всегда, голодный…

Софья Петровна кивнула и пошла за шубкой.

На дворе была ночь. Свет, бьющий из стеклянных дверей, выхватывал из темноты крупные снежинки, которые плавно опускались на землю, на кусты, на голубые ели. Соня подняла голову и попыталась поймать одну снежинку ртом. Но та не далась, уплыла в сторону. Газовый кристалл сиял драгоценным голубым огнем и согревал руку. Хорошо…

Выбравшись на скальную плиту, спиралл резко потряс гибким телом. Капли лавы разлетелись в разные стороны, застывая на лету, и юркими шариками запрыгали вниз, к реке. Икативарух распластался на плите, отдыхая и раздумывая, сразу ли ему катиться на праздник извержения вулкана или заскочить в кристаллотеку? Он решил обменять прочитанные кристаллы, а то после праздника нечем будет заняться. Ивалгалла все еще сердита на него, а Биядегель наверняка возится в лаборатории с тяжелыми изотопами, даже на праздник не придет.

Икативарух глянул на мчащиеся по небу облака (любопытно, исполнится ли предсказание метеорологов?) и заспешил домой. Наскоро перекусив, он вложил в грудную капсулу прочитанные кристаллы и вышел на дорогу. Следов недавнего землетрясения не было заметно, дорожные рабочие успели залить трещины и убрать скальные обломки. Тем лучше, не будет никаких остановок! Икативарух дробно пробежал по отшлифованной лавовой дороге, набирая скорость, оттолкнулся хвостом и кувыркнулся через голову, завивая длинное тело в плотную спираль.

Он катился довольно резво, поддерживая скорость неуловимо быстрыми ударами хвоста, слегка наклонялся, вписываясь в крутые повороты. Полусферические глаза, далеко выступающие по обе стороны спирали, внимательно смотрели вперед и по сторонам. Вот промелькнуло знакомое лавовое озеро, Икативарух вписался в поворот и лихо выкатил на шумную магистраль, едва не задев незнакомого спиралла.

- Осторожней надо бы! - недовольно просигналил тот.

- Простите, - устыдился Икативарух и сбавил скорость. В просторном помещении кристаллотеки два юных спиралла копались в груде разноцветных книг да старенькая Агузибилла медленно обходила стеллажи. Завидев Икативаруха, кристаллотекарь заспешила к нему.

- Уже прочитали? - ласково спросила она.

- Да. - Икативарух вежливо прикрыл глаза. - Хотелось бы посмотреть новинки.

- Мы получили последний роман Ичмасама.

- Не очень-то он мне нравится, - качнул головой спиралл. - Слишком необузданная фантазия.

- Вы имеете в виду «Путь спираллов»? А знаете, совсем недавно прошла конференция с участием видных ученых. Было много споров, но основные идеи Ичмасама признаны научно достоверными. Действительно, содержание радиоактивных элементов падает из века в век, Земля медленно остывает, и спираллам пора задуматься о своем будущем.

- И заселить звезды?

- В этой идее есть рациональное зерно.

- Ичмасам слишком мрачен. Вспомните душераздирающие картины застывших лавовых рек и озер с вмерзшими трупами спираллов!

- Конечно, писатель несколько сгустил краски, но ведь это литературный прием. Автор воздействует на наше воображение, заставляет активно мыслить.

- Земля никогда не остынет, это слишком невероятно!

- А вы сопоставьте данные исторической географии. Всего несколько поколений назад реки были шире, а озера многочисленнее. Извержение вулкана считалось заурядным явлением, нашим предкам в голову не приходило превращать его в праздник: Фантасты ошибаются значительно реже, чем вы думаете! Даже идея книгкристаллов, малых по размеру, но емких и практически неуничтожимых, была подана ими: Может погибнуть цивилизация спираллов, - пошутила Агузибилла, - но книги останутся. Новые разумные существа, которые заселят остывшую землю, будут находить кристаллы и удивляться им.

- Хорошо, - сдался Икативарух. - Я возьму роман Ичмасама, но дайте еще что-нибудь.

Кристаллотекарь удовлетворенно кивнула и принесла несколько удлиненных кристаллов со сверкающими гранями. Книга Ичмасама имела едва заметный желтоватый оттенок и безукоризненную прозрачность. Внешне она производила приятное впечатление. Икативарух поблагодарил, вложил кристаллы в грудную капсулу и покатился к вулкану.

Праздник еще не начался, хотя вокруг чуть подрагивающего исполинского конуса уже толпились спираллы, в основном молодежь. Икативарух сразу увидел Ивалгаллу и смущенно подошел к ней, но та смотрела на облака и делала вид, что ничего вокруг не замечает. Он все-таки стал рядом и тоже принялся смотреть вверх.

В небе творилось нечто редкостное. Над самым пиком вулкана плотность облаков явно уменьшалась. В желтовато-красной клубящейся массе появлялись разрывы, которые то расширялись, то сужались, обнажая непривычно темное, почти черное небо. Особенно резкий порыв верхового ветра вдруг расчистил небосвод, и потрясенный Икативарух увидел над головой оранжевый диск.

- Солнце! - закричал он. - Это же солнце!

- Как прекрасно, - шепнула Ивалгалла, будто бы невзначай касаясь Икативаруха.

Спиралл замер, мысленно прославляя метеорологов за сбывшийся прогноз.

В этот момент началось извержение. Земля содрогнулась, вершина вулкана окуталась густым желтым дымом, который затянул черное небо. Вслед за посыпавшимися камнями и пеплом из кратера выглянул огненный язык лавы и заструился вниз по крутому склону.

Молодые спираллы словно обезумели. Они с воплями носились вокруг вулкана, ловко уворачивались от крупных камней, ловили щупальцами мелкие, обсыпали друг друга пеплом, брызгались лавой. Старшие солидно стояли поодаль, укоризненно поглядывая на расшалившуюся молодежь. Но чувствовалось, что праздничное настроение охватило и их. Они не сердились, не читали скучных нотаций, а блаженно стояли под хлопьями теплого пепла, который толстым слоем оседал на их длинных телах.

Икативарух ликовал вовсю. Он гонялся за Ивалгаллой, с разбегу тыкался ей в бок крутым лбом, валялся в мягком пепле. В самый разгар праздника появился Биядегель, бросив скучную лабораторию и изотопы. Друзья с двух сторон подхватили Ивалгаллу, занесли чуть ли не к жерлу вулкана и съехали вниз на потоке лавы. А потом долго отдыхали, зарывшись в легкий и пушистый пепел.

«Какое счастье! - думал Икативарух. - Какая радость - этот праздник! Какое блаженство - чувствовать рядом друга и любимую! И как скучен гениальный Ичмасам, который, наверное, и сейчас торчит у себя дома, придумывая очередную чепуху об остывающей Земле…»

На узком поле, зажатом между деревнями Грюнвальд, Танненберг и Людвигсдорф, словно в огромной квашне, железом замешивали землю на крови. Битва близилась к концу. Большой оборонительный круг крестоносцев был прорван, распался на несколько малых кругов, ощетиненных мечами. Рыцари гибли, растеряв грозную красоту. Белые плащи с крестами были втоптаны в прах, покоробленные панцири залеплены грязью и кровью. Над полем стоял лязг и грохот, словно сотни молотов били по наковальням. Густое облако пыли заволокло небо.

Победоносное воинство короля Ягайлы перемешалось. Рядом сражались бронированные шляхтичи и коренастые мазуры; литвины великого князя Витовта, закутанные в звериные шкуры, и дикие валахи с деревянными досками вместо железных доспехов; смоленские витязи князя Семена Ольгердовича и свирепые багатуры хана Салах ад-Дина. Мечи, секиры, дубины, рогатины, сулицы, кривые сабли обрушивались на бешено огрызающихся крестоносцев.

Один из рыцарей с перерубленным наплечником не выдержал и, тяжело переваливаясь на прямых ногах, попытался выйти из боя. Перед ним встали два противника: русский и татарин. Рыцарь взял меч наотмашь и пошел вперед. На смоленском витязе поверх белой полотняной рубахи была всего лишь прорванная в двух местах кольчуга. Вооружение состояло из топора и красного, заостренного книзу, щита. Шлем был сбит, русые кудри рассыпались по плечам. Широкогрудый татарин ловко размахивал кривой саблей, прикрываясь круглым щитом. Он был одет в бурую кожу с медными пластинами на груди. Правая рука оголена, из-под шлема выбились черные волосы. Русский бросался на врага как волк, нанося прямые удары. Багатур крутился барсом, сузив раскосые глаза. Тяжелые удары рыцарского меча пробили оборону противника. Смоленский витязь отступил, обливаясь кровью. Щит багатура разлетелся на куски, отрубленная правая рука упала в пыль. Татарин завизжал и бросился в ноги крестоносца. Тот споткнулся, сделал два шага, пытаясь сохранить равновесие, упал ничком. Собрав последние силы, русский несколько раз ударил топором по шлему рыцаря, сплющивая его в лепешку. Пошатнулся и крест-накрест упал на татарина.

Багатур все еще щерил редкие зубы, но глаза его были мертвы. Со щек витязя, покрытых первым пушком, медленно стекал румянец…

Изломанные трещины, словно желтые молнии, перечеркнули трехмерное пространство. Они быстро расширялись, поглощая поле битвы. Грохот и выкрики незаметно перешли в гром ракетных двигателей. На экране возникли те же юноши, русский и татарин, облаченные в голубые комбинезоны. Они серьезны, спокойно переговариваются, следя за показаниями приборов. Камера любуется космонавтами, показывает их то крупным, то средним планом… Взрывается музыка, по экрану снова бегут желтые молнии. В нарастающем лязге клинков продолжается злая сеча у деревни Грюнвальд.

После окончания фильма Баграт Сванидзе открыл шторку на иллюминаторе. Восхищенно поцокал языком:

- Вот это кино, а? Давно я так не волновался!

Командир корабля Красов неопределенно покрутил головой и поплыл к выходу.

- Буду у себя, - бросил он. - Погляжу что и как.

Жгучие солнечные лучи, пройдя через иллюминатор как сквозь увеличительное стекло, воспламенили роскошную шевелюру Михаила Ломова. Цветом и формой она напоминала соломенную копну. Волосы были подрезаны низко над бровями, но полностью закрывали шею и уши, кокетливо выгибаясь на концах. Создавалось впечатление, что Ломов из озорства нахлобучил парик с чужой головы. Соломенная копна никак не сочеталась с продолговатым лицом, тонким горбатым носом и впалыми щеками. Еще более странно было видеть под поморской челкой крутые дуги бровей, словно выведенные тушью, и совершенно черные итальянские глаза, которые давали повод называть Ломова Микелем.

Потянувшись гибким сухим телом, затянутым в голубой комбинезон, Ломов спросил:

- Вы обратили внимание на нерешительность короля Ягайлы? До последней минуты он надеялся на мирные предложения. Не хотел напрасно лить кровь.

Два солнца сияли по обе стороны корабля. Казалось, что диск малого, истинного солнца стремительно вращается на фоне черного неба, разбрызгивая лучи. В большом солнце ощущалась крутая сферичность, хотя никаких деталей на слепящей поверхности не было видно. Только ультрафиолетовые лучи выявляли структуру венерианских облаков. Обзорный экран напоминал холст, на котором художник-абстракционист поспешными мазками изобразил пятнисто-полосатый круг.

Галин и Ломов готовились к испытаниям «Тетры», Красов и Сванидзе тщетно просиживали у приемника. Киан молчал. Однажды Микель за какой-то надобностью приплыл в командирский отсек. Красов и Баграт сидели с выражением напряженного внимания на лицах. Ломов невольно насторожился. Однако ничего, кроме музыки, не услышал. Это была знакомая мелодия, которая ассоциировалась с березовой рощей, солнцем и ветром. Березки, словно девушки, рассыпали по плечам зеленые волосы, а ветер подхватывает их и относит в сторону. В каждой пряди искрится и переливается солнце.

- Чайковский, Четвертая симфония, - сказал Ломов.

- Это Киан.

- Чего-о-о?

- Киан. Передача идет из долины Блейка.

- Чушь! Вы поймали Землю.

- Тебе говорят - запеленговали станцию на поверхности Венеры. Сначала хор имени Пятницкого пел «Во поле березонька стояла…». Теперь Чайковский.

- Пусти-ка…

- Пробовали. Киан не отзывается.

Теперь маршрут дрейфа «Тетры» в атмосфере Венеры был ясен. Конечная точка - Киан. В Центре управления долго обсуждали предложение Красова, рассматривали варианты посадки. К пятнице все было готово.

- Пятница - день Венеры, - сообщил Галин. - Так утверждают древние календари.

- Счастливое предзнаменование! - обрадовался Микель.

- Но не для тебя. Шевелюру-то придется снять.

- Это еще зачем?

- Читай инструкцию о работе в атмосферном скафандре.

После бритья стало понятно, почему Ломов сопротивлялся. Формой его голова походила на мяч для регби. Она была сизоватой, продолговатой, а к затылку и лбу плавно сужалась.

- Черт знает что, - сокрушался Ломов, глядя в зеркало. - Не голова, а трехосный эллипсоид. Как покажусь жене?

В ночь перед стартом Ломов спал плохо. Кашлял, крутился в спальном мешке. С завистью смотрел на Гала. Под утро Ломову почему-то приснилась Феодосия, зеленое море и случайная знакомая Марина. Девушка плакала, убеждала, что неправильно понята, что любит его с томительной силой. Так и сказала - с томительной силой. Ломов едва убежал по вязкому песку, который вдруг всосал его до шеи. Проснулся он в зябком поту, долго лежал, тяжело дыша…

После завтрака Галин уложил в планшет рукопись своей книги. Потом достал откуда-то лепешку, отломил кусок и медленно сжевал. Остаток спрятал в спальный мешок.

- Зачем? - спросил Микель.

- Поработаю над книгой, пока ты разберешься с Кианом.

- Я спрашиваю, зачем лепешку кусал?

- Старый татарский обычай. Бабушка учила: «Если уезжаешь далеко, оставь надкушенный хлеб. Хлеб вернет тебя домой».

- Дай-ка и я кусну…

Они быстро проплыли через все рубки корабля. Красов и Баграт висели по обе стороны люка, ведущего в «Тетру». В переходной камере Ломов успел заметить два огромных, в человеческий рост, яйца с повисшими манипуляторами. Это были атмосферные скафандры.

- Галим, Миша, доброй дороги, - пожелал Красов.

- Привет Киану от Эммочки! - крикнул Баграт.

Ломов сидел в кресле, закрыв глаза. Рядом дышал Галин.

- «Венера», я «Тетра». К расстыковке готов.

- Понял вас. Действуйте.

Их прижало к спинкам кресел.

- Отошли нормально, - сообщил Красов. - Дистанция тридцать метров… Пятьдесят…

- Шестьдесят, - подхватил Галин. - Все штатно. Приступаю к маневру.

Щелкнули тумблеры. «Тетра» дрогнула, и Ломова бросило на левый подлокотник. Он открыл глаза.

- Говори хотя бы, что делаешь.

- Поворот вокруг оси. Готовимся к торможению.

Они молча смотрели, как стрелка таймера короткими рывками приближалась к алому штриху. В нулевой момент Ломов напряг мышцы. Тут же невидимые ремни стянули тело, выдавливая воздух из легких. Кровь превратилась в ртуть, налила тяжестью руки и ноги. Ломов чувствовал, как плывет кожа на лице, собираясь складками к ушам. Рот растянуло в кривой ухмылке, губы едва не рвались от напряжения.

«Четыре месяца в невесомости, - думал Ломов. Мысли перекатывались, как булыжники. - Изнежился донельзя…» Стоическое терпение спортсмена иссякало. Время словно умерло. Микель задыхался. Вдруг невидимые ремни лопнули.

- Д-да… - хрипло сказал Ломов. - Д-дела…

- Эй, эй! - не менее хриплым голосом окликнул Галин. - Ты куда?

- Да вот…

- Сиди, дед, сиди. Отдыхай. «Тетра» выпускает крылья.

В голове у Ломова прояснялось. Он уже видел не только таймер, но и сидящего слева Галина, и пульт управления, и всю рубку. Он даже как бы со стороны увидел «Тетру», вставленную в конусовидный обтекатель с короткими крыльями.

Галин посмотрел на альтиметр и включил обзорный экран. От неожиданности Микель вскрикнул. Под ними расстилалась снежная страна, похожая на Антарктиду. Крутые холмы, то одиночные, то собранные в гряды, сменялись долинами с дух захватывающей глубиной. «Тетра» приближалась к верхней границе облаков. Белые холмы и долины неслись с возрастающей скоростью.

- Как будто самолет идет на посадку…

Перед ними возникла гора с округлыми склонами. «Тетра» бесшумно, как иголка в масло, вошла в снежный склон. Экран чуть заметно потемнел. «Тетра» пронизывала горы, пока полностью не погрузилась в облака. Они были настолько неплотными, что Ломов различал структуру нижележащих слоев, которые напоминали желтоватые клочья ваты, переплетенные между собой и закрученные в спирали.

- Что-то облака пожелтели…

- Серная кислота. - Галин смотрел на приборы. - Высота пятьдесят пять, скорость сто сорок, давление пять сотых мегапаскаля. Пора.

- Температура?

- Триста десять Кельвинов, как в Средней Азии.

Галин вдавил кнопку отстрела. «Тетра» вздрогнула. Микель знал, как это выглядит со стороны: взрыв раскалывает орех обтекателя, скорлупа уносится вихрем, ядрышко продолжает спуск. Ядрышко сложное - рабочая рубка окружена четырьмя несущими шарами, расположенными в вершинах тетраэдра. Потому и «Тетра».

- Высота сорок. Вошли в тропосферный вихрь.

- Почему молчит «Венера»?

- Корабль на другой стороне планеты…

И тут буйная тропосфера словно ворвалась в «Тетру». Волнистые струи и спиральные завихрения захлестнули космонавтов. Несущие шары с сумасшедшей скоростью вращались вокруг атмоскафа, смазываясь в сплошные полосы. Первозданный хаос проник в сердце Ломова. Он ослеп. Тело превратилось в туман, распушенный встречным вихрем. Только мозг яростно сопротивлялся…

Вдруг все прекратилось.

- Гал, - сипло сказал Ломов и закашлялся. - Гал… Что это было?

- Тропосферный вихрь.

Ломову было стыдно за минутную слабость, за свое тренированное тело, которое так неожиданно подвело. Чтобы отвлечься, он принялся размышлять о «Тетре». Какая она прочная и легкая! Как остроумно задумана и решена! Только настоящий инженер мог взять за прототип детскую куклу-неваляшку. Сколько ее ни крути, она всегда будет сохранять положение устойчивого равновесия. Низ всегда будет низом, верх - верхом. А шары не только поддерживают «Тетру» на плаву, но и придают ей остойчивость, как любой гироскоп.

