Computers
Как один день-2. Я – Уоми.
Бороться и искать, найти и не сдаваться.
Альфред Теннисон
В этом романе герой повести «Как один день» попадает в мир каменного века. Сначала – просто в поисках авантюрных приключений. Он занимает место главного героя повести Сергея Покровского «Поселок на озере» и становится охотником, воином, прогрессором, целителем, встречает свою настоящую любовь и помогает людям, рискуя даже не собственной жизнью, так как он бессмертен, а тем, что гораздо дороже – счастьем и жизнью любимой.
Богословия, которого было немножко в первой книге, тут нет. Книга эта – прежде всего о любви. Но есть и все остальное. В том числе, сцены насилия и жестокости, так что людям особо чувствительным – не рекомендуется. Присутствует и эротика. А вот откровенной порнографии или ненормативной лексики не наблюдается, не ждите.
Доисторические приключения, фэнтези, героическая фантастика, эротика. 18+
Старая кабаниха спокойно лежала в мелком ручье на дне оврага. Поросята копошились вокруг нее. Вдруг свистнула стрела, и острый наконечник вонзился под лопатку одного из поросят. Пораженный стрелой поросенок неистово закружился на месте, разбрызгивая воду ручья, а кабаниха и остальные поросята, не меньше дюжины, стремглав кинулись к выходу из оврага, подальше от опасности.
Я выскочил из-за кустов и бросился к своей добыче. Подбежав, поднял тушку поросенка, который уже не подавал признаков жизни, и вытащил стрелу из раны, осторожно покачивая, чтобы не сломать. Отложив поросенка, внимательно осмотрел стрелу – острый каменный наконечник, привязанный к древку тонким сухожилием, был цел и не расшатался. Затем я сходил к кустам, откуда стрелял, и принес кожаный мешок со своим имуществом.
Наломав сухих веток валежника, я сложил их в кучу, но не воспользовался кремнем, который лежал в мешке, а просто пожелал, чтобы зажегся огонь, и уже через минуту на земле передо мной весело трещал небольшой костер. Вытащив из мешка острый бронзовый кинжал, я освежевал поросенка – сделав разрез на брюхе, выпотрошил, спустив кровь в ручей, и содрал шкуру, подпарывая ее и отделяя от мяса, где ножом, а где – просто руками. Это заняло всего несколько минут. Затем я отделил окорочок, порезал его на куски и нанизал на прямую ветку, которую воткнул косо в землю с наветренной стороны, чтобы она склонялась над костром. К тому времени костер уже прогорел, и от него осталась кучка раскаленных углей, над которыми шипело и жарилось мясо поросенка. Скоро импровизированный шашлык поспел. Я был голоден, поэтому, взяв ветку, жадно, обжигая губы, стал откусывать от слегка прожаренных кусков сочное мясо, пахнущее дымом костра.
* * *
Я пришел в этот новый мир сегодня утром. Еще вчера я жил в своем домике, в лесу, недалеко от такого же ручья, читал книги, закачанные на мой компьютер, и раздумывал, куда отправиться. За два примерно года субъективного времени, прожитые в том мире после смерти на Земле в 2027-м, я много успел сделать. Предложив Иисусу план изменения истории Земли, и получив его согласие, я отправился в 1924-й год, исцелил Ленина за день до предстоявшей ему смерти, и забрал с собой в мир Иисуса. Никто не обратил на это внимания, потому что перед уходом я оставил в его домике в Горках стену времени, и те примерно полтора года, которые мы провели вместе, для всей остальной вселенной года 1924-го уложились в ничтожную долю секунды. Я так и не понял, как такое возможно, но это ничуть не помешало воспользоваться парадоксами времени.
Мне удалось убедить Ленина, что историю Советского Союза необходимо изменить. Он ознакомился со всей доступной информацией, написал несколько книг и статей, и мы вернулись с ним в 1924-й год. Появившись в полном здравии на 13-й партийной конференции 21-го января 1924-го года, в день ее закрытия, что произвело фурор, и встреченный бурной овацией, он уехал обратно в Горки, намереваясь вскоре приступить к работе. Но на следующий день Сталин, приехав к нему, ловко подсыпал яд в графин с водой в его домике в Горках. Покушение не удалось – первым выпил отравленную воду кот, а я, прибыв по экстренному вызову Ленина, и ознакомившись с обстановкой (а попутно оживив бедного кота), решил устранить угрозу в лице Сталина.
Появившись в кабинете Ленина в Кремле, я застал там Сталина за «чисткой» ленинского архива. Так как я был в режиме невидимости, то переместился в коридор и вторично вошел через дверь уже вместе с созданным мной образом Дзержинского и в форме сотрудника ОГПУ, чтобы арестовать Сталина. Тот пытался в нас стрелять, но, конечно, ничего не добился благодаря установленной мной защите, после чего застрелился, правда, не без некоторой моей помощи, использовав последний патрон своего браунинга.
Ленин вернулся к работе, прожив до 1969-го года, и полностью справился со всеми задачами, которые намечал – Вторая Мировая война была предотвращена (Гитлер покончил с собой в 1938-м году, после краха всех его планов), в СССР был построен коммунизм, все жертвы сталинских репрессий и голода также были спасены, и уже в 1989-м году состоялась первая межзвездная экспедиция в систему Альфы Эридана. Одним словом, история человечества, начиная с 1924-го года, пошла совсем по другому пути. Иисус был этим доволен, и предложил мне, в качестве награды, путешествие в один из описываемых миров, который я сам мог выбрать. Накануне между нами состоялся следующий разговор.
* * *
- Ну, и как ты относишься к результатам осуществления своего проекта? – спросил Иисус.
- С моей точки зрения, все получилось. А с твоей?
- С моей – тоже. Ты, в общем, сделал все, как надо. Теперь у нас две разные истории человечества, начиная с 1924-го года.
- А это плохо?
- Нет, почему же, напротив! Новое человечество просуществует, конечно, гораздо дольше. Вот уже и коммунизм построили, и освоением других звездных систем занялись. Жизнь стала куда разнообразнее и интереснее, поэтому я тебе благодарен. Ты заслуживаешь награду.
- Интересно, какую?
- Помнится, ты говорил, что хотел бы прожить другую жизнь, но так, чтобы сохранить память об этой? И свою личность?
- Да, говорил. А это действительно возможно? Где, когда, в качестве кого?
- Вспомни «Понедельник» Стругацких. Там магистр Седловой создал машину для путешествия в описываемое время. Ну, так вот, любой мир, описанный в любом литературном произведении, действительно является реально существующим. Я знаю, ты много читал. Не хочешь отправиться в такое путешествие?
- Конечно, хочу! А куда?
- Ну, это тебе выбирать. Например, во вселенную Фармера. Или Желязны. Или тех же Стругацких. Или в прошлое – в рыцарское средневековье, или даже в первобытный мир, если хочешь – ты же читал, например, повести Покровского?
- И я там буду все помнить – кто я такой и что со мной было до этого?
- Да, будешь. Даже более того, ты сохранишь все свои способности, которыми обладаешь и уже столько раз успешно пользовался – сможешь создавать любые вещи, обретать любые свойства… Даже перемещаться во времени. И благодаря всему этому видоизменять существование героя, которым станешь – так сказать, менять сюжет повествования. А мне будет любопытно понаблюдать за всем этим.
- Здорово! И сколько я там смогу пробыть?
- Пока не надоест. А как только захочешь – можешь вернуться, а потом снова отправиться куда-нибудь. Или опять туда же. Если угодно, сможешь даже завести там семью, детей… Я же вижу, что тебе этого тут недостает, правда?
* * *
Я не слишком долго размышлял, что выбрать. Что мне Фармер или Желязны? Что мне чудеса «Амбера» или «Многоярусного мира» - за два года жизни после смерти я видел, да и сам творил и не такое. Или «Полдень» Стругацких? Кем я там буду? Пылинкой в чужом и малопонятном мире. И я выбрал повесть Сергея Покровского «Поселок на озере». Кем стать? Конечно же, главным героем – Уоми, юношей с необычной и загадочной судьбой. Наверное, в первобытном мире, на границе неолита и бронзового века, будет нелегко и непривычно жить, зато там – настоящие люди, мои будущие друзья, а учитывая мои необычайные способности, которые я сохраню, я смогу сделать для них очень много полезного, сыграть заодно роль прогрессора – это же здорово!
Было, правда, одно сомнение, которым я не замедлил поделиться с Иисусом.
- Иисус, но ведь в этом первобытном мире люди не знают Бога, а поклоняются идолам, и мне придется поклоняться вместе с ними, более того, использовать эту их веру на благо себе и им. Разве это допустимо?
- А помнишь, что писал апостол Павел в Первом Послании Коринфянам? «…мы знаем, что идол в мире ничто, и что нет иного Бога, кроме Единого» - ты же в этом не сомневаешься?
- Конечно, нет!
- Ну, так пусть тебя это и не смущает. Это созданный воображением писателя мир, а ты можешь играть в нем любую роль, ничуть не теряя своей веры. Вперед! И помни, ты можешь в любой момент вернуться, можешь даже привести сюда с собой кого-нибудь из того мира, и он будет существовать с тобой и тут… А потом можете вернуться обратно, или попасть в любой другой мир, в любое другое время. Словом, твои возможности в этом совершенно не ограничены!
Я решил отправиться в выбранный мир утром. Ночью в последний раз спал на кровати, а когда солнце поднялось над домом, я, как всегда делал и раньше, мысленно дал «команду» отправления.
* * *
И я оказался в челноке-долбленке, плывущем против течения реки, с шестом в руках. На минуту я отвлекся, разглядывая берега, поросшие густым лесом, и челнок стало сносить по течению и относить от берега. Шест уже не доставал дно.
Осмотревшись, я увидел два весла, лежавшие на дне лодки. Схватив одно из них, я слегка растерялся – у челнока не было уключин. Тем не менее, я уселся в челноке, лицом вперед, и руки сами ухватили весло, как надо – левая ближе к концу, а правая – пониже, ближе к лопасти. Погрузив весло в воду, я стал энергично грести, стараясь направить челнок к берегу, и перебрасывая весло с одного борта на другой. Грести оказалось нелегко – челнок был тяжел, но мое новое тело вполне справлялось с этой задачей. Подойдя к берегу, я направил челнок в маленький заливчик, а когда он уткнулся носом в песок, спрыгнул в воду и вытащил нос суденышка на отмель, сколько хватило сил. Кусты ивняка, росшие на берегу, скрыли меня вместе с челноком, как шатер. Теперь, наконец, можно было осмотреться.
Прежде всего, меня заинтересовало мое новое тело – тело Уоми. Рост остался прежним, около 185 сантиметров, очень большой рост для этого времени. Конечно, я определил его на глаз, но думаю, что не ошибся. Мои руки и ноги стали толще, мощнее, на них бугрились могучие мышцы. Не культурист, конечно, но сразу видно, что это тело человека, который много и тяжело работал физически. Живот плоский, с четко выраженными «кубиками». Широкие плечи, узкие бедра – словом, идеальная мужская фигура. А лицо? Я склонился к воде, в тени кустов, и увидел красивое лицо молодого человека с тонкими чертами, прямым носом с небольшой горбинкой, едва заметной ямочкой на подбородке, средней толщины губами и серыми большими глазами. Уши – маленькие, с приросшими мочками. Все это обрамляли длинные каштановые волосы, доходящие почти до плеч. Усов или бороды не было, но небольшая щетина на щеках и подбородке росла. Я уже отвык от бритья, да и бриться в этом мире было бы проблематично, поэтому, как делал раньше, просто пожелал, чтобы волосы на лице не росли, и с удовольствием ощупал гладкие щеки. Наверное, люди с безволосым лицом в этом мире – редкость, но что с того? Ну, буду этим выделяться. Там видно будет, если что – подправим.
Из одежды на мне была только набедренная повязка – кожаный широкий фартук, прикрывающий живот от пояса до бедер, подпоясанный ремешком около сантиметра шириной, с завязкой на боку. А что, довольно удобно!
Затем я приступил к осмотру челнока. Длина – метров шесть, ширина – меньше метра. На дне лежал толстый ровный шест метра три длиной и два весла с широкими лопастями. Никаких сидений или уключин. Дно ровное, со следами грубой обработки каким-то инструментом вроде долота. От дна до края бортов – около полуметра, так что, сидя на козьей шкуре, лежащей на дне, легко грести. Словом, типичная долбленая плоскодонка, толщина бортов – сантиметров пять, на носу и корме – потолще в два раза.
Кроме шеста и весел, в лодке лежал кожаный мешок, перевязанный ремешком, копье, и лук со спущенной тетивой. Я достал мешок, развязал его и открыл. В мешке была пара тяжелых черных камней с острыми, тщательно отточенными краями – что-то вроде топоров без ручек, весом килограмма по два. Несколько кремневых пластинок сантиметров по десять длиной, а шириной – около пяти, одна сторона их тщательно заточена – ножи. Еще – пучок готовых стрел, перевязанных ремешком, а отдельно, в маленьком мешочке – десяток каменных наконечников и пучок перьев для стрел, две запасных тетивы для лука, два кремневых наконечника для копья. Еще несколько свернутых в мотки ремней – потоньше и потолще. Смотанная в клубок леска, сплетенная из какого-то растительного волокна и несколько костяных рыболовных крючков. И, наконец, кинжал! Я, разумеется, помнил этот знаменитый кинжал из повести, в мире которой оказался, поэтому тотчас достал и стал внимательно разглядывать. Бронза, темного цвета, отточенное одностороннее лезвие, блестящее, розоватого оттенка. Гарды, конечно, нет – только небольшое утолщение отделяет лезвие от рукоятки, туго обмотанной узким и прочным ремешком. Рукоятка легко и удобно ложится в руку. Да, по сравнению с кремневыми ножами это серьезное оружие с длиной лезвия сантиметров тридцать или немного больше, плюс десять-двенадцать – рукоятка. Ширина лезвия около трех сантиметров, сужается к концу, толщина – около сантиметра, равномерно утончается к режущей кромке. Видимо, одно из первых изделий раннего бронзового века, но по сравнению с каменными орудиями – ого-го!
Я попробовал согнуть кинжал – никакого результата, бронза очень твердая, не гнется и не пружинит. Срезал с куста довольно толстую ветку – режет легко и не тупится. Интересно, какая это бронза – мышьяковая или оловянная? Я не знал, как их различить по виду. В первых изделиях бронзового века применяли сплав меди с мышьяком, позже перешли на сплав меди с оловом, более легкоплавкий и удобный, а главное – его можно было переплавить при поломке, а мышьяковую бронзу – нет.
Еще в мешке была безрукавка из кожи с темным коротким мехом, свободные штаны и невысокие башмаки из того же материала, с подшитой более толстой подошвой и кожаными завязками по верху.
Уложив все вещи обратно в мешок, я положил его в лодку, лег на траву и задумался.
* * *
Итак, я – Уоми. Я родился в поселке Ку-Пио-Су, что на старом языке значит «Остров на свободной воде», двадцать два года назад. Моя мать – Гунда, одна из самых красивых женщин поселка, а отец – Суэго, он был лучшим и самым сильным из всех охотников. Еще у меня есть брат Тэкту, мы с ним близнецы, хотя совсем не похожи. Он – старший, родился чуть раньше меня, и мы были очень дружны. Я смутно припоминал его лицо и фигуру, как будто видел во сне – разумеется, это ведь не мои воспоминания, а настоящего Уоми, место которого я занял. Но настоящий Уоми никогда не существовал, это всего лишь повесть, и она не стала бы явью, не появись я тут, и только теперь все эти люди, которых я припоминал, обрели плоть. Еще у меня есть сестра Ная, она младше на три года, ей должно быть девятнадцать. По повести, которую я отлично помню, моего отца Суэго уже нет в живых – пару лет назад его задрала медведица. Ну, что же, приключения начинаются?
Первым делом, я достал из мешка самый длинный и прочный ремень, и крепко привязал челнок к ивовым кустам, для этого на носу была предусмотрена петля из толстой веревки. Никакой провизии у меня в челноке не оказалось, и я решил отправиться на охоту – ловить рыбу долго и ненадежно, да и хороших мест я тут не знаю. Повесив на плечо мешок и захватив лук со стрелами (тяжелое копье я решил не брать), направился от берега в лес, и спустя несколько минут быстрой ходьбы наткнулся на неглубокий овраг, по дну которого протекал ручей, где я и увидел свинью с поросятами.
Бесшумно переставляя босые ноги, я подкрался к кустам, росшим на краю оврага, и присел за ними. Ветер дул в мою сторону, журчание ручья заглушало шаги. Став на одно колено, я размотал тетиву, намотанную на лук, согнул его и надел петли на концах тетивы на рога (кажется, так это называлось?). Лук был большой, около полутора метров в длину, шириной по центру несколько сантиметров, равномерно суживающийся к концам, на них были зарубки для тетивы, усиленные ремешками, намотанными рядом.
Осторожно, стараясь не зашуметь, достал из мешка стрелу и наложил на тетиву прорезью на ее тупом, оперенном конце. Я никогда не стрелял из настоящего лука и не знал, как это делать, но оказалось, что руки Уоми знают это сами. Даже не глядя на лук, я оттянул тетиву, автоматически сделал поправку на ветер (до цели было метров двадцать), и выстрелил. О результате я уже рассказал в самом начале. Совершенно очевидно, что Уоми был великолепным стрелком.
* * *
Съев поджаренную поросятину, я вымыл руки в ручье и, растянувшись на траве, незаметно задремал – ночью накануне я спал не слишком крепко, так как волновался перед путешествием.
Когда я проснулся, солнце уже склонялось к западу, а на песок возле ручья легли длинные тени. Я вскочил на ноги – мне же еще нужно сегодня успеть сходить к священному дубу, Дабу, моему «настоящему» отцу!
В Ку-Пио-Су верили, что, если какая-то из женщин родит двойню, то отцом одного из детей будет не ее муж, а какой-то Невидимый, злой или добрый. А Гунда, мать Уоми и Тэкту (проще говоря, моя мать), как раз и родила нас двоих. По этому поводу весь поселок был взволнован, старики не пускали Суэго к жене, и три дня решали, какой же из близнецов рожден от Невидимого. Они пришли к выводу, что на Суэго больше похож Тэкту, у меня – более светлая кожа, поэтому меня и объявили сыном Невидимого. Оставалось решить, что со мной делать. Мандру, старшина охотников Ку-Пио-Су, колебался, а Пижму, второй по старшинству охотник, настаивал, что меня надо убить – если я от злого духа, то всему поселку будет беда.
В конце концов, меня оставили в покое, если не навсегда, то на время. Я рос, но все в поселке меня опасались, кроме брата Тэкту и сестренки Наи, которая родилась позже нас двоих. А когда мне исполнилось восемнадцать, меня, по решению Мандру, крепко связав, положили в лучшую лодку и отправили по течению реки. И это было еще не самым худшим вариантом – часть стариков во главе с Пижму по-прежнему настаивала, что меня следует убить. Лодку пустили по течению весной, в начале ледохода, и я только чудом остался в живых. На третий день лодку прибило к берегу, где меня и подобрали жители близлежащего рыбацкого поселка. Они приняли меня, как своего, и я прожил с ними четыре года. Как они, ловил рыбу, охотился, защищал поселок от врагов. А однажды на охоте даже спас их старейшину, после чего меня все полюбили.
Их община была чуть более развитой, чем Ку-Пио-Су, у них даже иногда бывали торговцы с юга. Так попал к ним и мой бронзовый кинжал. Спасенный старейшина подарил мне его, когда я, несмотря на все уговоры, захотел уехать к своим. Мне дали лодку, оружие, припасы, и я уплыл вверх по реке. Плыть против течения было трудно, и только через неделю я добрался сюда.
* * *
И вот, наконец, я в двух днях пути по реке от Ку-Пио-Су. Скоро, очень скоро я увижу родные места, встречусь с матерью, братом и сестрой…
Поднявшись на ноги, я надел меховую безрукавку и штаны, взял сердце поросенка и несколько кусков мяса, завернул все это в шкуру и поспешно направился вниз по оврагу. Наступал вечер, и в овраге быстро темнело.
Наконец, пройдя около километра, я предстал перед Дабу. Это был громадный дуб, настоящий лесной великан, не менее десяти обхватов толщиной. Чуть выше человеческого роста в его стволе темнело большое дупло, а над ним – два маленьких углубления. Все вместе это напоминало гротескное лицо – рот и два глаза. Торчащие в стороны толстые ветки были похожи на распростертые руки. На ветвях дуба висели многочисленные приношения паломников – посохи, увитые лентами, засохшие венки из полевых цветов и желудей, ожерелья…
Подойдя поближе, я, как и положено было по ходу повествования, помазал нижнюю «губу» идола кровью, выдавленной из сердца поросенка, а само сердце кинул в дупло.
- Дабу, - сказал я, - к тебе пришел Уоми. Злые люди четыре года назад положили меня в лодку и пустили по течению реки, но я остался в живых. Благодарю тебя, что ты помог и сохранил мне жизнь. Теперь я вернулся, чтобы жить со своими. Дабу, защити Уоми!
Я посмотрел в дупло и увидел там какое-то шевеление. На край дупла, не торопясь, вылез огромный филин с желтыми горящими глазами. В когтях он держал мой дар – сердце поросенка. Отрывая от него кусок за куском, филин медленно и важно ел мясо. Съев все, он уставился на меня. Я сделал шаг вперед, встал на выступающий из земли корень и, протянув вверх руку, погладил мягкие шелковистые перья, мысленно приказав филину сидеть спокойно. Он по-прежнему глядел на меня своими круглыми глазами, и только наклонял голову то в одну сторону, то в другую, словно присматриваясь. Наконец, я сделал шаг назад, поклонился и сказал:
- Ну что же, душа Дабу! Вот мы и познакомились. Теперь лети на охоту!
Филин почти бесшумно взмахнул крыльями и исчез в чаще, откуда вскоре раздалось протяжное уханье. Длинное пестрое перо сорвалось и упало к моим ногам. Подобрав перо, я быстро зашагал обратно вдоль ручья, против течения.
Захватив мешок с вещами и лук, я пошел дальше, направляясь к тому месту, где оставил свой челнок. Выйдя на берег, я стал готовиться к ночлегу. Наломал веток, за полчаса сделал небольшой шалаш, сложил и зажег у входа костер из толстых сучьев, поджарил на углях мясо поросенка, плотно поел и улегся в шалаше на кучу травы. Приказав, чтобы меня не беспокоили комары, я быстро уснул.
* * *
На следующий день я проснулся рано, и, умывшись у берега, стал собираться в путь. Дело в том, что по воде до Ку-Пио-Су оставалось плыть не менее двух дней – течение реки тут было очень извилистым. А вот через лес можно было дойти меньше, чем за день.
Я направился по тропинке, ведущей в лес, в сторону от реки. За спиной у меня висел мешок с вещами, в одной руке я нес лук со спущенной тетивой, в другой – копье. Тропинку эту протоптали зубры – люди бывали тут редко. В начале дня мне навстречу попалось небольшое стадо. Впереди шел огромный старый зубр, за ним – несколько зубрих с телятами, а замыкал шествие молодой самец. Увидев человека, вожак остановился. Я отошел с тропинки в сторону, но зубр не торопился идти дальше, а стоял и смотрел на меня. Чтобы успокоить вожака, я сделался невидимым. Старый зубр фыркнул и прошел мимо, недоверчиво покосившись в мою сторону. Видеть он меня не мог, но явно чуял. За ним потянулось остальное стадо.
В полдень я остановился у лесного ручья, разжег костер и изжарил остатки мяса. Пообедав и немного отдохнув, зашагал дальше, и вскоре вышел на берег реки. Напротив, в большом заливе, который образовала река, настоящем озере, соединенном с рекой протокой, располагался остров, на котором и располагался поселок Ку-Пио-Су. Стоя на высоком берегу, я с любопытством рассматривал открывшуюся передо мной картину.
На островке, площадью не меньше квадратного километра, кое-где росли группы деревьев. Ближний берег реки был высоким и обрывистым, а берег острова, наоборот, пологим, кое-где с песчаными отмелями. В самом узком месте с берега на остров были проложены по сваям деревянные мостки, которые убирались на ночь. На острове, подальше от берега, можно было заметить несколько десятков хижин-полуземлянок. Самая большая стояла в центре поселка – это была хижина Мандру. Возле хижин суетились фигурки людей.
Я стал по тропинке спускаться с берега, и вдруг, на одном из поворотов, передо мной предстали двое – девушка в безрукавке из белого меха и юноша в меховых штанах, обнаженный по пояс.
- Кто здесь? – спросил юноша, поднимая копье, которое держал в руке.
- Я, Уоми.
Действие этих слов было удивительным. Юноша выронил копье, и они с девушкой вместе упали на колени.
- Душа Уоми или его тень? Не убивай нас! Я – брат твой, Тэкту. Вот сестра твоя, Ная! Пощади нас, Уоми!
- Я не тень, - ответил я. – Живой Уоми. Вернулся, чтобы жить!
Юноша и девушка вскочили и бросились ко мне. Схватив меня за руки, они жадно ощупывали мое тело, то обнимая меня, то отшатываясь в сторону и глядя с суеверным страхом. Прошло несколько минут, прежде чем они успокоились, и начали задавать связные вопросы, перебивая друг друга. Я, как мог, отвечал и сам расспрашивал их. Наконец, взявшись за руки, как в детстве, причем я оказался посередине – Тэкту нес оба копья, а Ная – мой лук, мы почти бегом направились к поселку.
Тэкту и Ная во весь голос кричали:
- Уоми вернулся! Живой! Будет жить с нами!
* * *
Я стоял на центральной площади поселка, если ее можно было так назвать – утоптанном клочке земли, расположенном в центре круга хижин. Вокруг волновалась толпа жителей – мужчины, женщины, дети. Подходили и старики. Прибежала красивая и еще не старая женщина и кинулась ко мне. Она обнимала мои колени, гладила руками, и то и дело смотрела снизу вверх на мое лицо, повторяя, как в бреду:
- Уоми, Уоми! – это, конечно, была Гунда, моя мать, я ее узнал.
Я нагнулся, обнял ее и поставил на ноги. Она припала к моей груди, плача и смеясь одновременно.
- Расскажи! Расскажи, как ты жил! – раздавались выкрики из толпы.
- Вы знаете, - начал я, и гомон тотчас затих, - что четыре года назад старики связали Уоми, положили в лодку и спустили ее на воду. Льдины толкали лодку, хотели ее опрокинуть. Я видел, как мать Гунда бежала за мной по берегу и громко молила, чтобы река пощадила Уоми. Потом я остался один. Три дня и три ночи несла Уоми река. Потом лодку прибило к берегу. Пришли люди из рыбацкого поселка, они развязали Уоми и повели к себе. Они накормили его и обогрели. Четыре года прожил я у этих людей.
Они приняли меня, как своего. Я ел и пил с ними, ходил на охоту и ловил рыбу. А однажды я спас их старшего деда, когда на него бросился на охоте кабан – копьем я пробил кабану сердце. Все полюбили меня и хотели, чтобы Уоми остался с ними навсегда. Они предлагали мне в жены лучшую девушку. Но мне каждую ночь снилась мать Гунда. Она плакала и звала меня назад. Я попросил собраться их стариков и сказал: «Старики, я должен идти. Мать зовет меня». Это были добрые люди. Они сказали: «Иди, раз так. Мать надо слушаться».
Гунда, прижавшись ко мне, сквозь слезы проговорила:
- Да. Это правда. Я звала Уоми. Каждую ночь звала!
По толпе пробежал шорох волнения и затих.
- И я ушел. Они дали мне лучшую лодку, еду и оружие. А их старший, которого я спас, позвал меня и дал мне нож, какого не видел никто в Ку-Пио-Су. Он сказал: «Возьми этот нож. Его привез купец с далекого юга. Он выменял его на двадцать соболей и медвежью шкуру. У кого этот нож, тому никто не страшен. Он горит, как огонь и поражает, как гром».
- Покажи! – закричали в толпе.
- Покажу, - ответил я, - но сначала пусть его увидит Мандру.
- А что было дальше?
- Я доплыл до оврага Дабу и пришел к нему. Дабу принял мою жертву – сердце поросенка. Я видел его душу, она похожа на большого филина. Она ела мясо, которое принес ей Уоми. Она дала мне свое перо и сказала, кто мой отец. А теперь пошли к Мандру, пусть он тоже узнает все.
Мы всей толпой двинулись к хижине Мандру, только слепой Ходжа, поэт, певец и сказитель, остался сидеть на площади, улыбаясь и беззвучно шевеля губами.
Идти было совсем близко. Мы прошли несколько десятков шагов и оказались перед самой большой хижиной поселка. Нагнувшись, я вошел внутрь. Мандру, высокий костлявый старик с седыми, как лунь, волосами, сидел напротив входа на земляных нарах, устланных шкурами. Посередине хижины горел огонь в очаге. Я остановился возле огня и посмотрел на Мандру, а он глубоко запавшими, злыми глазами смотрел на меня. В хижину набился народ, стало тесно.
- Говори! – приказал Мандру.
- Дед Мандру, - сказал я. – Четыре года назад ты велел старикам положить Уоми в лодку. Ты хотел, чтобы он умер. Но Уоми не умер. Он стал еще сильнее. И он говорит: «Не злой лесовик – отец Уоми. Его отец – сам Дабу». Уоми видел его душу, она похожа на большого филина. Она ела принесенное Уоми мясо и дала ему свое перо. – Я вытащил перо и показал, подняв над головой. – Дабу сказал: «Пусть перо всегда будет с тобой. Оно защитит тебя».
Я замолчал, и из ближнего перелеска послышалось громкое уханье лесной птицы.
- Вот! – сказал я. – Это душа Дабу. Она близко!
Многие из столпившихся в хижине людей издали крики изумления и восторга:
- Дабу, Дабу!
Помолчав, я продолжал:
- Четыре года жил Уоми у чужих. Четыре года плакала о нем мать. И Уоми решил вернуться. Чужие хотели, чтобы он остался. Они предлагали ему в жены лучшую девушку. Но Уоми хотел к матери. Хотел в Ку-Пио-Су. Тогда старший старик чужих дал ему нож, какого не видел никто в Ку-Пио-Су. Он сказал: «Возьми этот нож. Он не простой. Его выменял приезжий купец с юга за двадцать соболей и медвежью шкуру. Он горит, как огонь, и убивает, как гром. Кому он пронзит сердце, тот умирает. Пока он с тобой, тебе никто не страшен».
Я вытащил из-за пазухи кинжал и взмахнул им, показывая, как буду поражать врага. Свет очага ярко блеснул на отточенном лезвии. Мандру смертельно побледнел. С трудом поднявшись на ноги, он сказал:
- Живи! Сын Дабу…
* * *
Ночь мы все провели в хижине Гунды. На ужин ели печеную на очаге рыбу, и я должен был снова и снова рассказывать, как жил у чужих, какие у них обычаи, с кем из них я дружил, как охотился и ловил рыбу. Это были не мои воспоминания, а Уоми, но я помнил достаточно, чтобы рассказать. И, конечно, я рассказывал о встрече с Дабу и его душой. В углу сидел слепой Ходжа. Склонив набок голову, он внимательно слушал.
На ночь все улеглись на шкурах – на нарах и на полу. Гунда хотела уступить мне свое место, но я настоял, чтобы она не беспокоилась, а спала там, где обычно.
В шкурах была масса клопов, и я с непривычки никак не мог уснуть. Пришлось пожелать, чтобы все насекомые в хижине исчезли, искусанная кожа перестала зудеть, а шкура, на которой я лежал – пахнуть. И все равно я еще долго ворочался с боку на бок, перебирая в памяти все события этого долгого дня.
Утром я проснулся рано. В хижине было темно и душно – на ночь дыру в крыше закрывали шкурами для тепла. Все еще спали, и я потихоньку выбрался наружу. Солнце пока не встало, но звезды потускнели, а небо на востоке уже окрасилось багрянцем. Медленно шагая по песку, я дошел до пристани. Присев на помост, поболтал ногами в воде. Вода была прохладной, и я, скинув набедренную повязку, спрыгнул с мостков и поплыл к противоположному берегу, по пути переходя с кроля на брасс и обратно. Доплыв до берега озера, развернулся и поплыл назад. Подплыв, я взобрался на мостки, отряхнул воду и надел набедренную повязку. Отжимая намокшие волосы, я не спеша пошел к хижине.
Не успел я подойти, как шкура, заменявшая дверь, откинулась в сторону, и наружу выбрался Тэкту. Встав на ноги, он увидел меня и радостно засмеялся:
- Уоми, брат! А я, когда проснулся и увидел, что тебя нет в хижине, подумал, что вчера мне все привиделось. Но ты – вот он, живой! Я так рад, что ты опять с нами! – Тэкту, протянув руку, положил мне ее на плечо. – А, ты купался! А я как раз хотел тебе предложить. Пойдем снова на берег?
Мы пошли, и Тэкту, скинув на ходу повязку, кинулся в воду. Когда я прыгнул за ним, он отплыл уже на десяток метров. Я без труда догнал его и опередил – он плавал хорошо, но не имел никакого понятия о спортивных стилях. Когда я доплыл до другого берега, он еще барахтался на середине протоки. Усевшись на песок, я поджидал его.
- Брат, как ты плаваешь! – с восторгом и завистью воскликнул он, выбираясь на берег. – Как рыба! Это чужие тебя научили так плавать?
Тэкту был смуглый, ниже меня почти на голову, но коренастый, и, видимо, очень сильный, похожий на отца Суэго.
- Да, чужие, - подтвердил я. – Хочешь, я тебя научу?
- Конечно, хочу!
- Тогда иди сюда. – Я отошел от берега так, чтобы вода достала до плеч, и объяснил:
- Смотри, ты должен вдыхать наверху, а выдыхать в воду. И когда выдыхаешь, гребешь вот так, - нагнувшись к воде, я показал. – А голову прячешь под воду, от этого скорость больше. Потом поворачиваешь голову набок – и снова вдох. Понял?
Тэкту внимательно наблюдал, и, когда усвоил, повторил мои движения. Не прошло и пяти минут, как он уже плавал кролем, хотя и сбивался иногда на прежний «дикий» стиль. Наконец, наплававшись, мы вылезли на песок, и, надев набедренные повязки, побежали к дому, да и пора было – вставало солнце, и к реке, помахивая берестяными ведрами, направлялась стайка девушек. Я взглянул на них – и замер. Впереди шла девушка среднего роста, с очень светлыми, почти белыми, волосами. Круглолицая и румяная, со стройной фигурой и маленькими босыми ногами, она весело смеялась и разговаривала с подругами, но, проходя мимо нас, они все замолчали, а девушка, приковавшая к себе мое внимание, бросила на меня один только взгляд своих ярко-синих, с зеленоватым оттенком, глаз, покраснела и потупилась. Они уже прошли, а я все стоял и смотрел ей вслед, не в силах отвернуться.
Тэкту толкнул меня кулаком в бок:
- Что, хороша? Это Кунья, внучка Пижму. Смотри, брат, не упусти! Ее многие из соседних поселков хотели бы заполучить в жены. Наши, как ты знаешь, по обычаю не должны жениться на своих, но ведь ты – сын Дабу, тебе можно! – и, расхохотавшись, он снова ткнул меня в грудь кулаком. С трудом отвернувшись, я пошел за ним, но все время оборачивался, пытаясь найти глазами среди других девушек светловолосую Кунью.
* * *
Когда мы пришли домой, все уже проснулись. Гунда суетилась у очага, подбрасывая в огонь сухие сучья. Отверстие в крыше было открыто, и дым очага поднимался вверх. Усевшись на нары, я смотрел на мать. Она, оглянувшись на меня, бросила свою работу, подбежала, села рядом и, обняв, крепко прижалась к моей груди, повторяя:
- Уоми, Уоми!
- Что ты, мать? – ласково спросил я, испытывая странную нежность к этой, в сущности, почти незнакомой мне женщине. Но это была моя мать, и я это чувствовал всем своим существом.
- Уоми! Уоми! Мне казалось, что это сон. – И она все гладила мои мокрые волосы и широкие плечи.
- Мать, не бойся, я – не сон, я никуда не исчезну! – и я засмеялся. – Давай лучше поедим.
Нехотя оторвавшись от меня, Гунда вернулась к очагу и стала раскладывать на углях пойманную вчера рыбу. Все, включая и старого деда, которого звали Аза (он был кем-то вроде дяди покойного Суэго), стали подходить к огню. Каждый вытаскивал палочкой из раскаленных углей рыбу, которая ему приглянулась, и приступал к еде. Рыба была в чешуе – так она равномернее прожаривалась и меньше обгорала, а чешуя легко сходила с испеченной рыбы. Внутренности были вычищены еще вчера, но, если бы рыба была свежей, ее жарили бы вместе с потрохами – при этом она получалась более сочной и вкусной.
За едой Тэкту рассказал, что, когда я уже спал, в Ку-Пио-Су вернулась охотничья партия, они принесли убитого оленя и несколько уток, подстреленных на лесном озере, а рыбаки вчера поймали много рыбы. Еды хватает, и сегодня назначен пир в честь возвращения Уоми. Все хотят посмотреть на меня и снова послушать мои рассказы – вечером Гунда не разрешила меня будить.
Быстро поев, мы выбрались из хижины, и оказались в центре большой толпы, но, в отличие от вчерашней, в ней было много взрослых бородатых мужчин – они вернулись с охоты и рыбной ловли, которые продолжались до позднего вечера. Я вышел на середину и поклонился всем.
- Люди Ку-Пио-Су! – сказал я. – Уоми вернулся. Он не забыл свой поселок и своих друзей. Он будет жить с вами, как раньше. Примите его к себе!
- Принимаем! Конечно, принимаем! Ты наша кровь, наша родня! – послышались выкрики. Из толпы вышли четверо могучих мужчин – братья покойного Суэго. Они по очереди подошли ко мне, крепко обнимая и похлопывая по плечам.
- Уоми! Наш Уоми! Говорят, сам Мадру вчера признал тебя сыном Дабу! Это правда? – спрашивали они. – Расскажи, как ты жил?
Мы все уселись на траву, и я должен был снова и снова повторять вчерашние рассказы. И опять неподалеку от нас сидел слепой Ходжа и внимательно слушал.
Между тем, на площади около землянок, женщины и дети раскладывали костры, готовясь жарить мясо оленя и рыбу.
* * *
Когда жаркое поспело, все расселись у костров и принялись за еду. Я ходил между пирующими и подсаживался то к одной группе, то к другой. Мне подавали лучшие куски мяса, наливали в рог перебродивший мед с водой и соком лесных ягод. Каждый норовил похлопать меня по плечу, сказать несколько дружеских слов, а я продолжал рассказывать, как жил у чужих, как плыл на лодке обратно, и как принял меня Дабу.
Потом послышались глухие звуки бубна, и все замолчали. Ходжа, сидя на медвежьей шкуре посередине круга пирующих, запел новую, только что сочиненную песню. Он пел, как я родился, как рос, как старики решили изгнать меня и бросили в лодку, как река несла меня и вынесла на берег. Он рассказывал, как я жил с чужими, как звала меня мать, и как я решил вернуться. Отдельная песнь была посвящена моей встрече с Дабу, его душе, и возвращению в родной поселок.
Песни Ходжи были частично рифмованной прозой, а его звонкий высокий голос далеко разносился над рекой. Время от времени певец замолкал, и тогда кто-нибудь подносил ему рог с медом, он выпивал, и песни продолжали звучать.
В середине праздника я заметил группу девушек, сидевших у одного из костров. Там была и Кунья. Сидя рядом с Наей, моей сестрой, с которой, видимо, они дружили, она время от времени шептала ей что-то на ухо, поглядывая в мою сторону. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда, но, изредка встречаясь с Куньей глазами, не мог оторвать от нее взор, пока она сама не отворачивалась, и чувствовал, как между нами словно протягивается тонкая незримая нить. А может, это так подействовал на меня хмельной мед, которого я выпил слишком много?
Наконец, пир подошел к концу. Пирующие постепенно расходились по своим хижинам. Возле входа в дом меня догнала Ная.
- Брат, знаешь, Кунья все время расспрашивала о тебе. Повезло тебе, она лучшая девушка в Ку-Пио-Су!
- Ну, что ты, сестренка! Это просто так, наверное… Ходжа такого наговорил про меня!
- Нет! Вот увидишь, это не просто так! Ее многие сватали из других поселков, но она никому не сказала «да», а Пижму всем отказывает.
- А мне, конечно, отказал бы тем более. Ты же знаешь, как он меня «любит».
- Подожди, Уоми, все еще изменится, вот увидишь!
- Ладно, только ты скажи Кунье, чтобы она тоже подождала. – И я рассмеялся.
- Она будет ждать тебя хоть всю жизнь! – неожиданно серьезно и торжественно ответила Ная.
* * *
Лежа в хижине, я думал о Кунье. Она была сиротой – ее мать умерла от горячки после того, как родила дочь, а отец утонул на озере во время рыбной ловли, когда поднялся большой ветер, и она росла в семье деда. Пижму был угрюмый, вспыльчивый старик громадного роста (хотя и пониже меня), его не любили и боялись в поселке. Он был вторым после Мандру на совете стариков, и сам Мандру нередко прислушивался к его мнению. В свое время Пижму говорил старикам, что надо сжечь меня на огне, но голоса на совете разделились, и в конце концов меня решили отдать на суд реке.
Мое возвращение, да еще в качестве сына Дабу, с пером и чудесным кинжалом, было, конечно, большим ударом для Мандру и Пижму. Они наверняка что-то придумают, чтобы сжить меня со свету или хотя бы снова изгнать. Наверное, мне не стоит пока искать сближения с Куньей, этим я могу поставить ее под удар, а я чувствовал, что эта девушка мне не безразлична. Удивительно, я ведь даже ни разу не говорил с ней! Как такое возможно? Видимо, действует основная линия повествования, по которой Кунья в конце должна стать моей невестой, но ведь это когда еще будет! Явно не стоит так сильно опережать события, надо набраться терпения. Если надо будет, Ная всегда может послужить посредником между нами.
Наконец, я заснул. Вполне ожидаемо, мне приснилась Кунья – в своей белой горностаевой безрукавке, доходящей до середины бедер, со светлыми, почти белыми волосами, собранными на затылке в пучок, она стояла в воде по колено, смотрела на меня и молчала.
- Ты будешь меня ждать, Кунья? – спросил я.
Она кивнула.
- Кунья, я должен еще многое сделать, прежде чем смогу назвать тебя своей невестой. Пройдет еще год или два. Ты сможешь ждать столько?
Она снова кивнула.
- Что же ты молчишь? Скажи хоть слово!
Она засмеялась и стала таять, как туман. Появилась Ная:
- Кунья сказала, что будет тебя ждать, чего же еще? Наберись терпения, брат! – и она тоже засмеялась и стала исчезать вместе с Куньей. Я побежал к ним, забежав в мелкую воду, и проснулся.
Было уже совсем светло. Гунда стояла рядом со мной и лила воду мне на ноги из берестяного ведра.
- Уоми, пора вставать! Все давно разошлись по делам, только ты валяешься. Что ты на меня так смотришь? – Гунда засмеялась.
- Мать, мне снился такой сон! – и я, следуя линии повествования, рассказал нечто среднее между классической версией, и настоящей. – Я был у реки, и видел там двух девушек, одна из них – Ная, она сказала, что вторая будет меня ждать у дальней воды. Большой Воды! Мать, я должен найти ее!
Гунда нахмурилась.
- Берегись, Уоми! Ты не знаешь, кто это был. Невидимые любят шутить с людьми.
- Нет, я знаю! Она, вторая, хорошая, я чувствую. Я люблю ее! Давай спросим Наю, когда она придет.
- Ладно, хватит тебе выдумывать, иди лучше поешь, вон мясо от вчерашнего пира осталось! И отправляйся на рыбалку, а то Тэкту ушел один, помоги ему.
* * *
Перекусив жареным мясом, я вышел из хижины, направляясь к реке, и как раз во-время – Тэкту готовился спустить челнок на воду. Я окликнул его, и он меня подождал. Запрыгнув в лодку, я взял весло, а Тэкту подгребал вторым веслом и рулил.
Когда мы доплыли до середины протоки, я взялся за шест и задержал лодку, а Тэкту начал ставить сети, подвязывая их к кольям, забитым в дно реки. Закончив работу, мы поплыли к острову. Я смотрел на реку и молчал.
- Что, брат? – спросил Тэкту. – О чем думаешь?
- Тэкту, - сказал я. – Ко мне во сне приходила девушка. Она похожа на Кунью. Сказала, что будет ждать меня у Большой Воды. Что мне делать?
- Ждать будет, говоришь? Поплывешь за ней?
- Да. Но один не доплыву. Что, если всех наших позвать? Поплывем вместе невест добывать. Как думаешь?
- Тэкту будет там, где будет Уоми! – решительно сказал он.
- Но ты молчи пока, никому ни слова! Уоми знает, когда сказать.
- Обещаю, брат!
Выйдя на берег, я оставил Тэкту привязывать челнок, а сам в раздумье пошел вглубь островка. Пройдя почти до другого берега, я услышал равномерное постукивание. На огромном стволе дуба сидел горбатый лодочник Карась и долбил его каменным долотом.
- Здравствуй, Карась! – приветствовал я его. – Что делаешь?
- У тебя есть глаза, пусть они тебе скажут.
- Лодка уже почти готова!
- Нет еще. Много осталось!
- Уоми будет помогать! Он умеет долбить дерево.
Я взял каменное долото, деревянный молоток, пристроился рядом и начал по кусочку выдалбливать дерево внутри лодки. Карась между тем рассказывал, как он начал делать лодку. В тот год, когда старики пустили меня по реке, весеннее половодье пригнало к берегу огромный дуб. Карась пришел на совет стариков и попросил отдать дуб ему.
- Почему? – сердито спросил Пижму.
- Пижму знает – когда старики отдали Уоми на суд реки, они положили его в лучшую лодку, которую взяли у Карася. Теперь у Карася осталась только плохая лодка, на такой нельзя ходить в большой ветер. Отдайте дуб Карасю, он сделает новую лодку.
- Пусть возьмет! – сказал Мандру, и дуб присудили Карасю.
С тех пор, уже четыре года, Карась делал новую лодку. Это было трудное дело, но теперь оно близилось к концу.
- Помогай Карасю! Рука Уоми – рука Дабу. Если Уоми будет помогать, с нами будет удача. А когда Уоми нужна будет хорошая лодка, он возьмет ее и поплывет, куда захочет.
- Карась, - сказал я. – Ты видел мой волшебный нож? Как ты думаешь, если сделать такие же долота, ими легче будет долбить дерево?
- А как их можно сделать? – заинтересовался Карась. – Ты знаешь, что я всю жизнь делаю лодки и оружие, но никогда не видел такого ножа, как у тебя, и даже не знаю, из чего он сделан…
- Он сделан из бронзы. Это не камень, а металл, это гораздо лучше камня. Если мой отец, Дабу, мне поможет, я смогу сделать такие инструменты! Ты мне тоже поможешь, и тогда мы очень быстро закончим лодку.
- Попробуй, Уоми! Карась верит тебе и будет помогать.
Так мы заключили союз, и я стал думать, как решить эту проблему. Искать тут, в лесной стране, медь и олово было бы бесполезно, да мне и не нужна была руда. Я мог бы без труда создать готовые изделия, но хотел, чтобы люди Ку-Пио-Су научились делать их сами.
* * *
Ночью я вышел из хижины и направился к дальнему берегу острова. Найдя подходящее место на крутом берегу, я пожелал, чтобы весь грунт на глубине более трех метров превратился в смесь самородной меди и самородного олова, в соотношении примерно семь к одному, обеспечивающем получение твердой оружейной бронзы. Смесь эта должна была представлять собой мелкие самородки того и другого металла. Общее количество этого материала, пригодного для выплавки бронзы, я определил примерно в сотню тонн, а в одном месте самородные металлы выходили на поверхность. Ну, теперь мне предстоит стать прогрессором и дать людям Ку-Пио-Су такие технологии, какими в этом мире и в этих местах никто еще не владеет.
На следующее утро я пришел к Карасю. Он по-прежнему сидел на дубовой колоде – будущей лодке, и долбил ее.
- А, Уоми! Пришел помогать?
- Да. Но не так, как ты думаешь. Пойдем со мной, я тебе кое-что покажу.
Заинтересованный Карась пошел за мной следом. Я привел его к тому месту, где созданная мной смесь металлов выходила на поверхность.
- Карась, ночью ко мне приходил сам Дабу. Он выглядел, как старик, с длинной седой бородой, сильный, в два человеческих роста, с глазами, как у филина. Он повел меня сюда и сказал: «Покажи это место Карасю, и он сделает людям Ку-Пио-Су такое оружие, какое никто никогда не делал, а себе такие долота, с которыми он закончит свою лодку за месяц». Вот что сказал Дабу. И он объяснил Уоми, что делать с этим песком, который ты видишь.
Карась нагнулся и набрал в горсть мелкие самородки олова и меди. Они были совсем свежие, и ярко блестели.
- Я никогда не видел таких камней! Я верю тебе, Уоми. Говори, что мы будем с ними делать?
Прежде всего, мы накопали на берегу глины, из которой люди Ку-Пио-Су делали горшки, добавили туда песок, и я вылепил из глины форму длиной сантиметров тридцать, а шириной – десять. Потом я взял самый лучший, тщательно обработанный наконечник копья, какой только смог найти, и вдавил его в сырую глину. Готовую форму мы поставили сушиться, сначала в тени, чтобы она не растрескалась, а через три дня перенесли на солнце, еще на три дня, после чего хорошенько обожгли на огне, и форма осталась целой, не треснула.
Найдя хороший глиняный горшок, тщательно обожженный на огне, я сложил из камней подобие печи, в которую сверху ставился горшок, а снизу можно было подкладывать дрова. Насыпав в горшок несколько горстей смеси олова и меди, мы разожгли огонь и поддерживали его целый день. К концу дня нам удалось расплавить в горшке компоненты бронзы (олово расплавилось очень быстро и постепенно растворило в себе медь).
Поставив рядом готовую форму, я разобрал переднюю стенку печи, и с помощью толстых деревянных палок наклонил горшок так, чтобы расплав полился в форму. Все отлично получилось – форма заполнилась расплавленной бронзой, которая застыла в ней. Остаток бронзы я вылил на землю, чтобы освободить горшок.
Без труда выковыряв из формы остывшее грубое изделие, причем форма при этом осталась целой, я протянул его Карасю. Он взял бронзовый слиток в руки, повертел его в разные стороны и заявил, что теперь остается только отшлифовать его на точильном камне. Но, когда началась шлифовка, выяснилось, что точильный камень, сделанный из песчаника, очень быстро стирается твердой бронзой. Оставив Карася шлифовать наконечник копья, я пошел туда, где был наш «рудник» и создал, под тонким слоем почвы, целую кучу больших брусков и пластинок из крупнозернистого корунда. Когда я принес парочку Карасю, тот пришел в восторг. Теперь работа пошла гораздо быстрее, и уже на следующий день у нас был отлично обработанный бронзовый наконечник копья.
Мы собрали на площади всех охотников и показали им наше изделие, уже закрепленное на конце дубового древка. Охотники рассматривали наше оружие, ощупывали бронзу, восхищались твердостью и остротой металла, а когда я метнул копье так, что наконечник до половины вошел в дерево, а потом вытащил его целым и неповрежденным, они радовались, как дети, и стали просить, чтобы мы изготовили каждому охотнику такое копье.
Поскольку Карась сам уже освоил процесс плавки и отливки, я навербовал ему в помощники несколько человек, в том числе и подростков, из которых Карась выбрал лучших, и работа пошла. Карась делал из глины формы для отливки разных изделий – наконечников копий, стрел, топоров. Он сам придумал вставлять в глиняную форму палки, чтобы бронза, обтекая их, образовывала выемки и отверстия – потом оставалось только выдолбить пригоревшее к стенкам отверстия дерево. Самая трудная работа выпала на долю тех, кто шлифовал готовые изделия, но работники не ленились, и уже через месяц у нас было достаточно оружия, чтобы вооружить всех мужчин Ку-Пио-Су. Бронзовые топоры и долота, насаженные на рукоятки, значительно облегчили обработку дерева, и, как я и предсказывал, Карась с помощниками доделал свою лодку за месяц.
* * *
Все это время Мандру пристально следил за мной, движимый страхом и ненавистью. Кунья насколько раз слышала их разговоры с Пижму, спрятавшись под шкуры, лежавшие на нарах. Она передавала эти разговоры Нае, а Ная пересказывала мне.
Мандру говорил, что по ночам я прихожу душить его во сне. Пижму настаивал, что меня надо убить. Но к этому времени наша с Карасем работа по изготовлению бронзового оружия подняла мой авторитет в Ку-Пио-Су на недосягаемую высоту, и никто из стариков не решался открыто выступить против меня.
Однажды утром старого Мандру нашли мертвым на нарах в его хижине, и весь поселок стал готовиться к его похоронам. Собрался совет стариков, и Кунья, снова зарывшись в шкуры, слышала, что они говорили. Совет выбрал Пижму старейшиной охотников.
- Старики, - сказал новый старейшина. – Думайте, кто убил Мандру?
Он рассказал, как Мандру боялся Уоми, и как Уоми приходил каждую ночь душить его. Старики ахали и удивлялись, но никто открыто не поддержал Пижму, когда он стал настаивать, что Уоми надо сжечь на костре. Решение отложили до конца похорон Мандру, которые должны были продлиться три дня.
Кунья прибежала к хижине Гунды, вызвала Наю, и долго шепталась с ней. Потом Ная завела Кунью в дом и заставила повторить то, что та слышала. Я тоже был в землянке и, не отрываясь, смотрел на Кунью, пока та рассказывала.
- Пусть Уоми бежит, - закончила Кунья. – Пижму хочет его смерти!
Мы с Гундой переглянулись.
- Уоми не боится Пижму, - сказал я. – Не бойся и ты, Кунья! Уоми сильнее их всех. Сегодня ночью мы с матерью пойдем к самому Дабу. Но никто не должен об этом знать!
- Кунья скорее умрет, чем скажет, - твердо сказала девушка, глядя мне в глаза, и щеки ее загорелись ярким румянцем.
Я впервые смотрел на нее в упор, и она впервые не отвела глаз, слова были не нужны, взгляды говорили сами за себя. На Наю мы, конечно, тоже вполне могли положиться.
* * *
В середине ночи мы с матерью, крадучись, вышли из хижины. Я взял с собой одно из новых копий с бронзовым наконечником, лук со стрелами и, конечно, свой кинжал. Кстати, ни одного такого же кинжала мы с Карасем не сделали – я объяснил ему, что Дабу это запретил, такой кинжал должен быть только у меня, а кто мы такие, чтобы идти против воли самого Дабу?
Дойдя до пристани, мы с Гундой сели в лодку, и я погнал ее по течению. На другом берегу мы спрятали лодку в кустах, а сами быстро двинулись по тропе зубров к оврагу Дабу, сделав только небольшую остановку в середине дня. Я подстрелил пару тетерок по дороге, Гунда ощипала и зажарила их, и мы, перекусив, двинулись дальше. К вечеру мы уже были на месте. Немного отдохнув и подкрепившись остатками тетеревиного мяса, мы вместе пошли вниз по оврагу, туда, где стоял Дабу. Мать озиралась в подступающей темноте, и то и дело кидала кусочки мяса в окружающие кусты, обращаясь к духам леса:
- Ешьте, милые! Защитите Уоми и Гунду!
Наконец, мы предстали перед Дабу. В сгущающихся сумерках он выглядел внушительно и жутко. Гунда опустилась на колени, а я встал перед дубом и сказал:
- Дабу! К тебе пришел сын твой, Уоми. Злые люди хотят убить его! Защити его и мою мать Гунду!
Гунда склонилась перед Дабу до замли:
- Великий Дабу! Ты когда-то дал Гунде Уоми. Защити его, дай победу над его врагом, Пижму!
Пронесся порыв ветра, закачались ветви дуба. Один из посохов, висевший на ветке, сорвался и упал к моим ногам. Я нагнулся, чтобы подобрать его.
- Что делаешь? – зашептала Гунда. – Посох не простой, его повесил сам Мандру. Когда-то Пижму заболел, его мучила огненная девка – Хонда. Мандру заговорил Хонду, загнал ее в посох, перевязал ремнями. Как только Дабу взял посох, лихорадка оставила Пижму.
- Что ж, - ответил я. – Сам Дабу отдает мне этот посох. Теперь Пижму в моих руках. Что захочу, то с ним и сделаю.
Я достал из мешка мясо жареной тетерки.
- Душа священного дуба! Приди и отведай нашего угощения!
В дупле что-то зашевелилось, филин показался на краю дупла и легко слетел на подставленную мной руку. Его страшные когти лишь чуть сжимались, не царапая кожу. Я стал кормить его из рук, а он отрывал кусочки мяса и с важностью, неторопливо глотал. Гунда стояла рядом на коленях, и, как завороженная, смотрела на меня.
Когда филин наелся, я погладил его по голове, покрытой мягкими перьями, и слегка подбросил в воздух. Расправив широкие крылья, филин скрылся в чаще, и оттуда послышалось его протяжное уханье.
- Пойдем, мать! – сказал я. – Дабу сказал свое слово. Нам нечего бояться.
Мы пошли обратно к ручью, мне по дороге приходилось поддерживать Гунду – после встречи с Дабу ноги ее не держали.
* * *
Когда мы пришли на место ночлега, я быстро наломал веток и сделал шалаш. Разведя костер у входа, мы улеглись в шалаше спать. Мне снова приснилась Кунья – она ласково говорила со мной. Я мог бы подумать, что эти сны повторяются из-за того, что у меня очень давно не было женщин, но в снах не присутствовала эротика, мы с Куньей только смотрели друг другу в глаза и разговаривали, и нам было хорошо вдвоем. Я спросил ее, почему она отказывала всем, кто ее сватал, а она ответила, что ждала меня. Увы, это было только во сне…
Утром мы с Гундой проснулись рано, и пошли к тому месту, где я спрятал челнок. Раздвинув кусты на берегу, я увидел лодку – никто ее не тронул. На дне по-прежнему лежали весла и шест. Гунда села в челнок, я, отвязав, столкнул его в воду, и, запрыгнув внутрь и взявшись за шест, оттолкнул челнок от берега.