Облачный слой кончился. Потрясающая картина открылась перед космонавтами. За недостатком слов Микель выразил свое состояние только одним звуком: «О-о-о!» Лишь через полчаса он нашел аналогию для увиденного. «Модель океана углекислого газа можно построить, - думал он. - Достаточно отполировать драгоценный аквамарин. Прозрачная голубизна камня будет соответствовать… Нет, не будет! Атмосферная голубизна не равномерна… А-а-а, вот что! Надо растворить в аквамарине алмаз. Да еще исхитриться, чтобы содержание аквамарина с глубиной увеличивалось. Потом начнем растворять изумруд, хорошо бы бразильский, голубовато-зеленый… Уже похоже, но чего-то не хватает. Не хватает, не хватает… Освещения! Полученный трехслойный кристалл надо осветить оранжевыми лучами. Теперь похоже. Как плоская фотография на жизнерадостный оригинал! Да-а-а… Матушка-природа!»

- Поверхность планеты увидим? - спросил Ломов.

- Да. На десяти километрах атмосфера прозрачна.

Галин включил блок связи. Рубка наполнилась шорохами, треском и даже попискиванием, напоминающим голоса сонных птиц. Едва он начал взывать к «Венере», как был оглушен фальцетом командира:

- Ребята, слышу вас отменно. Куда вы запропастились? Три минуты волнуемся…

- Высота двадцать три. - Галин уменьшил громкость. - Координаты…

- Не надо, Баграт уже запеленговал. Идете почти к стержню Онежского течения. Вводим данные в Эммочку. Как Миша?

- А что спортсмену сделается? Сидит - рот до ушей!

- Ребята! - завопил Ломов. - Все чудесно! Если бы вы видели океан углекислого газа! Аквамарин…

- Микель, - сказал Красов, - всякому овощу свое время. Принимайте информацию о вариантах маневра.

Баграт начал диктовать бесконечный ряд цифр. Ломов нетерпеливо ерзал в кресле. Голос Баграта слабел, терялся в помехах.

- Сто! - из огромного далека крикнул Сванидзе. - Конец.

- Ребята, большой привет с Земли! До следующей связи!

- Как там Киан? - успел напоследок спросить Ломов.

- Поет «Среди долины ровныя…».

Голос Красова затерялся в шипении и писке целого сонма сонных птиц.

Онежское течение влекло «Тетру» над Долиной Кратеров, подернутой изумрудной дымкой. Зыбкое марево искажало детали рельефа. Медленно проплывали кратеры. С десятикилометровой высоты кратерные валы казались черными кольцами. Они были разбросаны как попало. Местами перекрывали друг друга, напоминая обрывки круглозвенной цепи. Ближе к приподнятому горизонту мутно-зеленое марево наливалось не менее мутной желтизной и постепенно переходило в оранжево-красное небо. Облаков в земном понимании этого слова не было. Сплошное красное небо с размытыми оранжевыми полосами…

После безумия верхних слоев тропосферы в «Тетре» наступил покой.

- Кратер Андромаха. - Галин вел пальцем по карте. - Дальше - Кассандра и Елена.

- Красивые имена. Оказывается, среди планетологов встречаются знатоки «Илиады».

- То есть?

- Названные женщины жили в Трое. А по Гомеру, над этим городом шефствовала богиня Венера.

Хорошо сидеть в удобном кресле и разглагольствовать о Гомере. Хорошо смотреть на Гала, который смеется, запрокинув бритую голову.

- Что с тобой?

- Венерианская топонимия восходит к Ломоносову. Михайло Васильевич, собираясь исследовать Венеру, заготовил для гор серию женских имен. А морям предполагал дать названия земных рек и озер.

- Здесь нет морей!

- Зато есть постоянные атмосферные течения.

- Но Ломоносов наверняка читал «Илиаду»!.. Кстати, твой смех напоминает бульканье закипающего кофейника.

Ломов достал две саморазогревающиеся банки. Пили, не отрывая глаз от экрана. Хрустели сухариками.

- Ты напомнил одного сумасшедшего планетолога, - сообщил Галин. - Сей ученый муж считает, что на Венере возможны флюктуации. Поскольку, мол, на дне атмосферы течений нет, то должны быть низкотемпературные зоны, обогащенные кислородом.

- Читал, читал. По-моему, он логичен. В любой пустыне есть оазисы, почему Венера исключение? Предположим, что из недр поднимается жидкий кислород и охлаждает участок поверхности. Я бы поискал оазис!

- И птиц?

- Что?

- Неужели не слыхал? Первопроходцы якобы видели однажды красных птиц.

- Слушай, так это жизнь!

Галин хмыкнул.

Кольца кратеров плыли с прежней медлительностью. Из-за сильной рефракции казалось, то «Тетра» неподвижно висит в центре гигантской сферы, которая едва заметно поворачивается, меняя окраску от бордовой вверху до голубоватой внизу. Движение атмоскафа ощущалось по слабому подрагиванию и по непрерывному вращению несущих шаров.

- «Я там, где свет немотствует всегда, - бормотал Ломов, - и словно воет глубина морская, когда двух вихрей злобствует вражда. То адский ветер, отдыха не зная, мчит сонмы душ среди окрестной мглы и мучит их, крутя и истязая».

- Гомер?

- Данте Алигьери! Представь, грубый ты человек, что мы летим над Адом чем Венера не Ад? - и созерцаем его круги, то бишь кратеры.

- Где же сонмы душ?.. Хребты Гекубы и Сафо вижу, а вот насчет сонмов что-то хиловато.

Ломов не ответил. Вытаращив глаза, он смотрел вправо и вниз. Спросил севшим вдруг голосом:

- Что это?

- Наверное, сонмы… А, черт! - Галин резко наклонился и подкрутил резкость. - Не понимаю…

На экране плыла группа огненно-красных пятнышек. Галин дал максимальное увеличение, включил автофокусировку. Пятнышки мгновенно выросли и обрели очертания. Ломов обомлел. Это были рыбы! Или птицы! Гладкая полусферическая голова, как у китов. Пара толстых рожек со сверкающими рубинами на концах. Глаза? Цвет головы темно-красный, кривой линией обозначена сомкнутая пасть, будто бы ухмыляющаяся. Тело рыб продолговатое, сплошь усажено алой чешуей. Даже не чешуей, а угловатыми перышками. По длинному мечеобразному хвосту струятся фиолетово-красные огни.

Ломов наконец обрел голос:

- Тормози!

- Как? - огрызнулся Галин.

- Уйдут! - страдал Ломов. - Уйдут ведь!

Но неведомые зверушки не ушли. Подрагивая короткими крылышками, они быстро приближались к атмоскафу. Галин менял увеличение, чтобы держать стаю в поле зрения.

- Снимать!

- Кинокамеры включены.

Птицы планировали над атмоскафом и жужжали, словно осы. Самые смелые усаживались на несущие шары и вместе с ними вращались вокруг «Тетры». Похоже, на лапках были присоски.

- Поймать бы одну!

Длинные хвосты переливались всеми цветами радуги, весело топорщились перышки. Окраской птицы напоминали ос, размеры - не более полуметра в длину. Круглые рожицы с искривленной в улыбке пастью напоминали о неземном происхождении.

- Вот тебе и жизнь, - сказал Ломов.

- Фауна!

- Значит, есть и флора.

- Трава?

- Необязательно. Планктон. Плавает на десяти километрах, питает птиц.

- Такая температура!

- Ну и что? Жизнь на пи-связях.

- Разве бывает?

- Например, пластолит.

- Он же мертвый!

- Атомам это безразлично. Если они соединены ковалентными пи-связями, то тело выдержит тысячи Кельвинов и десятки мегапаскалей.

- Похоже на алмаз.

- Конечно. Чего им от нас надо?

- Любопытствуют.

- Кстати, Киан тоже построен на пи-связях. А он живой.

- Смотри, смотри!

Красные птицы вели себя странно. Они образовали кружок на несущем шаре и, мигая рубиновыми глазками, стали его грызть. Было видно, как они разевали красные пасти и пытались вонзить зубы - не зубы, а что-то вроде отточенных пластинок - в поверхность шара.

- Доказательство структурной близости пластолита и птичек, - сказал Ломов. - Они почуяли съедобное, похожее на местную пищу. Жаль, не по зубам шарик. Смотри, как вон та старается - наверное, вожак.

Птицы словно поняли свое бессилие. Трепеща алой чешуей, они расширили круг, в центр которого вышел вожак. Размером он был с гуся, головной панцирь казался помятым, чешуя на шее образовала нечто вроде стоячего воротника. Вожак потоптался на месте, изогнул длинное тело, как оса. Мечеобразный хвост коснулся поверхности шара. Тут же полыхнуло ярчайшее пламя.

- Кыш, проклятая! - крикнул Галин.

Клубы желтого дыма заволокли вожака. На белой поверхности шара зияла рваная дыра. Чудовищное давление прорвало пленку расплавленного пластолита. Вожака вбило внутрь шара, остальные «осы» исчезли. Ломов и Галин едва усидели в креслах, когда несущий шар, потяжелев на десять тонн, ухнул под «Тетру». Остальные три шара образовали треугольник над атмоскафом. Стрелка альтиметра покатилась вниз. Галин ударил по аварийной кнопке, но поврежденный шар не отстрелился.

- Что? - крикнул Ломов. - Конец?

- Едва ли… - Галин навис над пультом. - У нас приличная плавучесть… «Венера», «Венера», я - «Тетра», - зачастил он в микрофон. - Атакованы красными «осами». Один шар поврежден. Сядем между Гекубой и Сафо по маршруту дрейфа. «Венера», «Венера»… Черт, связи нет!..

Они молча смотрели на приближающийся хребет и не заметили, как тот же рой уселся на верхний шар. Гибель вожака ничему не научила, или «осы» проголодались. Через минуту шар, хватанув десять тонн углекислого газа, скользнул под атмоскаф. Теперь квартет шаров находился в неестественном положении: два шара вверху, два внизу. «Тетра» стремительно заскользила к иззубренному хребту Гекубы.

Второй рывок застал Галина врасплох. Его бросило на Ломова. Секунду они суматошились, распутывая руки и ноги. Глянули на экран…

- Спокойно, - резко сказал Галин. - Сядь на место, пристегни ремни. Сядь!

Бионетик торопливо подчинился. Галин, косясь на гребень Гекубы, впустил сжатый воздух в баллоны аварийного закрепления оборудования. Еще раз попытался отстрелить поврежденные шары. Вырубил общее питание, бросился в кресло, торопливо щелкая замками. Сильный удар потряс «Тетру». Последнее, что увидел Ломов на гаснущем экране, был ослепительно белый диск, который медленно возносился над атмоскафом. Потом стало темно…

…Ломов очнулся от ощущения, что на его голове тает ком снега. Ледяные струйки заливают правое ухо, ползут по щеке за ворот комбинезона.

- Порядок, Гал, - пробормотал он, не открывая глаз. - Кажется, уцелели…

На голову плюхнулся еще один рыхлый ком. Ломов попытался сбросить его, но пальцы скользнули по гладкому черепу. Никакого снега не было. Ломов пошевелился (руки-ноги целы, нигде не болит, и озноб прошел), открыл глаза. Рубку наполнял багровый свет, шедший будто бы от раскаленных стенок. Слепо таращился сизоватый экран. Остро пахло горелой серой. Ломов принюхался и вскочил. Тело показалось необычно легким.

- Гал! - позвал он. - Что-то горит…

Кресло Галина пусто, и в рубке его нет. Ломов с ужасом увидел, что люк в переходную камеру распахнут, через него наползает белый дым. Высунулся, ища источник огня. Наружный люк тоже раскрыт. Ломов замер. «Конец! мелькнуло в голове. - Семьсот кельвинов и десять мегапаскалей…» Он ждал теплового удара, удушья. Через багровый проем люка плотными слоями вползал дым. Несмотря на запах горящей серы, дышалось легко. И жар не ощущался. «Что за черт? - подумал Ломов. - Будто не Венера. Или мы угодили в оазис?..» Протиснулся сквозь люк в переходную камеру, встал и осторожно выглянул наружу.

Первое, что увидел Ломов, был до странности близкий горизонт, который четко разделял багряное небо и черную поверхность. Небо пусто. Рой «ос», атаковавший «Тетру», исчез. На поверхности тоже ничего живого. Вокруг, сколько хватал глаз, лежали черные прямоугольные плиты в полметра высотой, расположенные строгими рядами. В проходах сквозь мелкую щебенку змеились прозрачные языки пламени, словно горел разлитый бензин. По мрачной торжественности и тишине место это сильно смахивало на кладбище.

Цепляясь за край люка, Ломов спустился на грунт. Атмоскаф косо стоял на несущих шарах, два из которых были пробиты. «Вот тебе и пластолит, - подумал Ломов. - Ай да «осы»! Он обошел «Тетру». Да, два шара погибли, теперь не взлететь… Где же Гал? Ломов сделал еще круг, большего диаметра. Одна из черных плит стояла торчком. У подножия зияла прямоугольная яма, из которой поднимались чьи-то плечи и голова, объятые языками пламени. Господи, Гал! Ломов побежал к яме, увязая в мелкой щебенке.

- Руку давай! - закричал он. - Эк тебя…

Человек в яме скрестил руки на груди, поднял голову. Растрепанные волосы, борода, усы, хламида серая на плечах - это не Гал… Ломов стал столбом, открывая рот, как рыба на песке. Спит он, что ли?

- Меня зовут Галилео Галилей, - глухим, но гордым голосом сказал человек. - Математик и философ, к вашим услугам. Позвольте узнать ваше имя…

«Сплю, - подумал Ломов. - Или галлюцинирую… Галим Галин, Галилео Галилей, галлюцинация…» Он зло ущипнул руку, но упругий комбинезон не поддался. Прижал пальцем глазное яблоко. В багровом полумраке трудно было понять, раздваивается человек в яме или нет. «Все равно сплю, - решил Ломов. - Конечно, сплю. Иначе меня давно раздавило бы и обуглило… А раз сплю, то бояться нечего. Надо что-то говорить. Как там по этикету?..»

- Разрешите представиться, синьор, - невероятно фальшивым голосом сказал он. - Михаил Ломов, бионетик.

Он щелкнул каблуками и кивнул. Впрочем, кажется, следовало полуприсесть, низко склонить голову и помахать перед собой шляпой. «Обойдется, - сердито подумал Ломов. - Буду еще танцевать перед собственным сновидением…»

- Вы не поэт? - удивился Галилей.

- Никак нет, - отрапортовал Ломов.

- Как же попали сюда?

- Прилетел на атмоскафе. - Ломов пожал плечами. - А вы случайно не пришелец?

- Я Галилей. Отбываю наказание…

- На Венере?

- Ошибаетесь. Венера находится на третьем небе, а здесь… - Галилей горестно вздохнул.

- Да вылезайте же из ямы, там огонь!

- Осужден вечно гореть…

- Позвольте, но вас оправдали!

- Кто? - теперь уже Галилей растерялся. - Когда?

- Ну как же! - Ломов, гордясь и во сне сохраненной сообразительностью, спешил сообщить радостную весть. - Какой-то прогрессивный папа признал ошибки. Ваше дело пересмотрели. Оправдали Джордано Бруно и Кампанеллу.

- Оправдали… - Галилей горестно покачал головой. - Слишком поздно. В его голосе появились недоверчивые нотки. - Вы воистину тот, за кого себя выдаете? Вы не сам сатана искушающий?

- Да нет же, я с «Тетры». Вон она стоит.

- Аппарат поврежден, - заметил Галилей. - У него неестественное положение.

- Нас атаковали красные «осы». Пробили два несущих шара.

- Гарпии. - Галилей понимающе кивнул. - Архангелы отгоняют их беззвучным визгом, который слышит только Цербер.

- Ультразвук?.. Конечно, ультразвук, раз его слышит собака! Спасибо за информацию. Однако давайте пройдем на атмоскаф. Выпьем кофе, поговорим.

- Не могу. - Глаза Галилея горели любопытством. - Так вы говорите, что это Венера?

- Да, это Венера, фазы которой вы открыли.

- Расскажите! - потребовал Галилей.

- Что тут рассказывать? Вы были правы - планеты вращаются вокруг Солнца. Через триста лет после вашей… гм-гм… В общем, люди построили корабли, на которых достигли планет. Мы вот прилетели на Венеру. Вы позволите? - Ломов присел на ближайшее надгробие. - Дело в том, что народонаселение растет. Через двести лет Земля нас не прокормит. Что делать? До звезд далеко, Марс и Венера непригодны для жизни. Необходимо переделать их. Расчеты показали, что атмосферу Венеры можно изменить. И вот мы создали кианы, полуорганическую жизнь с генетическим кодом различных деревьев. Слово «киан», собственно, означает кибернетический ананас. - Ломов усмехнулся. Ученая шутка… Но есть кибернетические березы, осины и так далее. Венерианская атмосфера на девяносто шесть процентов состоит из углекислого газа. Бесчисленное множество кианов полетит над планетой, разлагая его. Углерод используют для увеличения массы, а кислород оставят в атмосфере. Через сто лет парниковый эффект исчезнет. Венера будет пригодна для жизни. А кианы станут основой венерианской химии, проще говоря - углем. Вы понимаете?

Галилей торопливо кивнул. Он подался вперед, упершись руками о край могилы. Языки пламени лизали спину, бились под ногами, выхватывая из багрового сумрака скуластое лицо, на котором застыло выражение напряженного внимания.

- Вот, собственно, и все. Я по профессии бионетик, нечто среднее между биоником и кибернетиком. Специалист по кианам…

- Превосходно, - прошептал Галилей. - У науки появилась зримая цель - я это предчувствовал.

- То есть? - не понял Ломов. - Разве вы не имели ясной цели?

- Я пытался постичь суть вещей и явлений. Пытался установить истину - в этом заключается высший смысл жизни. Я отстаивал истину всеми средствами, иногда позорными. Но моя работа мертва. Моя работа безразлична людям.

- А Кеплер, Торичелли?

- Как и меня, их никто не знал. Народ в своем невежестве почитал бесполезных герцогов, кардиналов, пап.

- Вы были несчастны…

- Я был счастлив! Наводя телескоп на Венеру, изучая законы плавания тел, я был счастлив!

- Понимаю. Но радость открытия - это счастье на одного. Я говорю о всеобщем признании правильности и необходимости открытия.

- Да, этого мы лишены. - Галилей опустил руки и потупился. - Впрочем, был у меня один день…

- Расскажите, - попросил Ломов.