Я гнал челнок по течению, сколько было сил, но все равно нам пришлось еще раз заночевать на берегу, быстрее в Ку-Пио-Су было не добраться. На ужин Гунда зажарила пару уток, подстреленных на реке. На следующий день, перед самым входом в озеро, где на острове стоял Ку-Пио-Су, мы встретили лосиху с лосенком, переплывающих реку. Разогнав лодку шестом, я направил ее наперерез зверям. Лосиха повернула обратно, но было уже поздно. Выхватив свой кинжал, я, когда лодка поравнялась с лосихой, прыгнул ей на спину. Лосиха поднялась на дыбы, но я, держась левой рукой за ее шею, правой по рукоятку вогнал ей клинок в затылок, а сам быстро соскочил в воду, чтобы не быть подмятым тушей животного. Нам с Гундой пришлось потратить немало сил, чтобы подтащить убитого зверя к берегу и крепко привязать к кустам. После этого я искупался, смыв кровь, и мы поплыли к островку, на котором стоял поселок.
Привязав лодку на пристани, мы направились к хижинам. Я шел впереди, а Гунда – за мной, неся оружие. На площади собралось все население поселка – похороны Мандру закончились. Посередине сидел Пижму. Я подошел к нему и остановился в двух шагах.
- Дед Пижму, - начал я, улыбаясь. – Вот Мандру умер, и старики признали тебя старшим. Я знал, что ты меня не любишь, и захотел посоветоваться с отцом. Мы были у самого Дабу, и я говорил с его душой. Гунда, расскажи, что ты видела!
- Видела большую сову. Она вышла изо рта Дабу и ела мясо прямо из рук Уоми.
Вокруг раздался ропот изумления.
- Душа Дабу мне рассказала, что Пижму подговаривал стариков бросить Уоми в огонь, - продолжал я. – Она открыла Уоми имена тех, кто с этим не согласился, и тех, кто слушает Пижму.
Лицо Пижму вытянулось.
- Дабу сказал: Уоми, пока с тобой твой нож, ничего не бойся. Этот нож послал тебе сам Дабу. Сам Дабу научил Уоми, как сделать оружие из бронзы для всего Ку-Пио-Су. Уоми и Карась это сделали. Убивал ли кто-нибудь лося одним ножом? Пусть скажет Гунда.
- Уоми прыгнул на спину лося, как рысь, и воткнул ему нож в затылок.
- Вот, - сказал я, бросив перед всеми отрезанное лосиное ухо. – Поезжайте, куда скажу, привезете мясо для всего Ку-Пио-Су.
Радостные крики были мне ответом.
- Не бойся, Пижму, заговоренного ножа, - сказал я. – Бойся другого.
Я повернулся к матери и взял у нее из рук посох.
- Узнал ли Пижму этот посох? Сам Дабу отдал его Уоми и сказал: когда хочешь, развяжи ремень, выпусти Хонду.
Пижму смертельно побледнел. Он поднялся на ноги, шатаясь, и некоторое время только открывал и закрывал рот, силясь что-то сказать. Наконец, он с трудом выговорил:
- Нет! Не выпускай Хонду! Пижму не скажет слова против Уоми…
* * *
Через три дня я попросил передать всем старикам поселка, что хочу просить у них совета в важном деле. Любопытство собрало всех в доме Пижму, и они послали за мной.
Войдя в дом, я низко поклонился всем сидящим.
- Старики! К Уоми во сне приходила девушка. Она сказала, что будет ждать его у Большой Воды.
- А! Ждать будет? – послышались голоса. – А хороша девушка?
- Как лебедь! Уоми хочет взять девушку-невесту. У вас ума много. Научите, где Большая Вода, как туда дойти?
Старики переглядывались, но никто не отвечал. Наконец, после долгого молчания, послышался голос слепого сказителя Ходжи:
- Ходжа ростом мал, а разумом меньше всех. Ждал, что скажут большие. Прикажите говорить Ходже!
- Говори! – насупившись, сказал Пижму.
- Был Ходжа молод, были у него глаза. Ходили молодые добывать себе невест, и Ходжа с ними. Был и тогда слух про Большую Воду. Хотели мы дойти туда!
- И дошли? – воскликнул я.
- Нет, немного не дошли, назад вернулись. А были близко!
- Слышали и мы про это, - сказал Карась.
- Вот, - сказал я. – Ходжа не дошел, пойдет Уоми. Старики, кланяюсь вам! Хочет Уоми набрать дружину для дальнего похода. Кто из молодых захочет пойти – не мешайте!
Из угла послышался сердитый голос Пижму:
- Нет! Сам иди, куда хочешь, а других не мути!
Я пристально посмотрел на него:
- Пижму, помни: у меня твой посох. Если забыл, Уоми тебе напомнит!
Пижму, красный, как рак, вскочил на ноги:
- Пусть едут! Пусть убираются на край света! Назад бы только не возвращались! – и он выскочил за дверь.
* * *
Новость, что я хочу собрать свадебную дружину, всполошила весь Ку-Пио-Су. Молодежь откровенно обрадовалась. Добывать невест из дальних селений издавна считалось доблестью, а неженатых в поселке было много. Все они высказались за поход. Старшие, в общем, были против, но уход Пижму с совета стариков, очень похожий на бегство, сильно подорвал его авторитет, и старики понемногу тоже склонялись на сторону молодежи. Особенно одобрял поход Карась, который говорил:
- А что? Надо молодым невест добывать? Надо. Так почему бы и не пойти в поход? Сам с ними пойду – жена уже старая!
И дед Аза тоже, укладываясь спать, частенько бормотал:
- Идите, идите! Сам, когда молодой был… - Но, какие воспоминания бродили в его голове, он не договаривал.
Мнение двух таких авторитетных людей, как Аза и Карась, очень воодушевило молодежь, и решение о походе в целом было принято. Но, поскольку лето уже заканчивалось, нечего было и думать отправляться в поход немедленно – необходимо было отложить отправление до весны.
И, конечно, собирался в поход Ходжа. Сказки рассказывать да песни петь – вот что он обещал. Но все понимали – главное, что Ходжа будет делать, это слушать и запоминать все, что произойдет в походе, чтобы потом принести домой, в Ку-Пио-Су, новые сказания.
Большой проблемой также были лодки. Для похода их нужно было много, не менее двух десятков. Но никто из остающихся в поселке не хотел отдавать большие и надежные лодки, каждая из которых была плодом многолетнего труда. Да и на озере часто бывает ветер, надежные лодки нужны для рыбной ловли. Поэтому основную надежду молодежь возлагала на еще не доделанные новые лодки. Теперь на острове с раннего утра слышались удары топоров и звон долота – все, кто хоть немного в этом смыслил, работали над долбленками с утра до вечера, отрываясь только для охоты и рыбной ловли. Очень помогали наши новые бронзовые инструменты, и работа спорилась.
Карась, уступив работу над лодками своим помощникам, сам все свое время отдавал изготовлению бронзового оружия и инструментов, и добился больших успехов в их отливке. Он придумал, по моей подсказке, делать разъемные глиняные формы из двух половинок, и теперь отливки из бронзы получались очень точные, почти не нуждающиеся в дальнейшей обработке, что значительно снижало трудоемкость изготовления оружия и инструментов. Наконечники для копий, дротиков, стрел были поставлены на поток. Делались также долота, топоры и даже бронзовые молотки, которыми работать с долотом было куда удобнее, чем просто камнем или деревянной киянкой. Все это изготавливалось с большим запасом, не только для нужд поселка, но и как возможный выкуп за невест, явно превосходящий по ценности все остальное, что обычно предлагалось при выкупе – ожерелья, каменный инструмент, меха и прочее.
Я, наладив производство бронзовых изделий, сам больше не принимал непосредственного участия в их изготовлении, да оно и не требовалось, а ходил на охоту, рыбачил вместе с Тэкту и другими, и придумывал новые бронзовые изделия. Например, по моему предложению Карась стал делать тонкие и толстые бронзовые стержни. Я показал ему, как заточить конец таких стержней, чтобы получилось перовое сверло, и в дальнейшем сверление отверстий в дереве ускорилось многократно. Делались также рабочие ножи, короткие и острые, и только кинжалы, подобные моему, мы не делали, якобы по запрету Дабу, но в них и не было необходимости при наличии дротиков – коротких легких копий, длиной от метра и более, с острыми и тонкими бронзовыми наконечниками.
Я «изобрел» также простейшую копьеметалку – деревянную изогнутую серповидную палку с удобной рукояткой. Дротик упирался в конец «серпа», где была выемка. Применение копьеметалки значительно увеличивало силу броска. Карась придумал делать на тупом конце тонких дротиков оперение, благодаря чему дротик летел далеко и точно.
Молодежь целыми днями упражнялась с новым оружием, в том числе и на охоте, и многие уже достигли больших успехов в метении дротиков с помощью копьеметалок, а охота стала гораздо эффективнее и требовала меньше сил и времени.
Кроме того, я предложил было делать составные луки, применяя, кроме дерева, накладки из рога и скрепки из бронзы, но, увы, подходящего материала для тетивы не было, а обычные тетивы из сухожилий не выдерживали таких больших нагрузок, и рвались уже после нескольких выстрелов. Конечно, мне не составляло бы труда создать сколько угодно тетив из нейлона или даже стального тросика, но я не хотел в своем «прогрессорстве» заходить слишком далеко.
* * *
Все это время Пижму внимательно наблюдал за нами, но сам мне на глаза не показывался. Не раз он подсылал своего внука Гарру подглядывать за тем, что делаем мы с Карасем, не раз засылал Кунью к Нае в гости, чтобы подслушать, о чем мы разговариваем, но его планы не сбывались – Гарру откровенно был за нас, так как и сам собирался в свадебный поход. Кунья, конечно, тоже не собиралась шпионить, но ее отношение ко мне изменилось – она избегала смотреть мне в глаза, и, стоило мне зайти в хижину Гунды, сразу убегала. Такое отношение с ее стороны было понятно, но меня это мучило, а между тем, она снилась мне чуть ли не каждую ночь.
Как-то раз, вечером, я возвращался из мастерской Карася, где мы целый день жгли сучья и корни на древесный уголь – при выплавке бронзы он был гораздо удобнее, чем дрова. Я был весь в саже, и решил искупаться. Направившись к берегу, я увидел, что на краю мостков кто-то сидит. В сумерках было плохо видно, но, приблизившись, я разобрал, что это девушка. Она сидела, свесив ноги в воду и склонив голову на руки, и, лишь подойдя вплотную, я понял, что это Кунья. Мне стало не по себе, но я пересилил смущение, подошел и сел рядом. Кунья, видимо, давно узнала мои шаги, потому что только повернула ко мне голову и посмотрела на меня с такой тоской, что я содрогнулся.
- Что ты, Кунья? – спросил я, стараясь не выдать своего волнения.
Она вздохнула:
- Уедешь к своей, которая тебе снится, да?
- Ну, до этого еще далеко, мы тронемся в путь не раньше весны.
- Ну, и уезжай, уезжай! – она вскочила и хотела убежать, но я молниеносно схватил ее за руку.
- Отпусти! Зачем я тебе? Эта, твоя… Она же снится тебе каждую ночь, я знаю!
- Садись, Кунья, нам надо поговорить! – сказал я, и она подчинилась, не столько словам, сколько, наверное, услышав что-то новое в моем голосе.
- Кунья, послушай! – я сам волновался чуть ли не больше ее, но старался не выдать этого. – Я открою тебе большой секрет, только обещай, что никому не скажешь.
- Обещаю, - тихо ответила она, и голос ее дрожал.
- Даже Нае?
- Даже Нае, если ты велишь, Уоми.
- Кунья, это не она, это ты снишься мне каждую ночь!
Наступило молчание.
- Ты говоришь неправду! – едва дыша, прошептала Кунья.
- Нет, это правда. Я тебя полюбил, как только увидел в первый раз. Помнишь, вы все вместе шли за водой, утром, ты шла впереди всех, а мы с Тэкту возвращались с берега. Я женюсь только на тебе!
- Уоми, я верю тебе, я тоже полюбила тебя сразу и навсегда, как только увидела! – тихонько проговорила она. – Но тогда зачем? Зачем ты придумал этот свадебный поход? Зачем хочешь уйти из поселка, от меня?
- Это Дабу. Дабу требует, чтобы я пошел, и повел за собой молодых. Поэтому я ничего не говорил тебе. И поэтому не могу к тебе посвататься, хотя хочу этого больше всего на свете!
- Уоми! – И она внезапно обняла меня и прильнула к моей груди. – Уоми! Неужели это правда? – и она всхлипнула.
- Да, это правда. Но нам придется еще долго ждать, пока мы пойдем в поход, и пока вернемся. Хочешь, мы вместе пойдем к Дабу, и он сам скажет? Прямо сейчас?
- Сейчас нельзя! Меня хватятся дома, будут искать!
- Нет, мы вернемся очень скоро. Я попрошу, и Дабу перенесет нас к себе, не успеешь ты моргнуть глазом.
- Я согласна, - решительно сказала Кунья. – Пойдем к Дабу!
* * *
Я встал на ноги, она тоже, и посмотрела мне в глаза, потом перевела взгляд на грудь и провела по ней пальцем:
- Какой ты черный! – и она тихонько засмеялась.
- Мы целый день жгли уголь. Но это ничего, все равно уже темно, - улыбнулся я. – Дай мне руку, Кунья!
Она не подала мне руку, а снова прильнула к моей груди, а я обнял ее и пожелал перенестись в овраг Дабу. Все вокруг вздрогнуло, и вместо деревянного настила под нашими босыми ногами появился песок и камешки. Кунья отстранилась от меня и быстро осмотрелась. На ее лице я увидел такое безграничное удивление, что не мог не рассмеяться.
- Уоми, Уоми! Это правда!
- Конечно, Кунья. Все, что я тебе говорю – правда! Пойдем к Дабу?
И мы пошли вдоль ручья. Было уже почти совсем темно, мы шли, держась за руки, и смотрели друг на друга. Глаза Куньи сверкали в темноте.
- Подожди немного! – сказал я, отошел в сторону и сломал тонкое смолистое деревце, обломал его верхушку, затем присел и, подобрав пару первых попавшихся камешков, сделал вид, что высекаю огонь на сухой мох, росший на камне поодаль от ручья. Мох затлел, конечно, не от искр, которых почти не было, а потому, что я так пожелал.
- Дабу! – воскликнул я, и мох ярко вспыхнул. Я сунул в огонь ствол деревца, и, когда он загорелся, поднял факел над головой. Темнота еще больше сгустилась вокруг нас, и Кунья прижалась ко мне.
Пройдя еще метров сто, мы предстали перед священным дубом. Ночью он выглядел внушительней и таинственней, чем днем. Я снова взял Кунью за руку, и мы опустились на колени перед дубом. Факел я воткнул в землю рядом.
- Великий Дабу! – начал я. – К тебе пришел сын твой, Уоми! Дабу, ты повелел Уоми собрать молодых из Ку-Пио-Су в свадебный поход, и я сделал так, как ты сказал. А теперь я привел к тебе Кунью. Дабу, мы любим друг друга. Мы перед тобой даем друг другу обещание, что, когда придет время, мы станем мужем и женой. Ты обещаешь, Кунья?
- Обещаю! Великий Дабу, я люблю Уоми, твоего сына. И я буду ждать его, сколько потребуется!
Мы поднялись на ноги, Кунья опять прижалась ко мне. Я протянул руку, и на нее сел филин. Его глаза горели желтым светом, он вертел головой, глядя то на меня, то на Кунью. Я провел рукой по его мягким перьям и сказал:
- Кунья, это душа Дабу. Потрогай ее, чтобы она тебя запомнила.
Кунья, протянув дрожащую руку, коснулась моей руки, лежащей на голове филина, и сжала мои пальцы. Я слегка подкинул филина в воздух, и он бесшумно скользнул в темноту. Выдернув из земли факел, я сделал несколько шагов назад вместе с Куньей. Она, как завороженная, смотрела на Дабу, ее рука дрожала в моей руке.
- Не бойся, Кунья, теперь Дабу защищает нас обоих! Пойдем.
Мы повернулись, и, освещая путь факелом, пошли обратно к ручью. Присев на берегу, мы снова тесно прижались друг к другу.
- Кунья, - сказал я, - ты испачкалась в саже. Мне надо было помыться, прежде чем обниматься с тобой! – действительно, ее белая безрукавка была спереди в черных полосах и пятнах. Она тоже посмотрела на свою грудь в свете факела:
- Уоми, это совсем не важно! Я хотела бы, чтобы мы навсегда остались здесь! Чтобы эта ночь никогда не кончилась! А сажу я отмою.
- Кунья, милая, тебе не придется отмывать сажу. – Я отломил ветку от стоящего рядом куста, обмакнул ее в ручей, и провел веткой по ее груди и лицу. – Дабу!
Ее белая безрукавка стала безукоризненно чистой, пятна сажи с лица и рук исчезли. Я провел веткой по своему телу, и тоже стал чистым, как будто только что искупался.
- Кунья, - спросил я, - хочешь еще немного побыть здесь, со мной?
- Очень, - шепнула она, - но ведь нельзя! Нас хватятся в поселке!
- Не бойся, никто ничего не заметит! Дабу нам поможет.
Я наломал сухих веток и разжег костер. Мы сели возле огня, прижавшись друг к другу, Кунья положила голову мне на плечо, а я, как мог, старался сдержать бушевавшее в груди пламя. Я должен ждать! Я не могу так резко нарушить сюжет повести, последствия будут непредсказуемы, я должен пойти в этот поход! А если я потороплюсь жениться на Кунье, я могу быть уверен, что уже никуда не пойду…
Я достал из воздуха обжаренный кусок мяса и протянул Кунье:
- Ешь! Это дает нам Дабу!
Потом достал мясо для себя, и тоже жадно впился в него зубами. Когда наш голод был утолен, Кунья тихонько сказала:
- Уоми, я не хочу, чтобы ты куда-то уходил. Я хочу стать твоей женой. Прямо здесь и сейчас!
- Любимая, я хочу этого больше всего на свете, но нам нельзя! Мы должны подождать и выполнить волю Дабу! Нам надо делать вид, как будто ничего не случилось! Ты сможешь?
- Смогу, раз ты этого хочешь! – решительно ответила Кунья. – А ты? Ты сможешь ходить мимо меня и даже не касаться моего тела?
- Это будет очень трудно. Но я тоже смогу, раз Дабу этого требует!
* * *
Потушив костер, я обнял Кунью и снова сказал:
- Дабу! – и мы очутились на краю мостков, где сегодня встретились, и снова стояли густые сумерки – время вернулось назад. Я обнял Кунью, прижав к себе, а она сжала меня в объятиях изо всех сил.
- Ну, помни же, что мы не должны нарушать волю Дабу! Нельзя, чтобы кто-нибудь что-то узнал!
- Уоми, - прошептала Кунья, еще крепче прижимаясь ко мне, - Уоми, скажи, это был не сон?
- Нет, Кунья, не сон, мы дали клятву перед Дабу. И должны ее сдержать. Теперь расходимся в разные стороны, как будто ничего не было.
- И что, нам даже нельзя будет говорить друг с другом?
- Лучше не надо, голос нас выдаст. Но мы иногда будем встречаться, как сегодня, я постараюсь!
- Уоми, это будет так трудно!
- Любимая, мы сможем видеть друг друга и говорить глазами. А потом, когда я вернусь, мы будем вместе! Я люблю тебя. Помни об этом.
- Да, Уоми! И ты помни, что я люблю тебя!
И мы, повернувшись спиной друг к другу, пошли в разные стороны. Вернее, это я пошел, а Кунья пустилась бегом к хижине Пижму – я слышал быстрый топот ее босых ног, и мне стоило большого труда не обернуться ей вслед.
Я шел и думал: ради чего мы так себя мучаем? Не лучше ли обернуться, догнать Кунью, обнять ее, прижать к груди? Но нельзя – я должен, я обязан пойти в поход с молодежью Ку-Пио-Су весной. А испытание временем только закалит нашу любовь, сделает ее крепче, вернее. Ведь эта любовь навсегда, не правда ли? Что же тогда какие-то два года ожидания? Мы не должны поддаться минутной страсти, не должны скомкать эти чувства. Я был уверен, что Кунья думает так же, как я.
Несмотря ни на что, я был счастлив, как никогда в жизни. Все, что у меня когда-либо раньше было с женщинами, не стоило даже одной минуты, проведенной вместе с Куньей у ручья в овраге Дабу. Как странно, мы так мало сказали друг другу, но так много почувствовали! Вот, значит, что такое – любовь! А я прожил жизнь, не зная об этом…
* * *
Я подошел к хижине Гунды и нагнулся, проходя в дверь. Мать взглянула на меня и без слов поняла, что что-то случилось.
- Уоми, садись к огню, ешь! – она отодвинулась, давая мне место, и положила на уголья еще одну большую рыбу.
- Спасибо, мать, я не голоден, - ответил я, и это было правдой – мы с Куньей съели по большому куску жареного мяса у ручья.
Гунда внимательно посмотрела на меня.
- Что с тобой, Уоми? Ты выглядишь совсем не так, как обычно!
Тэкту засмеялся:
- Уоми выглядит так, как будто только что вынул из сети самую большую рыбу! Наверное, он видел во сне свою невесту с Большой Воды!
Я почувствовал, что краснею.
- Нет, ничего особенного. Я гулял и купался. И думал, что еще нам взять с собой в поход весной, когда поплывем.
- Ни у кого никогда не было еще таких богатых даров, как у нас! Только за наше новое оружие мы можем выкупить всех невест на много дней пути вокруг! – засмеялся Тэкту, а Гунда нахмурилась:
- Берегись, Уоми! Та, которая тебе снится – злая! Выпьет твою кровь!
- Нет, мать, ты просто не знаешь! Она самая лучшая. – Чтобы не спорить дальше, я вышел из хижины и направился к противоположному берегу острова, где был наш «рудник». Я шел и вспоминал наш с Куньей вечер, и жалел, что все так быстро кончилось. Подойдя к крутому берегу, я сел над обрывом и задумался.
Вдруг послышался шорох – мой острый слух охотника уловил его, и я обернулся. Я увидел в темноте смутную тень, и рядом со мной на песок опустилась Кунья.
- Прости, Уоми, но я не могла не прийти, хоть ты и запретил. Только сегодня, а потом я буду слушаться тебя.
- Как ты меня нашла?
- Я спряталась рядом с хижиной, я так надеялась, что ты выйдешь! Прости, ты можешь меня побить, если хочешь, но я не могла…
- Что ты, разве можно тебя бить? Я люблю тебя!
Она вздохнула.
- Наверное, я буду тебе плохой женой, своевольной и непослушной. Тебе придется меня бить! Поэтому лучше начинать сейчас, чтобы я привыкла. – По голосу я понял, что она улыбается.
Я обнял ее, и она снова прижалась к моей груди.
- Уоми, почему ты не такой, как все? Да, я знаю, ты – сын Дабу, но это не все. Я чувствую, что ты не такой. Ты столько знаешь такого, чего не знает никто в Ку-Пио-Су. Мне кажется, что ты пришел откуда-то издалека, нет, не из того поселка, где жил четыре года, а… это так далеко, что у меня нет слов…
- Да, ты угадала. Мой прежний дом так далеко, что ты даже вообразить не можешь. Но это тайна, и пока я не могу ее открыть. Даже тебе.
- Я буду молчать. И больше не стану спрашивать.
- Когда-нибудь ты все узнаешь, я расскажу тебе все о себе, обещаю.
- Уоми, я очень глупая. Ты должен меня чему-нибудь научить из того, что знаешь. Иначе я не достойна стать твоей женой!
- Милая, ты – это ты. Я люблю тебя. И уже поэтому ты достойна самого лучшего.
Мы помолчали. Я знал, что у этих людей в знак любви еще не принято целоваться, поцелуи появились не так давно в истории цивилизации, и не у всех народов, но не смог удержаться, и прижался губами к губам Куньи. Она сначала не поняла, что я хочу сделать, но очень быстро сообразила и ответила на поцелуй. Ее язык скользнул по моим зубам, объятия сделались крепче, дыхание – прерывистым. Я понял, что если мы тотчас не прекратим, то можем зайти так далеко, как мне бы не хотелось. Ведь основное направление сюжета повести не предполагает… Но рука Куньи гладила мою спину, голова кружилась… С огромным трудом я прервал наш поцелуй и встал, шатаясь, как пьяный, на ноги. Кунья поднялась вслед за мной.
- Кунья, Кунья… Мы не должны, - хрипло шептал я. – Мы должны ждать и терпеть…
- Да, я знаю, Уоми! Прости меня! Но мне только что было так хорошо… Никогда в жизни я не думала, что может быть так… Я больше так не буду, обещаю! Но я не могла не пойти за тобой, иначе я бы подумала, что это был сон. – Она снова обвила руками мою шею, приникла к моим губам, а потом, резко отстранившись, пустилась бежать и исчезла в темноте.
Я пошел вдоль обрыва, голова кружилась, как после нескольких выпитых рогов с вареным медом. Спустившись по тропинке к воде, я скинул штаны из тонкой кожи и вошел в реку. Прохладная вода привела меня в чувство, и я поплыл к другому берегу озера, но потом передумал – оно было тут слишком широким, заплыв занял бы много времени, и вернулся назад. Одевшись, я пошел к поселку.
* * *
Лето кончалось, и становилось холоднее. Пижму почти не выходил из дома, и, по словам Куньи, все чаще набрасывался на своих домашних с бранью и попреками. Особенно он нападал на Кунью, как будто что-то чувствовал. Он требовал, чтобы она нашла его посох, но, конечно, она не собиралась этого делать, зато часто бывала в нашей хижине, и я мог ее видеть. В присутствии других мы почти не разговаривали, но, встречаясь глазами, без слов передавали друг другу все, что хотели сказать.
Несколько раз Кунья снова подкарауливала меня у хижины, а я, замечая ее хитрость, шел к нашему месту над обрывом, следом появлялась и она, мы сидели в темноте и разговаривали, но целовались только на прощанье – я чувствовал, что еще немного, и я не выдержу. Кунья понимала, и, несмотря на все свое желание, старалась поменьше касаться моего тела.
Я замечал, что Кунья стала говорить правильнее, более «цивилизованно», строить более сложные фразы. Я рассказывал ей, что мы живем на планете, которая называется Земля, которая имеет форму шара, и так велика, что не хватит всей жизни, чтобы обойти ее. К моему удивлению, Кунья восприняла эти знания вполне спокойно и с пониманием, по крайней мере, она не стала спрашивать, почему мы не падаем с этого шара, и ходят ли люди на другой стороне вниз головой. Зато она сказала, что очень хотела бы посмотреть на Землю с такой высоты, чтобы было видно, какая она, и я ей обещал, что когда-нибудь она это увидит. А когда я рассказывал, что звезды на небе – такие же, как наше Солнце, только очень далеко, она даже спросила, живут ли там люди. Словом, она жадно впитывала любые знания, тем подтверждая, что хочет научиться чему-либо от меня.
Я рассказывал, что жил в мире, где люди не только ходят пешком, но ездят по земле и по воде в повозках, похожих на огромные лодки, которые движет огонь, и даже летают в таких же лодках по воздуху. Что там есть вещи, с помощью которых можно видеть людей, находящихся на другом конце земли и слышать их голос. Она вовсе не воспринимала все это, как сказки, а внимательно слушала.
- Скажи, Уоми, - как-то спросила она. – Почему ты ушел из своей прекрасной земли, полной таких чудес, и пришел к нам? Или я не должна знать это? Может быть, тебя изгнали оттуда?
- Нет, Кунья, просто я прожил в той земле достаточно, сделал все, что надо было сделать, и сам, по своей воле, отправился сюда, к тебе.
- И ты знал заранее, что мы встретимся?
- Честно говоря, да, знал. Но не думал, что это будет так прекрасно.
- Откуда же ты узнал?
- Ну, как тебе объяснить? Понимаешь, в том мире есть такие люди, вроде нашего Ходжи, они сочиняют рассказы. Только не поют их, а рисуют. Есть способ передать этими рисунками мысли другим людям. Это называется – писать книги. И один из них написал про Ку-Пио-Су, про наше озеро, на котором мы живем, про Дабу и про нас с тобой. Я захотел все это увидеть, и пришел сюда. Но я не думал, что ты такая, и что я так тебя полюблю…
- И теперь, когда ты это увидел, что ты думаешь обо всем этом?
- Я ни о чем не думаю. Я просто счастлив, что встретил и узнал тебя.
- Как я хотела бы, чтобы и у нас были такие люди! И книги. Ведь тогда можно столько узнать, правда?
- Да. Когда-нибудь все это будет. А как только будет возможность, я просто тебе все это покажу и научу.
- Покажи непременно. Но самое главное, что ты мне уже показал – это ты сам.
- А для меня главное, что я увидел здесь – это ты!
* * *
Приближалась осень. Я с партиями охотников стал уходить все дальше от поселка, и Тэкту неизменно был со мной. Мы делали западни, в которые после первого снега, который скроет все следы, должны были попадаться звери. Попозже, поближе к зиме, мы собирались посетить западни еще раз, и положить на дно приманки. Это позволит нам наловить много пушных зверей, а из их меха женщины в поселке будут шить зимние одежды.