Говорят, что пятнадцать веков назад на удлиненной вершине Яникульского холма стояла дача насмешника Марциала. Поэт выбрал поистине благодатное место. С отлогого склона видны семь державных гор, на которых покоится вечный Рим с его соборами, дворцами и лачугами. Высокая стена императора Аврелиана обегает город и замирает у подножия холма, остановленная воротами святого Панкратия. Немного дальше - Мульвиев мост, под которым по Тибру скользят купеческие и рыбацкие суда. Городской шум не доносится до вершины Яникульского холма. Под вечнозелеными кронами пиний и каменных дубов благоденствует тишина. Едва заметный ветерок разносит запах цветущего миндаля и вишен. Над садом плавно возносится к ясному небу изысканная кровля дачи, освещенная вечерним солнцем. Хозяин поместья, молодой маркиз Федерико Чези, прохаживается по внутреннему залу, самолично проверяя сервировку стола. Он горд и взволнован. На даче гостит Галилео Галилей, первый математик Пизанского университета и философ великого герцога Тосканского. В эту ночь Федерико надеется стать свидетелем торжества идей великого ученого. Он пригласил в поместье виднейших математиков, философов и богословов. Конечно, будут члены Академии Линчеев,[15] президентом которой он является восемь лет.

Время от времени Федерико выходит на террасу и смотрит в сад, где в плетеном кресле отдыхает ученый. Маркиз не перестает удивляться странному смешению возрастов в одном человеке. У Галилея младенческая голова с огромным лбом и неразвитым подбородком. Торчащие во все стороны вихры и дерзкая улыбка придают скуластому лицу драчливо-мальчишеское выражение. Зоркие юношеские глаза (надо бы и Галилея привлечь в Академию Линчеев!) прячутся под изогнутыми, изобличающими крутой мужской нрав бровями. Ухоженная прямоугольная бородка и густые усы, подстриженные над верхней губой, напоминают о днях, когда Галилео пользовался успехом у дам. Однако теперь в рыжих волосах бороды много серебряных струек. Долгие раздумья заложили вертикальные морщины над переносицей. Такие же глубокие складки сбегают от крыльев грузного носа и прячутся под свисающими кончиками усов. Давняя изнурительная болезнь взрыхлила щеки и лоб, окрасила их в желтоватый цвет, подвесила под асимметричными глазами свинцовые мешки. Крупное тело ученого обтянуто темно-синим хубоном, наглухо застегнутым тесным рядом пуговиц. Широкий белый воротник скрывает шею - кажется, что Галилей втянул голову в плечи. Несмотря на майское тепло, он кутается в бордовую ропилью, отороченную лисьим мехом. Ученый мерзнет. Острое воспаление периодически грызет суставы, превращая ночные бдения у зрительной трубы в пытку.

Зрительная труба Галилея поистине рукотворное чудо. Отдаленные предметы приближает до расстояния вытянутой руки. И все четко, ясно как на ладони. Куда как далеко до нее грубым поделкам, которыми торгуют в Гааге, Париже и Венеции. Однако наречен инструмент неудачно - «новые очки», «очковая трубка», «оккиале».[16] Хорошо бы придумать что-то поблагозвучнее…

За аркой дачи послышался стук копыт, приглушенный плодородной почвой холма. Вот и гости собираются! Маркиз поспешно сбежал по пологим ступеням, негромко окликнул:

- Ваша милость! Соблаговолите подняться на террасу - с минуты на минуту прибудет кардинал.

Галилей открыл глаза и кивнул. Поскреб ногтем большую коричневую родинку у левого глаза. Медленно поднялся и, перемогая боль в суставах, пошел за молодым хозяином. Лежа в кресле, он решил, что не утаит ни единой тонкости в устройстве оккиале. Пусть гости все потрогают, заглянут в линзы. Пусть убедятся, что в инструменте нет ничего бесовского. А уж потом он покажет ночное небо, лишь бы ненароком не набежали облака.

Пешком, верхом и на конных носилках - в зависимости от достатка начали сходиться и съезжаться гости. Маркиз Федерико и Галилей встречали их на террасе, раскланивались, обменивались любезностями. Маркиз вполголоса называл имена, которые так или иначе были известны urbi et orbi.[17]

Вот Юлий Цезарь Лагалла, профессор Римского университета, признанный вождь перипатетиков.[18] Набит цитатами из Аристотеля и Библии, своих суждений не имеет. Вот профессора Мальконтий и Кремонини, тоже перипатетики. Убеждены, что ученый должен наблюдать, но ни в коем случае не делать выводов. Для них первопричиной всего является промысел божий. Вот тосканский посол Никколини, обросший жиром, как боров. Этому надо поклониться ниже и улыбнуться любезнее. Он доносит герцогу о всех поступках и словах Галилея. Еще какие-то философы, богословы, математики, которые под звонкими титулами прячут научное убожество и творческую немощь. Именно эту многоголовую косную тушу надо пронзить длинной трубой оккиале. Только бы не увлечься и не наговорить вещей, которые можно истолковать как богопротивные и еретические. В памяти всплыли слова Томмазо Кампанеллы. В сырой одиночке философ тревожился о судьбе Галилея, восхищался «Звездным вестником». Советовал чаще ссылаться на отцов церкви, уверять, что все небесные открытия опираются на тексты Библии. Истина сохранит чистоту, даже если ее выкатать в церковном елее. Томмазо можно верить. У него двадцатилетний опыт сырой одиночки. Костер Джордано Бруно тоже чему-то учит…

А-а-а, вот и отец Клавий. Потертая сутана и четырехугольная шапочка. Круглое лицо расплылось в улыбке, лоснится от пота. Малоподвижность ученого-монаха компенсируется ястребиной стремительностью мысли. Галилей обменивается с ним письмами, сообщает о всех открытиях. Вместе с монахом пришли два ученика, математики Римской Коллегии. Результаты их наблюдений за Медицейскими звездами[19] совпадают с данными Галилея.

Гости вдруг оживились, осторожно и настойчиво начали продвигаться ближе к центру. На террасу взошел кардинал Маттео Барберини,[20] покровитель Академии Линчеев. Небрежным взмахом руки благословив наклоненные головы, сразу направился к Галилею. Несколько дней назад кардинал довольно тепло принял ученого, поскольку тот был снабжен рекомендательным письмом от великого герцога.

- Наслышаны о вашей оккиале. - Голос кардинала нарочито тих, едва ли не шепот. Он не вяжется с мощной фигурой и резкими чертами лица. - Одни говорят, что труба чудесно приближает предметы, другие утверждают, что в нее видны вещи, коих в действительности нет. Удовлетворите наше любопытство.

Галилей раскрыл футляр, извлек оккиале. Из верхнего и нижнего концов вытянул короткие свинцовые трубки, в которых стеклянно поблескивали линзы. Пустил по рукам.

- Оккиале есть совокупность только этих частей, - сказал он глуховатым баском. - Осторожнее, синьоры, не коснитесь пальцами стекол, на них останутся пятна… Никаких тайных механизмов, как видите, нет.

- Разрешите? - Лагалла поднес длинную картонную трубу к глазам. Действительно… В таком случае чем же ваша оккиале лучше «новых очков» Липперсгея?[21]

- Очковый мастер не знает законов сочетания стекол.

- Интересно проследить за ходом вашей мысли…

- Я рассуждал так. Форма стекла может быть выпуклой, вогнутой, либо ограниченной параллельными плоскостями. Плоское стекло не изменяет видимых предметов, вогнутое уменьшает, а выпуклое увеличивает, но представляет их мутными, искаженными. Следовательно, одного стекла недостаточно. Перейдя к двум стеклам, я сразу отбросил плоское, как не дающее эффекта. Оставалось испытать, что получится из сочетания выпуклого стекла с вогнутым.

- Ваши мысли совпадают с рассуждениями Джамбатисты делла Порты, вставил Лагалла. - В сочинениях неаполитанца…

- Не имел времени читать их, - сухо сказал Галилей. - И трубу Липперсгея не видел. В постройке оккиале мне не принесло пользы знание конечного результата. - Он помолчал и добавил более мягко: - Разве делла Порта или очковый мастер создали совершенный инструмент?

- На сколько приближает предметы ваша оккиале? - спросил маркиз Федерико, вставая между Лагаллой и Галилеем.

- Первый инструмент имел трехкратное увеличение. В конце августа 1609 года на колокольне собора святого Марка я учил знатных венецианцев пользоваться восьмикратной трубой. В январе прошлого года при помощи вот этой оккиале с тридцатикратным увеличением я открыл Медицейские звезды.

- Вы хотите сказать, что видели вещи, которых не существует? - сердито спросил Лагалла.

«Знакомый выпад, - подумал Галилей. - Ничего более остроумного им не придумать. Разыграю-ка шута». Он придал лицу растерянное выражение. Дрожащими руками вставил на место свинцовые трубки с линзами. Смущенно покашлял, боковым зрением уловив встревоженные взгляды Федерико и отца Клавия. Лагалла тонко улыбался, что-то нашептывал кардиналу.

- Синьоры, - неуверенно сказал Галилей. - Вы, конечно, хорошо знаете родной город. Стократно на близком расстоянии любовались храмами и палаццо. - Голос вдруг стал резким и веселым. - Вот вам оккиале, а вот - Рим!

Гости потянулись к трубе, но отступили, остановленные властной рукой с блеснувшим на толстом пальце аметистом. Кардинал прошествовал к перилам, направил оккиале на город. Далекие здания тут же скакнули на него, едва не задавив. Барберини невольно отпрянул. Покривил толстые губы, медленно повел трубой по городским кварталам. Остановился на Ватикане, на ребристом куполе собора святого Петра. Долго рассматривал.

- Весьма четко и достоверно. А что скажет президент Рысьеглазых?

Маркиз порывисто схватил инструмент. Через минуту его восхищенные возгласы разнеслись по саду.

- Поразительно! Непостижимо! Ваша милость, - обернул он к Галилею сияющее лицо, - позвольте выразить свое восхищение. Вы удлинили человеческие глаза. Ваш прибор позволяет смотреть так далеко… - Федерико вдруг застыл, пораженный, словно молнией, яркой мыслью. - Телескоп! Вот как его следует называть - телескоп!

- Телескоп? - Галилей сощурился, будто пробовал новое слово на вкус. Почесал родинку у глаза. - Хорошо! Вполне соответствует назначению прибора.

- Не угодно ли взглянуть в телескоп? - с поклоном обратился маркиз к тосканскому послу.

Инструмент переходил из рук в руки. Синьоры рассматривали Рим, пытались отыскать собственные дома. Громко выражали одобрение. Наконец телескопом завладел профессор Лагалла. Недоверчиво бормоча, он сначала рассмотрел близкий Мульвиев мост, потом поднял трубу выше.

- Взгляните на Колизей, - вежливо посоветовал Галилей. - Может быть, вы увидите две колонны вместо одной. Или заприметите несуществующих химер…

Лагалла неохотно расстался с инструментом. Лицо его было красным.

- Должен признать, - с трудом выдавил он, - что земные объекты не искажаются.

Галилей низко поклонился. «Этот перипатетик умеет проигрывать, подумал он, тая в усах усмешку. - Посмотрим, что он скажет, увидев рога Венеры или спутников Юпитера».

- Синьоры! - весело сказал Федерико. - Скоро зайдет солнце, мы сможем полюбоваться звездами. А пока прошу вас в зал, чтобы поднять бокалы за чудесный телескоп.

Гости во главе с хозяином и кардиналом неторопливо покидали террасу. Галилей торжественно продекламировал:

- Стихи ваши? - повернул могучий торс Барберини.

Галилей поймал удивленный взгляд Лагаллы и осекся. Стихи принадлежали Томмазо Кампанелле. Дальше шли рискованные строки:

- Стихи мои, - поспешно сказал Галилей.

- Мы наслышаны о вас как о незаурядном поэте и музыканте, - кивнул тяжелой головой кардинал.

Профессор Лагалла промолчал.

Ужин удался. Ели нежное фазанье мясо, пили тонкие вина. Несмотря на весну, стол изобиловал зеленью. Говорили тоже много. Профессора Римского университета склонялись к мысли, что телескоп будет неоценим в военном и морском делах. Возможность детально разглядеть приближающиеся корабли или боевые порядки противника на расстоянии десятков миль даст военное преимущество. Телескоп - незримый лазутчик в стане врага. Кардинал благосклонно кивал.

Галилей был весел и возбужден. Рыжая борода победно топорщилась, с лица не сходила улыбка. Он не чувствовал боли в суставах, но мысль об осторожности сидела в нем, как гвоздь в сапоге. Он соглашался с профессорами, но полагал, что у телескопа значительно большие возможности, чем представляется на первый взгляд. Телескоп поможет сделать много новых открытий. Кстати заговорили о галилеевских анаграммах, в которых он зашифровал небесные наблюдения. Лагалла сказал по этому поводу сомнительный комплимент. Он восхитился латинской фразой «Haec immatura a me iam frustra leguntur О.Y.»,[22] которая при перестановке букв неожиданно превращается в другую фразу - «Cynthiae figuras aemulatur mater amorum».[23] Лагалла сказал, что Галилей подлинно ученый, ибо требуются огромная изобретательность и терпение, чтобы перелить одну фразу в другую. Хотя, конечно, наличие фаз у Венеры весьма и весьма сомнительно…

Федерико несколько раз выбегал на террасу. Наконец сообщил, что самые яркие звезды уже видны. Галилей поднялся, сказал весело:

- Последний бокал я хочу выпить за гостеприимного хозяина. Пятнадцать веков назад славный Марциал написал:

Все захлопали в ладоши.

На террасе было прохладно и тихо. Запах цветущего миндаля усилился. Белый туман закрыл священный Тибр и, постепенно разрежаясь до сизой дымки, распространился на весь город. Шумные кварталы, соборы и палаццо смазались в одно темное пятно, в котором тускло мерцали редкие огоньки. Зато небо сияло яркими крупными звездами, которые, казалось, чуть слышно звенели, словно маленькие лютни. В звездном хоре громче всех вела свою мелодию мать любви Венера.

Галилей вынес в сад витую подставку, сделанную в его мастерской, прикрепил телескоп. Уверенным движением навел трубу на Венеру, отрегулировал резкость. И мать любви перестала быть круглой, изогнулась тонким серпом выпуклостью влево. Цвет серпа казался слегка красноватым.

- Прошу вас, синьоры, - с поклоном пригласил Галилео.

Один за другим к окуляру приникали кардинал, тосканский посол, профессора и богословы. Отец Клавий сначала зажмурился, потом быстро открыл один глаз и ткнулся в трубу. Когда оглянулся, лицо его сияло не хуже Луны.

- Без сомнения, серп! - воскликнул он. - Воистину, ваша милость, вы заслуживаете великой похвалы, ибо вы первый, кто это наблюдал.

Галилей молча кивнул. Он следил за Лагаллой, который дольше других задержался у телескопа.

- Никакого серпа не вижу, - решительно сказал профессор. - Вижу крест, причем вертикальная балка красноватая, а горизонтальная имеет голубой оттенок. Это лишний раз подтверждает мои слова о том, что линзы значительно искажают далекие светящиеся объекты. Одни видят серп, другие диск. Я вижу крест!

Галилей на секунду растерялся. Судя по голосу, профессор не лгал. В чем дело? Телескоп исправен… Значит, не в порядке глаза Лагаллы!

- Позвольте спросить, ваша милость, вы пользуетесь очками?

- У меня сильная близорукость! - погордился Лагалла.

- Все понятно. Телескоп настроен не по вашим глазам. - Галилей чуть-чуть вдвинул трубку с линзой. - Смотрите.

Лагалла наклонился к телескопу и вскрикнул. Горизонтальная балка креста исчезла, а вертикальная круто изогнулась, напоминая двухдневный месяц.

- Не может быть…

- Это тот же самый телескоп, - терпеливо напомнил Галилей, - который достоверно показывал вам Колизей.

- Нет никаких сомнений, - горячо сказал Федерико, - Венера действительно рогата. Перед философами стоит задача истолковать увиденное.

Галилей промолчал.

- Остерегитесь высказывать подобные суждения, - угрожающе начал Лагалла. - Истинный ученый должен наблюдать. Все выводы сделал великий Аристотель, мы подтверждаем или уточняем их. Да, Венера имеет фазы, но мы не знаем, почему это произошло. Галилей наблюдал другие планеты, однако рогов у них не обнаружил.

- Венера ближе к Солнцу, чем Земля, - осторожно сказал Галилей. - Марс и Юпитер дальше.

- Протестую! - В темноте лицо Лагаллы казалось белым, как у призрака. Система Коперника - хитроумное допущение, не более. Она помогает в кое-каких расчетах. Но истинна только система Аристотеля! Вокруг Земли вращаются три внутренних светила, затем Солнце, за которым идут три внешних светила. Священная семерка! Прискорбно повторять прописные истины…

«Самое время вступить богословам», - подумал Галилей.

- В Библии сказано: «Сделай светильник из золота чистого. Шесть ветвей должно выходить из боков его: три ветви светильника из одного бока его и три ветви светильника из другого бока его. И сделай к нему семь лампад и поставь на него лампады». - Голос кардинала спокоен, что ему научные перебранки философов! - Как видите, воззрения Аристотеля согласованы с Библией.

- Библия также указывает на вращение Солнца вокруг Земли. - Лагалла успокоился, выходя на протоптанную дорожку догматических диспутов. Вспомните Иисуса Навина: «Стой, солнце, над Гаваоном, и луна - над долиной Аиалонскою! И остановилось солнце, и луна стояла». Таким образом, Земля находится в центре мироздания, а вокруг нее обращаются семь светил. Не может быть других планет, кроме Аристотелевой семерки. - Лагалла подумал. - Мы допускаем, что вы открыли Медицейские звезды…

- Вы их сегодня увидите, - пообещал Галилей.

- …Однако это вовсе не планеты!

Таковы перипатетики. Они не доверяют собственным глазам. Никакими опытами их не убедить. Библия и Аристотель - высшая инстанция. Прав Кампанелла, надо ссылаться на отцов церкви, надо самому завыть по-волчьи. Ну-ка попробуем…

- Мне кажется, что отождествление семилампадного светильника с планетами неправомочно. - Голос Галилео Галилея стал тягуч и нуден. - Я думаю, что количество планет задано в «Книге Исхода», глава 28: «Сделай наперсник судный искусною работой и вставь в него оправленные камни в четыре ряда. Сих камней должно быть двенадцать, по числу двенадцати имен сынов Израилевых». Итак, синьоры, камней должно быть двенадцать, и планет должно быть двенадцать. - Галилей голосом трижды подчеркнул слова «должно быть», отметив, что физиономии перипатетиков вытянулись. - Сколько же планет мы имеем, синьоры? Двенадцать! Прошу вас, считайте: Солнце, Меркурий, Венера, Земля, Луна, Марс, Юпитер, Сатурн и четыре Медицейских звездочки. Сверх сего количества, согласно Библии, небесных тел быть не может.