Нам неоднократно приходилось проверять на деле новое бронзовое оружие – мы кололи копьями кабанов, лосей и оленей, свежевали их бронзовыми ножами, били стрелами куниц, белок и соболей, только для пушных зверей наконечники были хотя и тяжелые, но тупые, чтобы не портить шкуры. Мясо было бы очень трудно доставлять в поселок, если бы я не «изобрел» тележки на колесном ходу. Сначала колеса были деревянные, но потом Карась придумал, как делать из бронзы тонкие полоски и обивать ими колеса для большей прочности. Хотя с тележками было не так просто передвигаться в лесу, но все же они сильно облегчали доставку в поселок битой дичи. Там мясо нарезали тонкими полосками и сушили, или коптили на огне. Жизнь стала гораздо сытнее, все знали о моих заслугах в этом, и старались всячески подчеркнуть, как любят меня и ценят. Это, конечно, было приятно, но я всегда скромно отвечал, что всего лишь многому научился от тех людей, у которых жил четыре года в изгнании, и что Карась сделал больше, чем я. Только Кунья знала всю правду, но, конечно, молчала.
Однажды Пижму позвал Гарру, и велел ему готовить челнок. Пижму сел в челнок, и они уехали, а вернулись только через несколько дней. Пижму заметно повеселел, как-то внезапно успокоился. Снова стал выходить из дома, разговаривать со стариками, и совсем не упоминал в разговорах мое имя, как это было раньше. Я, конечно, отлично знал, в чем дело. Пижму и Гарру побывали в Каменной Щели, выселке из Ку-Пио-Су, где жили великан Урхату, его мать, колдунья Рефа и еще несколько человек. Они поселились в старых каменоломнях, где когда-то добывали кремень для изготовления каменных орудий, приспособив их под жилье. Пижму хотел прибегнуть к помощи Рефы, чтобы справиться со мной. Гарру, под большим секретом, рассказал мне об этой поездке, хотя Пижму строжайше запретил ему что-либо говорить, но о чем говорил Пижму с Урхату и Рефой, не знал и Гарру.
Наконец, выпал первый снег. Охотничьи партии быстро собрались, и по три-пять человек стали обходить ловушки, начиная с самых дальних, собирая добычу, свежуя ее, и доставляя мясо и меха в Ку-Пио-Су на санках. Я и Тэкту присоединились к одной из партий. Целый месяц мы скитались по лесам, ночевали в наскоро построенных шалашах или просто в снегу. Несмотря на заранее заготовленные теплые меховые одежды, это было нелегко, хотя мне было легче, чем другим – я, когда нужно было, согревался, просто пожелав, чтобы было тепло. Я вообще, если бы захотел, мог бы ходить зимой босиком и в одной набедренной повязке, но, конечно, не делал этого, чтобы не привлекать внимания. Впрочем, зима была не слишком суровой – температура редко опускалась ниже десяти градусов мороза.
Поскольку я мог добывать огонь легко и в любых условиях, мы всегда питались жареным мясом, а не сырым, как порой приходилось делать другим партиям. Особенно тяжело мне было так долго не видеть Кунью, но я терпел. Зато я почти каждый день разговаривал с ней во сне.
Наконец, мы повернули обратно, и вскоре уже были дома, тяжело нагруженные мехами и мороженным мясом. И долго еще, после этого похода, все женщины поселка скоблили привезенные охотниками шкуры и коптили мясо. Впрочем, большую его часть оставили замороженным до весны.
* * *
Излишне говорить, что в первый же вечер после возвращения я встретился с Куньей. Мы снова сидели на нашем месте на берегу. Было холодно, зато мы могли не опасаться слежки – придя на место и дождавшись Кунью, я пожелал, чтобы стерлись все наши следы до самого дома. Мы сидели рядом на камнях, и никак не могли насмотреться друг на друга. Я рассказывал, как мы охотились, как ночевали в снегу, что видели и пережили, а Кунья – о событиях в поселке.
Пока мы были в отлучке, заболел и умер один из стариков, по-видимому, от воспаления легких. Я пожалел, что меня не было на месте, иначе я мог бы его спасти. Впрочем, никто не живет вечно на земле, так что дело это было житейское. Гораздо больше меня заинтересовало то, что Пижму по-прежнему был весел и бодр, и будто чего-то ждал. Он совсем перестал напоминать Кунье о своем посохе, и стал относиться к своим домашним не так плохо, как раньше. Наговорившись вволю, причем, конечно, не обошлось и без объятий и поцелуев, мы с Куньей разошлись по домам, и я снова старательно замел все следы.
Мать Гунда уже не так часто говорила со мной о девушке, что ждет меня у Большой Воды, она или примирилась с этим, или о чем-то догадывалась – у матерей есть свои способы. Как бы она порадовалась, если бы узнала о наших с Куньей отношениях! Но ей никак нельзя было о них рассказывать, пока мы не вернемся из похода.
Итак, все шло, как обычно. Мы ходили на охоту, но уже маленькими партиями и не так далеко, ловили рыбу через прорубленные во льду полыньи, а Карась, несмотря на мороз, продолжал выплавлять бронзу и отливать различные нужные вещи. Кстати, я подал ему мысль сделать из тонкой длинной пластинки бронзы пилу. Несколько первых попыток были неудачными, но, наконец, пила получилась вполне пригодной к употреблению. К сожалению, развести зубья пилы, как следует, было нельзя из-за ее хрупкости, но все же такой пилой можно было спилить дерево до полуметра в диаметре, забивая клинья в пропил, о чем раньше, пользуясь каменными топорами, нельзя было и мечтать.
* * *
Как-то раз, когда мы все, вместе с Куньей, которая как раз пришла в гости к Нае, сидели в хижине и разговаривали, меховая занавеска у входа внезапно откинулась, и внутрь просунулась страшная медвежья голова. Я мгновенно вскочил и сорвал со стены копье, Тэкту с другим копьем в руках встал рядом. Женщины с визгом бросились подальше от входа, все, кроме Куньи, которая лишь сделала движение в мою сторону, но осталась на месте.
Медведь просунул голову внутрь, встал на дыбы и… громко расхохотался. Откинув маску из медвежьей головы, перед нами стоял Урхату, очень довольный своей проделкой, и смеялся так заразительно, что постепенно к нему присоединились все остальные.
Урхату подсел к очагу и принялся с аппетитом есть печеную рыбу, которой его наперебой угощали. Он рассказывал новости – о зимней охоте на кабанов на болоте, о том, какая рыба ловится в реке, о том, что у одной из женщин, живущих в Щели, родился сын, о большой буре, которая пронеслась над Каменной Щелью и сломала много деревьев в лесу. Об одном только умолчал он – что эта буря была как раз тогда, когда у него гостил Пижму. Женщины достали даже горшочек меда, чтобы принять гостя послаще.
За едой Урхату рассказал, что в начале зимы выследил в лесу большого медведя, и пригласил на охоту меня и Тэкту.
- Надо молодежи учиться у старых медвежатников, - сказал в заключение Урхату.
- Уоми пойдет! – воскликнул я. Мне сразу представилось красивое ожерелье из медвежьих зубов и когтей – хотя из повести я отлично знал, чем пахнет для меня эта охота, но сюжет, видимо, диктовал свое.
- Тэкту пойдет! – как эхо, откликнулся брат. – Уоми будет добывать медвежьи зубы, а Тэкту – беречь его от медвежьих когтей!
Гунда ласково взглянула на своего первенца, и потрепала густые темные волосы на его голове.
Договорились выйти завтра на рассвете, и Урхату ушел ночевать к Пижму, а мы начали собираться на охоту: подготовили рогатины – длинные копья, теперь уже с бронзовыми наконечниками и поперечиной на расстоянии полуметра от конца, чтобы медведь, посаженный на рогатину, не мог достать охотника, и тяжелые дубовые копья.
Я знал заранее, что по сюжету повести Урхату должен был перед уходом украсть мой кинжал из сумки, но меня это не волновало. Во-первых, копья были ничем не хуже, а во-вторых, если понадобится, я мог в любой момент раздобыть такой же кинжал, достаточно было только пожелать. На всякий случай, после ухода Урхату, я проверил свой мешок – кинжала не было.
* * *
- Уоми, собирайся, - загудел в хижине бас Урхату, едва рассвело.
Мы с Тэкту вскочили, оделись и вышли наружу с оружием. Встав на лыжи, мы втроем гуськом направились в лес.
Через час быстрой ходьбы Урхату обернулся, подал знак, что нужно соблюдать тишину, и показал нам впереди выворотень – дерево, поваленное бурей, под корнями которого на снегу виднелось желтое пятно от дыхания медведя.
Урхату поставил нас с братом у «чела» берлоги, а сам пошел к ее другому концу, чтобы выгнать медведя на нас.
Я, выставив перед собой рогатину, напряженно ждал. Тэкту стоял рядом, сжимая копье. Из-за деревьев послышался шум – Урхату пугал медведя, стуча рогатиной по корням дерева. В берлоге что-то зашевелилось, и внезапно в глубине ее показалась голова зверя. Я ожидал, пока медведь выберется из берлоги и встанет на дыбы, чтобы «принять» его на рогатину, уперев в землю ее тупой конец, но внезапно медведь, попятившись, скрылся в берлоге, и через минуту раздался страшный крик Урхату.
Выхватив из рук Тэкту тяжелое копье, я кинулся в чащу, откуда непрерывно раздавался рев медведя и страшные вопли. Подбежав, я увидел лежащего на спине Урхату, на которого насел медведь и свирепо рвал его когтями. Сломанная, как спичка, рогатина валялась рядом. Я размахнулся и с разбега всадил копье в бок медведя. Зверь рванулся так, что толстое дубовое древко переломилось. Медведь схватился лапами за обломок, словно пытаясь вытащить его из раны, но вдруг стал клониться вперед и всей массой повалился на Урхату. Тут подоспел Тэкту и ткнул медведя рогатиной в спину, но это было уже лишнее – удар копья оказался смертельным. Из раны на боку медведя и из его пасти обильно полилась кровь.
- Пей, Тэкту! – воскликнул я. – Твое копье – твоя добыча!
- Нет, Уоми, пей ты – твой удар! – отозвался брат.
Я не стал спорить, наклонился, смочил ладони в крови и облизал их, за мной то же самое сделал и Тэкту. В это время Урхату громко застонал. Мы ухватили медведя за задние лапы, и попытались оттащить его, но это было нам не под силу. Тогда мы зашли сбоку и с большим трудом перекатили огромную тушу набок, освободив Урхату. Вид его был ужасен – медведь оскальпировал его, содрав всю кожу с волосами с головы и надвинув на лицо. Одежда на груди Урхату была разорвана в клочья, а грудь и живот изодраны медвежьими когтями.
Я бросился на колени, и осторожно, обеими руками, расправил скальп и сдвинул его обратно на голову раненого, а глубокие раны от медвежьих когтей присыпал снегом.
- Языком, языком надо! – прохрипел Урхату.
Тэкту нагнулся и начал лизать раны, расправляя содранную кожу. Я присоединился к нему, и тоже стал лизать соленую человеческую и звериную кровь, ощущая во рту резкий металлический привкус.
* * *
Внезапно за деревьями послышались громкие крики, и к выворотню высыпала целая толпа – впереди бежал Карась, за ним мои дядья, братья моего отца Суэго, а за ними все остальные. Толпа тесно окружила мертвого медведя и раненого Урхату.
- Кто убил? – спросил Карась.
- Уоми, - ответил Тэкту. – Урхату был под медведем.
- Ну, ему-то поделом! – воскликнул Карась.
Поднялся всеобщий гомон – перебивая друг друга, нам за пять минут рассказали обо всем. Тут был и коварный заговор, и колдовство Рефы, и постыдная кража кинжала.
Оказывается, вчера, когда Урхату пришел к Пижму, Гарру еще не спал, и слышал, как старики разговаривали. Урхату рассказал, что подсунул Уоми на нары клочек медвежьей шерсти, заколдованный Рефой, и показал украденный из мешка кинжал, а Пижму, смеясь, спрятал его на своих нарах под шкуры. Утром Гарру проснулся, дождался с закрытыми глазами, пока Пижму вышел из дома, схватил кинжал и побежал к хижине Гунды. По дороге он встретил Кунью и на бегу все ей рассказал. Гунда выслушала их обоих, и они все втроем кинулись поднимать людей. Наспех вооружившись, всей толпой мужчины побежали на лыжах по нашим следам.
Карась достал из-за пазухи кинжал и протянул мне:
- Возьми, Уоми, сам убей его.
Взяв кинжал, я посмотрел на Урхату. Он лежал на спине, глядя на меня мутными от боли и потери крови глазами.
- Убей! – прохрипел Урхату, и закрыл глаза – силы быстро оставляли его.
- Нет, Уоми не станет убивать Урхату, - ответил я. – Уоми с ним породнился, он только что лизал его кровь.
Урхату, открыв глаза, с удивлением посмотрел на врага, который не желал ему мстить.
- Отнесем его в Щель, пусть там помирает! – сказал Карась. – Раны от медвежьих когтей не заживают.
Мужчины тихо совещались, как нести. Карась предложил идти к реке, а там он знает дорогу. Сломав несколько молодых деревьев, наскоро сделали носилки, уложили на них тяжелого Урхату и двинулись в обратный путь.
Шествие с носилками медленно направлялось к поселку, когда воздух прорезал женский вопль:
- Уоми несут!
Женщины, конечно, тоже увязались за мужчинами – бежать по укатанному снегу было легко. Впереди всех неслась Кунья, за ней – Гунда и Ная.
Именно вопль Наи и услышали мужчины с носилками. Остановились, поставили носилки на землю, и начались рассказы. Урхату лежал на носилках без сознания, как мертвый.
Между тем, мы с Тэкту, оставшись у берлоги, занялись добычей медвежьих зубов и когтей. Я своим длинным кинжалом отрезал голову медведя, а Тэкту коротким бронзовым ножом – лапы. Справившись с работой, мы положили голову и лапы в мешки, и побежали догонять остальных. Мы уже почти догнали носилки, на которых несли Урхату, когда раздался крик Наи. Мы помчались на лыжах, обгоняя процессию.
- Мать! – закричал я на бегу.
Мне очень хотелось позвать Кунью, но я не решился. Подбежав ко мне, Гунда обняла меня, повторяя:
- Жив, жив! – и вдруг испугалась: - А где Тэкту?
- Он здесь! – ответил брат, ласково ловя ее руки.
- Оба живы! – радостно кричала Гунда, не зная, на кого ей раньше смотреть, и слезы лились из ее глаз.
А я, обнимая мать, жадно смотрел через ее плечо на Кунью, стоявшую рядом, и ловил ее ответный взгляд, но не мог обнять при всех – боялся, что мы с ней и так слишком сильно уклонились от сюжетной линии повести, и это может плохо кончиться. Так и получилось – нас ожидало ужасное испытание, о котором мы покуда не подозревали.
* * *
На следующий день весь Ку-Пио-Су пировал. Медведя на санях притащили в поселок, а таким количеством мяса можно было накормить и вдвое больше людей. Сняв шкуру и освежевав тушу, медведя порезали на куски, которые обжаривали на палках или пекли на углях. В стороне на кострах в больших горшках топилось медвежье сало.
Когда мясо зажарилось, женщины стали громко кричать:
- Есть, есть, есть!
Все население поселка, несмотря на мороз, стало постепенно собираться вокруг костров и приступило к еде.
Пижму не было. Если, по нездоровью или по другой причине, старший не приходил на общее пиршество, ему все равно посылали лучший кусок – таков обычай. Но к Пижму никто не хотел идти – заговор, а особенно воровство, отвратили от него всех в поселке. Наконец, позвали Кунью, вручили ей кусок мяса и приказали отнести деду. Кунья отказывалась, как могла, но старшие женщины ее уговорили, и она пошла.
Я, ничего не подозревая, сидел со всеми вместе у костра, когда вдруг раздались пронзительные крики, и весь народ бросился к хижине Пижму. Я привстал, пытаясь разобрать, что там произошло, и с ужасом увидел Кунью. Ее, по-видимому, безжизненное тело на руках несли к хижине Гунды, Ная поддерживала ее голову. Я вскочил и бросился туда. Когда я добежал, у хижины толпился народ, и все молчали. Расшвыривая людей руками, как солому, я ворвался в хижину. Посередине ярко горел очаг, на нарах лежала Кунья, а рядом с ней суетились Ная и Гунда.
Подойдя поближе, я замер от ужаса. Кунья лежала на боку с закрытыми глазами, а в спине у нее, пониже левого плеча, торчало короткое копье, пущенное, по-видимому, с невероятной силой – оно пробило девушку насквозь, прорвало шубку у нее на груди, и кремневый окровавленный наконечник выступал из тела на ладонь.
Я кинулся к нарам и первым делом коснулся шеи Куньи – пульс на сонной артерии хоть слабо, но прощупывался. Мать и Ная стояли рядом, не зная, как помочь, беспомощно глядя на меня, и больше никого в доме не было – все ушли на пир, а обратно, когда принесли Кунью, Гунда никого не пустила.
- Разденьте ее! Скорее! – закричал я, выхватывая свой кинжал. Наверное, мой голос был так страшен, что они подчинились немедленно, ничего не спрашивая.
Пока я кинжалом распорол шубку вокруг копья и разрезал белую безрукавку снизу доверху, они уже сняли с Куньи меховые унты и стянули штаны из тонкого меха. Продолжая резать шубу, я лихорадочно соображал: по сюжету, когда Кунья принесла мясо Пижму, он бросил в нее копье, но промахнулся. Однако мы с ней, видимо, настолько изменили сюжет, что события пошли совсем по другому пути. Что же делать? Конечно, Кунью я должен спасти во что бы то ни стало, и спасу – во время Отечественной войны, в госпиталях, я справлялся и с более безнадежными ранениями, но не в острой же стадии, а когда раненым уже была оказана первая помощь, после которой они выжили. А такого тяжелого ранения я вообще никогда не видел, с таким до госпиталя не доживают… Ну, и что с того? Кунья должна жить!
Справившись, наконец, с шубой и безрукавкой, я отбросил обрезки меха в сторону, и опустился на колени перед нарами. Теперь Кунья лежала перед нами совершенно обнаженная, и я мог бы по достоинству оценить красоту ее великолепного тела. К сожалению, сейчас я – врач, и ничего более! Я должен ее спасти!
Копье пробило верх ее левой лопатки и вышло чуть выше левой груди, но, по-видимому, сердце и крупные сосуды не задеты, иначе она бы уже давно была мертва. Как убрать копье? Я боялся уничтожить его целиком, так как это могло привести к сильнейшему кровотечению и мгновенной смерти, ведь крови она и так потеряла очень много. Ладно, придумаю что-нибудь другое. Я сосредоточился и вгляделся в глубь тела девушки.
Так, раздроблена левая лопатка, осколки повредили левое легкое, да и копье прошло через его верхушку. Пневмоторакс плюс гемоторакс, легкое полностью спалось. Сломано несколько ребер, разорваны сосуды и мышцы. Это все пустяки, я исцелял и не такое. Но как убрать копье, не убив ее? Конечно, я могу ее спасти, переместившись на полчаса в прошлое, но вокруг слишком много людей, как бы не вышло чего похуже… И я твердо решил: если иначе спасти Кунью будет невозможно, я верну время на полчаса или час, а потом мы вместе скроемся из этого мира. Куда? Не все ли равно, только бы с ней вдвоем! После этого решения мне стало немного легче.
Пока я раздумывал, а мать и сестра замерли рядом, не зная, что делать, веки Куньи вдруг задрожали, и она открыла свои чудесные глаза.
- Уоми! – прошептала она. – Как хорошо, что я тебя вижу перед смертью! Я так счастлива…
На ее губах пузырилась темная кровь – даже если бы я не видел ничего внутри ее тела, можно быть уверенным в тяжелом повреждении легкого с разрывом плевры. Какую боль она должна была испытывать! В этот страшный момент я даже не сообразил, что могу ее погрузить в сон, и тем облегчить страдания – я совершенно растерялся. Правильно утверждают, что врачи не должны лечить своих близких, а ближе, чем Кунья, у меня никого не было во всех мирах!
- Кунья, не бойся, все будет хорошо! Дабу тебя спасет!
- Уоми, мне хорошо! Ты рядом! Мне не страшно, когда ты рядом! – шептала она, и вдруг подняла правую руку (она лежала не очень-то удобно, на левом боку, так уж ее положили, как пришлось), и погладила меня по щеке – тут только я понял, что из моих глаз текут слезы. – Прости, я причинила тебе горе, ты плачешь…
- Кунья, лежи спокойно, не двигайся, Дабу тебя спасет! – повторял я, лихорадочно соображая, как убрать копье и не убить ее на месте.
- Уоми! – продолжала между тем шептать она, глядя мне в глаза. – Уоми, поцелуй меня напоследок… если только тебе не противно – у меня во рту кровь…
Я наклонился к ней и прижался губами к ее губам. Она попыталась ответить на поцелуй, но сил уже не было, глаза ее стали подергиваться туманом.
- Кунья, Кунья! – отчаянно закричал я. – Не уходи, подожди немного! Я люблю тебя!
Глаза ее снова стали ясными, и она попыталась улыбнуться.
- Как хорошо, что ты мне это сказал! Я тоже люблю тебя, Уоми!
- Потерпи, Кунья, сейчас будет очень больно!
Я, наконец, придумал, как убрать копье! Я начал мысленно сдвигать его вверх, к плечу, делая ткани на его пути проницаемыми, и тотчас восстанавливая их там, откуда копье ушло. Кунья закусила губу, ее зрачки расширились, но она даже не застонала, а только, не отрываясь, глядела на меня. Я и в этот момент не сообразил усыпить ее, просто забыл об этом. А может, просто не мог оторваться от ее глаз?
Медленное, почти незаметное движение копья сквозь тело Куньи продолжалось, вот оно уже вышло за пределы раны, которую нанесло… Кровотечение становилось все слабее, а потом резко прекратилось – рана была заживлена полностью, в том числе и повреждения внутренних органов. Теперь я беспрепятственно провел копье сквозь ставшие проницаемыми, неповрежденные ткани, подхватил его и отложил в сторону.
Так, теперь – как обычно. Осколки кости, инородные тела из легкого – убрать! Левое легкое, плевра, сосуды – восстановить! Пневмоторакс – убрать! Переломы ребер, лопатки – восстановить! Кровь из плевральной полости и дыхательных путей – убрать! Теперь – сколько крови она потеряла? Я ужаснулся – около трех литров! Чем она жила? Только силой своей любви… Кровопотерю компенсировать на пятьдесят процентов! (компенсировать на все сто я не решился, может возникнуть перегрузка сердца и острый отек легких). Ничего, несколько дней усиленного питания, и все восстановится.
Наконец, я оторвался от процесса исцеления и позволил себе взглянуть на Кунью. Она смотрела на меня, не отрывая глаз, а потом осторожно перевернулась на спину и свободно вздохнула. На глазах ее появились слезы. Она протянула руку к моему лицу и ладонью отерла обильно струящиеся по нему пот и слезы. Тогда схлынуло невероятное напряжение, в глазах у меня потемнело, я уронил голову на грудь Куньи, а она вовсе этому не противилась, а, наоборот, прижимала меня к своей груди, счастливо улыбалась и нежно гладила мои волосы. И тут все вокруг меня поплыло, завертелось, и я провалился куда-то…
Когда я пришел в себя, Кунья уже сидела на нарах, она по-прежнему была обнажена, если не считать куска белого меха, наброшенного ей на плечи. Она держала мою голову, все так же прижимая ее к своей обнаженной груди и глядя прямо мне в лицо. Увидев, что я пришел в себя, она счастливо улыбнулась и глубоко, облегченно вздохнула. Гунда и Ная сидели рядом, улыбаясь, и поддерживали нас с обеих сторон.
- Уоми! Ты все-таки вернул меня обратно! – сказала Кунья. – А ведь я уже почти была там, в полях счастливой охоты! Мне казалось, что я смотрю на себя со стороны, летаю под крышей хижины, как птица… Я и тебя видела, как ты вынул из моего тела копье! А потом я вдруг вернулась в свое тело, и стало так хорошо, и совсем не больно!
- Кунья, это не я, это Дабу, - пробормотал я, отстраняясь и глядя на нее. Ее грудь и живот были сплошь покрыты запекшейся кровью.
- Уоми, ты совсем не умеешь врать, - фыркнула Кунья. – Я видела, что это сделал ты. Ты так устал, что лишился чувств. Может, Дабу тебе и помогал, но ты тратил свои силы! Как ты? Не придется теперь уже мне тебя лечить? – и она улыбнулась.
- Нормально, Кунья, уже хорошо! – пробормотал я, вставая на ноги. – Теперь бы нам по большому куску медвежатины, и все будет отлично.
- А знаешь, что я думала, когда умирала?
- Нет. Скажи, Кунья!
- Мне было совсем не страшно, я была счастлива, что ты рядом, но мне было очень обидно, что я не успела стать твоей женой, и уже не успею. А теперь, когда ты меня вернул обратно в этот мир, мне совсем хорошо.
* * *
Мне стало жарко после ее слов – я только сейчас обратил внимание на то, что на мне надета меховая одежда. Естественно, я же пришел в хижину с мороза! Я расстегнул куртку и присел на нары.
- А как люди там, снаружи? – спросил я.
- Они ждут. Они боятся войти, – сказала Гунда. – Я передала им, что ты исцеляешь Кунью силой Дабу, велела молчать и не мешать.
- Ну, я думаю, что пора вознаградить их за терпение! – я протянул Кунье руку, и она хотя и с трудом, но поднялась на ноги. – Мать, дай Кунье что-нибудь надеть на себя, не голой же выходить ей к людям!
Гунда тотчас вытащила из мешка, стоящего у стенки, свою меховую шубку, которая пришлась Кунье как раз впору. Кунья надела шубу, но даже не стала обуваться, и босиком, как была, шагнула за порог, на снег. Люди расступились, глядя на Кунью с суеверным трепетом.
Я вышел следом, обнял ее, и сказал:
- Люди Ку-Пио-Су! Вот Кунья, которую чуть не убил ее дед, Пижму, но Дабу, мой отец, спас ее!
- Дабу, Дабу! – послышались крики в толпе.
- Вы, если хотите, можете даже потрогать Кунью и убедиться, что она не дух, она живая! – и действительно, две-три женщины постарше подошли ближе и потрогали руки и плечи Куньи, а одна из них, ее тетка Ганья, обняла ее и прижала к груди. – А теперь ей надо отдыхать, много есть и спать, и тогда она совсем поправится.
Я увел Кунью обратно в хижину под радостные крики жителей Ку-Пио-Су, где усадил ее на нары, а сам стал рядом на колени и начал растирать ее замерзшие ноги.
- Что ты делаешь, Уоми?! – всполошилась Кунья. – Это я, как твоя жена, должна растирать тебе ноги, а не ты мне!
В ответ я улыбнулся, взял ее маленькую ножку в свои руки и стал целовать на ней пальцы, еще холодные от снега. Несмотря на большую потерю крови, Кунья покраснела так, что, казалось, щеки ее готовы были вспыхнуть, обхватила мою голову руками, распахнула на себе шубку Гунды и опять прижала меня к груди, а сама зарылась лицом в мои волосы. Я не противился, я чувствовал запах запекшейся крови на ее теле, и жалость и любовь к Кунье, которой только что пришлось столько перенести, переполняли меня горячей волной.
Ная звонко смеялась, а Гунда смотрела на нас с мягкой улыбкой. Может быть, она вспоминала Суэго, моего отца? Я не знал его, но, по воспоминаниям настоящего Уоми, которые я унаследовал, он был хорошим, добрым человеком, и очень любил мою мать.
- Что, Уоми? – спросила она. – Так это и есть твоя девушка с Большой Воды?
- Да, мать. Я же говорил тебе, что она хорошая, а ты не верила. Теперь ты видишь, что я был прав?
- Да, теперь вижу. Кунья, живи у нас, пока вы с Уоми не сыграли свадьбу, и не построили себе новую хижину. Когда ты собираешься жениться, сын?
- Как можно скорее! Однако, сейчас зима, и нельзя копать землю, а без этого хижину не построить. Но мы с Дабу что-нибудь придумаем…
- Да. Я тебя понимаю, сын. А что скажет об этом Кунья?
- Я думаю так же, как Уоми!
- Уоми, а как же твой свадебный поход?
- Поход будет. Весной я поведу молодежь Ку-Пио-Су к Большой Воде.
- И оставишь жену дома?
- Нет, она пойдет со мной! Просто наша свадьба будет первой в этом походе…
* * *
Когда радость, охватившая всех после спасения Куньи, немного улеглась, я встал и сказал:
- А теперь – время отдавать долги. Пижму не место в Ку-Пио-Су! – и я сунул за пазуху свой кинжал, а в руку взял окровавленное копье, которым была ранена Кунья.
- Уоми, не убивай его! – робко попросила Кунья. – Все-таки, он мой дед!
- Я не убью, если он будет достаточно разумен! – и я шагнул за порог.
Жители поселка уже вернулись к кострам и продолжили веселый пир, шумно празднуя нашу победу над медведем и чудесное спасение Куньи – ее все в поселке любили.
Я подошел к крайнему костру, у которого сидели Карась, Сойон – лучший охотник Ку-Пио-Су, мужчина средних лет, бородатый и широкоплечий, а также слепой Ходжа и дед Аза, сел рядом с ними и положил на снег копье – снег окрасился в алый цвет. Они все дружно повернулись ко мне, даже Ходжа – на слух. Тогда я встал и поднял копье над головой. Все вокруг замолчали.