Эффект получился отменный. Лагалла хотел возразить, но издал только сиплый горловой звук. Кардинал сдержанно улыбался, остальные молчали. Отец Клавий понимающе кивал и придерживал за локоть пылкого Федерико.

- Далее. Со дня творения Солнце действительно вращалось вокруг Земли. Однако после просьбы Иисуса Навина оно остановилось навсегда. Далее. Церковь справедливо отождествляет Солнце со светлым ликом спасителя нашего Иисуса Христа. Не приличествует ли в этом случае двенадцати планетам, двенадцати коленам Израилевым, обращаться вокруг Солнца? Не являются ли все прочие домыслы кощунственными?..

…Гости разъехались далеко за полночь. Хозяин уложил Галилея в согретую постель, пожелал доброй ночи. В комнате было покойно и тихо, но Галилею не спалось. Счастливое возбуждение не покидало его. Он вспоминал самые яркие события у телескопа (прекрасное слово придумал Федерико Чези!) и улыбался. Бедные перипатетики! После цитат из Библии они словно прозрели. Они увидели множество мелких звезд, на которые рассыпался Млечный Путь. Они убедились в продолговатой форме Сатурна. Они не смогли отрицать, правда с оговорками, наличие неровностей на Луне. Они увидели все четыре Медицейские звездочки!

Однако Галилей не обольщался. Ядовитая атмосфера догматизма не даст распуститься цветку истины. Богословы и философы зароются в Аристотеля и Библию, разыщут опровергающие цитаты. Отцы-квалификаторы из инквизиции не допустят вращения планет вокруг Солнца… Галилей заворочался в постели, отгоняя тревожные мысли. А ловко он увязал библейские камни с планетами! У перипатетиков рты раскрылись. Одна беда - вдруг он завтра откроет тринадцатое светило? Не зря ведь Кеплер, расшифровывая его анаграммы, предположил наличие у Марса двух спутников… Честный Кеплер! В письме он корил Галилея за то, что в «Звездном вестнике» нет ссылок на предшественников. Создается, мол, впечатление присвоения идей Коперника и Бруно. Наивный Кеплер! Разве появился бы «Звездный вестник», если бы в нем были богопротивные имена? Что же делать?.. Давным-давно Галилей восклицал: «Я бы охотно согласился быть заточенным в темницу и влачил бы там дни на хлебе и воде, если бы это помогло торжеству истины». Легко делать рискованные заявления, находясь на свободе… Легко общаться с такими учеными, как отец Клавий и Кеплер. Господи, как хохотал бы Кеплер, послушав первых философов Римского университета! Они думают, что философия - это что-то вроде «Энеиды» или «Одиссеи». Они ищут истину не в окружающем мире, а в сличении текстов. У них нет ушей, и глаза их закрыты для света истины. Они силятся логическими аргументами, как магическими прельщениями, отозвать и удалить с неба новые планеты…

Что же делать? Постараться вслед за пифагорейцами ограничиться знанием для самого себя, находя единственно в этом удовлетворение? Оставить надежду возвыситься в глазах людей или добиться одобрения философов-книжников? Нет, так он не может. Он любит свои книги. Любит перелистывать страницы, еще пахнущие краской, заново перечитывать строки, написанные прекрасным народным языком. Любит рассылать книги во все крупные города и нетерпеливо ожидать подтверждения своих открытий. Но тогда… Тогда его ждет темница, как Кампанеллу, или костер, как Джордано Бруно. Всего двенадцать лет назад пылал огонь на площади Цветов, в нескольких милях отсюда… Хорошо Джордано! Он был молод, здоров, фанатически упорен. Его не сломили инквизиторы. Но какая польза истине от мертвого Джордано?.. Кампанелла может размышлять и писать книги, темница ему не помеха. А он, Галилей, обременен детьми, измучен болезнью. Он не выдержит пыток, которые инквизиторы лицемерно называют увещеваниями. Что он будет делать в тюрьме без телескопа, без возможности ставить опыты?

Все его теории вытекают из экспериментов…

Значит, придется лгать, изворачиваться. Придется льстить кардиналам и герцогам, искать их благосклонности, целовать им руки в письмах и въяве. Ради истины все можно перетерпеть… Да, но в книгах он не сможет лгать! Книги дойдут до инквизиции, и уж тут отцы-квалификаторы вцепятся в него, как волки. Изломают на допросах, заставят отречься. Отречься! Галилей закрыл глаза и представил, как он стоит на коленях и читает текст отречения. Ему стало страшно, заныли суставы. Что ж, придется пойти на это. Он выиграет несколько лет, а книги будут жить независимо от него и провозглашать: «А все-таки она вертится!»

Все, надо спать. Спать. Истина не перестанет быть истиной, даже если от нее отречься.

Спать…

Галин не мог сообразить, где он находится. Только что вокруг цвели яблони, и солнце вставало на безоблачном небе, и больной человек в засаленном халате плясал у старомодного телескопа. Переход к абсолютной темноте был слишком резок. Что же это такое? Галин хотел встать, но не пустили ремни. Он начал было рваться, судорожно изгибая тело и упираясь ногами в пол рубки. Опомнился. Какой к чертям сад? Он в «Тетре», он потерпел аварию. Мгновенно вспотев, Галин освободился от ремней. Заученным движением включил аварийное освещение и контрольный блок. Прозвонил линии. Все еще находясь на грани двух реальностей, врубил подачу энергии. В рубке стало светло. Рядом, беспомощно свесив плешивую голову, в китайском халате и в распахнутой белой блузе сидел Ломоносов. Круглое лицо пожелтело, крючковатый нос заострился. Молния! Его убила молния, как и Георга Рихмана! Холодея от ужаса, Галин вскочил и затряс Ломоносова за плечи:

- Михайло Васильич! Михайло Васильич!

Вторая реальность заколыхалась, поплыла перед глазами. Галина на мгновение замутило. И вот перед ним, повиснув на ремнях, сидит Михаил Ломов. Галин помотал головой, таращась на друга. Мысли прояснялись… Черт, он забыл о Мише! Торопливо осмотрел и ощупал товарища. Слава богу, жив… «Так чего ж ты развалился? - рассвирепел Галин. - Работать надо, а не отдыхать!» Мысль об аптечке как-то не пришла в голову. Достал банку с водой, вскрыл и плеснул на лысину бионетика. Ломов медленно поднял руку, вытер лицо.

- Порядок, Гал, - прошептал он. - Кажется, уцелели.

- Вот и ладно. Встать можешь?

Ломов мутными глазами смотрел на товарища. Спросил:

- А где Галилей?

- Еле дышит, но уже острит, - удовлетворенно сказал Галин, освобождая его от ремней. - В гробу твой Галилей. Пока полежи, я осмотрюсь.

Галин включил обзорный экран. Да, «Тетре» крупно повезло. До хребта они не дотянули, а то кувыркались бы с горки - костей не соберешь… Впрочем, радоваться рано. Без двух несущих шаров «Тетре» не взлететь, даже если избавиться от лишнего веса. Галин посмотрел на часы: «Венера» была в зоне радиовидимости. Поспешно щелкнул тумблером. Однако говорить не пришлось, передатчик не работал. Приема тоже не было… Вот теперь окончательный конец.

- Гал, - позвал Ломов, - что за черные плиты?

Галин нехотя глянул на экран. Надо осторожно подготовить Мишу, как бы не запаниковал.

- Плиты как плиты. Базальт.

- А почему ровные?

- Базальт обладает способностью распадаться на глыбы правильной формы. Это называется отдельностью.

- Похоже на надгробия…

- Молод еще рассуждать! - рассердился Галин, жалея, что сам недавно говорил о гробах. Чем бы отвлечь Мишу? - Посмотри лучше на горизонт.

Действительно, зрелище было редкостное. Красное, как раскаленный чугун, небо и черная, тоже как чугун, но уже застывший, поверхность. Четкая линия горизонта. И самое странное - он был не далее ста метров. Как будто Венера не громадный шар, а заурядный астероид. Ломов смотрел, раскрыв рот.

- Опять галлюцинация…

- Почему?

- В плотной атмосфере горизонт должен казаться приподнятым. Рефракция там, то, се…

- Это верно для высоких слоев атмосферы, - словоохотливо сказал Галин. Слава богу, нашли тему для обсуждения. - Здесь другое дело. Базальт отражает инфракрасные лучи. Приповерхностные слои углекислого газа прогреваются, плотность уменьшается. В результате рефракция приобретает обратный знак.

- Это днем?

- Да. Ночью температуры выравниваются. Мы смогли бы наблюдать извержение далекого вулкана, который днем закрыт горизонтом.

- Вот так Венера! То выпуклая, то вогнутая. Горизонт то приближается, то убегает…

Галин не слушал.

- Полюбуйся на Венеру, Миша. Живность поищи. Мне надо подумать.

Через полчаса он проиграл на вычислительной машине единственно возможный вариант спасения. Сцепил руки на затылке, потянулся.

- Слушай, дед, чертовски хочется есть…

- Давно пора. С этими «осами» мы пропустили обед.

Они достали из контейнера банки и тубы с яркими наклейками. Здесь были бифштексы в сливовом и брусничном соусе, кетовая икра и мясо молодого кита, салат из морской капусты, ананасный компот и грейпфрутовый сок, хлеб в виде пышных лепешек. Рубка наполнилась сложной смесью аппетитных запахов.

- За что я люблю свою профессию, - сказал Галин, накладывая на лепешку толстый слой икры, - так это за возможность с чувством поесть.

- То же самое можно проделать в любом кафе.

- Прости, дед, ты без понятия. Важен антураж. Передай-ка салатик… Как едят на Земле? Под музыку, под чириканье птичек, под веерными пальмами. А тут впереди хребет Гекуба, позади Долина Кратеров, а за бортом, судя по приборам, десять и две десятых мегапаскаля и семьсот пятьдесят три Кельвина. Не-е-ет, единственное, что можно с удовольствием пожевать на Земле, так это травинку в лесочке березовом.

- Апостол гастрономической планетологии, - презрительно сказал Ломов.

Галин невнятно мычал, терзая зубами сочное мясо.

- Именно тебя предостерегал поэт:

- Андроботы, - поправил Галин, вылавливая кусочки ананаса. - Последним пунктом меню будет Киан.

Планетолог обмакнул кусочек лепешки в соус. Неторопливо прожевал, щуря глаза.

- Теперь слушай, - бодро сказал он. - Взлететь мы не можем.

- Знаю.

- Тем лучше. Связи нет…

- А командир?

- Если бы это происходило в плохом кинофильме, нас спасли бы в конце сеанса.

- Давай пойдем пешком!

- Через Гекубу? Запаса кислорода в скафандрах на сутки.

- Что же делать? Жевать лепешки с икрой?

- Хм, это не лишено смысла. Так мы, дед, и сделаем, если не пройдет другой вариант.

- Ну?

- Близится вечер. Полный штиль сменится слабым ветром, кстати, попутным. Мы цепляемся за шары, в которые предварительно напустим немного углекислого газа, чтобы нас не унесло слишком высоко. Перепрыгиваем через Гекубу. Добавляем в шары углекислый газ и опускаемся в объятия Киана.

- В скафандрах передатчики целы?

- Естественно. Всю дорогу будешь читать стихи.

- Из них связаться нельзя?

- Можно. Если «Венера» подлетит на пять километров.

Ломов задумался. Галин старался смотреть уверенно.

- Чего закручинился? Такой случай не повторится. Мы будем первыми покорителями углекислого океана. Углекислонавты! Нет, слишком длинно… Лучше так: кислонавт Михаил Ломов! А?

- А «осы»? - спросил бионетик.

Галин вздохнул.

- Ну что «осы»? Во-первых, полетим низко. Ты сам говорил, что они живут на десятикилометровой высоте. Во-вторых, вечером «осы» наверняка теряют активность. Проскочим незаметно.

Ломов молчал.

- Ладно, нечего сопеть. Это единственный шанс, и мы его используем. Скоро вечер!

Несколько земных суток они готовились к прыжку через Гекубу. Галин рассчитал количество углекислого газа, который следовало напустить в шары, проверил скафандры. Ломов консервировал приборы и оборудование, подолгу сидел у экрана. В рабочем журнале подробно описал встречу с «осами». По памяти сделал несколько карандашных набросков - кто его знает, уцелела ли пленка. Особенно удался портрет вожака в момент атаки. Покончив с делами, Ломов попросился наружу. Он хотел пройти вблизи атмоскафа, набрать пробы грунта. Галин воспротивился - не был уверен в целости системы декомпрессии. Да и внешний люк могло заклинить. Тогда один торчал бы в «Тетре», словно кукушка в дупле, а другой прыгал бы на экране, как заяц на морозе.

За время вынужденного безделья Ломов узнал о Венере массу подробностей. Оказывается, на нынешней орбите планета появилась недавно - в эпоху осады Трои. По этому поводу у персов есть интересная легенда. Жила на земле женщина Зухра. Она была так прекрасна, что даже ангелы любовались ею. Двое из них, Харут и Марут, потеряв головы от любви, открыли тайное имя бога. Воспользовавшись им, Зухра вознеслась на небо и обрела бессмертие. Планета Венера и есть красавица Зухра. Интригующим голосом Галин рассказывал, что древние китайские, индийские и вавилонские астрономы Венеры не знали. Прочие светила они видели, а Венеру - нет. Затем планета появилась в виде хвостатой звезды и принялась блуждать по орбите, вытянутой аж до Юпитера. Именно в эту пору халдейские ученые назвали Венеру бородатой. В талмудическом трактате «Шаббат» написано, что с Венеры свисает огонь. Кометоподобная планета носилась по солнечной системе вплоть до начала нашей эры. Ее прохождения вблизи Земли вызывали потопы, землетрясения, ураганы. Поэтому Венера получила дьявольские имена. Ацтеки и майя называли ее Кецалькоатлем или Кукульканом - Крылатым Змеем, римляне - Люцифером, финикийцы - Вельзевулом, иудеи - Азазеллой.

- Тем самым, что в «Мастере и Маргарите»?

- Именно, - понизил голос Галин. - Демоном смерти. Всего двести лет назад полинезийцы и американские индейцы приносили Венере человеческие жертвы.

Теперешнюю орбиту планета заняла непонятно как. Во всяком случае, законами Кеплера и Ньютона ее не объяснить. Существует неопровергнутая гипотеза Великовского-Всехсвятского, по которой быстро вращающийся вокруг своей оси Юпитер в периоды активности выбрасывает из себя огромные массы материи. Возможно, и Венеру породил бог-отец Юпитер, на что указывают некоторые греческие и римские мифы. Красное пятно на Юпитере - это след, оставшийся после отрыва дочерней планеты. Недаром Птолемей вслед за древними астрономами утверждал, что Венера имеет одинаковую с Юпитером природу.

- Слушай, - загорелся Ломов, - летим на Юп. Я берусь вывести поколение кианов, которые будут питаться аммиаком.

- Давно пора! Но дорога на Юпитер пролегает через этот люк.

Устроили прощальное застолье. Рубка имела нежилой вид, однако на аппетите Галина это не сказалось. Ломов ел неохотно.

- Программа такая, - деловито сообщил Галин. - На выход из «Тетры» и найтовку к шарам дается три часа. Думаю, хватит. Твой шар нижний, я лезу на крышу. Углекислый газ напущен в соответствии с нашими массами; разница в высотах не должна превысить нескольких метров. Таймер сработает через три часа. Впрочем, это я уже говорил… Перелетев через хребет, нажмешь в скафандре кнопку - скажу какую. Этим включишь микроразрядник, который пробьет дырочку. Шар медленно наполнится газом и плавно опустит тебя возле Киана. Все, риска нет.

- Если не считать «ос».

- Этот вопрос обсужден.

- Послушай, Гал, - сказал Ломов после продолжительного молчания. - Есть идея.

- Безумная?

- Вполне. Имеется на «Тетре» ультразвуковой генератор?

- Например, лазер в гиперзвуковом диапазоне. Или… Постой, постой! С чего ты взял, что он напугает «ос»?

- Видишь ли… только не остри… я видел сон.

- Ах со-о-он!

- Можешь ты пять минут жевать молча?

Ломов рассказал о странном сне, о встрече с Галилеем, о химерах, которых архангелы отпугивают визгом. О том, что сон был слишком правдоподобен, некоторые детали совпали с реальностью - базальтовые плиты, например, или отрицательная рефракция. И вообще многие тайники подсознания не исследованы. Тяжело, что ли, взять ультразвуковой генератор? Вдруг он поможет? Ломов уже успокоился, говорил убежденно. Тем не менее удивился реакции Галина. Планетолог немедленно размонтировал какой-то прибор, из которого вытащил два точечных источника гиперзвука.

Они переоделись в гигроскопическое белье, натянули комбинезоны, белые, как медицинские халаты. На ноги надели мягкие ичиги. Головы покрыли круглыми шапочками.

- Прав был командир, когда заставил обриться, - сказал Ломов. - В скафандрах будет жарко…

Галин откинул запоры люка. Сильно надавил ладонью - тяжелая крышка отошла. Просунул голову в переходную камеру. Там было заметно теплее, чем в рубке.

- Порядок. Выходи первым. И сразу полезай в скафандр.

Ломов ужом скользнул в проем люка. Галин ждал минуту, оглядел в последний раз рубку и протиснулся сам. Закрыл крышку, накинул прижимные болты, подтянул. «Больше не надо, - подумал он. - Остальное доделает атмосфера». Посмотрел на Ломова. Тот уже опустил «блузу».

На жаргоне планетологов верхняя часть скафандра называлась «блузой», нижняя - «колготками». «Колготки» составлены из пластолитовых цилиндров, укрепленных в местах сочленений ребрами жесткости. Внизу они переходят в утюгообразные ступни. По окружности верхней части «колготок» проходит паз, в который вставляется яйцевидная «блуза». Четыре телескопических манипулятора на ней - надруки и подруки - кажутся несоразмерно тонкими, как ножки паука. Весь скафандр пронизывают каналы, по которым циркулирует охлаждающая жидкость.

Галин укрепил ультразвуковые генераторы на спинах скафандров. Затем влез в «колготки» и опустил «блузу».

- Привет, старина, - сказал он.

- Давай быстрее. Холодно!

- Ничего, скоро согреемся.

Они одновременно включили разрядники. На мгновение скафандры опоясало голубое пламя, сваривая «блузу» и «колготки» в одно целое.

Галин включил обзорный экран, взглянул на Ломова. Тот неуклюже топтался на прямых ногах, втягивая и вытягивая манипуляторы.

- Отойди в сторону, открываю люк.

Галин и сам отодвинулся. Правой подрукой осторожно повернул игольчатый натекатель. Послышался тонкий свист, стрелка манометра двинулась по шкале.

- Десять мегапаскалей, - сказал Галин. - Десять и две десятых… Ну, еще поднатужься, - подбодрил он венерианскую атмосферу. - Десять и двадцать семь сотых. Все!

Стрелка манометра стояла неколебимо. Работая четырьмя манипуляторами, Галин быстро открутил и откинул прижимные болты. Овальный люк открылся.

- Давай я первый, - попросил Ломов.

- Делай как я.

Галин повернулся спиной к люку, ухватился за боковые и нижние скобы, подтянулся немного и повис. Манипуляторы начали медленно удлиняться, и Галин исчез за краем люка. Перевел надруки на нижние скобы, втянул подруки. Теперь он висел только на верхних манипуляторах. Еще немного, и ноги коснулись тверди Венеры. Мгновенный восторг захлестнул Галина. Сердце шибануло о ребра; по телу, как от брошенного в воду камня, покатились круги. Спину взяло ознобом. Такое состояние было извинительно для новичка, но ведь Галин высаживался и на Марсе, и на Меркурии, не говоря уже о спутниках Юпитера. Да и по Венере он хаживал. «Ну-ну, старина, - успокаивал он себя. - Романтика кончилась в прошлом веке».

- Заснул, что ли?

Галин втянул манипуляторы, повернулся и сделал несколько шагов, преодолевая упругое сопротивление атмосферы. Было такое ощущение, что он идет против сильного ветра.

- Давай! - скомандовал он Ломову, скафандр которого сиял в проеме люка, словно жемчужина на черном бархате.

Ломов повторил манипуляции Галина и через несколько минут стоял на грунте, цепляясь надруками за скобы. Стоял долго, переминаясь на членистых ногах. Видно, и на него накатило.

- Ну как? - насмешливо спросил Галин.

- Будто окунули в ледяную воду и кипяток одновременно!

- Ничего, привыкнешь.

Они оглядели несущие шары. На двух зияли рваные дыры - полметра в диаметре. Края пластолита загнуты внутрь.

- Вожака, вероятно, расплющило в блин, - пожалел Ломов.

Увязая в мелкой щебенке и немного наклонившись вперед, они заковыляли вокруг «Тетры». Помогли друг другу перебраться через плиту с острыми ребрами, на которую опирался уцелевший шар. Это создало неудобство, так как за кронштейн пришлось ухватиться только верхними манипуляторами, нижние не доставали.

- Ничего, - успокоил Галин. - Стартовый рывок выдержишь. Поскучай, у нас еще полчаса.

Он вернулся к люку и, используя его как промежуточную ступеньку, взобрался на верхушку «Тетры». Намертво вцепился всеми манипуляторами за основание кронштейна.

- Гал, ты где?

- На месте я, на месте, - спохватился Галин. - Не жарко?

- Чуть больше трехсот Кельвинов.

- В полете будет прохладнее.

К вечеру поверхность Венеры остыла, линия горизонта отодвинулась метров на триста. Стало намного темнее. Базальтовые плиты различались только вблизи, дальше они сливались в сплошную угольно-черную массу. Небо казалось низким и темно-коричневым. В атмосфере никакого движения.

- Гал, - опять позвал Ломов.

- Ну?

- Справа между плитами что-то струится. Как будто язычки пламени. Может, посмотреть?..

- Я тебе посмотрю! - рассердился Галин, но тут же сменил тон. - Микель, прошу тебя, никаких эксцессов. Вспомни Блейка.

- Понял.

- То-то же… - Галин посмотрел на часы. - Так, теперь блокируй манипуляторы. Сделал?

- Да.

- До старта одна минута… Ухватись руками за пояс комбинезона, а то разобьешь что-нибудь.

- Уже.

- Тридцать секунд… Десять… Сожми зубы, напряги мышцы… Пять… три… Внима-а-ание… Ноль!

Глухо громыхнул отстрел. Галина мотнуло лицом на обзорный экран. На секунду он потерял сознание, но тут же вскочил на ноги. Как его угораздило сорваться? С такой удобной развилки - лицом в жесткую траву. Теперь оправдывайся… Галин смущенно поднял глаза. Ломоносов уже стоял перед ним, широко расставив ноги и засунув кулаки в карманы китайского халата. Насмешливо прищурился:

- За яблочками рановато вроде, господин разбойник?

- Михайло Васильевич! - Галин истово прижал руки к груди. - Не со злым умыслом пришел к вам. Хотел посмотреть, как вы наблюдаете явление Венеры на Солнце.

- А ты почем знаешь? - Ломоносов нахмурился. - Кто таков?

- Меня зовут Галим Галин. Я планетолог, исследователь планет, значит.

- Образ у тебя скуластый… Татарин, что ли?

- Татарин и есть.

Неожиданно для самого себя Галин перекрестился.

Ломоносов покривил губы в усмешке.

- И как же ты планеты исследуешь?

- Ну… летаю на них. Камни собираю, изучаю.

- На чем летаешь? На палочке верхом?

- Корабли построили, Михаил Васильевич. Планетолеты называются. Мы же ваши потомки, после вас двести пятьдесят лет минуло.

- Это как же?

- Представьте, что время - это бесконечная дорога, по которой идут люди. Кто-то впереди, кто-то сзади. Другими словами, кто-то сегодня, а кто-то вчера. Я пришел к вам из завтра.

Ломоносов впился в Галина взглядом голубых глаз. Долго молчал, мучительно морща переносицу. Спросил шепотом:

- Из завтра?.. Тогда скажи: сколь много мне жить осталось?

- Что вы, Михаил Васильевич! Вы бессмертны! Наши дети изучают закон Ломоносова, смотрят в ночезрительную трубу и телескоп вашей системы. Горы на Венере по вашим словам названы…

Глаза больного профессора потеплели.

- Стало быть, помнят потомки?.. Ну спасибо тебе, господин Галин, утешил. А то бьюсь, бьюсь, как белуга о сеть. Помощников знатных не хватает, кругом немчура… Вот скажи…

- Гал! - донеслось из-за высокого забора. - Гал! Что с тобой?

- Тебя, что ль, кличут?

- Это Ломов, мой спутник. Наверное, что-то случилось.

- Пойди, больно голос жалобный.

Галин торопливо побежал к забору. Остановился.

- Михайло Васильич, вы и вправду «Илиаду» читали?

- Читал. - Ломоносов улыбнулся. - Гомера и Марциала весьма высоко ставлю. Еще приходи, веселый господин Галин!

- Приду!

- Гал! - кричал Ломов. - Гал, тревога! Вокруг тебя «осы». Гал, почему молчишь?

- Сейчас, сейчас. - Галин перемахнул через забор, огляделся. У него саднило щеку, из носа текла кровь. Обзорный экран был пуст, Ломова не видно. - Миша, ты где?

- Гал! - отчаянно закричал Ломов. - Включай ультразвук!

Галин, не думая, ударил ладонью по выступающей красной кнопке. От торжествующего вопля Ломова едва не заложило уши.

- Ага-а-а! Как рукой смело!.. Разлетелись, голубчики!.. Крой их дальше!.. Не нра-а-авится?

Гал поморщился. Ему никак не удавалось вставить хоть одно слово. Похоже, Ломов был на грани истерики.

- Тихо! - гаркнул Галин прямо в микрофон. Ломов, оглушенный акустическим ударом, смолк. Галин ласково продолжал: - Миша, успокойся, Миша, возьми себя в руки, Миша…

- Что ж ты молчал? - Ломов едва не всхлипывал. - Зову, зову, а ты молчишь…

- Ударился головой, слегка оглушило.

- Слегка?! Ты не откликался почти полчаса…

- Ну, успокойся и расскажи.

- От перегрузки у меня удлинились надруки. - Ломов со всхлипом втянул воздух. - Ты был выше, потом мы поменялись местами… Тебя закрывал шар. Откуда ни возьмись «осы». Кружат надо мной. Ударил ультразвуком. Их отнесло в твою сторону. Вижу: облетели шар, сели. Кричу не переставая. Они уже образовали кружок… Наконец ты отозвался… - Ломов захлебнулся мелким смехом. - Понимаешь… Хи-хи-хи… Их как метлой смело!.. Даже чешуя встопорщилась… Аха-ха-ха… Я видел их удивленные рожи!.. Охо-хо-хо…

Ломов булькал и клокотал, как кипящий чайник. Галин молчал. Он чувствовал, что лицо расплылось в идиотской ухмылке. Тело словно ватой набито.

- Послушай, - сказал вдруг Ломов нормальным голосом. - А ведь ультразвук действует на «ос». Я был прав.

- Ты молодец.

- Это Галилей молодец. И ты тоже. Не пойму, ты такой реалист - и поверил в сон. Не ожидал… Скажи честно: почему ты взял ультразвуковые генераторы?

- Ну… - Галин замялся. - Во-первых, чтобы ободрить тебя, я взял бы и черта на поводке…

- А во-вторых?

- Я сам видел сон, - сказал Галин.

Двадцать лет назад на Васильевском острове едва ли набиралось пять каменных домов. Кунсткамера, трехэтажное здание 12 коллегий, дворец Меншикова - и обчелся. Все прочее было одноэтажно и деревянно. Остров сплошь порос дремучим лесом, сквозь который от Малой Невы к низкому морскому берегу был прорублен Большой проспект. Здесь-то и любил бродить, вдыхая прохладный сырой воздух, новоиспеченный адъюнкт Михайло Ломоносов.

В тот осенний вечер он с неожиданным для себя умилением наблюдал маленьких серых птах. Кажется, это были кулики. Они стояли на береговых камушках по колено в воде, что-то вылавливали длинными клювами. Волны струились между стройными ножками, иногда касались белых брюшек и покачивали птах. Кулики стояли бесстрашно, о чем-то вполголоса переговариваясь. Потом разом вспорхнули и пропали в низком темно-сером небе.

С моря потянуло холодом. Михайло поежился и быстро зашагал к дому. Лес по обе стороны проспекта вздымался плотной глухой стеной. Ни души, ни огонька. Жутковато покрикивали филины. Михайло хотел было выломать дубинку, как вдруг почувствовал справа от себя опасность. Затрещали кусты, на него, набычив головы, бросились трое. Разбойники! Первого Михайло встретил ударом тяжелого сапога в живот. Тот сразу рухнул. Второй, сипло дыша (завоняло плохим пивом), взмахнул рукой. Михайло уклонился от блеснувшего ножа и двинул кулаком снизу вверх прямо в оскаленную рожу. Разбойник дико вскрикнул и бросился бежать. Стало жарко и весело. Третий нападающий торчал столбом. Михайло подскочил к нему, дал по шее. Разбойник упал. Ломоносов зажал его дрожащее тело между сапог, огляделся. Проспект был пуст, в глубине леса трещали ветки. Совершенная виктория!

- Ну? - грозно спросил поверженного врага. - Кто таков?

Разбойник замычал. Михайло двинул его каблуком:

- Отвечай, когда спрашиваю!

- Мишкой кличут, - испуганно пробормотал разбойник. Он был одет в матросскую куртку, холстинные камзол и штаны.

- Тезка, стало быть. Говори: почто напали? Кто научил?

- Сами, ваше высокородие… Пограбить хотели и отпустить.

- Нож зачем, коли за убийством не шли?

Матрос угрюмо молчал.

- А, каналья! Так я ж тебя и ограблю. Разоблачайся!

Матрос вскочил, поспешно стащил куртку и камзол.

- Штаны сымай! В узел завязывай!

Белея исподним, разбойник обмотал одежду собственным поясом. Ломоносов пнул его напоследок, закинул узел в кусты и, не оглядываясь, ушел…

Минуло всего-то двадцать лет, а жизнь подходит к концу. Ноги пухнут у его высокородия мужицкого сына. Грузен стал, одутловат. Все больше на балконе сидит, как вот сейчас. В сад с палочкой выходит. Постарел, изрядно постарел господин Академии наук коллежский советник и химии профессор Михайло Васильевич Ломоносов! Дорого обошлась двадцатилетняя драка с разбойниками из академии… Не на живот и не на имущество его покушалась немчура, все эти Шумахеры, Тауберты, Миллеры. Науки российские они попирали. Те самые науки, которые Ломоносов почитал благороднее и полезнее прочих дел человеческой жизни, ради которых был убит громом душевный друг Георг Рихман.

Много гонений претерпел Ломоносов в собственном отечестве, о пользе и славе которого ревновал. Не иноземцев ли подразумевал, когда, сидя под арестом, перекладывал на поэтический язык псалом Давида:

Теперь к врагам прибавился достославный Эпинус… А ведь изрядный физик, умница! Нашел сродство между электрическими и магнитными явлениями. В нагретом кристалле турмалина выявил силу электрическую. Занимался бы своим делом - цены бы человеку не было. Нет, втемяшилась астрономия. Попытался предвычислить путь Венеры по солнечному диску. Нимало не усомнясь, статью опубликовал в академическом журнале «Сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие». Чертежи привел фальшивые. Тут уж Ломоносов взбесился. За правду в науке он против отца родного восстать за грех не ставил, а тут всего-то немчура. На Академическом собрании резко выступил, сказал, что пользы от статьи никакой, зато смеху и увеселения предостаточно. Эпинус обиделся, подал жалобу. Ломоносов в ответ подготовил обстоятельную записку, которую и прочел собранию в декабре прошлого года. Эпинус на заседание не явился, струсил. Однако, пользуясь безнаказанностью, Астрономическую обсерваторию запер на висячий замок… Полгода пришлось биться, покуда Кирила Григорьевич Разумовский и господа сенат урезонили немца. Два дня тому, как отобрали у Эпинуса ключ, а за явлением Венеры на Солнце положили наблюдать Андрею Красильникову и Николаю Курганову… Припозднились, однако, господа обсерваторы, давно должны прийти. А-а-а, вот они! Гуськом за племянницей шествуют.

Ломоносовский двухэтажный дом окнами смотрел на правый берег Мойки. Сюда же выходили дубовые ворота. Но они всегда на запоре, и гости идут в дом через обширный сад. Из-за стволов перед ними открывается балкон, на котором чаще всего обретается хозяин. Он сидит за дубовым столом в белой блузе, в китайском халате, на котором извиваются огнедышащие драконы.

- Милости прошу, господа обсерваторы! - Лицо Ломоносова расплылось в улыбке, голос негромок. - Простите старика, не встаю - ногами маюсь. Матрена, подавай щи! Да пива со льда не забудь!

Гости поднялись на балкон, сняли шляпы и сели напротив хозяина. Красильников тотчас сообщил:

- Из Сибири пакет, Михайло Васильевич.

- Ну?! Что пишут?

- Никита Попов остановился в Иркутске, а господин Румовский обогнул Байкал и доехал до Селенгинки. Ежели, чают, на одного облака набегут, то другой солнца не упустит.

- Умно решили! Теперь за Венерой три российских города охотятся. Вкупе с Лондоном, Парижем, Римом, Калькуттой и прочими, более сорока городов телескопы вострят. Большой астрономический праздник на земле. - Ломоносов блаженно зажмурился. - День Венеры! Теперь расстояние до Солнца в точности знать будем… Как вы?

- Давно готовы, - четко ответствовал Красильников. - У меня шестифутовая труба, у Николая Гаврилыча - грегорианская. Хронометры установили по мгновению истинного полдня, погрешности и в секунду не будет.

- Что Эпинус?

- Господин профессор от работ отстранился вовсе.

- Туда ему и дорога! - Ломоносов покривил губы. - Он в школу ходил с катехизисом, когда ты уже был добрый обсерватор и долготу государства от Петропавловской гавани до Камчатки определял…

Потешно семеня ногами, Матрена приволокла горшок щей. Расставила глиняные миски, откинула крышку. Дразнящий мясной дух ударил в ноздри.

Ломоносов ел истово, по-мужицки, поддерживая деревянную ложку краюхой хлеба. Со смаком обгладывал сахарную кость, колотил ею по столу, выбивая колбаски костного жира. Широкое лицо разрумянилось, залоснилось; драконы на халате сыто подрагивали. Стащив с головы парик, утерся, как рушником, бросил на колени. Подбадривал гостей:

- Камзолы расстегните, господа обсерваторы! Теперь до самого явления поесть не придется… Андрей Митрич, - спохватился вдруг, - ты в Москве прохождение Меркурия наблюдал. Как скажешь - густо ли коптить стекло надобно?

- Коли густо копчено, глаза мало устают. Однако планету на солнечном диске видно неявственно.

- Что ж, глаза щадить не будем. К своей зрительной трубе, - Ломоносов строго глянул на Матрену, которая стояла со жбаном пива и мелко тряслась от смеха, - я присовокуплю весьма не густо копченное стекло, ибо намереваюсь примечать токмо начало и конец явления. И на то употреблю всю силу глаз. Матрена все хихикала. - Ты чего?

- Почто, дядя Михайло, ложку за ухо заложил? Это ж не гусиное перо!

- Баба, она баба и есть. - Ломоносов добродушно усмехнулся. - Пива давай, нечего зубы скалить.

- Николай Гаврилыч интересные расчеты сделал, - сказал Красильников, прихлебывая ледяной напиток.

- Не ко времени об исправлении атласа говорить…

- Не о нем, о будущих явлениях Венеры речь.

- Сие весьма любопытно! Докладывай, Николай Гаврилыч, и то весь вечер безмолвствуешь.

- По вычислениям получается, - сказал серьезный Курганов, - что предбудущее прохождение Венеры по Солнцу имеет быть через восемь лет, 23 мая 1769 года. Однако в Санкт-Питербурхе его узрим едва ли.

- Все одно не доживу, - негромко молвил Ломоносов. Жестом остановил протестующие возгласы. - Далее?

- Еще две пары лет нашел: 1874 и 1882, 2004 и 2012.

Ломоносов задумался, глядя в небо.

- Далеко… Коли эпинусовским эфемеридам верить, начало явления в Европе незримо будет: Солнце у них позже взойдет. Посему сибирская экспедиция да мы, грешные, сугубо ответственны. Ступайте, господа обсерваторы, бог в помощь.

Красильников и Курганов встали, склонились в поклоне.

- Еще спросить хочу. Венеру в трубу наблюдая, не примечали раньше особливое удлинение рогов?