- Люди Ку-Пио-Су, - начал я. – Смотрите, это кровь Куньи, моей невесты. Пижму хотел убить ее, и она бы умерла, но Дабу ее спас. Эта кровь – не вода в реке, она не должна литься напрасно! Я – Уоми, сын Дабу, будущий муж Куньи, и у меня есть право мести за свою жену. Пижму, замышлявший вместе с Урхату убить меня, Пижму, укравший мой кинжал, Пижму, который ранил Кунью копьем – больше не старшина охотников. Пусть старики соберутся и выберут нового старшину, который будет защищать людей Ку-Пио-Су, а не убивать их. Я, Уоми, сын Дабу, сказал!
Воцарилось молчание. Люди робко переглядывались, толкали друг друга локтями и бросали на меня испуганные взгляды, но никто не возразил вслух.
- А теперь, - сказал я, - я, Уоми, сын Дабу, пойду в дом Пижму и отомщу за свою жену Кунью. Завтра Пижму не будет в Ку-Пио-Су.
Я повернулся и твердыми шагами направился к хижине Пижму. Все молчали, и только Карась негромко проговорил мне вслед:
- Будь осторожен, Уоми, там с ним Курбу!
Курбу, старший сын Пижму, был здоровенный мужик, тупой и бесчувственный, злой, как волк, и совершенно бесстрашный в драке и на охоте. Кунья рассказывала, что он всегда присоединялся к Пижму, когда тот оскорблял или бил своих домашних.
Подойдя к хижине Пижму, я откинул меховую занавеску, и, пригнувшись, вошел. В хижине был полумрак, очаг почти потух. Пижму, поджав ноги, сидел на нарах напротив входа, а по левую сторону сидел Курбу.
Пижму зло посмотрел на меня:
- Что надо? Зачем пришел?
Я швырнул окровавленное копье перед очагом:
- Вот копье, которое ты, Пижму, бросил в Кунью, свою внучку, когда она принесла тебе мясо. На нем кровь Куньи. Кунья – моя невеста, и я, Уоми, сын Дабу, пришел отомстить за ее кровь!
Пижму вскочил на ноги:
- Щенок, как ты разговариваешь со старшиной охотников?!
- Ты больше не старшина! Ты – вор и убийца!
- Ты, сын собаки, которого мы приняли обратно к себе после того, как тебя прогнали те, с кем ты жил четыре года, и который наплел нам сказку про Дабу! Убирайся прочь, пока я не выгнал тебя из моего дома палкой!
Это было уже слишком, и такое я не собирался ему спускать. Легко перескочив через очаг, я шагнул к Пижму и нанес ему правым кулаком прямой удар в челюсть. Пижму, несмотря на свой немалый рост, отлетел к стене, и, ударившись об нее затылком, грузно сполз на нары.
Курбу, сообразив, наконец, что происходит, вскочил и с боевой палицей в руке бросился на меня. Я не двинулся с места, а лишь повернулся к нему, и, когда он замахнулся, поднырнул под его руку, перехватил ее своей правой рукой и дернул на себя. Он, теряя равновесие, качнулся вперед, и я изо всех сил локтем своей левой руки ударил его в локоть правой, в которой он сжимал палицу. Раздался хруст костей, и Курбу с отчаянным воплем свалился мне под ноги.
Я перешагнул через него и встал напротив Пижму, который уже пришел в себя после нокаута, из угла его рта текла струйка крови – похоже, я немного перестарался и сломал ему челюсть. Мне на какой-то миг стало его жалко, но я вспомнил Кунью, лежавшую с копьем в плече, бледную, с закрытыми глазами, и жалость тотчас исчезла.
- Дед Пижму! Я снова говорю: ты больше не старшина охотников. До завтра ты должен уйти из Ку-Пио-Су, а старики изберут другого старшину. Иди куда хочешь, и забери с собой своего тупого выродка Курбу, а если я еще раз увижу кого-то из вас, вы узнаете, хорошо ли наточен мой нож! – с этими словами я выхватил из-за пазухи свой кинжал и сделал шаг к Пижму. Пижму, сидящий на нарах, привалившись спиной к стене, постарался отодвинуться от меня подальше, вжимаясь в стену. На его лице появился неприкрытый страх.
- И знай, Пижму, через неделю я развяжу ремень и выпущу Хонду из твоего посоха, поэтому постарайся за это время найти себе нору, где было бы удобно сдохнуть!
Повернувшись, я снова перешагнул через Курбу, который корчился на полу, сжимая левой рукой сломанную правую, и вышел наружу.
* * *
Вернувшись на площадь перед хижинами, я опять подсел к костру Карася, Сойона и Азы. Когда я потянулся за мясом, Карась заметил ссадины на костяшках пальцев моей правой руки. Он взял мою руку, поднес к глазам, а затем пытливо взглянул на меня. Я ответил ему прямым взглядом и кивнул. Карась хмыкнул и тоже потянулся за мясом.
- Да, Карась, - ответил я на невысказанный вопрос. – Я мог его убить, но всего лишь велел убираться. Завтра его уже не будет здесь. Нам нужен будет новый старшина.
- Уоми, ты – сын Дабу, тебе виднее!
Я вернулся в хижину Гунды, и тихонько, чтобы никого не разбудить, разделся и улегся на свое место на полу. Прикрывшись теплыми мехами, я, несмотря на страшную усталость, долго размышлял, как же так получилось, что резко изменился сюжет повести, в мире которой я теперь живу? И чего дальше ждать? Что еще пойдет не так? Я боялся, конечно, не за себя, а за Кунью, Наю и всех, с кем теперь был накрепко связан. Наконец, еще больше устав от этих мыслей, я заснул, и мне опять снилась Кунья, здоровая и веселая, она улыбалась, глядя на меня, и говорила: «Уоми, ты очень испугался, когда я чуть не умерла, правда? Ты даже плакал… Не надо за меня бояться, я сильная, я все выдержу ради нашей любви. Только ты будь осторожен, если с тобой что-то случится, я умру!».
На следующий день, на рассвете, когда все еще спали, я вышел из дома и увидел, как Пижму и Курбу, таща за собой санки, направились вниз по течению реки. Наверняка они идут в Каменную Щель, к Урхату, если он еще жив, и к его матери, колдунье Рефе. Впрочем, против Урхату я ничего не имел – он честно (правда, по правилам Пижму) играл против меня, и проиграл. А вот Пижму… Кем нужно быть, чтобы бросить копье в спину беззащитной девушки? Что ж, пусть идут, лишь бы убрались подальше и не мешали нам жить.
Я вернулся в дом, скинул верхнюю одежду, подкинул дров в очаг и присел на нары, на которых, прикрывшись шкурой, спала Кунья. Или только казалось, что спала – как только я оказался рядом, она, даже не открывая глаз, повернулась ко мне, обняла, и, изогнувшись, положила голову мне на колени, улыбаясь во сне. Чтобы не сидеть так, пока она проснется, я осторожно откинул шкуру и лег рядом с ней. Она тотчас же обхватила меня обеими руками, а ее голова с распущенными волосами оказалась на моем плече. Я погладил ее мягкие волосы, и тут обнаружилось, что она вовсе не спит.
- Уоми, - шепотом спросила она, - ты видел вчера Пижму?
- Да. Я поговорил с ним, и сегодня утром они с Курбу ушли вверх по реке.
- Ты дрался с Курбу?
- Если это можно назвать дракой. Он бросился на меня с дубиной, а я сломал ему руку.
- А Пижму?
- Он стал всячески позорить меня и мать Гунду. Пришлось его научить вежливости. Теперь он не меньше месяца вообще будет молчать, а есть сможет только пережеванную пищу.
Кунья тихонько засмеялась:
- Мой Уоми! Любимый! Ты – самый лучший. И все же я рада, что ты его не убил. А когда мы начнем строить свою хижину?
- Очень скоро. Может быть, уже сегодня. Мне надо только подумать, как Дабу нам будет помогать.
- Как хорошо! – и она еще сильнее прижалась ко мне, гладя рукой мою грудь.
Мы уже начали было снова засыпать, как вдруг пронзительные крики прорезали воздух. Я вскочил, подбежал к двери и выглянул – в центре поселка толпились люди. Быстро одевшись, я схватил копье, сунул за пазуху кинжал и, направляясь к двери, оглянулся. В хижине все проснулись, брат Тэкту поспешно одевался, побледневшая Кунья сидела в постели, прикрывая обнаженную грудь шкурой, которой укрывалась во сне. Ее глаза умоляюще смотрели на меня:
- Уоми! Будь осторожен! Я люблю тебя!
- Я тоже люблю тебя, Кунья! Со мной ничего не случится, не бойся! Я – Уоми! – и я выскользнул за дверь.
* * *
На площади собрались жители Ку-Пио-Су, наспех одетые и вооруженные кто чем. Раздавались крики:
- Суаминты! Суаминты!
Проталкиваясь к центру группы людей, где стояли Карась, Сойон и несколько молодых охотников, я, прислушиваясь к разговорам, понял, в чем дело.
Дня три назад младший сын Сойона, юный Сойгу, ушел проверять западни. Он не вернулся к вечеру, но все подумали, что он просто заночевал в лесу. Однако, когда он не пришел и на другой день, четверо молодых охотников отправились на поиски. Они нашли Сойгу у дальних ловушек, мертвого и окровавленного. Убили его, чтобы ограбить. Было похищено все – одежда, оружие, охотничья сумка и припасы, а обнаженное тело бедняги было истыкано копьями. Рядом лежала сломанная стрела с грубым каменным наконечником, по которой и узнали, что это дело рук суаминтов.
Суаминтами в Ку-Пио-Су называли племя бродячих лесных людей. Они не имели постоянных стойбищ, а скитались по лесам, промышляя охотой. Когда дичи вокруг становилось мало, они уходили на новое место. Селений рыболовов они сторонились, и иногда о них ничего не было слышно несколько лет. Натыкаясь на ловушки, они похищали пойманную дичь, прихватывая также силки и капканы. Особенно ненавидели их за то, что при случае они брали в плен и уводили с собой женщин, обычно молодых. Мужчин они при встрече убивали, если могли – они всегда нападали большими отрядами, не решаясь вступать в схватки на равных.
Найдя тело Сойгу, охотники определили по следам на снегу, что суаминтов было не меньше дюжины, поэтому преследовать их сразу было невозможно. Оставалось только поскорее вернуться в поселок за подмогой, что они и сделали.
Собравшиеся жители поселка пришли в ярость – как можно скорее найти и наказать убийц! Толпа уже двинулась было к лесу, когда я громко закричал:
- Стойте!
Все остановились и обернулись ко мне.
- Стойте! Нельзя всем уходить. Суаминты хитры – мы уйдем, а они нападут на незащищенный поселок. Надо оставить тут охрану.
- Кто же пойдет?
- Пойдут самые быстрые, старики останутся охранять Ку-Пио-Су.
Никто не возразил, и я пошел между стоящих толпой людей, отбирая тех, кто был помоложе. Из молодых только Гарру я велел остаться в поселке. Он обиделся:
- Гарру бегает быстро!
- Пригодятся и тут твои ноги, надо в Ку-Пио-Су быть хоть одному бегуну!
Карася я попросил остаться в поселке и командовать его обороной. Отобрав отряд человек в тридцать, я подошел к Сойону, стоявшему в стороне с опущенной головой – погиб его любимый, младший сын.
Я взял его за руку и повернулся к отряду:
- Кто лучше всех знает лесные тропинки?
- Сойон! – отозвалось несколько голосов.
- Кто будет больше всех торопить погоню?
- Сойон! Суаминты убили его сына!
Я повернулся к Сойону и поклонился ему:
- Сойон, будь предводителем в этом походе!
Сойон шагнул вперед, огромный и страшный:
- Сойон будет гнаться, как волк! – прорычал он.
- Подождите еще, - сказал я. – Поход может продлиться не один день, нужно запастись едой. Тэкту, - обратился я к стоящему рядом брату. – Тащи вяленой рыбы!
Мы с Тэкту бегом бросились к нашей хижине, несколько человек побежали за нами – помогать.
Тэкту прислонил к кладовке, расположенной на столбе за домом, толстую палку с сучьями, ловко взобрался по ней, как по лестнице, и стал сбрасывать на снег связки сушеной рыбы, а я быстро забежал а дом.
- Кунья, мы идем в погоню за суаминтами! Будьте здесь поосторожнее, берегите друг друга! Слушайся мать Гунду и помогай Нае!
- Да, Уоми! Возвращайся скорее, и будь осторожен. Если с тобой что-то случится, я умру! – Она крепко обняла меня и поцеловала в губы.
Некогда было тратить время на долгое прощание – я обнял сестру и мать, еще раз поцеловал Кунью, схватил свой лук и стрелы, и выскочил за дверь. Там уже собрался весь отряд – люди запихивали связки сушеной рыбы в сумки, кое-кто успел сбегать домой за оружием. Тэкту убрал лестницу, и мы двинулись вперед.
Обогнав отряд, я пошел рядом с идущим впереди Сойоном.
- Что, Уоми? – спросил он. – Хочешь что-то сказать?
- Да. Ты же знаешь, что я недавно спас Кунью, она была почти мертва, но я вернул ее в этот мир с помощью Дабу. Вы идите дальше, а я уйду вперед – попробую спасти Сойгу!
- Уоми, он мертв уже три дня, что ты сможешь сделать? – удивился Сойон.
- Сойон, благодаря Дабу, моему отцу, я могу многое! Надейся!
- А как ты туда попадешь? Иди с нами, мы идем быстро!
- Но я могу еще быстрее. Идите, Сойон, я буду вас там ждать! – и я свернул в лес и скрылся за деревьями. Сойон поглядел мне вслед, но спорить не стал – нельзя было терять ни минуты.
* * *
Отойдя от дороги, я остановился и, сосредоточившись, пожелал оказаться метрах в ста от убитого Сойгу, в лесу за деревьями. Мир вокруг привычно уже дрогнул – так было, когда мы с Куньей переместились в овраг Дабу. Я увидел полянку, на которой лежал убитый юноша – его обнаженное тело темнело на снегу.
Внимательно оглядевшись, я хотел было подойти к нему, как вдруг за деревьями замелькали тени, и пятеро суаминтов вышли из лесу и направились к телу Сойгу. Так, по сюжету, они пришли отрезать ему голову! Нельзя это допустить, я успел как раз вовремя. Но что делать? Стрелять из лука на таком расстоянии не стоит. Вокруг никого нет, рискну!
По моему желанию у меня в руках появился автомат АК-9 с полным магазином и оптическим прицелом, специального исполнения, с глушителем. Я встал в снег на одно колено, прислонился плечом к стволу дерева, и поймал в прицел голову суаминта, который наклонился к телу Сойгу с кремневым ножом в руке. Выстрел прозвучал так глухо, что суаминты ничего не поняли, но от головы их товарища полетели кровавые брызги, и они отшатнулись от его тела, которое мешком упало на снег. Пока они оглядывались по сторонам, я успел уложить еще двоих, тоже в голову, и тогда оставшиеся двое побежали прочь, в разные стороны. Меня это не устраивало, я быстро перещелкнул переводчик огня и дал две короткие очереди. Один суаминт споткнулся на бегу и полетел кувырком, но второй остался невредим – его уже почти не было видно за частым ельником. Я торопился покончить с ним и заняться Сойгу, поэтому, не желая рисковать и гнаться пешком по незнакомому лесу, просто переместился и оказался в пяти метрах за его спиной. Я не успел перевести автомат на одиночный огонь, и суаминта очередью швырнуло на снег впереди.
Повесив автомат на плечо (и на всякий случай не забыв пополнить магазин), я побежал туда, где упал суаминт после моей первой очереди. Его труп лежал на снегу, все вокруг было забрызгано кровью – пули прочертили ему спину поперек. Обойдя всех убитых, я отрезал у каждого правое ухо и, завернув в кусочек тонкой кожи, сунул за пазуху. Таков был охотничий обычай Ку-Пио-Су, а я старался по возможности соблюдать все обычаи, ничего не меняя, хотя бы в мелочах. И так уже из-за этих проклятых изменений сюжета Кунья получила копье в спину. Конечно, автомат никак не вписывался в обычаи этого времени, но тут уж ничего не поделаешь…
Таким образом, все враги были мертвы, и я вернулся к телу Сойгу. Он лежал на животе, спина была исколота копьями в нескольких местах. Перевернув заледеневший труп на спину, я встретился с взглядом его открытых глаз, в которых застыло выражение обиды и боли. На нем не было ни лоскутка одежды. Да, тут без перемещения во времени не обойтись!
* * *
Подумав немного, я залез на средней величины елку, стоявшую метрах в двадцати от западни, к которой пришел Сойгу, укрылся среди ветвей, снял с плеча автомат и переместился на три дня назад. Мир вздрогнул, и я увидел труп Сойгу, лежащий на том же месте. Мало! Я переместился назад еще на день. Ловушка была на месте, рядом никого не было. Я начал двигаться во времени вперед скачками по одному часу, и наткнулся как раз на тот момент, когда Сойгу склонился над ловушкой, а из леса показался первый суаминт. Он остановился и прицелился из лука, но я не стал ждать – автомат негромко хлопнул, и суаминт ткнулся головой в снег. Сойгу услышал хлопок и поднял голову, как раз для того, чтобы увидеть, как из леса выскочили еще не менее десяти врагов. Он повернулся и побежал – правильно, для глупой отваги не место, один от десяти не отобьется. Я высунулся из-за ствола, когда он пробегал мимо, и негромко окликнул. Он поднял голову, увидел меня и остановился.
- Уоми? Суаминты! Много! Беги! – закричал он.
- Тише! – воскликнул я, спрыгивая с дерева и хватая его за руку. – Стой здесь!
- Уоми, бежим! Нам с ними не справиться!
- Дабу нам поможет! – я упал на снег и проверил затвор автомата. – Не стой, как пень, Сойгу! Ложись!
Он послушался, а я тотчас сделал нас невидимыми.
Из-за деревьев нам было хорошо видно, как отряд суаминтов, человек пятнадцать, высыпал из лесу и окружил своего убитого товарища. Они наклонились над ним и стали рассматривать, а потом выпрямились, оглядываясь по сторонам и громко обмениваясь мнениями. Я, как ни странно, отлично понимал их. По-видимому, придя в этот мир, я стал понимать все языки, на которых здесь говорят – приятный сюрприз! Ну да, еще в мире Иисуса я обратил внимание на то, что не могу точно определить, на каком языке говорю с его обитателями, да и жители Ку-Пио-Су вряд ли говорили со мной на правильном русском, а мне казалось, что это именно так. Да уж, жизнь полна неожиданностей…
Сойгу, поняв, что я прислушиваюсь к разговору, лежал тихо, стараясь мне не мешать, и только оглядывался по сторонам, видимо, опасаясь, что перед нами не все враги. Так и оказалось – внезапно он схватил меня за плечо, и показал пальцем влево от прогалины, на которой мы залегли. Я услышал шорох, и через миг прямо на нас вышли четверо суаминтов. Они были вооружены дубинками и копьями, и старательно крутили головами, но нас, конечно, не видели. Сойгу порывался вскочить, однако я крепко прижал его к земле и закрыл ладонью рот. Немного подергавшись, он угомонился – я был гораздо сильнее. Суаминты прошли мимо, все так же оглядываясь.
- Куда они подевались? – спросил один из них. – Я же точно видел, что они где-то тут. Они убили Мугу из пращи, у него аж голова разлетелась на куски! Они не могут быть далеко.
- Тебе показалось, Хохо! – отозвался другой. – А может, они убежали?
- Кто? Эти неуклюжие рыбоеды? Да их за версту слышно, когда они бегут, а я все время прислушивался! Они где-то здесь, ищите!
Знаком показав Сойгу, чтобы он лежал и не двигался, я упруго вскочил на ноги, и, сделав несколько шагов, всадил в затылок идущему позади суаминту свой кинжал. Он не издал ни звука, но, когда он падал, конечно, затрещали ветки. Идущие впереди обернулись и бросились к нему. Я тихонько отошел за дерево и притаился.
Суаминты, собравшиеся вокруг убитого, сразу увидели рану у него на затылке, и, выставив копья, стали озираться по сторонам, но меня, разумеется, увидеть не могли. Я улучил момент и поразил одного из них кинжалом прямо в сердце. Он упал на своего товарища, стоявшего рядом, хрипя и заливая того кровью. Больше убивать никого не пришлось – оставшиеся двое суаминтов, громко крича, кинулись прочь, как зайцы. Столпившиеся на опушке, услышав крики, оглянулись и бросились в нашу сторону. Я быстро подскочил к убитым, двумя взмахами отсек им правые уши и сунул их за пазуху, а потом схватил Сойгу за руку и одним рывком поднял на ноги:
- Уходим! Быстро!
Он не заставил себя долго просить, и мы помчались в лес, подальше от суаминтов. К счастью, несколько последних дней снега не было, и по замерзшей снежной корке бежать было легко.
Отбежав подальше, мы остановились и присели на поваленное дерево.
- Уоми! Ты меня спас! – проговорил Сойгу. – Как ты здесь оказался?
- Меня прислал Дабу, Сойгу. Все не так просто, как тебе кажется. Как бы тебе объяснить? Видишь ли, тебя должны сегодня убить, а через три дня, когда найдут твое тело, люди Ку-Пио-Су придут целым отрядом и отомстят за тебя. Но вся штука в том, что три дня уже прошло, они идут сюда, я побежал вперед, а они скоро тут будут.
- Как убить?! Я же живой! И у меня девушка, Майка, в соседнем поселке, Ку-Они, я хотел ее весной взять в жены… - Он чуть не плакал. – Мы уже договорились обо всем!
Я засмеялся.
- Не бойся, Сойгу, это все позади. Дабу узнал, что тебя должны убить, и прислал меня, а я убил суаминтов и тебя спас, так что успокойся!
Видимо, Сойгу воспринял мои слова очень серьезно, а иначе как объяснить мое чудесное появление на дереве в момент нападения суаминтов? Он упал передо мной на колени и стал обнимать мои ноги.
- Уоми, великий Уоми, сын Дабу! Моя жизнь отныне принадлежит тебе!
Мне это совсем не понравилось, и я со смехом поставил его на ноги.
- Ну, что ты, Сойгу? Когда-нибудь вернешь мне долг, только и всего! То ли еще бывает на свете? Вот погоди, вернемся обратно, и я тебе расскажу… А сейчас нам надо идти.
- Куда?
- Туда, где тебя убили. – Если бы я сказал это серьезно, боюсь, что Сойгу бы так и помер на месте от страха, но я весело засмеялся, и он тоже улыбнулся, подумав, что это шутка.
* * *
Я взял его за руку, и мы перенеслись обратно во времени, больше, чем на три дня вперед. Дело шло к вечеру, в то время, как там, где мы только что были, было еще утро. Солнце прыгнуло по небу, и Сойгу, заметив это, недоуменно посмотрел на меня.
- Просто, пока мы там были, прошло много времени, Сойгу, но ты это не сразу заметил! – я снова засмеялся. – Пошли!
Я подвел его к ловушке. Трупа там, конечно, уже не было, но остался окровавленный примятый снег и убитые суаминты. Сойгу с удивлением смотрел на них – ведь, когда мы были тут три дня назад, их не было.
- Кто их убил, Уоми? – спросил он.
- Я убил, когда они хотели отрезать тебе голову, – смеясь, я посмотрел на Сойгу, и увидел, что он близок к помешательству. – Не думай об этом, Сойгу, все равно это не понять. – Я вытащил из-за пазухи кусочек кожи, развернул и показал ему пять отрезанных ушей. – Вот, видишь – моя работа.
Сойгу смотрел на меня так, как будто я был богом. Я опять засмеялся и сказал:
- Давай-ка лучше подкрепимся, пока подойдут наши. Тебя ждет встреча с отцом, и не удивляйся, если она окажется слишком бурной – он ведь считает тебя мертвым! Не рассказывай подробно о наших приключениях, а то тебя никто не поймет, просто знай, что тебя хотели убить суаминты, а я тебя спас, этого достаточно.
Я снял с плеча автомат и уронил его в снег, и автомат растаял, как будто его и не было. Сойгу смотрел на меня с суеверным ужасом, который, впрочем, значительно уменьшился, когда я достал из сумки связку самой обычной вяленой рыбы и протянул ему. Мы сидели на стволе дерева, ели рыбу, и я рассказал, что, пока его не было в поселке, Пижму чуть не убил Кунью, Дабу ее спас, а я собираюсь взять ее в жены. Сойгу, в свою очередь, рассказывал о своей невесте Майке, какая она хорошая, добрая, и что они уже обнимались с ней в кустах, когда он ходил договариваться о выкупе к ее родителям.
- Знаешь, Уоми, она позволила мне потрогать ее грудь, когда мы обнимались!
- Ну, и как?
- О, у нее такая грудь! Мягкая, а соски большие и твердые! А еще ниже… еще лучше! Когда я ее гладил, она даже стонала от удовольствия. А потом…
- Что же?
Сойгу покраснел.
- Ну, потом… она попросила разрешения потрогать меня… в штанах.
- И ты разрешил?
- Да. Я же не мог отказаться, раз уж она мне позволила… Это было так здорово! Я гладил ее, а она – меня. И нам обоим стало ужасно хорошо! Я думал, так и умру на месте! И она тоже! Вот тогда мы окончательно поняли, как сильно любим друг друга…
Он рассказывал, а я от души радовался, что мне удалось спасти этого, в сущности, совсем еще мальчишку.
Когда солнце коснулось верхушек деревьев, послышались голоса, и на опушку, наконец, вышел отряд бойцов из Ку-Пио-Су. Они не сразу заметили нас, а я схватил Сойгу за руку, приложив палец к губам, и мы наблюдали из-за деревьев, как наши бегали по следам и рассматривали тела суаминтов. Наконец, видя, что Сойон мечется из стороны в сторону, не зная, куда подевался труп сына, я окликнул его, мы встали и пошли ему навстречу. Сойон, увидев своего сына живым, остановился, зашатался, и я испугался, что ему станет дурно, но он справился, подбежал к нам, и чуть не задушил в объятиях нас обоих, причем начал с меня, и только потом уже бросился к сыну. Обнимая меня, он все время повторял:
- Уоми, Уоми! – как будто сразу забыл все другие слова.
* * *
Наконец, все успокоились, расселись на поваленных деревьях, и, жуя рыбу, стали совещаться. Сойон считал, что следует найти лагерь суаминтов, который должен быть где-то недалеко, и перебить их всех, чтобы избавить Ку-Пио-Су от этой угрозы, и я с ним согласился. Быстро доев вяленую рыбу, мы двинулись дальше – впереди Сойон, за ним мы с Тэкту, а дальше все остальные. Следы вели через лес, и, когда наступили сумерки, мы подошли к берегу реки. Тут следы расходились во всех направлениях, и мы решили стать лагерем до утра, чтобы не потерять их в темноте. Пока остальные располагались на отдых и ломали ветки на шалаши, мы с Сойоном и Тэкту пошли дальше по берегу. Не пройдя и километра, Сойон остановился, втянул носом воздух, и, схватив Тэкту за руку, сказал:
- Нюхай!
Мы с братом принюхались и хором отозвались:
- Дым!
Действительно, с реки явственно тянуло дымком. Подобравшись к крутому берегу реки, мы увидели внизу, на льду, множество горящих костров – это был лагерь суаминтов. Пересчитав костры и полагая, что у каждого может быть по четыре-пять человек, включая женщин и детей, мы, посовещавшись, решили не ждать утра, и бегом пустились к нашему лагерю. Наскоро свернув лагерь и затоптав костры, все быстрым шагом двинулись вперед. Подойдя к спуску на лед, бойцы затаились и приготовили оружие. Наконец, Сойон крикнул, и мы лавиной скатились вниз. Суаминты не ожидали атаки и растерялись. Женщины и дети бросились бежать к противоположному берегу, а мужчины стали впопыхах искать оружие. Никакой дисциплины у них не было, а каждый наш боец стоил трех суаминтов в рукопашном бою. Сойгу бросился в бой вместе со всеми, но Сойон всюду неотступно следовал за ним – он больше всего боялся потерять сына еще раз. Мне никогда не доставляло удовольствия убивать людей, кем бы они ни были, и я только следил, чтобы наши потери были поменьше, и если видел, что кто-то из суаминтов хватался за лук, спешил послать в него стрелу раньше, чем он выстрелит в кого-то из наших – стреляли суаминты отлично. Но в свете горящих костров их фигуры было хорошо видно, и наши стрелы с бронзовыми наконечниками легко находили цель.
Наконец, бой закончился. Весь лед покрывали тела убитых суаминтов, скрыться удалось немногим. Женщин и детей мы не преследовали. У нас было ранено четверо, причем один – тяжело. Это был уже не очень молодой, лет тридцати, младший брат Карася, Бака. Стрела насквозь пробила ему живот, и он лежал, корчась от боли. Его быстро перенесли к одному из костров, и я тотчас занялся им – прежде всего, обломал у стрелы наконечник и выдернул ее из раны. Это было очень больно, но я не стал усыплять его при всех, а велел потерпеть. Надо отдать ему должное, он даже не вскрикнул, но после проворчал, что незачем было его так мучить, а надо было просто дать умереть, он видел такие раны и знает, что ему все равно конец. Посмеиваясь про себя, я приложил к его животу руку и сказал: «Дабу!». Когда боль тотчас же исчезла, и он даже смог сразу встать на ноги, его удивлению и радости не было границ. Став передо мной на колени, он кланялся до земли, принося благодарность не только от себя, но и от своей жены и всех своих многочисленных детей, которые не остались сиротами. Я тотчас поднял его, обнял и заявил во всеуслышание, что, во-первых, мы все делаем одно дело, и то, что он готов был отдать жизнь за наш поселок, уже больше любых благодарностей, а во-вторых, если уж на то пошло, благодарить надо не меня, а великого Дабу, а я, мол, что – просто мимо проходил.
Но Бака совершенно серьезно ответил, что Дабу, конечно, велик и все такое, но исцелил-то его я, а поэтому он – мой должник по гроб жизни, и никогда этого не забудет. При этом слезы обильно текли по его лицу, и он их ничуть не скрывал. Вот когда я ясно почувствовал, что значит для человека жизнь, и как это здорово – получить помилование, уже стоя на эшафоте. Конечно, я всегда это знал, но одно дело – философствовать, сидя в кресле, а совсем другое – почувствовать, видя смерть перед глазами.
После этого я шутя исцелил еще троих – у двоих были прострелены руки, а у одного – нога, но он потерял много крови. Еще несколько человек получили сильные ушибы от дубинок суаминтов, им я просто снял боль – переломов у них не было. После этого сеанса военно-полевой хирургии я собрал всех в центре лагеря суаминтов и сказал, чтобы все спокойно спали до утра, так как перо филина, души Дабу, будет нас охранять. На самом деле, я просто пожелал, чтобы, если возникнет какая-то опасность, я немедленно проснулся. Мы поужинали оставшимся от суаминтов мясом, потом стащили все трупы в одно место, поближе к берегу, и спокойно улеглись спать в шалашах побежденных врагов. Сойон не возражал, когда я командовал, он считал, что его задача выполнена, и не отходил ни на шаг от своего вновь обретенного сына, а меня все охотно слушались, так как, несмотря на внешнюю молодость, чувствовали опыт и уверенность, да и как же им было не быть – в действительности, считая всю мою жизнь, я уже разменял восьмой десяток лет, и за плечами у меня было всякое.
* * *
Наутро мы встали поздно – ночной бой отнял все силы. Изжарили остатки мяса, поели и тронулись в обратный путь около полудня. Дорога была знакомая, но усталость давала себя знать, и отряд двигался медленно. Только к вечеру вдали показался Ку-Пио-Су, но это зрелище нас не обрадовало – поселок горел. Взвивались языки пламени, клубился черный дым. Несмотря на усталость, все пустились бегом, и успели как раз вовремя. На остров в наше отсутствие напали суаминты – не всех мы перебили ночью!
Их фигурки были хорошо видны на льду реки, их было не меньше двух сотен. Никогда еще не собиралась такая большая орда, по крайней мере, никто об этом не слышал. Защитники острова отступали к горящим хижинам, на льду валялось множество трупов, но суаминтов, казалось, было невозможно остановить.
Мы бросились на них с тыла, но их было слишком много. Делать было нечего, и у меня снова появился в руках знакомый АК. Первая же длинная очередь смела задние ряды суаминтов, и мы рванулись вперед. Я бежал впереди всех, поливая свинцом врагов, а бегущие сзади бойцы щедро раздавали удары оставшимся в живых и добивая раненых. Патроны в моем автомате пополнялись непрерывно, и, несмотря на перегретый ствол, он продолжал стрелять и стрелять.
Наконец, немногие оставшиеся в живых суаминты рассыпались в стороны, открывая дорогу к поселку. Мы ворвались на остров, и я, уже не стреляя, чтобы не попасть в своих, помчался к хижине Гунды. Хижина догорала, рядом с ней, кашляя от дыма, сидел дед Аза и смотрел на дымящиеся развалины. Я подбежал к нему.
- Аза! – закричал я. – Где все? Мать, Ная, Кунья?
Аза поднял на меня потухшие глаза:
- Уоми! Их нет. Никого нет! Их увели… Увели суаминты! Я спрятался, и меня не нашли.
- Куда они пошли?
- Туда… На тот берег.
Я без сил опустился на снег, черный от копоти. Но, как только я подумал о Кунье, силы откуда-то появились. Я вскочил и бросился искать Сойона. Я нашел его возле остатков его хижины, они, вместе с Сойгу и Карасем, пытались вытащить недогоревшие шкуры и утварь.
- Сойон, Карась! Они увели Кунью! Я иду за ними. Соберите всех, кто остался в поселке, разведите костры! Соберите женщин и детей, надо, чтобы ночью никто не замерз. Утром я постараюсь вернуться.
- Мы с тобой, Уоми! – в один голос воскликнули Сойон, Сойгу и Карась.
Я покачал головой:
- Нет, я быстрее, ты уже видел, Сойон! С вами я не успею. Ваше место здесь. Раздайте все меха, которые удастся найти, согрейте людей. До встречи завтра! – и я побежал к противоположному берегу.
* * *
Конечно, я не собирался преследовать суаминтов пешком. Добежав до берега, я остановился и пожелал оказаться там, где Кунья, в сотне метров от нее. И я очутился в густом лесу – стояла ночь, и не было видно ни зги. Поправив на плече автомат, я осторожно двинулся вперед. Шагов через двадцать я увидел впереди темную тень, привалившуюся к большой елке. Я сделал себе ночное зрение, и ясно разглядел спящего суаминта. Он сидел, сжимая в руке копье, но сам сладко спал, и даже похрапывал. Вытащив кинжал, я подкрался поближе, и одним ударом вогнал кинжал ему в шею. Раздался булькающий звук, и суаминт повалился набок.
Я собрался идти дальше, но вдруг рядом что-то зашевелилось и послышался тихий стон. Нагнувшись, я заметил, как кто-то шевельнулся под кучей елового лапника. Быстро раскидав ветки, я увидел связанного человека. Разрезав ремни, я перевернул его и чуть не вскрикнул от удивления – это был Гарру! Выдернув у него изо рта кусок шкуры, использованный вместо кляпа, я посадил его, прислонив к елке. Гарру был без сознания, глаза закрыты, голова валилась набок.
Я слегка похлопал его по щекам, но это было бесполезно – Гарру не приходил в себя. Тогда я присел рядом и сосредоточился. Так, тяжелое сотрясение головного мозга, но повреждений мозговой ткани нет. Трещина костей свода черепа, поднадкостничная гематома в области левой теменной кости. Ладно, остальное потом! Восстановить кости черепа, убрать гематому, устранить отек мозга и последствия черепно-мозговой травмы!
Гарру вздрогнул и открыл глаза. Я сообразил, что в такой темноте, без ночного зрения, он меня не видит, и быстро зашептал ему на ухо:
- Гарру, это я, Уоми! Что случилось?
Гарру попытался встать, но не мог, только тихо застонал.
- Уоми, это дед! Пижму! Они с Курбу привели суаминтов… Напали прошлой ночью, мы их сдерживали весь день, но к вечеру подошла еще одна орда… Часть прорвалась, и они стали поджигать хижины. Мы дрались с ними уже в поселке, но их было много.
- Где женщины?
- В шалаше. Их приволокли сюда связанными. Сильно били – они не хотели идти. Рядом в шалашах еще суаминты. Пятнадцать или двадцать, Гарру не знает. Я догнал, хотел подобраться, меня ударили по голове и связали. Видел, как их втащили в шалаш. Утром потащат дальше. Меня хотели убить, но дед не позволил…
- Гарру, ты можешь ходить? Что с тобой?
- Нога… Они перебили мне ногу… Я думаю, меня завтра убьют.
- Посиди спокойно, я сейчас!
Я снова сосредоточился. Так, оскольчатый перелом левой большеберцовой кости… Восстановить! Осталное… Больше ничего, только множество ушибов. Снять болевой синдром! Ага, закрытая травма живота, ушиб печени. Восстановить!
- Ну, Гарру, вставай, я тебя подлечил. Теперь ты можешь двигаться.
Осторожно, с опаской Гарру встал на четвереньки, потом выпрямился.
- Вот это да, Уоми! А когда Кунья мне рассказала, как ты ее лечил, я не поверил!
- Это не я, это Дабу… - привычно пробормотал я. – Ну, пошли!
* * *
Гарру прокрался в темноте между шалашами, присел возле одного из них:
- Тут!
- Там есть кто-то из суаминтов? Или только женщины?
- Гарру не знает!
- Ладно, сиди здесь, я посмотрю.
Я осторожно обошел шалаш и обнаружил огромного суаминта, лежащего поперек входа. Он спал. Наверное, внутри охраны нет. Блеснул кинжал, тело суаминта вздрогнуло, но он не издал ни звука. Я раздвинул ветки и заглянул внутрь. Три тела лежали рядом, друг возле друга, лицом вниз, больше никого внутри не было. Я тихонько вполз внутрь и шепотом позвал:
- Кунья, Ная! Мать!
В ответ послышался слабый стон. Я вытащил кинжал, разрезал ремни и перевернул женщин на спину. Выдернул изо рта у них обрывки шкур.
- Кунья! – я бросился к ней, обнял.
- Уоми, милый! Ты пришел! Помоги Гунде, они ее сильно ударили по голове!
- А как ты?
- Я в порядке! Вот только синяки на лице пройдут, и буду, как новенькая… - по голосу было слышно, что она улыбается.
Я погладил ее по волосам, по щеке. Вдруг она схватила мою руку, прижала к своему лицу и поцеловала ладонь. Этот поцелуй словно вернул мне силы.
- Потерпи, Кунья, сейчас я вас всех подлечу!
- Может, не стоит тратить силы, мы сможем идти…
- Куда вам идти, сначала надо избавиться от суаминтов.
- Уоми, их не меньше трех десятков, тут рядом еще пять шалашей!
- Подумаешь, всего-то! А где Пижму?
- Тут он, зверь, в одном из шалашей, и Курбу с ним. Это они привели суаминтов!
- Я знаю. Теперь ты не станешь возражать, если я его убью?
- Не стану! Я бы сама его задушила, если бы смогла… Столько наших погибло!
- Ладно, теперь помолчи, я займусь вами.
- Уоми, не трать на меня силы, лучше займись Гундой и Наей, им больше досталось!
- Хорошо, милая! Посиди тихо.
Я сначала занялся Гундой, потом Наей. У обеих – закрытые черепно-мозговые травмы, множественные ушибы и переломы ребер. Я довольно быстро все восстановил, они зашевелились, приподнялись.
- Тише, тише, мать, сестра! Подождите немного, сейчас мы уйдем!
- Уоми! – зашептала Гунда. – Там, у входа – Курбу! Если он проснется…
- Так это был Курбу? – усмехнулся я. – Отлично, а я его и не узнал. Он уже не проснется.
- Хорошая новость! – по голосу я понял, что Кунья опять улыбается. Как здорово, что она не теряет присутствия духа!
Я посмотрел на ее лицо, но ночное зрение не позволяло разглядеть детали. Ладно, разберемся! Сосредоточился. Чудесно, никаких серьезных повреждений, все кости целы, даже зубы на месте! Ладно, ладно, все потом!
* * *
- Мать, Ная, Кунья, уходим! Выходите все наружу, там Гарру.
Они послушно поползли к выходу. Гарру был рядом.
- Гарру, отведи женщин в сторонку, и сам будь там. А я разберусь с суаминтами. Там никого из наших нет, Кунья?
- Наших там нет, только Пижму и суаминты. Уоми, может, не надо? – зашептала мне на ухо Кунья. – Не надо рисковать! Я боюсь за тебя!
- Не бойся! Я – Уоми! Ну, пошли, быстро, следом за Гарру!
Женщины, пригибаясь, направились в сторону от шалашей. Я осмотрелся и заметил невдалеке еще шалаши. Итак, всего пять, не считая того, где были пленницы. Ладно, планы меняются.
Достав из воздуха пять дистанционных взрывателей и пять стандартных подрывных зарядов весом около килограмма каждый, я воткнул взрыватели в гнезда, поставил каждый заряд возле шалаша и быстро пошел вслед за женщинами. Догнав их и взяв Кунью за руку, повел всех за собой. Пять килограммов взрывчатки – это довольно серьезно, надо отойти подальше. Тем более,
Через несколько минут быстрой ходьбы нам на пути попался небольшой овражек, и мы все съехали по крутому склону на дно.
- Ну, милые, - сказал я, когда они немного отдышались, – а теперь всем открыть рты! И пошире! Гарру, это и к тебе относится!
- Зачем, Уоми? – решилась спросить Ная.
- Потому, что иначе вы можете оглохнуть. Ну, открывайте скорее!
Недоумевая, они, тем не менее, послушались. Я достал из воздуха пульт и нажал кнопку, подрывая сразу все заряды. Грохнуло так, что с деревьев посыпался снег, и засыпал нас чуть ли не до шеи. Отфыркиваясь, мы выбрались из оврага. На том месте, где были шалаши, клубился снежный туман, уже, впрочем, почти рассеявшийся. Несколько деревьев вокруг лежали на земле.
- Подождите здесь! – сказал я и побежал туда, где стоял лагерь. Я не хотел рисковать, и должен был убедиться, что все кончено.
Подойдя к тому месту, где недавно был лагерь, я обнаружил воронку, кое-где до метра глубиной, и кучи вывороченной земли. Стволы ближайших деревьев были измочалены, а в воздухе чувствовался характерный кисловатый запах гексогена. Никого, конечно, в живых не осталось – вокруг лежали лишь куски человеческих тел.
Я вернулся к оврагу и без сил повалился на снег. Кунья подсела ко мне и погладила по щеке.
- Уоми, как там? – спросила она. – Что это было?
- Это? Это я отправил их всех в страну счастливой охоты!
Я заставил себя приподняться и повнимательнее, насколько это было возможно с ночным зрением, оглядеть женщин и Гарру. На всех была меховая одежда и унты. До утра не замерзнут, подумал я, уже засыпая.
* * *
Мне снилось, что я целуюсь с Куньей, что она прижимается своими губами к моим, что ее язычок касается моих зубов, а ее ладошка гладит меня по щеке. Это было так приятно! Я потянулся ее обнять, и проснулся.
Кунья, действительно, стояла рядом на коленях и целовала меня, нежно поглаживая по щеке. Уже совсем рассвело, я посмотрел на нее и пришел в ужас – все ее лицо было почти черным от синяков и кровоподтеков, губы разбиты, под носом запеклась кровь. Видимо, мои чувства отразились на лице, потому что она смущенно улыбнулась, отодвигаясь от меня.
- Я очень страшная, я знаю, Уоми, но мне надо просто умыться, и все будет в порядке!
- Кунья, ты самая лучшая! Не смей умываться, так ты мне нравишься еще больше! – и я тихонько засмеялся и приподнялся. Все тело отозвалось тупой болью, сказалась вчерашняя чудовищная усталость и исцеления. Заставив себя встать на ноги, я сделал несколько наклонов и приседаний, и почувствовал себя немного лучше. Рядом, на снегу, лежали вповалку Гунда, Ная и Гарру, и крепко спали. К счастью, было не холодно.
Я присел рядом с Куньей и сосредоточился. Она догадалась, что я хочу сделать, и схватила меня за руку:
- Не надо, Уоми, пожалуйста! Ты слишком устал! Я потерплю.
- Ну, вот еще! – я насмешливо фыркнул. – Я беспокоюсь о себе, а не о тебе – хочу, чтобы на тебя было приятно посмотреть!
Теперь и она засмеялась.
- Ну, ладно, слушаюсь, любимый!
Я быстренько привел ее лицо и все тело в порядок, синяки и ушибы исчезли. Еще раз внимательно все просмотрел – нет, я вчера не ошибся, ничего серьезного. Перешел к Нае и Гунде, пока они спали – тоже все в порядке, ничего не пропустил. Гарру? Тоже в норме.
Тут они все трое зашевелились, просыпаясь, и открыли глаза.
- Уоми! Жив… А Тэкту? Ты видел вчера Тэкту? – сразу спросила Гунда.
- Да, видел, когда мы уже прогнали суаминтов. Думаю, что с ним тоже все в порядке. Ну, пора домой! Хотите есть?
- Ужасно! – первой отозвалась Ная. – А откуда ты возьмешь еду, братишка?
- От Дабу, как всегда, конечно! – я засмеялся, и достал из воздуха на этот раз не просто обжаренное мясо, а пять по всем правилам приготовленных палочек шашлыка, исходящих паром и сочащихся соком. – Разбирайте, пока их мыши не съели!
Кунья первой решилась попробовать:
- Уоми, какая вкуснотища! Милый, я прожила всю жизнь, но такого никогда не ела! Что это за мясо?
- Барашек, я думаю. Тут у нас не водится. Но так можно приготовить любое мясо, я тебя потом научу.
Остальные только молча глотали, даже не успевая прожевать. Гарру, почуяв вкусный запах, тоже начал протирать глаза. Я вручил ему шампур, и он вцепился в него зубами.
- Хотите еще? – и, не дожидаясь ответа, раздал им еще по шампуру, а потом повторил это еще дважды. Сам я тоже не забывал жевать и глотать.
Наконец, все, отяжелев от горячей еды, развалились на снегу.
* * *
- Наверное, нам всем надо в поселок, и поскорее, – сказал я. – Страшно подумать, что они сделали с Ку-Пио-Су! Кунья, расскажи, как это случилось?
- Ну, суаминты появились почти сразу, как только вы ушли. Думаю, Пижму и Курбу давно с ними сговорились, и лишь подали знак. Сначала они просто собрались за рекой. Потом несколько раз пытались перейти реку, но наши их отпугнули, сначала стрелами, а когда они обнаглели, стали метать дротики с помощью копьеметалок, которые вы с Карасем сделали. Хорошая штука, между прочим! Пробивает человека насквозь, если вблизи, а летит иногда дальше, чем стрела! Кстати, они очень старательно собирали все наши стрелы и дротики, так что теперь и у них есть бронзовое оружие.
- У них-то есть, да их самих уже нет, - усмехнулся я. – А дальше?
- Потом мы несколько раз видели между ними парочку наших. Курбу я сразу узнала – он мог действовать только одной рукой, как ты и говорил. Ну, а второй старался не подходить близко. К вечеру, перед вашим возвращением, они пошли на нас, не считая потерь, а у нас уже осталось мало стрел, и были убитые и раненые. Часть суаминтов прорвалась, и они стали поджигать хижины. Наши растерялись, и, вместо того, чтобы убивать суаминтов, старались потушить огонь. Много наших при этом погибло… - печально закончила Кунья.
- А как вас захватили?
- Мы втроем тоже пытались тушить огонь, а Аза выполз из хижины, едва живой, и спрятался рядом, под навесом, за кладовкой. Не знаю, не нашли ли его?
- Не нашли, он жив, я его видел.
- Это хорошо, он такой чудесный старик, жалко было бы его потерять... Ну, а потом, пока мы тушили пожар, прорвалась целая толпа суаминтов и бросилась на нас. Их вел Пижму, тут я его впервые и увидела. Нас схватили, связали и стали избивать ногами. Гунда вырвалась и побежала, ее ударили дубиной по голове. Потом пришел Курбу и стал меня бить по лицу, всяко обзывая. Пижму его остановил, а сам ударил всего пару раз в живот. Ты был прав, он совсем не мог говорить, только шипел. Потом нас поволокли по снегу, и притащили сюда. Гарру шел за нами, его увидели и тоже связали.
- А Пижму или Курбу не говорили, что они хотели сделать с вами?
- Курбу хотел убить, а Пижму ему не дал. Думаю, что отдали бы суаминтам. Уоми, я видела, суаминты убивали детей просто так! Ловили и разбивали им головы дубинами! Нельзя простить такое!
- Их почти не осталось в живых, Кунья. Я один убил не меньше полутора или двух сотен.
- Как ты смог?
- Ну, я получил такое оружие…
- А куда оно делось?
- Это оружие нельзя давать людям… Дабу знает лучше! Кунья, мы и так уже по уши в дерьме, если можно так сказать.
- Почему, Уоми? Ведь суаминты сами напали!
Я покосился на сестру и мать, да и Гарру навострил уши.
- Ну, это та книга… Помнишь, я говорил тебе… Я потом расскажу, ладно?
Кунья понимающе кивнула.
- Да, Дабу виднее…
- Ну, а теперь пойдем все домой! Хватит отдыхать.
* * *
Все встали, я обнял троих моих родных женщин, а Гарру велел стать с другой стороны и взять меня за руки, как будто мы хотели обмерить толстое дерево. После чего мир опять вздрогнул, и мы оказались рядом с хижиной Гунды – вернее, тем, что от нее осталось.
Гунда смотрела на яму, зиявшую на месте хижины, обрушившуюся, сгоревшую кровлю, обгоревшие кожаные мешки вдоль стен, и по щекам ее текли слезы. Ная обнимала мать и гладила ее плечи, что-то шепча ей на ухо. Мы с Куньей стояли поодаль, обнявшись, и смотрели на них, но, несмотря ни на что, были счастливы – мы опять были вместе. Гарру, потоптавшись рядом с нами, положил руку мне на плечо и сказал:
- Ну, я пойду к своим, Уоми. Спасибо тебе, что выручил! Пока, Ная!
- Это тебе спасибо! – ответил я, он покраснел и убежал. Я огляделся – повсюду вокруг было то же самое, чернели сгоревшие и обрушенные кровли, но люди уже суетились, расчищая мусор, вытаскивая из пепла то, что еще могло пригодиться, и даже носили уже из леса новые, свежесрубленные жерди для крыш.
Я потихоньку отвел Кунью в сторону и сказал:
- Пойдем на наше место, посидим! Надо посоветоваться…
Она посмотрела на меня и кивнула. Я взял ее за руку, и мы пошли на край острова, к обрыву, где раньше встречались по ночам, разговаривали и обнимались. Придя, мы уселись на камни, и, обнявшись, прижались друг к другу.
Несколько минут мы сидели молча, потом Кунья, повернувшись ко мне, спросила:
- Уоми, милый, о чем ты хотел поговорить?
- Мне нужен твой совет, Кунья. Помнишь, я сказал, что мы по уши в дерьме?
Она кивнула.
- Так вот, я имел в виду, что книга, о которой я тебе рассказывал, и которая так мне понравилась, что я пришел в ее мир, к тебе, сильно отличается от нашей жизни. Вернее, это жизнь стала отличаться от книги. Мы начали жить не по написанному в книге, и все изменилось. Причем, стало не лучше, а хуже.
- В чем, Уоми?
- Вот послушай. Когда я вернулся в Ку-Пио-Су, все было, как в книге. Изменения начались, когда я увидел тебя. В книге я должен был мечтать о сказочной девушке с Большой Воды, видеть ее во сне, стремиться к ней. Ты была в меня влюблена, но я не обращал внимания, и думал только о ней, и лишь в самом конце у меня открылись глаза и я назвал тебя своей невестой. Но здесь мы сразу полюбили друг друга, и все пошло не так. Не останавливаясь на мелочах, скажу главное. Мы встречались и целовались тут, на берегу. Мы ходили к Дабу. Мы с Карасем сделали для людей Ку-Пио-Су бронзовое оружие, которого тут нет и быть не могло. Я придумал тележки на колесах. Всего этого в книге нет! И вот, начались неприятности. Пижму смертельно ранил тебя копьем, а в книге он бросил в тебя копье и промахнулся. Я тебя спас и прогнал Пижму, а в книге он всего лишь простудился и заболел, но Рефа его вылечила, и он прожил еще больше года в Каменной Щели. Напали суаминты, я побежал вперед и спас Сойгу, а в книге он погибает, а мать его на похоронах бросается в погребальный костер. Потом я спас Баку, когда он был ранен стрелой суаминта в живот и должен был умереть на следующий день.
Когда мы вернулись, мы нашли поселок, сожженный суаминтами, которых привел Пижму, а тебя с Наей и Гундой похитили. Конечно, я не мог вас бросить, я вас нашел, исцелил и уничтожил суаминтов вместе с Пижму и Курбу. Кроме того, я использовал запрещенное оружие, которого никак здесь не должно быть, но без этого бы весь поселок погиб, а ты, мать и сестра – тоже. И вот мы здесь, поселок сожжен, и неизвестно, что дальше будет с людьми, и что будет с нами. Зима еще не закончилась, у людей мало теплой одежды, нет еды и жилья, многие погибли, в том числе женщины и дети. Всего этого не было в книге. И я спрашиваю: что ты думаешь об этом, Кунья?
Она долго молчала, а потом еще крепче прижалась ко мне.
- Я думаю, Уоми, что ты тут вообще ни при чем. Это воля Дабу, что ты мог или можешь сделать?
- Я мог не приходить сюда совсем, и все бы шло, как написано в книге.
- Но ведь ты пришел! И я узнала тебя и полюбила. Если ты уйдешь, я просто не смогу жить без тебя. А ты?
- Я тоже не смогу жить без тебя, Кунья!
- Вот видишь! А если мы двое умрем, что-то тоже изменится, правда? Тут, или в другом мире. И мы не знаем, что станет лучше, а что – хуже. Поэтому прошу тебя: не уходи, Уоми! Я не хочу умирать, я люблю тебя, я хочу стать твоей женой. А если ты уйдешь, я умру. И ты мне обещал много еще показать и рассказать, а обещания надо выполнять, верно?
- Кунья, есть и другой выход. Мы можем уйти вдвоем с тобой в какой-то другой мир, где будем жить, а этот мир, может быть, тоже станет жить лучше, если мы покинем его.
Кунья задумалась, а потом решительно сказала:
- Нет, это будет все равно, что убежать от опасности во время битвы! Мы не можем так поступить, особенно ты. Как бы сильно я не любила тебя, я не хочу, чтобы ты поступал, как трус. Лучше смерть!
- Спасибо тебе, Кунья, это я и хотел услышать. Мы останемся здесь и будем помогать нашим друзьям. Но ты заметила, что все несчастья собираются именно вокруг нас? Думаю, так будет и дальше. Нам будет нелегко!
- Уоми, любимый! Если ты будешь со мной, я ничего не испугаюсь, все выдержу! А после того, как я стану твоей женой, мне будет не страшно даже умереть, я же тебе говорила! И я уже умирала, и знаю, что это такое. Самое главное, чтобы любимый был рядом – тогда не страшно! А если мне придется умереть, чтобы ты остался жив, я сделаю это с радостью!
- Кунья, я могу сказать то же самое и о себе!
- Ну вот, о чем же еще спорить? Пойдем, поможем нашим друзьям в Ку-Пио-Су жить дальше, и будем жить сами. А на все остальное – воля Дабу!
- Да, Кунья! В том мире, из которого я пришел, говорят: «Делай, что должно, и будь, что будет!».
- Мудро сказано! Так мы и будем жить, любимый!
Мы встали, я протянул Кунье руку, и мы пошли обратно – жить…
* * *
По дороге я посоветовался с Куньей, как мне дальше действовать? Я могу, с помощью Дабу, сказал я, очень быстро построить всем в поселке по новой хижине. Но нужно ли это делать?
Кунья немного подумала, и сказала – нет:
- Ведь если люди получат все без труда, они захотят так жить и дальше. Надо просто позаботиться о том, чтобы никто не умер от холода и голода, а поселок они отстроят сами. Ты это можешь?
- Да, могу. Но после того, что ты сказала, я думаю, что людям не стоит давать сразу готовую еду и одежду, лучше я помогу мужчинам Ку-Пио-Су с удачной охотой. И позабочусь о больных и раненых, если они есть – чтобы никто не умер.
- Да, Уоми, я думаю, это будет правильно.
- А как быть с нашей свадьбой?
- Уоми, любимый, мы подождем, пока наладится жизнь в поселке! Нам очень трудно будет ждать, да, но так будет лучше.
- Любимая, ты права, конечно, подождем!
Когда мы вернулись к землянке Гунды, там уже кипела работа. Тэкту был с ними, и все дружно разбирали мусор и раскапывали остатки землянки, отбирая вещи, которые не так сильно пострадали от пожара.
Кунья тотчас присоединилась к ним, я а с жалостью посмотрел на нее, и подумал, что не удалось ей восстановить силы, «много есть и спать», как сказал я, когда мы вышли к людям после ее исцеления.
Тэкту подошел ко мне, и мы обнялись, а потом я послал его собирать стариков. Надо было как можно скорее обсудить положение и выбрать старшину охотников – нельзя людям оставаться без головы! Он убежал, а я присоединился к женщинам в расчистке остатков землянки.
* * *
Дед Аза сидел в сторонке и не мог помогать нам – у него много лет болели ноги, и он ходил с большим трудом, опираясь на палку. Подумав, я подошел к нему.
- Дедушка, давай-ка я тебя пока немного подлечу! Сейчас нам пригодится каждая пара рук.
- Уоми, сынок, разве это возможно? Какой от меня прок, я только обуза для всех вас!
Не отвечая, я всмотрелся в него, определяя дефекты и болезни его тела, и по ходу сразу исцеляя. Аза смотрел на меня с безграничным удивлением, которое росло по мере того, как я восстанавливал его тело. Не прошло и десяти минут, как я закончил свою работу и сказал:
- Ну, дедушка, вставай, и помогай нам – теперь ты можешь!