Красильников покачал головой, Курганов нерешительно кивнул.

- Чем объясняешь?

- Либо возмущение воздуха, либо труба грешит.

- Может статься. - Ломоносов помолчал. - Однако нет-нет да на край Венеры поглядывайте. Всякое бывает…

Ушли обсерваторы. Ломоносов посидел за столом, размышляя. Тяжело поднялся. Опираясь на трость, заковылял в сад. Побродил среди деревьев, глядя на сочную траву, на свадебный наряд яблонь, над которыми жужжали пчелы. Достал из халата садовый нож, принялся обрезать сухостоинки. Мысль об удлиненности Венериных рогов не шла из головы. «Возмущение в атмосфере, бурчал он. - В которой атмосфере - земной или Венериной?.. Лечь надо раньше, чтобы глаза отдохнули. Солнце около трех взойдет, и тотчас явление начнется… Хоть бы облаков не было!» - помолился Ломоносов. Ушел в дом. Не снимая халата, лег в постель.

Было тихо. Матрена давно спала, жена увела дочь в гости к брату своему Иоганну Цильху. Ломоносов лежал с открытыми глазами и никак не мог забыться. По давней привычке принялся бормотать стихи:

Не для императрицы, не для Елисаветы Петровны писал он оду сию. Юношей к науке привлекал. Чтобы славу российскую умножали, немцев из академии потеснили… А матушка государыня не в отца уродилась, не тем будь помянута. То пляшет до изнеможения, то из церкви не выходит, грехи замаливает. До наук ли ей, когда она по полгода в Троице-Сергиевский монастырь на богомолье ходит… Мужа на нее нет, чтобы прыть унял. В памяти вдруг прорезались латинские вирши любимого Марциала:

Уснуть бы, уж другая Венера к Солнцу подбегает…

Проснулся он, словно кто толкнул. Дико посмотрел на окно - светло как днем. Проспал! Замирая сердцем, выскочил на балкон. Слава богу, солнце не взошло… Глянул на часы - без пяти три. Времени предостаточно. Вынес в сад телескоп на подставке о трех ногах, утвердил на высокой скамейке. Посмотрел вдоль трубы - ничего не заслоняет видимости. И облаков нет. Горизонт обозначен резко, будто ножом отрезано багровое небо от сизоватой земли.

Ломоносов приладил к окуляру закопченное стеклышко, отрегулировал резкость. В центре поля зрения видимость была хорошей, но на краях из-за аберрации нарушалась, туманились цветные каемки. Значит, Венеру надобно держать точно по оси трубы… Сходил за рабочим журналом, перьями и пузырьком чернил.

А в Астрономической обсерватории Красильников и Курганов тоже хлопочут у телескопов. В Сибири Попов и Румовский глядят на взошедшее солнышко. Бейрут, Калькутта, Пекин ощетинились телескопами. Англичане и французы, итальянцы и немцы клянут запоздалое утро. Ломоносов, сам того не замечая, хриплым полушепотом тянул поморскую песню. Он почти физически ощущал прикосновение плечей астрономов всей земли. Все они, словно зазимовавшие на Шпицбергене рыбаки, выскочили на берег и с восторгом глядят на новорожденное солнышко, которое, полоснув по глазам огненным краем, неудержимо потянулось ввысь.

- Там огненны валы стремятся и не находят берегов, - бормотал Ломоносов. - Там вихри пламенны крутятся, борющись множество веков. Там камни, как вода, кипят…

В половине четвертого приник к окуляру. Солнце было гладко и чисто, словно яичный желток на черной сковороде. Несколько минут, напрягая глаза, Ломоносов смотрел на солнечный край, ожидая появления щербинки. Но ничего не происходило. Проклятый Эпинус! Наврал, конечно, считая эфемериды. Чертов немец… Теперь перетрудишь глаза, глядя на светило, не уловишь первого касания Венеры. Ломоносов воткнулся в трубу, изредка косясь на хронометр. Прошло двадцать минут, полчаса… В глазах почернело, поплыли огненные пятна. Ломило шею. Еще десять минут… Солнечный край на месте ожидаемого вступления Венеры стал будто бы неявствен. Ломоносов оторвался от телескопа, несколько секунд постоял с закрытыми глазами. Мельком глянул на хронометр (четыре часа десять минут!), припал к окуляру. Ох! Там, где край Солнца показался неявственным, зияла черная щербинка! Вот она, Венера… Щербина медленно росла, округлялась… Ну, Михайло! И когда на Солнце вступила вся планета, между ней и солнечным краем показалось тонкое, как волос, сияние. Оно длилось два удара сердца и пропало. Черный диск Венеры пополз по желтому полю…

Ломоносов отстал от телескопа. Брызжа чернилами, записал время. Прикрыл набрякшие глаза. Было четыре часа двадцать семь минут.

Сразу отяжелели, заныли ноги, а трость дома оставил. Кое-как ковыляя и переваливаясь утицей, Ломоносов добрался до постели. Тяжело упал на бок, притих. Отдыхали ноги, отдыхала шея. Но голова продолжала работать. Итак, государи мои, что видим? Во-первых, удлинение рогов Венеры. Ни у Меркурия, ни у Луны такого не бывает. Во-вторых, при самом вступлении планеты край Солнца казался затуманенным. И наконец, тончайшее сияние. Все это может быть объяснено единственно преломлением света в атмосфере Венеры. А коль скоро эффект преломления виден на таком громадном расстоянии, то и атмосфера обладает значительной густотой и толщиной. Так ли?.. Ломоносов еще раз проследил цепочку рассуждений. Так! Если и при сходе планеты с солнечного диска он подтверждение мыслям узрит, то атмосфера на Венере истинно существует.

В седьмом часу проснулась и забегала по хозяйству племянница, ранняя пташка. Жена и дочь из гостей припозднились, будут спать до обеда. Ломоносов не утерпел отдыхать, взял трость и пошел к телескопу. Повернул трубу вслед за поднявшимся солнцем. Сел, зажмуря глаза, греться.

- Завтракать будешь, дядя Михайло?

- Кофию давай.

Матрена принесла высокий кофейник, исходящий пахучим паром. Глаза ее перебегали с дяди на телескоп. Не утерпела:

- Что на солнце разглядываешь?

- Посмотри, - снисходительно разрешил Ломоносов.

Матрена приложила к окуляру горящий любопытством глаз.

- Ой, какое громадное!.. А что это вроде бы какие-то пятнышки черные?

- Так и называются - пятна на Солнце. Италийский обсерватор Галилей их первым узрел.

- Ну да, - не поверила племянница. - На солнце пятен не бывает… Ой! А одно совсем круглое… Наверху которое.

- То планета Венера по Солнцу бежит.

Матрена отступила, испуганно крестясь. Сказала шепотом:

- По солнцу вошки ползают - что же теперь будет? Каким несчастьем знамение обернется?

- Ничего не будет. - Ломоносов засмеялся. - Далее побежит Венера своим путем.

- А ежели убьет, как господина Рихмана? Тетю Лизу разбужу!

- Я те разбужу! Ступай кашу варить, прорицательница несмысленая!

Матрена, едва не плача, убежала. Ломоносов покачал головой. Если профессорова племянница испугалась, то каково простому народу, у коего голова набита легковерием и боязнью. Кто в явлениях небесных видит божие знамение. Собственным страхом своим они наказаны за суемыслие! Хуже, однако, если статья попадет в руки людей грамотных, чтецов святого писания и ревнителей православия. Коли кругом Венеры, скажут, атмосфера обретается, то и пары на ней восходить должны, облака сгущаться, дожди выпадать. А там ручьи собираются в реки, реки втекают в моря; растения, коими животные питаются, произрастают. Люди, подобные нам, живут… А в веру Христову они крещены ли? Проповедано им Евангелие? Сие не коперниканская ли ересь, противная закону? Ломоносов зло засопел. Такие вот книжники и фарисеи укоротили жизнь архиепископа Феофана Прокоповича.

О Феофан, Феофан! Дико торчащие смоляные волосы и борода, горящие гневом аспидные глаза под мохнатыми бровями. Яростный бас, от которого гасли церковные свечи. Непримиримый и необузданный нравом Феофан… Отцом родным и защитой был он для бурсаков. Это он двадцатилетнего Михайлу от исключения из Славяно-греко-латинской академии спас, когда открылось крестьянское происхождение. В доме своем приютил, за границу на учебу отправил. Это его огненными проповедями вдохновленный, писал Ломоносов торжественные оды. Это он внушал учение Коперника и Галилея, указывал на многие невнятности Священного писания. Прежде церковного долга призывал исполнять долг гражданский. Доныне помнит Ломоносов латинские вирши Феофана Прокоповича, в которых Галилей провозглашался деятельным служителем природы, а папа Урбан VIII - нечестивым тираном:

Как и Ломоносова, Феофана терзали враги. Писали в доносах, что он на освященную воду ядом блюет, что мощи святые в Киево-Печерской лавре хулит… Свели прежде времени в могилу сподвижника Петра Великого…

Глаза Ломоносова налились злыми слезами. Он пошел по саду, перешибая тростью стебли травы - будто сек долгогривых хулителей Феофана. Вспомнилось вдруг, как архиепископ, хохоча, пересказывал книгу Сирано де Бержерака. Носатый француз издевался: предполагать-де, что огромное светило вертится вокруг Земли, до коей ему и дела нет, столь же нелепо, как при виде зажаренного жаворонка думать, что его приготовили, вращая вокруг него плиту. Глаза Ломоносова засветились: эта здравая мысль, переложенная на поэтический язык, может украсить статью. Поспешил к журналу записать две окончательные строки, которые бились в голове:

После сего стихотворения нелишне будет указать, что Коперникова система имеет преславное употребление в астрономии. Галилей, Кеплер, Невтон довели ее в предсказаниях небесных явлений до такой точности, каковая по земностоятельной системе достигнута быть не может. Конечно, если расчеты производит изрядный астроном, а не пресловутый Эпинус. Тем единственным и плох был архиепископ Феофан, что немцев чрез меры любил, перед западной наукой преклонялся. А он, Ломоносов, коренной руссак. Он немцев в академии и словесами бил, и кулаками зубы поправлял, и под арестом за то сидел без малого год. И впредь так будет, потому что на бездарных иноземцах науку не поставишь. Российская земля сама может собственных Платонов и Невтонов рождать. Так-то…

Хронометр показывал половину одиннадцатого. Солнце стояло высоко и зноем поливало сад. Гудели пчелы. Ломоносов обтер париком лицо, поправил телескоп. Солнечные лучи слепили глаза. Тогда он прорвал круглую дыру в листе бумаги и надел ее на трубу. Получился защитный экран. Теперь ничто не мешало наблюдать черный шарик Венеры, заканчивающий странствие по солнечному диску. Ну-ка потрудитесь, отдохнувшие глаза!

Ломоносов, неудобно изогнув шею, застыл у телескопа. Венера медленно приближалась к солнечному краю. Как там здравствует атмосфера?.. И вот, когда до края Солнца осталось расстояние в десятую долю Венериного диаметра, на нем возник пупырь, который все более вздувался, чем дальше Венера выступала из Солнца. Затем пупырь пропал, лопнул, и Венера показалась без края, будто его ножом срезало. Она превратилась в щербину на ровном солнечном диске. Щербинка умалялась, сходила на нет. В момент отрыва планеты от солнечного края на нем появилась знакомая замутненность, опять же внесенная атмосферой. Все!

Ломоносов разогнулся и захохотал. Мысль о том, что он за миллионы верст углядел вокруг Венеры атмосферу, наполнила его восторгом. Сколь несравненно могущество науки! Он отшвырнул трость и забегал по саду, сшибая головой яблоневый цвет. Ай да Михайло!.. Чем не рысьеглазый?.. Он остановился. А как же прочие обсерваторы? Удалось ли узреть атмосферное сияние и пупырь на краю Солнца Курганову и Красильникову, Попову и Румовскому? Западным астрономам? Не явилась ли им помехой облачность?.. Надобно незамедлительно статью писать. Надо сообщить ученому миру обо всем, что приметил.

Ломоносов заулыбался, будто уже держал в руках тонкие книжицы на русском и немецком (что поделаешь - Запад по-русски не разумеет) языках и читает приятные глазам слова: «По сим примечаниям господин советник Ломоносов рассуждает, что планета Венера окружена знатною воздушною атмосферою, таковою (лишь бы не большею), какова обливается около нашего шара земного».

Несколько часов вечерний бриз нес их над Венерой. Ломов время от времени включал ультрафиолетовое зрение, любовался солнцем. Оно почти касалось вздыбленного горизонта и напоминало мяч для игры в регби. Ломов вращался вместе с несущим шаром, с любопытством наблюдая, как из-за правого плеча выступает черное солнце, неторопливо проплывает по экрану и торжественно скрывается за левым плечом. Ночная сторона Венеры была мертвенно серой, а при выключении ультрафиолетового зрения проваливалась в угольную темноту.

- Жалко, что вулканов не видно, - вздохнул Ломов. - Вот было бы зрелище!

- Тебе все удовольствия подай, - буркнул Галин.

Он висел под шаром почти горизонтально и солнца не видел. Внизу проплывало нагромождение скал Гекубы. Некоторые пики поднимались так высоко, что едва не царапали по животу. Галин переменил бы позу, но не хотел рисковать. Управление манипуляторами могло быть повреждено при отстреле.

- Полет под шарами, - не унимался Ломов, - это спорт грядущего.

- Ну да. Я вижу, как спортсмены парят над памятником Неизвестному Ломову и салютуют надруками.

- А что? Потомки должны благодарить… Долго еще лететь?

- Часов пятнадцать.

- Соболезную. Гурману придется обедать в подвешенном состоянии.

- Старик, поглядывай по сторонам. Я вздремну.

- Ты еще и спать можешь? Железный человек!

Галин промолчал. Он смотрел на неясную линию терминатора, которая медленно сползала с хребта Гекубы. Дальше шла непроглядная чернота - тень от невысокого хребта Сафо, вершины которого уже маячили вдали. «Километров пятьдесят, - подумал Галин. - Потом откроется долина Блейка с озерками расплавленного металла… Договорится ли Миша с Кианом? Должен, иначе «Очерки планетологии» не появятся. Впрочем, «Тетру» найдут. Как говорится, рукописи не горят…»

Ломов слушал дыхание товарища и любовался черным светилом. «Прошло столько часов, - думал он, - а солнце своего положения не меняет. Почему?.. Интересно, а на Земле в ультрафиолетовом зрении солнце тоже было бы черным?»

Ломов вспомнил Черноморское побережье, лукоморье Феодосийского залива. Вот где было солнце! Виноград, море и солнце… Они отщипывали полупрозрачные ягоды от огромной кисти, играли с дельфинами в салки, загорали. А вечером Марина затащила его в парк. Ломов танцевать не умел, кое-как переставлял ноги под волнующе-ритмичную музыку. Марина непрерывно смеялась. Потом объявили лав-лав, модную новинку сезона. Мелодия скрипки сладко обволакивала сердце, короткие вопли трубы били по нервам… Марина была везде и нигде. То льнула к нему, то резко отталкивала, упираясь ладонями в грудь. Ломов сошел с ума, обнял и неловко поцеловал девушку в щеку. Они были в темном углу.

- Что с вами? - холодно спросила Марина.

- Но ведь… - Ломов чувствовал, как горит лицо. - Вы так танцуете… Вы мне тоже нравитесь…

- Что значит «тоже»?

- Разве вы не…

- Хорошенькое дело! - В голосе Марины появились визгливые нотки. - Уже потанцевать нельзя! Это лав-лав, все его так танцуют…

- Вы что - и с другим бы… так же?

- Если каждый партнер будет давать волю рукам…

- Очень сожалею. Прошу извинить.

Ломов наклонил голову, повернулся и ушел. Через полчаса на морском берегу до него дошел комизм ситуации. И он захохотал, словно собака залаяла. Ай да Микель! Ну влип… А сердце холодила льдинка сожаления…

Это было до Гражины. Марина - Гражина… Имена рифмуются. И похожи они, как сестры. Только сходство неточное, как неточна рифма. Гражина не будет танцевать лав-лав с кем попало…

Дальнейшее течение мыслей странным образом пошло по двум руслам. Будто каждое полушарие ломовского мозга работало само по себе.

«Гражину я полюбил с одного взгляда, - думал Михаил. - Это было как взрыв. Она стояла у окна, даже лица не разглядел. Когда она пожала руку крепко, вплотную прижав ладонь к ладони, - я уже любил… Наверное, за двадцать семь лет сложился образ идеальной женщины. Мамины глаза, бабушкина доброта, что-то от школьных подруг, от сокурсниц, просто от знакомых или виденных в кино девушек. Гражина точно совпала с идеалом - ни убавить, ни прибавить. Я полюбил интуитивно… Хм, это похоже на теорию эмпатии. Как, бишь, звали того ученого? Кажется, Сопиков. Трогательная фамилия… Эмпатией Сопиков назвал метод интуитивного познания. Достаточно, мол, человеку получить небольшую информацию об объекте, как он на основе предыдущего опыта строит полную подсознательную модель. Как правило, модель спонтанно проявляется в самое неожиданное время. Например, во сне. Так Менделеев увидел свою таблицу, так я нашел способ отгонять «ос»… Нет, мысль об ультразвуке пришла не во сне, а в беспамятстве. Она была обрамлена в беседу с Галилеем. Галу тоже пришлось потерять сознание, чтобы увидеть Ломоносова. Странно… Две недели мы спим на Венере без всяких вещих снов. А стоит потерять сознание - они тут как тут. Три шока - три видения, стопроцентная повторяемость. По трем точкам можно строить зависимость… Не замешана ли здесь генная память, которая проявляется в стрессовых ситуациях? ГЕННАЯ ПАМЯТЬ…»

«Гражина тоже полюбила сразу, - думал Ломов другой половинкой мозга. Только боялась признаться даже себе. Она вообще не собиралась выходить замуж, хотела делать науку. Не понимала, что любовь помогает, а не мешает. У нас будут дети. Дочку назовем Зухрой - в честь красавицы Венеры. Нет, к черту Венеру! Дочку назову Гражиной. Она будет красивой и умной - вся в маму… Хотя мои гены тоже чего-нибудь стоят. Гражина Ломова будет носительницей лучшей в мире комбинации генов! Поколения предков, как две реки, текли навстречу друг другу, любили, мучились, работали, чтобы слиться в Гражине Ломовой. Какой колоссальный опыт накоплен за столетия! Будет здорово, если дочка (Ломов уже думал о ней как о живой девочке с косичками и в коротком платьице) воспользуется опытом предков, не повторит их ошибок. А что? В принципе это возможно. Надо пробудить генную память. Могучая вещь ГЕННАЯ ПАМЯТЬ!..»

«ГЕННАЯ ПАМЯТЬ» - эти слова одновременно вспыхнули в обеих половинках мозга, дрогнули, поплыли, сходясь, и вдруг соединились. Ломов даже захохотал. Елки-палки, почему он раньше не додумался! Ну-ка, ну-ка, не торопясь. Спокойно, последовательно, даже примитивно.

Значит, так: чтобы родилась дочка, нужны двое - Гражина и он. А чтобы появились они, необходимо четверо - две мамы и два отца. И так далее в геометрической прогрессии. Ломов прищурился, возводя двойку в тридцатую степень… Выходило, что у дочки восемьсот лет назад должно быть свыше миллиарда одновременно существующих предков. Но это чепуха! В ту пору население континентов не превышало трехсот миллионов человек. А ведь дочка не одинока, есть другие дети со своей родословной. Следовательно, неизбежны общие предки, следовательно, все ныне существующие люди - родственники, все - братья. Ну не все, конечно, это было бы преувеличением, но представители одной национальности или территориально близкие народы - наверняка.

Идем дальше. Он, Ломов, со стороны отцовской бабушки имеет предков в Италии. Мог среди них оказаться Галилео Галилей? Вполне! Вот тебе пробуждение генной памяти, вот тебе объяснение встречи с великим итальянским ученым. Ломов секунду погордился родословной и принялся вычислять Галима Галина. Гал - татарин, но фамилия у него русская. Русские и татары много веков жили бок о бок, смешение неминуемо. Так или иначе, но генная память друга хранит образ великого русского ученого. Тут Ломова занесло в сторону, он подумал о причинах буквальной близости двух пар имен: Галилео Галилей Галим Галин, Михайло Ломоносов - Михаил Ломов. Однако эта мысль была неплодотворной. К черту ее!

Какие условия необходимы для пробуждения генной памяти на Венере? Во-первых, потеря сознания. Причем интересно, что они с Галиным отключались не более чем на десять минут, а сны видели длинные, насыщенные содержанием. Вторая встреча Гала с Ломоносовым была короткой, хотя бессознательное состояние товарища продолжалось полчаса. Это надо запомнить. Вторым главным условием является сама Венера. Ничего подобного на Земле с Ломовым не случалось, хотя в шоке он два раза побывал - после неудачных прыжков с вышки… А-а-а, вот в чем дело! Чем ближе к поверхности Венеры находится шокированный, тем продолжительнее и реалистичнее сон. Оба случая с Галом вписываются в эту закономерность. Значит, у поверхности существует излучение, которое пробуждает в отключенном мозге память предков. Лишь километровые слои углекислого газа уменьшают интенсивность излучения.

- Гал! - позвал Ломов. - Эй, планетолог, кончай ночевать!

Ровное дыхание товарища сменилось сладким покряхтыванием и длиннейшим зевком:

- Айя-ха-хайя-а-а… Ну?

- Есть вопрос.

- Давай два.

- Почему Солнце остановилось?

- Как тебя терпят в твоей лавочке? Мог бы догадаться, что Солнце и мы движемся с одинаковыми скоростями.

- Да?.. Это была разминка. Основной вопрос: ты на других планетах в обморок падал?

- В каком смысле?

- В прямом. Попадал ли ты в аварии, которые временно выключали сознание?

- Не-е-ет… Как-то не довелось, знаешь. Мы стараемся избегать подобных ситуаций.

- Жалко! А тогда, с Блейком?

- Случись такое, я бы не вернулся.

- Как же ты? Рука…

- Пришлось поднапрячься. И вообще, если не считать нынешнего полета, я обходился без обмороков. Видно, старею… Послушай, чего ты домогаешься?

- Да идейка прорезалась…

Ломов подробно рассказал о предполагаемом воздействии неведомого излучения на пробуждение генной памяти. Галин задумался. Сказал твердо:

- Есть слабина. Аномальных излучений на Венере не зафиксировано.

- Мало ли что!

- Погоди… На Венере масса аномальных явлений. Может быть, их совокупность пробуждает генную память?

- Например?

- Венера вращается в обратную сторону. Солнечные сутки продолжаются 2808 часов. Центр тяжести смещен на полтора километра от геометрического центра. Необычно соотношение изотопов аргона в атмосфере. Наконец, у планеты почти полностью отсутствует магнитное поле.

- Все это чепуха, кроме последнего. Магнитное поле - фактор довольно мощный… Надо ставить серию опытов.

- Собираешься колотить подопытных дубинкой по голове? - Галин рассмеялся.

- Остри, остри… Буду экспериментировать с бионетическими системами. Ломов охнул и зажмурился, как от молнии. - Гал, я понял!

- Молодец. А теперь отдохни.

- Я понял, почему Киан сошел с ума!

- Вот и ладно, я всегда верил в тебя.

- Не хочу спать!

- Без разговоров, юнга. Спи, пока есть время.

Минут пять Ломов недовольно сопел, потом затих. Видно, усталость пересилила возбуждение, и сон сломил богатыря. Галин улыбнулся. Он медленно вращался вместе с несущим шаром, разглядывая мертвый венерианский пейзаж. Линия терминатора ползла по долине Блейка, но скалистые вершины хребта Сафо были освещены тусклым светом. Такого же марсианского цвета была и долина, но в отличие от Марса на ее поверхности тлели овальные рубиновые вкрапления. Это были озерки расплавленного металла.

«Ос» давно не видно, - подумал Галин. - Наверное, к ночи они действительно теряют активность».

Он проголодался. Достал из контейнера тубу с овсяной кашей, отвинтил колпачок и принялся понемногу выдавливать содержимое в рот. Выпил апельсинового сока. Посмотрел на часы. Судя по времени, Киан уже входит в зону видимости.

Галин включил максимальное увеличение, разглядывая каждый километр равнины. Киан, по-видимому, лишился большей части несущих шаров и с такой высоты должен напоминать огромную гантель: сфера с электронным мозгом, сфера для сменного экипажа и соединяющая их рукоятка. Благодаря размерам и ослепительной белизне Киан не может затеряться, если только не утонул в озере. Но на планете нет больших озер. Да и не утонет он, плотность слишком мала… Не успел Галин подумать об этом, как с левого угла экрана выплыло озеро совершенно невероятных размеров. «Не меньше километра в диаметре», подумал Галин, присвистнув. Тут он увидел такое, что у него отвалилась челюсть.

- Эй, дед, проснись!

- А? - встрепенулся Ломов.

- Мы пролетаем над пальмой.

- Трепач… Такой сон не дал досмотреть.

- Погляди вперед, немного левее по курсу.

Ломов на минуту стих, даже дышать перестал. На берегу озера росло дерево! Кряжистым стволом и мощной кроной оно напоминало пальму.

- Так это же Киан!

Галин опешил. Судя по голосу, друг не шутил. Но кто его знает, остряка…

- Ты уверен?

- Совершенно.

- Ну смотри. - Галин определил высоту полета и расстояние до пальмы. Закрыл глаза, в уме рассчитывая траекторию посадки. - Миша, как только дам сигнал, включай микроразрядник.

Галин посмотрел на часы. Еще чуть более десяти минут, времени достаточно. На всякий случай повторил вычисления.

- Миша, ты меня видишь?

- Твой шар впереди. Немного правее и ниже меня.

- Какое между нами расстояние?

- Метров сто.

- Хорошо, приготовься. - Галин смотрел на секундную стрелку. В нужное мгновение прижал кнопку разрядника, отсчитал двадцать пять секунд и крикнул Ломову: - Давай!

На первых парах они даже не заметили, снижаются или нет. Но уже через десять минут поверхность значительно приблизилась. Озеро расплавленного металла разрослось, заняло почти весь экран. «Прямо в него? - с опаской подумал Галин. - Неужели внизу полный штиль?» Но тревога была ложной. Озеро смещалось назад, он уже видел, что опустится недалеко от берега.

- Миша, коснешься поверхности - отцепляйся от шара!

- Уговорил. Между прочим, наше черное солнышко закатилось.

Галин не слышал. Поверхность Венеры стремительно надвинулась, он ощутил несильный толчок и разжал пальцы манипуляторов.

«Кажется, обошлось», - подумал Галин. При посадке его перевернуло на спину, он увидел красное небо, в котором плыли, уменьшаясь, два белых шара. Значит, Миша тоже сел благополучно. Галин уперся надруками в каменный грунт и удлинял их, пока не встал вертикально. Переступил с ноги на ногу, проверяя устойчивость. Втянул манипуляторы и посмотрел по сторонам, ища Михаила. Вокруг расстилалась черная равнина.

- Дед, ты где?

- Здесь, здесь, - донесся излишне веселый голос. - Вляпался в какую-то лужу.

- Не шевелись, я посмотрю.

Переваливаясь из стороны в сторону, как утка, Галин заспешил к озеру. Белый яйцевидный скафандр косо выступал из жидкою свинца, отражаясь в зеркальной поверхности. Надруки нелепо торчали в разные стороны. Галин едва удержал нервный смешок.

- Ты в десяти метрах от берега. Попробуй подгрести.

Ломов замахал манипуляторами, быстро достиг суши. Галин ухватил его под руки, помог выбраться.

- С легким паром. Как тебе свинцовая ванна?

- Спасибо, хорошо искупался.

- Извини, немного не рассчитал… Зато ты первый, кто плавал в жидком свинце.

- И на том спасибо.

Они еще немного поострили по поводу свинцовой купели, благотворного влияния свинцовых примочек. Увидев, что Ломов успокоился, Галин сказал:

- Ладно, инцидент исчерпан.

Преодолевая тугое сопротивление атмосферы, они вперевалку двинулись по берегу. Слева тускло мерцала свинцовая гладь озера. Дальний край его, приподнятый рефракцией, казалось, был готов опрокинуться. Справа круто вздымалась базальтовая равнина. Солнце зашло, но было довольно светло. Чем ближе они подходили, тем увереннее Галин узнавал Киана. Нижняя сфера гантели наполовину вросла в базальт. От нее тянулись какие-то трубы, похожие на корни. Рукоятка гантели поднималась на тридцатиметровую высоту. Из верхней сферы росли продолговатые образования, похожие на листья пальмы. Длина их достигала метров десяти, ширина - не менее метра. Листья и ствол были совершенно черными.

- Как ты догадался, что это Киан?

- Не догадался - знал. Конечно, не думал, что он будет похож на пальму. Логичнее было ожидать березу.

- Как же он пророс?

- С ним произошла та же история, что и с нами. Что-то нарушило связи в операционной памяти. Киан как бы потерял сознание. Пробудившаяся генная память выдала информацию о мнимой опасности. Спасая себя, Киан отстрелил несущие шары и сел. Но программа продолжала работать, и он начал жить в соответствии с приповерхностными условиями. Зарылся в грунт, пустил корни.

- А листья?

- Основное назначение Киана - разлагать углекислый газ. Куда же в таком случае девать углерод?

- Значит, листья состоят из угля?

- Из угля, сажи, графита, в общем, из углерода. Я думаю, ствол тоже оброс углем, как корой.

- Угольные листья давно обломились бы… Хотя нет, вру. Антрацит минерал довольно прочный. Колотишь, колотишь его…

Вблизи Киан еще более поражал воображение. Последний раз Галин видел его на околоземной орбите, но тогда он не казался таким огромным. Впрочем, космос скрадывает размеры.

Киан стоял на берегу озера как былинный дуб. Мощные корни, круто изгибаясь, уходили в глубину. Некоторые были погружены в ртутную гладь озера. Толщина корней достигала двух метров. Вокруг громоздились базальтовые глыбы и насыпи из мелкой щебенки, словно поработал гигантский крот с алмазными когтями.

- Смотри-ка, лист!

Действительно, между двумя глыбами косо торчало длинное перистое образование. Галин ухватил надруками край листа, с трудом обломил.

- Блеск и цвет антрацитовые, - пробормотал он. - А вот скол прозрачен, вроде стекла. Странный какой-то скол, гладкий. Похоже на спайность…

По укоренившейся привычке планетологов определять твердость минералов царапанием он чиркнул обломком листа по глыбе. На ровной поверхности базальта осталась глубокая борозда. Галин с недоумением провел по ней пальцами манипулятора.

- Н-да… - задумчиво сказал он. - Найди такую штуку в другой обстановке, я бы сказал, что это алмаз.

- Алмаз, графит - какая разница? Все равно углерод.

- Не скажи. - Галин спрятал обломок листа в наружный контейнер. Старик, кислорода на час. Что будем делать?

- Будем договариваться. - Бионетик настроился на волну атмосферной станции. - Киан, Киан, я Ломов. Отвечай!

После долгой паузы послышался хлопок, будто вытащили пробку из бутылки. Размеренный голос сказал:

- Отвечаю: ты Ломов, я Киан.

- Слава богу! Наконец-то слышу твой дивный голос. Принимай команду: открыть люк переходной камеры. Выполняй!

Они смотрели на нижнюю сферу, ожидая, что сейчас кусками отвалится ребристая кора и распахнется овальный люк.

- Ты человек, я береза, - сказал Киан. - Ты пришел срубить меня, человек?

Ни открывать люк переходной камеры, ни разговаривать с ними Киан не желал. Это было ясно. В голове Ломова высветилась картинка: на берегу озера раскинула широкие листья пальма, у подножия лежат два трупа с посиневшими лицами.

- Все равно доберусь до тебя, - прошипел он сквозь зубы.

- Люка найти не успеем…

- Попробуем вот что… - Ломов повел взглядом по толстенным корням, которые уходили в изломанный базальт и жидкий металл озера. - Перейди-ка на запасную волну, чтобы Киан не услышал.

Ломов двинулся к берегу, Галин за ним. Бионетик шел неторопливо, переваливаясь на прямых ногах. Нимало не задумываясь, ступил на упругую гладь расплава. Его завалило на бок, от скафандра побежали мелкие волны. Работая ногами и манипуляторами, Ломов лег на живот и поплыл к огромному корню, который крутой дугой уходил в глубину. Галин молча следил за действиями друга.

Во втором купании Ломов чувствовал себя увереннее. Быстро достиг цели, ухватился надруками. Поверхность корня была покрыта черными буграми и бороздами. Ломов попытался отломить кусочек коры. «Словно каменная, подумал он. - Прекрасно. Начнем скалолазание вверх тормашками». Перехватывая манипуляторами, медленно погрузился в расплав. Обзорный экран сразу потемнел. Ломов выключил внутреннее освещение. «Вслепую так вслепую. Все чувства - на пальцы манипуляторов».

Он двигался вниз по корню, не замечая огромной выталкивающей силы. Переводил вперед правую надруку, находил надежную зацепку, укреплялся, искал зацепку левой надрукой, опять укреплялся, последовательно перехватывал подруки. Ноги болтались где-то вверху. Только ими и ощущалась тугая вязкость расплава. «Что, если корень уходит слишком глубоко? - мелькнула опасливая мысль. - Не хватит мощности манипуляторов…» Почти тут же он нащупал неровную кромку раструба, которой заканчивался корень. Ухватился левыми манипуляторами, переложил тело в горизонтальное положение. Медленно перевалил через край. Его дернуло вверх, в зев раструба, но подруки держали надежно. Обзорный экран по-прежнему был слеп, однако Ломов всем телом чувствовал, что путь впереди свободен.

- Гал! Слышишь меня?

- Еще бы - отдуваешься, как морж.

- Порядок, Гал. Корень полый. Видимо, Киан через него забирает расплав. Сделай вот что. - Он описал маршрут.

- Понял. Жди первой почтой.

Чтобы не терять времени, Ломов решил пройти по периметру раструба. Через полметра уперся в перегородку. Держась за нее, переместился к центру трубы. Пощупал манипуляторами. Так и есть. Раструб разделен на четыре части. Вход не один. Четыре. Похоже на сложное устье лабиринта. Впереди возможны фильтры, диафрагмы, решетки, впитывающие устройства. Только один путь ведет к цели. Один, но какой? Перебирать варианты времени нет.

- Держусь за край трубы, - доложил Галин. - Черт! Здесь перегородка…

- Даже четыре. Четыре входа в лабиринт.

По колебаниям расплава Ломов понял, что планетолог обследует раструб. Сухо состукнулись скафандры.

- Четыре туннеля… Я бы пошел по тому, в котором сидишь ты.

- Согласен.

- Как думаешь, еще разветвления будут?

- Не исключено.

- Тогда пусти меня первым.

Ломов не возражал - планетолог проходил лабиринты намного лучше. Повозились, меняясь местами. Нырнули в туннель.

Подниматься было легко. Расплав выталкивал, требовалось только притормаживать манипуляторами. «Классическое движение в камине, - думал Ломов. - Черт-те где пригодились альпинистские навыки. Если бы не жуткая темень…»

- Внимание, - сказал Галин. - Туннель раздваивается… Иду по боковому ходу.

- Понял.

Через минуту правая надрука Ломова погрузилась в пустоту. Он обследовал ширину хода, уперся манипуляторами в стенки, наклонил скафандр, чтобы половчее вписаться в поворот. «Не застрять бы», - подумал с опаской. Благополучно миновали еще два разветвления. Двигались уже горизонтально. Видимо, это было то место, где корень выступал из озера. Их прижимало к своду туннеля. Слышалось слабое попискивание - скафандр скребло о стенки.

- Все, - сказал Галин. - Дальше хода нет.

- Тупик?

- Конец туннеля. По пояс торчу в свободном пространстве.

- Ну?!

- Уцепиться не за что… Пожалуй, надо всплывать.

Ломов включил внутреннее освещение. Стрелка расходомера стояла около нуля.

- Гал, ну что ты?

- Ого! - прервал его изумленный голос. - Вот это кино!.. Всплывай, Микель!

Ломов продвинулся еще на метр. Дальше туннель как бы расширился. Похоже, корень соединял озеро с резервуаром.

- Из бассейна А в бассейн Б проведена труба, - бормотал Ломов, чтобы отвлечься от мыслей о кислороде. Его потащило вверх. Ноги косо застряли в устье туннеля. Ломов задвигал ими, оттолкнулся подруками и, как воздушный пузырь, выпрыгнул на поверхность.

Достаточно было одной минуты, чтобы оценить обстановку. Рядом плавал Гал. От его скафандра тянулся широкий луч, который выхватывал из темноты сферический свод, полыхающий красными, оранжевыми и желтыми огнями. Наверху свод примыкал к чему-то белоснежно-матовому. Ломов повел прожектором.

- Нижний шар Киана!

- Вот именно. Где-то должен быть люк.

Они поплыли по кругу между искрящей стеной и белым шаром. Ломов видел, как мерно поднимались и опускались манипуляторы товарища.