Аза осторожно, с опаской поднялся на ноги, сделал несколько шагов, и посмотрел на меня – в его глазах стояли слезы. Он подбежал ко мне – именно подбежал! – и, обняв, крепко прижал к груди – к его рукам вернулась былая сила, и немалая, я сразу это почувствовал.
- Уоми, Уоми! Я опять помолодел! Я снова мог бы ходить на охоту! Спасибо тебе, спасибо! – по его щекам текли слезы.
Мы подошли к остаткам хижины, Аза, как молодой, спрыгнул в яму и начал энергично расчищать ее от мусора. Женщины, раскрыв рты, смотрели на него. Встретившись глазами с Куньей, я ей подмигнул, и она поняла, в чем дело. Подозвав Наю и Гунду, она с ними пошепталась, и они продолжали работать, иногда только поглядывая на Азу.
Прибежал Тэкту – старики собрались возле хижины Пижму и ждут меня. С ними, как я и просил, пришли Сойон и Карась.
- Аза, - окликнул я. – Пойдем со мной. И ты, брат, тоже!
Аза одним прыжком выскочил из ямы, и снова обнял меня. Его проворство на фоне седой головы и длиной белой бороды выглядело ошеломляюще. Он хотел было упасть передо мной на колени, но я, конечно, вовремя его удержал, и сам ему поклонился:
- Аза, ты старший в поселке после Пижму, я хочу, чтобы ты стал главой охотников!
Аза с сомнением посмотрел на меня – он уже много лет не принимал участия в делах поселка, здоровье не позволяло.
- Уоми, смогу ли я?
- Теперь – сможешь! Тебя уважают, думаю, никто не будет против.
- Ладно, сынок, увидим…
Тэкту стоял рядом, открыв рот от удивления. Я засмеялся:
- Брат, закрой рот, ворона залетит!
Он потряс головой и пробормотал:
- Ну, ты даешь, брат! Такого я отродясь не видел!
Мы пошли к бывшей хижине Пижму, Тэкту все поглядывал на Азу и качал головой, не в силах поверить своим глазам. Подойдя, я увидел всех стариков поселка сидящими на земле у бывшей хижины Пижму – сама хижина, как и другие, сгорела.
Я подошел и низко поклонился всем. Аза прошел вперед и сел вместе со всеми. На него покосились, но еще не поняли, что с ним не так.
- Старики! Я, Уоми, сын Дабу, пришел поговорить с вами. Бывший наш старшина охотников, Пижму, привел в наш поселок суаминтов. Он был моим врагом, а предал нас всех. Из-за него погибло много людей, а Гунду, Наю и Кунью они похитили. Я нашел Пижму, освободил женщин и убил суаминтов. Пижму тоже больше нет, как и Курбу – так я решил, и так сделал – предателям у нас не место. Но поселку нельзя без головы. Старики, выберите нового старшину, который будет не убивать нас, а защищать. Нельзя долго ждать, нужно решать сейчас, у нас много дела! Я, Уоми, сын Дабу, сказал. – И я отошел в сторону, где сидели Карась, Сойон и Тэкту.
Я подсел к ним и тихонько спросил:
- Карась, сколько наших погибло?
Карась кратко и четко «доложил обстановку»: было убито десять охотников, оставшихся охранять поселок, пятнадцать человек ранено, из них пять – тяжело. Погибло около тридцати женщин и детей. Сгорели почти все меха и шкуры. Почти нет провизии. Сгорели все хижины, которые подожгли суамиты, кроме крайних трех, где собрали на эту ночь всех маленьких детей. Потери были велики – население поселка уменьшилось почти на треть.
Я покачал головой и прислушался к разговору стариков – привыкшие обсуждать все неспешно, они не торопились и степенно спорили, кто из них старше.
Я снова встал и прошел вперед.
- Простите меня, старики, но у нас нет времени. Людям нечего есть, негде укрыться от холода. Надо решать быстро. Я говорил с Дабу, он слышит своего сына. Он велел передать вам: пусть старшиной станет дедушка Аза. Вы все его знаете. Но он болел, и Дабу приказал мне исцелить его, а вам известно, что по воле Дабу у меня есть такая сила.
Все закивали – весть об исцелении Куньи, смертельно раненой копьем Пижму, давно разнеслась по всем хижинам.
- Прошу вас, старики, подтвердите выбор Дабу!
Послышался голос из середины собравшихся:
- Мы не против, чтобы старшиной стал Аза, но что скажет он сам?
Аза вышел вперед.
- Старики Ку-Пио-Су! Вы все знаете, что я болел, почти не мог ходить. А теперь – смотрите на меня! – Аза высоко подпрыгнул, пробежался вперед и назад метров тридцать, да так, что и Гарру, пожалуй, не угнался бы за ним, и, почти не запыхавшись, снова остановился перед всеми.
- Волей Дабу внук мой, Уоми, исцелил меня. Если Дабу требует, чтобы я стал старшиной, кто мы такие, чтобы не слушать его?
Никто не возразил. Все смотрели на Азу, широко открыв глаза и качали головами. Раздались голоса:
- Аза!
- Пусть будет Аза!
- Он самый старый, а бегает, как молодой!
- Дабу решил!
- Аза – умный человек, хороший охотник!
Я снова поклонился:
- Спасибо, старики, за ваш мудрый выбор. А теперь пусть скажет старшина, что нам надо делать.
* * *
Аза встал перед всеми, поклонился и заговорил:
- Старики, вы выбрали меня старшиной, и я буду защищать Ку-Пио-Су, пока жив. Всем нам трудно – много людей убито, дома сожжены. Пусть все, кто может, займутся строительством хижин, а охотники, которых осталось, правда, не так много, пойдут на охоту, чтобы добыть мясо для всех. Но только не Уоми! Дабу дал ему дар исцеления, и мы не можем пустить этот дар на ветер. В поселке много раненых, пусть Уоми займется их исцелением, нам скоро понадобится их помощь. Уоми, не теряй времени на разговоры, иди, помогай раненым! Нечего слушать нашу пустую болтовню! – глаза Азы смотрели из-под насупленных бровей строго и повелительно, как и положено старшине, но в глубине их плясали веселые огоньки.
- Да, старшина охотников, я пойду к раненым! Позволь мне взять с собой Гарру, он покажет, куда идти раньше.
- Иди! Делай! И да поможет тебе Дабу!
Я кликнул Гарру, который трудился тут же, на починке бывшей хижины Пижму, и мы отошли в сторону.
- Гарру, скажи, кто ранен сильнее всего? Веди раньше туда! – велел я.
- Тогда, Уоми, пошли к Бака, стрела попала ему в спину, он еле жив!
- Как, опять Бака? Что-то не везет ему нынче, - и мы бегом направились к хижине Карася, где жили он и Бака с семьями.
Рядом с развалинами хижины стояли уже три шалаша, и в одном из них лежал Бака. Я заглянул в шалаш. Бака был без сознания и метался в бреду. На этот раз я не забыл успокоить его, усыпив. Стрела торчала у него в спине, под правой лопаткой, обломанная до половины, а наконечник остался в ране.
Ну, что же, дело знакомое! Не прошло и десяти минут, как стрела исчезла, все ткани тела были восстановлены, ликвидированы гемо- и пневмоторакс, и добавлен литр крови, который он потерял. Я разбудил его:
- Здравствуй, Бака, давно не виделись! Везет же тебе в этой битве!
- Уоми! Вот какие дела, меня снова подстрелили… - он прислушался к своим ощущениям, уже поднимаясь на ноги. – Ты опять меня спас, да? Как мне тебя отблагодарить?
- Самая лучшая благодарность будет, если ты хорошо поработаешь вместе со всеми, чтобы строить новые хижины – людям нужна помощь!
- Да, Уоми, можешь на меня положиться! Бака не подведет! – и, не тратя слов понапрасну, он пошел к хижине Карася, где женщины разгребали мусор.
* * *
До вечера Гарру бегал по поселку, разузнавая, где есть раненые и больные, и приводил меня туда. К вечеру все пятнадцать мужчин были «поставлены в строй», и еще два десятка женщин и детей прошли через мои руки, некоторые женщины и дети пострадали от суаминтов – были жестоко избиты, двое детей были при смерти, им разбили головы. Я залечивал ушибы и переломы, в том числе, у детей – открытые черепно-мозговые травмы, никто не успел умереть, но сам я к вечеру едва таскал ноги. Отпустив Гарру, я поплелся к хижине Гунды, с тоской предвидя еще одну ночь под открытым небом. Подойдя, я замер в изумлении – хижина была полностью готова, дверь занавешена шкурами, а над отверстием в кровле курился дымок и вкусно пахло жареным мясом.
Я нагнулся и вошел внутрь. У очага хлопотала Гунда, ей помогала Кунья. Едва я вошел, они кинулись ко мне.
- Что… что случилось? – пробормотал я, стараясь увернуться от них, но это у меня плохо получалось.
- Да ты посмотри на себя, Уоми! – прикрикнула мать. – На тебе лица нет! В могилу краше кладут! Наверное, всех раненых исцелил?
- Да… а что? Не умирать же им было… Особенно, детям… - и я с удовольствием отдался во власть ловких женских рук, которые меня раздевали, усаживали на нары, подавали печеное мясо, растирали ноги и спину – к вечеру я их уже не чувствовал.
- Вот теперь все, как должно быть, - смеялась мать, пока Кунья поливала теплую воду мне на ноги и растирала их пучками сухой травы. – Вот так положено, а не наоборот! – а я, тем временем, старательно жевал и глотал горячее мясо, только теперь почувствовав, как устал и проголодался. Насытившись, я не лег, а упал на нары, застеленные полуобгоревшей, но вполне еще годной медвежьей шкурой.
- Кунья, - позвал я. – Иди сюда, расскажи, что случилось? Как так быстро построили хижину? – Кунья тотчас присела рядом, обнимая меня.
- Так это же моя хижина, а я теперь – старшина! – засмеялся дед Аза из своего угла, где он скромно примостился, как делал уже много лет. – Вот и приказал всем собраться и быстренько построить! Но особенно подействовало, когда объяснил, что ты раненых лечишь, вечером придешь без сил… Вот тогда все сами кинулись на помощь, а на старшину им, в общем, плевать! – и Аза снова рассмеялся. – И мяса тебе нашли… А парни пошли на охоту, еды совсем нет. Только суаминты все зверье распугали, вокруг нет ничего…
- Я попрошу Дабу, и охота будет! – уверенно сказал я, и про себя пожелал, чтобы охотники до ночи набили столько зверя, сколько смогут унести. – Всю ночь свежевать будут! – пробормотал я, закрывая глаза.
* * *
Когда я проснулся, уже светало – через щели двери и потолочное отверстие сочился слабый свет. Я ощутил, что Кунья лежит рядом, а ее мягкие волосы рассыпались у меня по груди. Я протянул руку и погладил ее по волосам, потом по спине… Она проснулась мгновенно, и приникла к моим губам, обнимая жарко и страстно, прижимаясь всем своим обнаженным телом.
- Кунья, - прошептал я ей на ухо, - не забывай, прошу, что я еще не твой муж!
- Уоми, ты мне больше, чем муж! Ты – мое сердце, мое все! Без тебя нет Куньи!
- Да, я очень рад, но давай все же дождемся свадьбы, чтобы все было, как положено!
- А свадьба будет сегодня! – огорошила меня Кунья. – Охотники вчера десяток оленей набили, представляешь? А Бака собрал всех, кого ты исцелил, и заявил, что не успокоится, пока нам не построят хижину! Иначе, мол, не будет ему покоя ни на том, ни на этом свете – два раза ты его от смерти спас! Ну вот, они, двадцать человек, всю ночь костры жгли, землю отогревали, а сегодня с утра копают.
- А откуда двадцать-то? – удивился я.
- Пятнадцать ты вчера вылечил, да Сойгу, да Карась с Сойоном, и Гарру с Азой помогают.
- Смотри ты, наисцелял их на свою голову! – рассмеялся я. – Теперь не знают, как расплатиться… - но на самом деле у меня на сердце было тепло, как никогда – вот это друзья!
- Так что, вечером будет свадьба! – радостно закончила Кунья. – Ты рад?
- А как ты сама думаешь? – и я поцеловал ее, крепко обнимая и прижимая к себе. – Но, давай-ка лучше поскорее вставать, иначе мы не дотерпим до свадьбы, а это не дело! – и я первый вскочил на ноги и вытянул из постели Кунью, которая едва успела прикрыться шкурой, под которой мы спали. – Ну, одевайся, не буду мешать, а завтра, надеюсь, в нашей хижине, это уже и не понадобится! – и я погладил ее по голой спине, пока она натягивала свою безрукавку, вроде той, которую мне пришлось разрезать, когда ее принесли с копьем в плече. И, не удержавшись, обнял, и ее упругие груди сами оказались у меня в ладонях.
Она на мгновение замерла, а потом повернулась ко мне и страстно поцеловала:
- Уоми, неужели я дождусь? Неужели это будет сегодня?
- На все воля Дабу, Кунья, но, надеюсь, завтра нас разбудят не суаминты…
Она в шутку ударила меня ладошкой по губам:
- Тьфу на тебя! Не накаркай!
* * *
Целый день я шатался по поселку, помогал то там, то тут, но меня отовсюду шутливо прогоняли – мол, иди, отдыхай перед свадьбой, жених! А вечером на площади в кругу хижин горели костры, и весь поселок пировал. Мяса было вдоволь, а кроме того, все вытащили старые запасы копченой рыбы и меда – все, что нашлось. Никто не считался – свое или чужое. Я с удивлением понял, что меня и Кунью в поселке любят, как никого другого, и не только за чудесные исцеления. Нас почему-то стали считать чем-то вроде волшебного талисмана Ку-Пио-Су, приносящего удачу, хотя, по уму, им надо было думать совсем наоборот…
Мы с Куньей подсаживались то к одному костру, то к другому. Нас везде угощали, как могли, но хмельного меда мы не пили – я понимал, что не хватало только напиться допьяна в свою первую брачную ночь, Кунья думала точно так же. Улучив минутку, она шепнула мне, что хочет запомнить эту ночь на всю жизнь, а потому не выпьет ни глотка хмельного варева. Поэтому мы больше налегали на еду, тем более, что последние дни нас кормили далеко не на убой – ожирение нам точно не угрожало.
Все время слышались звон бубна и песни Ходжи. Он пел обо мне, о том, как я вернулся в Ку-Пио-Су, как Дабу открыл мне, что я – его сын, как я встретил Кунью и полюбил, как спас от смерти, когда ее ранил Пижму, как напали суаминты, и я вернул к жизни Сойгу и вручил его Сойону, живого и невредимого, как я убивал суаминтов, когда все вернулись в Ку-Пио-Су, как догнал похитителей и привел женщин назад, и, наконец, как весь день лечил больных и вернулся домой полумертвый от усталости. Уделялось там внимание и подлости Пижму и Урхату, и убитому мной с Тэкту медведю, и отваге Гарру, который один погнался за суаминтами, похитившими его сестру.
Наконец, к концу пира, слово взял новый старшина Аза.
- Уоми! – сказал он. – Еще с рождения ты был отмечен судьбой! Мандру и Пижму тебя ненавидели и изгнали из Ку-Пио-Су, но великий Дабу не забыл своего сына, и ты вернулся. Ты дал нам новое, чудесное оружие, ты все делал, чтобы нам жилось лучше. Если бы не ты, поселок был бы уничтожен суаминтами, если бы не ты, сейчас вдвое больше матерей рыдали бы над телами своих детей! Дабу дал тебе чудесный дар исцеления, и ты, пренебрегая собой, спасал нас. Будьте же счастливы с Куньей, пусть у вас будет много детей, а мы позаботимся, чтобы тебе жилось спокойно и сытно, и чтобы Дабу радовался за своего сына! Ты дал Ку-Пио-Су все, что мог, теперь Ку-Пио-Су даст тебе все, что может! Будьте счастливы!
Я встал и оглядел всех этих людей, которые меня так любят, и которых я тоже искренне полюбил, и на глаза мои навернулись слезы.
- Люди Ку-Пио-Су! – сказал я, и голос мой громко разнесся в наступившей тишине. – Когда я вернулся домой, я не знал, что так все сложится. Что я полюблю Кунью, самую лучшую девушку на свете, что я буду драться с суаминтами и вас защищать, что мне доведется спасать вас от ран и болезней. Я благодарен вам просто за то, что вы есть на свете, за то, что вы – мои друзья, и я приложу все силы, чтобы вам жилось лучше, и чтобы вы были так же счастливы, как я сегодня! – и я низко всем поклонился. – А еще я благодарен вам за то, что вы построили нам с Куньей новую хижину, и тем приблизили этот счастливый день, который мы с ней так давно ждали! Спасибо вам всем, мои друзья! – и я поклонился еще раз, и Кунья поклонилась вместе со мной.
После этого мы повернулись и пошли к себе в хижину, а за спиной продолжался веселый шум пира и слышались выкрики: «Дабу, Дабу!».
* * *
Наша новая хижина была построена рядом с хижиной Гунды, хотя и была поменьше ее. Я еще ни разу в ней не был, а Кунья, конечно, уже забегала туда. Подойдя к двери, я сказал:
- Постой, Кунья, не заходи!
- Почему, Уоми?
- В том мире, где я жил, есть обычай: жених должен внести невесту в дом на руках. Это такая примета, чтобы они жили счастливо!
Я подхватил Кунью на руки, она показалась мне легче пушинки, и шагнул через порог, а она рукой отодвинула шкуры, которыми была занавешена дверь. Поставив ее на пол, я огляделся.
В середине хижины ярко горел очаг, а возле него сидела Ная и подкидывала дрова. Посмотрев на нас, она расхохоталась:
- Ну, братишка, вот ты и вырос, наконец! А я, пока вы там пировали, все для вас подготовила! Посмотрите – нравится? – и она обвела рукой хижину.
Нары и пол были сплошь застелены мехами, самыми лучшими, какие нашлись в поселке после пожара, у стены стояло насколько мешков с меховой и кожаной одеждой, на стене висело оружие и утварь.
А на нарах сидела Гунда, и, улыбаясь немного грустно, смотрела на нас.
- Уоми! – сказала она, вставая нам навстречу. – Может, ты не знаешь, но для матери сын всегда остается маленьким мальчиком, каким он был, когда родился. Даже когда он вырос, убил кучу врагов, и стал выше матери настолько, что ей уже и не дотянуться, чтобы обнять его. И все равно он маленький мальчик… Но только до тех пор, пока он не женился, и пока кто-то не занял в его сердце место, которое было до того занято матерью… Это всегда немного грустно. Даже если это место заняла такая чудесная девушка, как Кунья… с которой, я уверена, ты будешь счастлив. Ну вот, сын, мне пора, мое место занято! – и слезы потекли по ее щекам.
Мы с Куньей бросились к матери с двух сторон, обняли и так стояли вместе несколько минут, пока слезы не перестали литься из ее глаз.
- Ну, ладно, - сказала, наконец, Гунда, улыбаясь и вытирая глаза. – Мне пора, а вы оставайтесь в своем новом доме, но знайте, что и старый дом для вас всегда открыт! – она погладила нас по головам, как детей, и направилась к двери. Ная пошла за ней, но перед тем, как выйти, обернулась и лукаво посмотрела на нас.
- Братишка, не обижай мою лучшую подругу! Кунья завтра мне все расскажет, и я узнаю, так ли ты хорош, как кажется! – и, звонко хохоча, она выскочила за дверь.
* * *
Только теперь мы с Куньей, наконец, посмотрели друг на друга. Я потянулся к ней, а она – ко мне, мы слились в поцелуе, и он длился долго, сколько хватило дыхания. Я развязал завязки и снял с Куньи шубку, а она сама стряхнула с ног меховые мягкие сапожки, и, развязав ремешки своих меховых штанов, позволила им упасть на пол. Я тоже скинул обувь и меховую куртку, и почувствовал, как руки Куньи развязывают на мне штаны. Тогда я тоже стянул с нее меховую безрукавку, и, наконец, взглянул по-настоящему на ее обнаженное тело.
Тело это, безупречное во всем, заново поразило меня – покатые плечи, руки с выступающими под кожей сильными мышцами – руки много трудившейся женщины. Кисти и пальцы прекрасной формы, но загрубевшие от постоянной тяжелой работы, отчего они казались мне чудеснее любого маникюра. Губы, ярко-алые без всякой помады, румяные щеки, длинная и изящная, но сильная шея, небольшая, упругая грудь, плоский живот с рыжеватым пушком внизу, под ним. Светлые, как солома, волосы, падающие ниже плеч. Сильные стройные ноги с маленькими ступнями и пальчиками, которые я не так давно целовал…
Заметив, что я ее рассматриваю, Кунья покраснела:
- Ну, Уоми, что ты! Ты же уже видел меня без одежды, разве нет?
- Кунья, я видел тебя, когда исцелял, но ведь тогда я смотрел на тебя совсем другими глазами, для меня главное было – спасти тебя! Я не видел ничего, кроме твоих ран!
- А сейчас? – лукаво улыбнулась она.
- А сейчас я, наконец, вижу тебя, тебя саму!
- Ну, и как тебе, нравится?
Я ничего не ответил, а только притянул ее к себе и стал целовать везде, куда мог дотянуться, а она, в свою очередь, ласкала и целовала мое тело. Наконец, мы оказались стоящими на коленях, лицом к лицу, обнимая и лаская тела друг друга, и все время перемежая ласки поцелуями.
- Уоми! – шептала Кунья, - Уоми!
- Что, милая?
- Неужели это ты? Здесь, со мной? Я не могу поверить…
- Любимая, ты не боишься?
Она тихонько засмеялась:
- Я боюсь только одного – что я умру от счастья! Уоми!
- Что, любимая?
- Ничего! Пусть будет нам хорошо… – и она легким толчком повалила меня на шкуры, покрывавшие пол вокруг очага…
* * *
Утром мы проснулись поздно, да мы почти и не спали этой ночью, а лишь наслаждались друг другом, причем Кунья мне не уступала ни в изобретательности, ни в неутомимости. Но всему приходит конец, и мы встретили утро, лежа на тех же шкурах – я на спине, а Кунья – рядом, положив голову мне на плечо и крепко обхватив меня руками, как будто боялась, что я убегу. Я гладил ее грудь и живот, и она всякий раз сладко вздрагивала, когда моя рука касалась мягких волос внизу живота и перебирала их. Так она и задремала, а следом за ней – и я тоже.
Второй раз мы проснулись от холода – очаг давно погас, в дверь и в отверстие на крыше – задувало. Кунья вскочила, подбежала к очагу и, разгребая щепочкой пепел, пыталась раскопать и раздуть искру сохранившегося огня, а я лежал на боку, подперев рукой голову, и любовался ее прекрасным телом в разгорающемся свете дня.
Почувствовав мой взгляд, она обернулась и сказала с обидой:
- Потух! Ни одной искорки не осталось. У тебя есть кремень?
- Обойдемся и так. – Я поднялся, положил несколько сучьев на очаг, сказал: «Дабу» - и огонь вспыхнул.
- Здорово ты умеешь! – воскликнула Кунья. - Вот бы мне так!
- Я могу передать это тебе, если только ты пообещаешь, что никогда не станешь делать это при посторонних.
- Клянусь!
- Ну, тогда попробуй поджечь эту веточку. Смотри туда, где хочешь, чтобы загорелось. – Я протянул ей тонкий прутик.
Осторожно держа его в вытянутой руке и глядя на кончик ветки, она прошептала: «Дабу!» - и зажегся огонек.
- А это не ты зажег? – недоверчиво спросила она.
- Ну, вот еще, стану я тебя обманывать! Ты теперь владеешь этим, так же, как и я.
- А это не опасно, Уоми?
- Что, милая?
- Ну, то, что ты передал мне власть над огнем… Дабу не рассердится?
- Нет. Мы ведь оба стояли перед ним, и обещали, что станем мужем и женой, помнишь? И Дабу принял наше обещание. А теперь мы его исполнили.
- Помню… Кажется, так давно это было… А ведь и года не прошло.
- Да. А сколько всего случилось за это время!
Мы помолчали. Очаг постепенно разгорался, и от него шло приятное тепло. Кунья подбросила еще несколько сучьев, и мы так же сидели рядом, прижавшись друг к другу, и смотрели на огонь.
- На огонь можно смотреть вечно! – прошептала Кунья. – Это так завораживает!
- Да. В моем мире говорили, что можно вечно смотреть на горящий огонь, текущую воду, и…
- И? На что еще?
- На другого человека, который работает…
Как ни странно, Кунья поняла юмор и засмеялась:
- Да уж! Это не то, что работать самому!
- Ты – чудо! – воскликнул я.
- Почему это?
- Ну, ты поняла, что это смешно! Даже в том мире не каждый понимает.
Кунья снова рассмеялась:
- А что тут непонятного? Действительно, смешно!
- Откуда ты такая, Кунья? Может, ты и вправду, как и я, дочь Невидимого?
- Может быть… Я не знаю своих родителей – мать умерла, когда родила меня, а отец утонул еще до моего рождения. Так мне рассказывали… Я знаю только деда… Лучше бы мне его не знать – он меня ненавидел, может, за то, что мать умерла? Вдруг он ее любил?
- Он-то? Сомневаюсь.
- Да, я тоже сомневаюсь. Он всегда заставлял меня делать самую черную работу – носить воду, разжигать огонь, ломать хворост… А мясо пекли другие. Возможно, он боялся, что я съем лишний кусок? А Курбу всегда бил меня, если я что-то делала не так. Да и просто так бил тоже.
- Забудь о них, Кунья! Теперь ты – моя, и ничья больше!
- Да, Уоми! Вот теперь мне точно не страшно умереть! – и она улыбнулась.
- Ну, зачем же умирать? Я люблю тебя!
- А мне все равно не верится, что это – не во сне. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой…
- Хочешь, я тебе еще раз покажу, что это – правда?
- Хочу!
- А тебе не будет больно?
- Сначала было чуть-чуть, но если сравнить с тем, когда меня пробило копье… что это за боль? Зато как хорошо было… Много раз! – и она мечтательно зажмурилась.
Я погладил ее по щеке и собрался поцеловать, как вдруг за дверью послышались шаги, и голос Наи насмешливо спросил:
- Эй, вы не умерли там? Скоро уже вечер!
Мы с Куньей переглянулись, я схватил с нар ее шубку и кое-как прикрыл нас обоих. Тут шкура на двери откинулась, и вошла Ная.
- Ну вы, сони! Вставать пора! Меня мать прислала – хочет на вас посмотреть, живы ли?
Кунья вылезла из-под шубы, и, без малейшего стеснения, стала одеваться. Ная с интересом смотрела на нее.
- Ну, как, подружка? Он тебя не обижал?
- Обидел, и еще как чудесно! – засмеялась Кунья. – Надеюсь, теперь каждый вечер так обижать будет! Ная, ты даже не представляешь, что это! Желаю и тебе найти мужа, который так же тебя будет обижать! – и Кунья, подбежав к подруге, крепко ее обняла и что-то зашептала на ухо.
- Ну, Уоми, ты даешь! – рассмеялась Ная. – Кунья такого высокого мнения о твоих способностях! Глядишь, я тебя даже уважать начну, братишка!
Я почувствовал, что краснею.
- Отвернись, Ная, мне надо одеться!
- Подумаешь, одевайся! Забыл, как мы с тобой голышом купались? А ты уж не маленький тогда был.
Возразить было нечего, я поднялся, стараясь сделать вид, что мне это нипочем, и натянул штаны. Ная совершенно бесстыдно рассматривала меня. Я снова покраснел, а Кунья прыснула в кулак:
- Вот уж не думала, милый, что ты такой стеснительный!
Я что-то пробурчал в ответ, и спросил:
- А зачем мать нас зовет?
- Ну, думаю, хочет посмотреть, не наставил ли ты Кунье синяков ночью! – она снова расхохоталась и выскочила за дверь.
Кунья с улыбкой смотрела на меня:
- Не сердись на нее, милый! Я так ее люблю, совсем как сестру! У меня ведь родных сестер не было…
* * *
Мы собрались в хижине Гунды: я, Кунья, Тэкту, и Аза. Конечно, в иное время пришло бы гораздо больше народа, но в поселке было полно работы – восстанавливать хижины, ходить на охоту, ловить рыбу… Только мы с Куньей урвали этот день для себя. Даже Наи не было – она, вместе с остальными девушками, ушла на другой берег за хворостом.
Все сидели вокруг очага и ели. Только сейчас я понял, как проголодался. Кунья не уступала мне в скорости, с которой жевала и глотала печеную рыбу и мясо. Гунда с улыбкой смотрела на нас.
Когда все насытились, Аза первый встал, кивнул Тэкту, и они ушли. Аза, с тех пор, как я исцелил его, ни минуты не сидел на месте – ходил по поселку, распоряжался, сам принимал участие в работах.
Когда мы остались одни, Гунда посмотрела на Кунью и спросила:
- Ну что, милая, все у вас хорошо?
Сияющие глаза Куньи сами ответили на этот вопрос.
- Цените эти чувства, родные мои, не растеряйте! – сказала моя мать, с непонятной грустью глядя на нас. – Когда я вышла замуж…
Мы смотрели на нее, ожидая, что она скажет.