- Вот он!

В круге света появился овальный люк. Ломов с умилением разглядывал головки прижимных болтов.

- Работай!

Подгребая нижними манипуляторами, чтобы не относило в сторону, они ослабили и откинули болты. Галин ухватился за скобу, потянул на себя. Люк не поддался. Галин, чуть ли не целиком высунувшись из расплава, повис на скобе.

- Ты чего?

- Люк… заблокирован…

- Давление уравняй!

- А, черт!

Галин торопливо завращал игольчатый натекатель. Сквозь пластолитовые стенки скафандра пробился рев, с которым венерианская атмосфера ворвалась в переходную камеру. Люк отошел, открывая небольшое помещение, по-домашнему освещенное белыми плафонами.

Помогая друг другу, забрались в переходник. Пока Галин задраивал люк и откачивал из камеры газ, Ломов стоял, привалившись к переборке. По лицу, по спине струйками сбегал пот. Ломов задыхался:

- Не могу…

- Старичок, потерпи. Надо охладить скафандры.

«Все, - подумал Ломов. - Сейчас увижу Галилея». Он чувствовал, что плывет в зеленых волнах, и те его покачивают, поглаживают, убаюкивают. Это было не страшно, это было сладостно, как в детстве…

- Разрядник! - рявкнул Гал. - Включи разрядник!

Назойливый голос мешал покачиваться и плыть. Чтобы избавиться от него, Ломов ткнул пальцем в кнопку. И опять блаженная ухмылка поползла по лицу…

В лицо ударил холодный воздух. Пот высох, тело взяло ознобом. Сладостное покачивание прошло, напрасно Ломов пытался удержать его. Зато пришло другое ощущение, будто он лежит на колючем песке и безудержно пьет шипучую ледяную воду, которая хлещет в рот, мимо рта, на шею, на грудь… Он окончательно пришел в себя. «Блуза» была поднята, яркий свет плафонов резал глаза. Гал откручивал болты входного люка. Обернулся.

- Жив, Микель? - Нос его был заострен, глаза запали.

Ломов, кряхтя, выбрался из «колготок». Шатнуло. Чтобы не упасть, опустился на корточки.

- Полезай, - сказал Галин, оттягивая массивную крышку.

Ломов на карачках подполз к люку, со стоном перевалил через высокое ребро. В рубке хотел подняться, но недостало сил. Повалился на бок, сразу уснул…

Его разбудил зудящий звук электробритвы. Ломов открыл глаза и перевернулся на спину, раскинув руки. Блаженно зевнул.

- Доброе утро, - приветствовал Гал.

Планетолог успел переодеться в голубой комбинезон и вышагивал по рубке, насколько хватало шнура. Бритва ездила по широкому лицу, словно хлебоуборочный комбайн. Галин корчил рожи, вертел головой. Весело было глядеть на него.

- Связь? - спросил Ломов.

- Связи нет. Киан тоже отмалчивается.

- Сейчас я его разговорю. Научу уважать людей.

- Сперва приведи себя в порядок. Стыдно смотреть - зарос, неумыт, валяется на полу. Не космонавт, а бродяга.

Пока Ломов занимался туалетом, Галин на скорую руку собрал поесть. Давненько они не сидели за столом…

- Однако, - пробормотал Ломов. - Никогда не думал, что можно так проголодаться.

- Еще парочка переходов, и ты вырастешь из штанишек юнги.

Ломов хотел сострить, но слова и кусок лепешки застряли в горле. Рубку наполнил вибрирующий голос:

- Ломов! Ты слышишь, Ломов?

Бионетик торопливо сглотнул. Зачем-то придал лицу приторно-сладкое выражение.

- Слышу, Кианушка, слышу. Как ты…

- Заявление. Необходимо обменяться информацией.

Ломов посмотрел на Гала, пожал плечами.

- Согласен.

- Предложение. Исследуй содержимое контейнера шесть.

Галин прошел к блоку контейнеров, извлек шестой ящик, в котором обычно лежала микропленка. Ломов поспешно сдвинул остатки еды.

- Тяжеловат что-то, - шепнул Галин. - Это не кассеты.

Контейнер сверху прикрывала пористая прокладка. Из-под нее в глаза полыхнуло серебристое сияние, переливчатое, как солнечные лучи на снегу. Красные, оранжевые, желтые тончайшие лучики кололи глаза почти до болевого ощущения. Покалывание распространялось даже на переносицу и лоб.

- Вах! - сказал по-татарски Галин. - Бриллианты.

- Брось… Откуда?

Гал погрузил ладони в контейнер, и они наполнились вспышками света. Словно камни беззвучно вскрикивали. На общем серебристом фоне отчетливо выделялись удлиненные желтоватые кристаллы, покрытые странными письменами; усеченные многогранные пирамидки голубоватого цвета; синие овалы, ограненные мелкими треугольными фацетами; ярко-зеленые камни каплевидной формы; янтарно-желтые квадраты. Лучи света, исходящие из кристаллов, сплетались в прозрачную невесомую ткань, которая струилась и трепетала. Размеры некоторых камней достигали пяти-шести сантиметров.

Ломов таращил глаза, Галин осторожно брал кристаллы, разглядывал со всех сторон, возвращал на место.

- Не просто бриллианты, - сказал он наконец. - Исторические алмазы. Вот эти два с арабскими письменами называются «Шах». Дико держать в руках сразу два «Шаха»… А вот еще один! Хм… А это, пожалуй, «Звезда Африки». Она получена при огранке «Куллинана», самого крупного алмаза. Смотри-ка, даже «Регент» есть. Раз, два… шесть «Регентов». Его нашли в Южной Индии, огранили в Амстердаме. Он украшал корону какого-то из Людовиков. Наполеон закладывал его ростовщикам, чтобы обеспечить военные походы… А вот этот один из самых древних. Украден мародером с трупа Карла Смелого, через сотни лет попал к Демидову. Входил в регалии английских и французских корон, оценен в миллион франков. Пропадал и появлялся в самых неожиданных местах. Называется «Санси»…

- Ясно, - оборвал Ломов. - Никакие это не исторические камни. Обыкновенный углерод из венерианской атмосферы, продукт жизнедеятельности Киана.

- Не скромничай. Самые настоящие бриллианты - уж ты поверь. В молодости я специально занимался историческими алмазами. - Галин не мог оторваться от драгоценной груды. - Я начинаю уважать бионетику. Это фирма! Мало того что Киан выдал на-гора алмазы, он еще сотворил уникальные бриллианты. Полагаю, они не отличаются от оригиналов. Может быть, даже на атомарном уровне. Цвет, структура поверхности, надписи на «Шахе»… Поистине фирма веники не вяжет!

- Ты серьезно?

- То есть серьезнее некуда!.. Как же Киан смог? Впрочем, понятно температура и давление на Венере соответствуют нижним пределам перехода графита в алмаз. А расплавленный свинец использован в качестве растворителя. Очень остроумно! Конечно, есть какие-то тонкости. Какие-то ваши бионетические штучки… Надо поспрошать Киана, как он вырастил уникальные копии.

- Ну смотри. - Ломов откинулся и сказал в пространство: - Киан! Информация принята и усвоена.

- Предложение, - завибрировал голос. - Дай оценку.

- Просто великолепно! - воскликнул Галин. - Ты сделал то, чего люди добиваются сотни лет!

- Ломов, не слышу тебя, не слышу, не слышу…

- Информация оценена положительно.

Послышались быстрые хлопки, будто из десятка бутылок последовательно вылетели пробки.

- Предложение. Ты берешь полированные кристаллы. Ты меня не рубишь.

- Не понял. - Ломов нервно усмехнулся. - Почему ты решил, что тебя срубят? Это чепуха!

- Ты человек, я береза. Человек сажает березу. Человек рубит березу. Информация достоверна.

- Какой дурак наболтал?

- Информация во мне. Была всегда. Заблокирована.

- Генная память! - вспомнил наконец Ломов. - Гал, это плохо. Мы не договоримся.

Галин пожал плечами. Бионетик задумался, потирая продолговатую голову. Решительно хлопнул по колену.

- Надо начистоту, без всякой политики… Киан, прошу рассказать все, что тебе приснилось. Если можешь, конечно.

- Даю дополнительную информацию, - пророкотал Киан.

…Лето выдалось жаркое, засушливое, и Береза целыми днями дремала. Чтобы увлажнить листья, хватало утренней росы, а мощные разветвленные корни уходили глубоко в торфянистую почву, собирая толику воды. Солнце - вот без чего она не жилица. Солнце кружило вокруг, ненадолго прячась за дальний лес, согревало каждый листок. Она тянулась к Солнцу, словно к жениху, и надеялась через несколько лет обвить рыжую голову зелеными ветвями.

Ни морозов, ни засухи Береза не боялась. Но помнила страшное лето, когда беспричинно разгневанный жених убил родники, выжелтил траву, иссушил торф. Сизый удушливый дым затянул окрестные леса. Подземными ходами пламя добралось до соседней рощицы и скосило ее. Береза видела, как кренились и проваливались деревья, как злые огоньки взбегали по согнутым в поклоне стволам. Солнце сожгло бы и ее, но она умолила, убедила в своей невиновности. Пошли дожди, пожары погасли…

С той поры минуло несколько лет. Леса залечили раны свежей зеленью, на месте сгоревшей рощицы веселится молодая поросль. Глубоко под годовые кольца упрятала Береза тонкое колечко страшного лета. И снова потянулась к Солнцу.

Весной приходили люди за целебными почками и березовицей, прозрачным пахучим соком; летом и осенью - за подберезовиками. В густой кроне свила гнездо березовка, а под корнями обитала малая серая ящерка-берестовка. Зимой Береза крепко спала и не чуяла, как припрыгивал длинноухий заяц поглодать вкусной коры или с криком и смехом катили лыжники.

Нынешней весной она опушилась раньше ольхи. В ожидании сухого лета Береза задумала вырастить берестовик. От грибников слыхала, что березовый гриб, или чага, - верное средство от плохой болезни. Она думала, что может спасти чью-то жизнь, что кто-то будет улыбаться синему ветру и зеленым запахам.

Потом случилась неприятность, о которой даже думать неловко. Под нижней коленкой завелся жук-древесинник. Омерзительно черно-бурый, с раздутой головой, он терзал белое тело, прогрызая длинные прямоугольные ходы. Муравьи не могли справиться с ним, и Береза попросила березовку слетать за лекарем. Дятел обещал быть, но все задерживался в дальнем лесу, где многие деревья тоже болели.

Береза в ожидании дремала…

Ее разбудили острые резкие удары пониже первого разветвления. «Слава богу, прилетел, - подумала Береза, медленно просыпаясь. - Только чего колотиться без толку? Зараза совсем в другом месте…» Она зашумела под ветром и наклонилась. Дятла не было. Под ней стоял голый по пояс загорелый мужик. В здоровенной руке он держал топорик, каким рубят мясо. Мужик зверски скалил зубы и неловко лупил по стволу, каждый раз попадая в другое место. Во все стороны брызгала мелкая щепа.

- Ты что?! - ужаснулась Береза.

Мужик прихлопнул комара, который жег жалом щеку, почесал стриженую голову. Ему было жарко - спина лоснилась от пота, мутные струйки, огибая брови, ползли по широким скулам. Достав из заднего кармана джинсов сигареты, закурил.

Только теперь Береза увидела, что ее рощицы нет. Все соседки - ивы и молодые березки - мертво лежали на земле. Вокруг торчали голые стволы-обрубки, страшно иссеченные на уровне груди мужика. Трава была усыпана ярко-белой щепой, словно кровью забрызгана.

- Помогите! - закричала Береза. - Муравьи, комарики, кусайте его! Ящерка-берестовка, беги за старой гадюкой. Птаха-березовка, зови ворон. Всех зовите - убийца в лесу!

Мужик не слышал. Отбросив сигарету, косыми торопливыми ударами врубился в податливый ствол. Морщась от боли в ладони, перекладывал топорик в другую руку и снова озлобленно рубил. Вздрагивали от ударов ветви, сыпались щепки. Мужик забежал с подветренной стороны, подпрыгнул и повис на ветках. Послышался треск, будто кости ломались. Береза кренилась все быстрее и вдруг рухнула, взметнув торфяную пыль.

Мужик облегченно вздохнул, засунул топорик за ремень. Стер с лица горький пот, впрягся в ствол Березы и поволок к дороге, где рубили ветки и вязали большие веники другие мужики и бабы…

- Да-а-а, - сказал Галин. - Картинка, что и говорить, жутковатая.

- Так это когда было!

- Как видишь, память осталась. Ты же выступал за сохранение генетического фонда. С Багратом чуть не подрался… Или понятие генофонда на деревья не распространяется?

- Ерунду говоришь! Фауна и флора находятся под защитой. Никто не имеет права срубить дерево или погубить пичужку. Да это и в голову не придет. Вся Земля - заповедник!

- Не впадай в идеализм. И теперь находятся индивиды, которые рассуждают примерно так: «Проблема охраны природы? Хм… Есть такая проблема. Никто не говорит, что проблемы нет. Только у природы свои проблемы, а у нас свои».

- За подобные рассуждения человечество уже поплатилось. Пустыни, загаженные реки и озера, отравленный воздух… На своей шкуре испытали. Дураков больше нет!

- Вот как? - язвительно спросил Галин. - А ты?

- Не понял…

- Ты Киана для чего породил? Сюда зачем прилетел?

- Венеру готовим для заселения. Что в этом плохого?

- А у «ос» спросил? Они же без углекислого газа погибнут в планетарном масштабе!

- Елки-палки! - Ломов выпучил глаза. - На самом деле… Но я же не знал…

- Теперь знаешь!

- Да-а-а… Венеру надо объявлять заповедником. Зря мы сюда летели.

- Почему зря? Генная память и алмазы - результат более чем утешительный. Работай и работай.

Ломов тупо молчал.

- Кстати, статус Киана надо пересматривать. Теперь он не разведчик, а полноправный житель Венеры. Высокая договаривающаяся сторона! Если, конечно, ты договоришься…

Ломов покопался в банках с соками. Чертыхнулся. Прошел к блоку контейнеров, достал канистру с водой. Выпил подряд два стакана. Галин рассеянно крошил лепешку. Вскользь заметил:

- Имей в виду, я на стороне Киана.

- Ладно, попробую, - решился Ломов. - Киан, дополнительная информация усвоена.

- Слушаю.

- Ты никогда не будешь срублен или уничтожен каким-либо другим способом. Живи, пока хочешь. За выращенные кристаллы можешь требовать любой товар.

- Я автономен. Хочу размножаться.

Брови Ломова поползли вверх и едва не коснулись отросшей на голове щетины. Он с трудом взял себя в руки.

- Ты способен производить себе подобных?

- Я способен.

- Так на здоровье! Живи и размножайся, никто не мешает.

- Гарантии.

К этому требованию Ломов был готов. Уверенно сказал:

- Понятия отца и сына тебе известны. Отец кровно заинтересован в благополучии сына. Ты мой сын. Я не могу убить тебя.

Опять словно пробки из бутылок захлопали.

- Информация ложная.

- Киан, опомнись! Человек не может лгать!

- Имею противоположную информацию. Тарас Бульба убил своего сына Андрия.

Галин зашелся мелким смехом, показал большой палец. Сердито глянув на него, Ломов возразил:

- Киан, это было давно. В эпоху, когда неразумные люди рубили деревья. И потом это же художественная литература!

- Вопрос. Художественная литература дает ложную информацию?

- Нет, но… - Ломов застыл, осененный внезапной идеей. Глаза его засверкали. - Киан, прошу принять и усвоить единственно достоверную информацию:

Надо отдать должное, Ломов читал прекрасно. Голос звенел от волнения, взмахи руки словно высекали рифмы. Он знал, что Киан не воспринимает эмоции, но по-иному читать не мог.

Ломов умолк. Галин смотрел на друга во все глаза. Восхищенно развел руками: ну ты, дед, даешь! Секунду спустя Киан прогрохотал:

- Корабль «Венера» входит в зону радиовидимости. Все бортовые системы включены.

Спартак Фатыхович Ахметов родился в Алма-Атинской области в 1938 году. Окончил геологоразведочный факультет Казахского политехнического института, кандидат геолого-минералогических наук. Специализируется в области выращивания и исследования кристаллов, автор свыше ста научных статей и изобретений.

Творческий путь в литературе Спартак Ахметов начал как поэт-переводчик. Его переводы из Мусы Джалиля печатались в журналах «Памир», «Советский воин», «Кругозор», «Наш современник». В 1977 году в журнале «Сибирь» опубликован первый фантастический рассказ «Малек и Корсар» (в соавторстве с А.Янтером). Затем появились рассказы в альманахах «На суше и на море», «Истоки». Повесть «Алмаз «Шах» печаталась в сборнике «Фантастика-80».

В первую книгу Спартака Ахметова вошли лучшие научно-фантастические произведения.

С.Ф. Ахметов живет и работает в городе Александрове Владимирской области.

Зир (локоть) - мера длины, равная примерно 50 сантиметрам.

Ахмаднагар - город и султанат в средневековой Индии.

Низам-Шах - «Владыка Порядка».

Это произошло 16 июля 622 года н э.

Дирхем - мера веса, равная 3,125 грамма

Яхонт - рубин

Вода - степень прозрачности драгоценных камней, зависящая от механических включений, трещин, пузырьков и пр фацета - отполированная грань драгоценного камня.

Роза - форма огранки драгоценных камней, состоящая из треугольных фацеток на плоском основании.

Таблица - плоский камень с большой отполированной верхней поверхностью.

Кабошон - обработанный камень округлой формы.

Риджл, Ибт-ал-Джауз, ал-Дабаран - звезды Ригель, Бетельгейэе и Альдебаран в созвездиях Ориона и Тельца.

Лал - благородная шпинель, камень розового цвета.

Кяфиры - все немусульмане, в данном случае - русские.

Солитер - крупный бриллиант.

Линчей - Рысьеглазые, то есть обладающие особой зоркостью.

Оккиале - очковая линза (итал.).

Городу (Риму) и миру - крылатое латинское выражение.

Перипатетики - последователи учения Аристотеля.

Так Галилей назвал открытые им четыре спутника Юпитера - в честь великого герцога Козимо II Медичи и трех его братьев.

Будущий папа Урбан VIII, гонитель Галилея.

Иоганн Липперсгей - очковый мастер из Миддльбурга, изобретатель зрительной трубы.

«Эта ущербность разбирается мною пока безуспешно» - в таком виде Галилей зашифровал открытие фаз Венеры.

«Мать любви подражает видам Цинтии», то есть Венера своими фазами напоминает Луну.