- Вы же знаете, что я – из соседнего поселка, Ку-Они… Однажды мы, пятеро подруг, пошли за водой, и тут налетели парни из Ку-Пио-Су. Они похватали нас всех, кинули в лодки, и привезли к себе. Когда на следующий день родственники прибыли в Ку-Пио-Су, их приняли, как положено, заплатили богатый выкуп и сыграли свадьбы… Пир продолжался целый день, а ночью мы с Суэго остались одни… Я ужасно боялась, ведь Суэго был для меня совсем чужим мужчиной. И как же я удивилась, когда в первую ночь он меня вовсе не тронул. Он только ласкал меня всю ночь, и мы проговорили с ним до утра. А на следующий день, когда он пришел с охоты, я сама бросилась ему на шею. За эту первую ночь он стал для меня роднее всех. Таким и остался на всю жизнь… Суэго был удивительный человек, лучший охотник Ку-Пио-Су, и такой добрый! За двадцать лет, что мы прожили вместе, он меня ни разу не ударил, и даже не обругал. Если я что-то делала не так, он только смотрел на меня и улыбался.
Гунда помолчала, глядя на меня.
- А когда старики решили отправить тебя по реке, Суэго сказал, что этому не бывать, он не позволит, а если его не послушают, он убьет Мандру. Но я его уговорила не делать этого, ведь тогда его самого убили бы, а, может быть, и нас всех… Суэго ушел и пропадал где-то несколько дней. Потом он вернулся, но я заметила, что он изменился – стал меньше говорить, и совсем не смеялся. Чаще сидел мрачный и молчаливый. Мы даже думали с ним совсем уйти из Ку-Пио-Су, но я опять уговорила его остаться. Я верила, что ты вернешься, и мечтала дождаться тебя. А потом он умер…
- Мать, расскажи, что с ним случилось, - попросил я.
- Он ушел на охоту весной, и не вернулся. Через три дня его пошли искать. И нашли… мертвого…
- Как?
- Он поднял медведицу с медвежатами, а это очень опасно. Рогатина сломалась, и медведица убила его… Разодрала ему живот… Но, до того, как умереть, он прошел полдороги до поселка. Он шел ко мне, я знаю! Он всегда говорил, что хотел бы умереть, держа меня за руку…
Гунда замолчала, слезы текли по ее щекам. Кунья подсела к ней поближе, и, достав из-за пазухи кусочек мягкого белого меха, старательно вытерла ее лицо. Справившись с собой, Гунда продолжала:
- Когда Суэго умер, я тоже хотела умереть. Но я надеялась, что ты, Уоми, вернешься ко мне… И вот, я дождалась. А теперь у меня прибавилась еще одна дочь. Это ты, Кунья… - и она ласково погладила мою жену по щеке.
Мы все помолчали, а потом я с трудом выговорил:
- Ну, мать, мы пойдем! Спасибо за обед… И за то, что ты есть у нас…
Гунда, как и вчера, ласково погладила нас по головам, как детей, и молча кивнула.
* * *
Выйдя на улицу и держась за руки, мы с Куньей пошли к своей хижине. Когда мы вошли, по-прежнему молча, и опустились перед очагом, который снова потух, я увидел, что по щекам Куньи текут слезы.
- Что ты, милая?
Поняв глаза на меня, она сказала:
- Как это страшно – потерять любимого человека! Уоми, обещай мне, что я умру раньше тебя!
Я выдавил из себя короткий смешок:
- Вот уж это обещать трудно! Я все-таки мужчина, охотник и воин, а ты…
- Да, я всего лишь женщина. Но все-таки! У меня уже было столько возможностей… А если ты умрешь, я не переживу этого, я уже говорила!
- Ну, милая, что ты все о смерти? У нас вся жизнь впереди! Ну, так на чем мы остановились? Я же обещал тебе показать, что это был не сон! У нас сегодня день отдыха, помнишь?
Но, едва только Кунья потянулась ко мне, как за дверью вновь послышались шаги, и голос Азы сказал:
- Уоми, срочное дело!
Я вскочил и выглянул. Аза, запыхавшийся, стоял и смотрел на меня.
- Ты уж прости, сынок, что отрываю тебя от молодой жены, но… В общем, требуется твоя помощь.
- Что случилось, дедушка Аза?
- У толстой Даммы заболели сыновья, все четверо! А муж погиб, когда суаминты напали. Если с детьми что-то случится… Уоми, ты не мог бы…
- Конечно, о чем разговор! Пошли скорее! – и я, взглянув на Кунью, выскочил за порог.
Быстрым шагом мы направились к одной из крайних хижин, оставшейся целой после пожара. Войдя, я увидел десятка два детей, которые сидели на нарах, на шкурах, лежали на полу, или стояли у стен – от самых маленьких, еще грудных, до почти подростков. На нарах лежали четверо, самому младшему было года три, а старшему – около десяти.
Он прежде всего и привлек мое внимание. Его личико горело, глаза были закрыты, а руки бесцельно шарили по шкуре, которой были прикрыты дети. Подойдя поближе, я пощупал его лоб, и едва не отдернул руку, таким горячим он был. Уж не меньше сорока, точно, а может, и все сорок два!
Дамма стояла на коленях рядом с нарами, и, когда я коснулся ребенка, схватила мою руку и умоляюще поглядела на меня. Кстати, толстой ее прозвали не столько за объем, хотя худой она, уж точно, не выглядела, а за пухлые щеки и губы. Я присел рядом и всмотрелся в ребенка.
Двусторонняя крупозная пневмония, справа плеврит, легкое поджато скопившейся жидкостью, затрудняющей дыхание, да и вообще… Вполне возможно, что начинается сепсис…
Прежде всего, я убрал жидкость из плевральной полости, и ребенок сразу задышал ровнее. Уже легче. Но что делать дальше? Я никогда еще здесь не лечил микробных инфекций. Напрягая «медицинское» зрение, я увидел, что пневмония вызвана стрептококком. Пустяк, но… Не могу же я чистить весь организм от микробов и токсинов? Такого мне еще не приходилось делать. Лихорадочно думая, как спасти ребенка, я вдруг сообразил: не нужно чудесного исцеления, нужен просто пенициллин! Во время Второй Мировой войны, когда он только что появился, он буквально творил чудеса, но его почти не было, во всем мире не набралось бы и десятка доз. А уж здесь! До привыкания микроорганизмов к антибиотикам, и, подавно, аллергических реакций, еще много тысяч лет! Попробуем…
Я всмотрелся в ребенка, и создал прямо в его ягодичной мышце десять миллилитров раствора, содержащего миллион единиц пенициллина. Теперь только ждать, эффект наступит через несколько часов.
Я перешел к другим детям. У них тоже была пневмония разной степени тяжести, и каждый из них тоже получил свою дозу лекарства, младшие – по пятьсот тысяч, а старший, лет восьми – тоже миллион. Пенициллин малотоксичен, так что осложнений быть не должно.
Я поднялся на ноги и повернулся к выходу. Дамма, думая, что ничего сделать нельзя, громко зарыдала. Я положил руку ей на плечо:
- Не плачь, он поправится. Пусть лежит, не вставая, а если попросит пить – дайте воды. Кормить сегодня не надо, подождите до завтра. И если еще кто-то заболеет, сразу зовите меня.
Мы с Азой вышли, и я сказал:
- Аза, я дал им всем лекарство, хоть это никто и не видел, и сегодня надо повторить еще один раз. Поэтому вечером пришлите за мной, чтобы я не забыл. Если буду спать – разбудите.
Аза коротко кивнул:
- Да, Уоми! Я надеюсь, что им станет лучше. Ну, я пошел работать.
* * *
Направляясь к своей хижине, я размышлял, чем еще можно помочь людям. Опять, как и вчера, послал охотникам добычу. Не придумав ничего лучше, откинул шкуру и вошел в дом.
Кунья, уже в одной меховой безрукавке, подкидывала ветки в очаг. Когда я вошел, она бросилась ко мне и обняла:
- Ну, как там?
- Сделал, что мог. Надеюсь, что они не умрут.
- Как хорошо! Уоми, знаешь, а я снова разожгла огонь, как ты меня научил, и снова получилось!
- Отлично, Кунья!
Я скинул верхнюю одежду, оставшись в одних кожаных штанах, и подсел к очагу.
-Уоми, ты обещал мне показать, что это не сон, помнишь? – сказала Кунья, прижимаясь ко мне.
Доказательства были довольно бурными и разнообразными, и так мы провели время до вечера, после чего я опять пошел к Дамме. Старшему мальчику было гораздо лучше, жар спал, и он был в сознании. Остальные трое уже возились на полу, во что-то играя. Я ввел старшему еще дозу пенициллина, погладил его по щеке, и хотел уйти, но Дамма бросилась передо мной на колени и стала обнимать мне ноги, тем самым основательно меня смутив. Потрепав ее по плечу, я вышел, подумав, что у меня появился еще один должник. Это уже начинало меня слегка напрягать, но не отказывать же людям в помощи…
К этому времени в поселок пришли охотники, снова с богатой добычей – несколькими косулями и лосем.
После того, как я вернулся в хижину, мы с Куньей, вечером, как и этим утром, снова сидели рядом, обнявшись, и смотрели на огонь. Ярко горел очаг, одежды на нас не было, и время от времени мы еще раз убеждали друг друга в том, что все это нам не снится, причем убеждения были очень приятными. Наконец, мы успокоились, и улеглись на шкурах возле очага, обняв друг друга.
- Кунья, - начал я, - как ты думаешь… Что, если бы к Гунде вернулся Суэго? Живой.
- Конечно, это было бы замечательно! Ведь он был такой хороший, я помню его. И Гунда так его любила! Почти, как я тебя… Но разве это возможно? Он мертв уже три года.
- А я все-таки хочу попробовать.
- Как?
- Видишь ли… Ты помнишь, как мы ходили к Дабу, провели там полночи, а вернулись обратно снова в сумерки?
- Да, Уоми, я очень удивилась, но тогда мне было не до того.
- Так вот, я могу управлять временем, могу уйти в прошлое и вернуться. Так я уже спас Сойгу, когда мы воевали с суаминтами. Правда, тогда я уходил назад всего-то на три дня. Что, если я вернусь на три года назад, найду Суэго, когда он был еще жив, и исцелю его?
- А ты сможешь вернуться обратно, сюда? – с беспокойством спросила Кунья.
- Надеюсь, что да, причем ты увидишь меня еще до утра, хотя для меня, возможно, пройдет несколько дней.
- А если нет?
- Смогу! – уверенно сказал я. – Ты же веришь Уоми?
- А вдруг с тобой что-то случится?
- Со мной не может ничего случиться.
- Почему?
- Кунья, милая, пришло время тебе узнать одну небольшую тайну. Видишь ли, я вообще не могу умереть.
- Откуда ты это знаешь, Уоми?
- Знаю. Пока не время все тебе рассказать… Но самое главное я сказал.
- И это, по-твоему, небольшая тайна? Ладно, я не стану тебя удерживать, любимый! Ведь речь идет о твоем отце!
- Тогда почему бы мне не пойти прямо сейчас?
- Сейчас? Ночью?
- А почему нет? Пока меня снова куда-то не позвали… Завтра опять будет много дел! А там, куда я пойду, будет день. Наверное.
- Как я хотела бы пойти с тобой!
- И я бы хотел, но это может создать трудности. Все может сорваться. Я не знаю, с чем я там встречусь.
- Я понимаю. Иди! И возвращайся до утра, как обещал. И не рискуй слишком, бессмертен ты, или нет, ведь при этом ты рискуешь не своей жизнью, а моей!
- Почему?
- Я уже говорила тебе: без тебя я не смогу жить!
Я обнял ее и поцеловал. А что еще я мог сказать на это?
- Ладно, только давай сначала перекусим.
- Есть вяленая рыба, хочешь?
- Ну, нет, перед таким делом надо что-нибудь получше!
И я сделал нам по три отличных шашлыка из свинины. Кунья захлопала в ладоши и радостно схватила шампур, который я ей подал.
- Это уже немного другое мясо, - отметила она, отведав, - не совсем такое, как в прошлый раз, но такое же вкусное.
- Да. Это свинья. А может, молодой кабан.
- Уоми, помнишь, ты обещал меня научить, как готовить такое.
- Научу непременно, но попозже!
Когда мы поели, я надел свою меховую одежду. Кунья, старательно скрывая беспокойство, смотрела на меня.
- Ну, Кунья, я пошел! Жаль, что у нас нет календаря, и я точно не знаю, в какой день три года назад мне нужно попасть.
- Календарь? А что это такое?
- Ну, вот мы говорим – весна, лето, зима… А какой точно день – не знаем. Если бы у нас был календарь, я бы мог точно знать, и прямо попал бы в тот день, который мне нужен. А так мне придется искать, прыгая по времени туда и обратно. А впрочем… Почему бы и нет?
- Ты что-то придумал?
- Да. Я не знаю, в какой день мне нужно, но есть Тот, Кто знает.
- Кто же это?
- Тот, кто сотворил вселенную! Ну, все те миры, где мы живем.
- Дабу?
- Нет, Кунья! Дабу перед Ним – как травинка перед Дабу! И я Его видел и разговаривал с Ним перед тем, как прийти в этот мир!
- Тебе виднее, милый! Я тебе верю. И верю в тебя! У тебя все получится.
- Да, Кунья, верь в меня, мне это очень нужно! И верь в Того, о Ком я говорил.
- Как мне его называть? Можно ли мне просить его, чтобы ты благополучно вернулся, как я прошу Дабу?
- Можно. Можешь называть Его по-прежнему – Дабу. Ведь Дабу – часть вселенной, которую Он сотворил!
- Ты не берешь с собой оружие?
- Не беру. Я все смогу получить на месте, если понадобиться. Уже там, куда попаду. Точнее, не только куда, но и когда…
- До встречи, любимый! И помни, что я тебя жду!
- Не забуду!
Я обнял Кунью и поцеловал, а она постаралась вложить в этот поцелуй все свои чувства.
- Пока, Кунья, до встречи! – сказал я и пожелал попасть в то место, где умер Суэго, и тогда, когда он еще был жив. Ну, скажем, за три часа до его смерти…
* * *
Я оказался в глухом еловом лесу, солнце клонилось к закату, кругом лежал снег. Я осмотрелся. Недалеко, метрах в десяти, стояла громадная старая ель. Я направился к ней, проваливаясь в снег, и, еще не доходя, увидел под ней человека. Он сидел, привалившись к стволу, свесив голову на грудь, и можно было подумать, что он спит, если бы не его бледное, с землистым оттенком, лицо. Рядом на снегу лежало копье.
Я подошел ближе и заглянул ему в лицо. Он, действительно, был похож на Тэкту – такая же смуглая кожа, широкие скулы, коренастый, ростом пониже меня. Волнуясь, я позвал срывающимся голосом:
- Отец!
Он вздрогнул и застонал, и только спустя некоторое время веки его задрожали, и он открыл глаза. С трудом сфокусировав на мне взгляд, он спросил:
- Кто здесь?
- Отец, это сын твой, Уоми!
- Разве ты уже умер? – сказал он. – Это плохо.
- Нет, отец, я живой, и пришел спасти тебя.
Тогда он внимательнее пригляделся, прищуриваясь, и попросил:
- Подойди поближе, я теперь плохо вижу, темно в глазах.
Я подошел и присел перед ним на корточки. Несколько секунд он рассматривал меня, потом глаза его расширились, и он прошептал:
- Уоми! Сын! Это и вправду ты. А я вначале подумал, что мне мерещится – людям перед смертью, говорят, может привидеться всякое…
- Отец, я тебя спасу!
- Это невозможно, сынок, мне уже недолго осталось, и я рад, потому что устал терпеть эту боль. Правда, сейчас уже не так больно, как вначале.
- Ну нет, отец, я спасу тебя, и мы вместе пойдем домой, к матери. Ты же хочешь ее увидеть, обнять?
- Хочу ли я? Больше всего на свете! Я шел к ней, и надеялся, что дойду. Но сил не хватило. Как хорошо, что ты нашел меня, теперь я не боюсь умереть. Расскажи, как ты жил, когда вернулся?
- Все потом, отец! Сначала я тебя буду лечить.
- Уоми, у меня нет «потом»! Мне осталось только поговорить с тобой и умереть…
- Отец, сейчас ты заснешь, а проснешься здоровым.
- Нет, сынок! Я не хочу засыпать! Я хочу еще посмотреть на тебя!
- Отец, так надо! – я погрузил его в сон, и стал осматривать.
Развязав куртку, которая на животе была пропитана кровью и вся в лохмотьях, я увидел разодранную кожу и мышцы. В трех местах края страшной раны были стянуты сухожилиями, должно быть, тетивой от лука. Чтобы сделать это, ему пришлось, видимо, прорезать свою кожу кремневым ножом. Я поразился его силе воли – самому кромсать свое тело, да еще и по краям ужасной раны! Но, видимо, если он хотел куда-то дойти, другого выхода не было, иначе внутренности просто выпадали бы из живота. Он с самого начала понял, что надежды нет, и делал все, чтобы только дойти. Я окинул взглядом окружающий снег, и понял по следам, что он до самого конца не полз, а шел, опираясь на копье.
Я сосредоточился. Так, то, что я увидел снаружи, далеко не все. Кишечник поврежден в нескольких местах. Перитонит, в брюшной полости гной. Потеря крови – два литра. Поразительная выносливость!
Приступим. Устранить повреждения кишечника. Убрать гной, устранить воспаление. Восстановить поврежденную брюшную полость, брыжейку, сальник. Восстановить переднюю брюшную стенку, брюшину, мышцы, кожу. Убрать сухожилия, которыми были связаны края раны. Восполнить кровопотерю на сто процентов. Все!
Некоторое время я сидел, привалившись к стволу елки рядом с ним, и отдыхал. Кажется, я даже задремал. Возможно, я отдыхал бы дольше, но почувствовал, как он пошевелился. Скосив глаза, я посмотрел на него. Его лицо утратило землистый оттенок, теперь он просто спал, закрыв глаза, глубоко и ровно дыша. Я еще раз сосредоточился, и просмотрел состояние его рук и ног. Нет, обморожений не наблюдается. Я еще немного отдохнул и встал. Положил руку ему на плечо:
- Проснись, отец!
* * *
Мы сидели у небольшого костра и разговаривали. Была уже поздняя ночь, а мы все не могли наговориться.
- Значит, говоришь, ты убил Пижму? Правильно сделал! Сколько наших погибло из-за его предательства! Жалею только, что не я сам свернул ему шею!
- Ну, его предательство не трудно понять. Он ненавидел меня и боялся, что я выпущу Хонду из его посоха.
- И это – старшина охотников! Тот, кто должен защищать Ку-Пио-Су! Да, жалко, что меня там не было. И все-таки, как тебе удалось перебить столько суаминтов, когда они напали на поселок?
- Отец, я пользовался особым оружием. Оно по действию больше всего похоже на пращу, только выбрасывает множество пуль… ну, вроде маленьких камешков… так часто и с такой скоростью, что пробивает человека насквозь. И бьет на пятьсот шагов, и даже больше.
- И куда же это оружие делось?
- Я должен был вернуть его Дабу – оно не должно принадлежать человеку.
- Значит, ты – действительно сын Дабу, а не мой? Честно говоря, я никогда не верил в эти стариковские сказки!
- Это трудно объяснить. Я – твой сын по плоти, и я же – сын Дабу по духу, можно так сказать. И по своим способностям, одна из которых – способность исцелять.
- Да, это действительно трудно понять… Так что же нам делать дальше, сын? Мы пойдем в поселок? Мне так хотелось бы увидеть Гунду, обнять… Подумать только, она уже третий год без меня! Наверное, ей очень тяжело. Правда, она все же дождалась тебя, а это – уже счастье.
- Да, отец, я тебя понимаю. Тебе очень повезло с женой… впрочем, не больше, чем мне – с матерью! – и я засмеялся.
- Хорошо, что ты это понимаешь, сын. Однако, ты и сам уже женат, и знаешь, что это такое. Кунья… да, думаю, это хороший выбор. Она всегда такая добрая и веселая. Но я помню ее еще подростком, и мне трудно представить, какая из нее получилась женщина. Ведь прошло три года… Никак не могу привыкнуть…
- Она самая лучшая на свете! – горячо сказал я.
Суэго взглянул на меня и улыбнулся:
- А разве женщина, которую любишь, может быть не самой лучшей?
- Всякое бывает, отец.
- Пожалуй… Значит, тебе тоже повезло, как и мне с Гундой.
- Мне повезло, уверен, даже больше!
- Нет, мне! Гунда такая…
Мы посмотрели друг другу в глаза, и оба рассмеялись.
- А как Кунья ладит с Гундой?
- Мне кажется, очень хорошо. А Ная – ее лучшая подруга.
- Наю пока никто не присмотрел себе в жены?
- Пока нет. На нее заглядывается Гарру. Он пустился вдогонку за суаминтами, когда те увели троих женщин… и получил дубиной по голове. Думаю, если бы не я, он бы не выжил. И еще думаю, что главной причиной его поступка была Ная!
- Ну, Гарру – не самый плохой парень в Ку-Пио-Су! Все же как странно – он тоже внук Пижму, этого волка. Видно, суждено было нашим семьям породнится.
- Да, я тоже думаю, что Гарру хороший, но Ная, как всегда, зубоскалит, а он ее стесняется. К тому же, ведь Гарру – из нашего поселка, и старики могут им не позволить…
- Куда же они денутся, Уоми, если ты будешь за них? Кто станет перечить сыну Дабу? Даже я, твой отец, не стал бы вставать тебе поперек дороги! Тем более, ты спас мне жизнь. А Тэкту? Он никого не присмотрел?
- Знаешь, кажется, еще нет! Но мы весной, надеюсь, все же поплывем в свадебный поход, и вот тогда…
- Ты, значит, опередил старшего брата? – засмеялся Суэго.
- Ну, я же тебе рассказывал, как это получилось у меня с Куньей. Никогда бы не поверил, что так бывает…
- Да, сын, это и называется – любовь. И я, хотя прожил с Гундой уже двадцать лет, люблю ее, как в первый день!
- Да… Но, отец, что же мы будем делать дальше? Если ты, вот так просто, явишься в поселок… Через два дня тут, под елкой, должны были найти твое тело, к тому же, изрядно обглоданное волками… Честно говоря, я даже не знаю, что теперь произойдет. Что расскажет мне Гунда о твоей смерти, когда я вернусь? Понимаешь, все изменилось! Правильно ли я поступил, когда, поддавшись порыву, решил спасти тебя?
- Ну, сын, сделанного не воротишь. Нам надо хорошенько подумать. Что, если они просто не найдут меня? Мы могли бы оставить под елкой мою разорванную одежду… Но где мне взять другую? И куда идти потом? Я только теперь начинаю понимать, что может произойти. А ты об этом просто не подумал…
- Насчет одежды – не проблема, я могу раздобыть все, что угодно. Отец, это не самая плохая идея! Если охотники найдут твою одежду… Они подумают, что твое тело просто съели волки. Тогда они соберут то, что осталось – одежду, кровь… И именно это потом похоронят в поселке. Изменения будут минимальные!
- Легко сказать, сынок… Но ведь на этом месте не будет даже костей! Что-то же должно было остаться. Ты говорил, Гунда рассказывала, что медведица разорвала мне живот. То есть, меня таким и нашли. А что она сказала бы, если бы не нашли мое тело?
Мы замолчали. Я только теперь со страхом понял, что изменил историю. Пусть только локальную, только историю Ку-Пио-Су, но изменил! Срок до моего появления в поселке достаточно большой, чтобы эти изменения проявились. Что, если, вернувшись в свое время, на три года вперед, я обнаружу, что там нет больше ни Гунды, ни Куньи, ни всего Ку-Пио-Су?! Ну, пусть не так глобально, но вдруг, например, Кунья стала за эти три года чьей-то женой? В то же время, срок слишком маленький, чтобы история вернулась к «естественному состоянию». И Суэго понял это не хуже, чем я. Пусть не полностью, не до конца, но его практический ум дал моим мыслям верное направление. Что же делать? Как исправить положение? Меня прошиб холодный пот. Надо было хоть Кунью взять с собой в прошлое, тогда, по крайней мере, для нас бы ничего не изменилось… И она ведь хотела! Как чувствовала…
Суэго похлопал меня по плечу:
- Не ломай пока голову, сынок! Утро вечера мудренее, а у нас впереди еще два дня до того, как меня найдут. Давай-ка отдыхать. Строим шалаш, и – спать! А завтра что-нибудь придумаем.
* * *
Наскоро построив шалаш, мы улеглись на еловом лапнике. Отец быстро уснул, но мне было не до того. Чем больше я размышлял над тем, что наделал, тем страшнее мне становилось. Мысль о том, что я могу не вернуться к Кунье, или, того хуже, застать ее с другим, или вообще не застать в живых, сводила меня с ума и не давала спокойно обдумать создавшуюся ситуацию. Я ворочался с боку на бок, и никак не мог уснуть. Наконец, я все же задремал, и мне приснилась Кунья. Она стояла на одном берегу широкой реки, а я – на другом, но, несмотря на расстояние, я ясно ее видел. Она грустно смотрела на меня и махала мне рукой.
Я побежал к ней прямо по воде, и проснулся. Стояла ночь. Суэго едва слышно посапывал рядом. Что же делать? Чем лежать и мучиться здесь…
Я оказался в нашей хижине, во времени пять минут спустя после того, как исчез оттуда. Кунья сидела перед очагом и смотрела в огонь. Увидев меня, она вскочила и бросилась мне на шею.
- Уоми! Уоми! Ты вернулся! Расскажи, что ты смог сделать?
- Кунья, я оказался куда большим идиотом, чем даже сам мог предполагать!
- Почему, милый? Что случилось? Ты нашел Суэго?
- Да, нашел, и исцелил его. Мы проговорили с ним весь вечер и половину ночи. И я понял, что натворил!
- Что?
- Я изменил историю три года назад. Историю твою, мою, всего Ку-Пио-Су. И боюсь, что теперь, три года спустя, все может стать по-другому. Больше всего я испугался, что могу потерять тебя. Казалось бы, пустяк – Суэго не найдут в лесу три года назад, он просто исчезнет… Но ты же помнишь, как мать рассказывала нам об этом? И теперь этого события, отмеченного в памяти людей, не будет. Это значит, что возможны любые последствия! Например, при нападении суаминтов тебя могут не похитить, а убить, может погибнуть весь поселок. Что делать?
- Но ведь пока ничего не произошло? Ничего не изменилось?
- Это потому, что там, в прошлом, прошло еще очень мало времени. Пока Суэго найдут… или не найдут… пройдет около двух дней, так что время еще есть. Но что случится потом?
Кунья задумалась, затем решительно сбросила домашнюю легкую безрукавку и стала одеваться в меховую одежду:
- Я иду с тобой! Мы что-нибудь придумаем, все вместе.
- Я и сам хотел предложить тебе это. Во всяком случае, тогда, что бы ни случилось, мы будем вместе. А готова ли ты, в крайнем случае, пойти со мной туда, куда придется? Даже в другой мир? И, может быть, никогда не вернуться?
- Да! С тобой – да! – и она меня снова обняла.
- Ну, надеюсь, что до этого все же не дойдет, - пробормотал я, и, взяв Кунью за руку, оказался с нею у шалаша, где спал Суэго.
* * *
Суэго, разумеется, еще не проснулся – в этом времени прошло всего несколько минут. Мы присели возле шалаша на еловые ветви, лежащие на снегу, и стали обсуждать, что нам делать дальше. Все сводилось к одному: как сделать, чтобы труп Суэго был точно так же, как в прежней истории, обнаружен охотниками через два дня? В самом деле, не убивать же его снова!
И вдруг Кунья сказала:
- Уоми, ты же можешь создавать разные вещи из ничего. Например, мясо, – когда я хотел что-то сказать, она зажала мне ладошкой рот: - Да-да, я знаю, это Дабу. Но сегодня ты, если не забыл, рассказал мне кое о чем. Что в мире есть силы выше Дабу. Так вот, почему бы тебе не создать труп Суэго, чтобы его нашли через два дня? А мы, вместе с живым Суэго, уйдем подальше.
- Милая, я уже говорил тебе, что ты – лучше всех! А теперь еще хочу сказать, что ты – умнее всех! Почему мне это самому не пришло в голову?
- Ну, наверное, ты был слишком взволнован встречей с отцом… - и она лукаво улыбнулась.
Да, это был выход! И мы немедленно занялись его реализацией.
Подойдя к елке, под которой сидел раненый Суэго, я представил его в таком виде, в каком обнаружил: в разорванной окровавленной одежде, свесившим голову на грудь, с его старым копьем, лежащим на снегу. Чтобы лучше вообразить все это, я даже зажмурился, и открыл глаза только, когда Кунья тихонько охнула рядом. Посмотрев на то, что получилось, я подошел и потрогал лицо сидящего человека – оно было холодно, как лед, он умер много часов назад. Ну, конечно, не хватало еще создать живого человека, чтобы потом убить его!
Таким образом, главная наша проблема, вроде бы, благополучно разрешилась. Вернувшись к шалашу, мы снова уселись рядом, и, обнявшись и тихонько разговаривая, стали ждать, пока проснется настоящий Суэго. Пока он спал, я создал для него новую одежду и положил у входа в шалаш. Уже совсем рассвело, когда в шалаше зашевелились, и из него выполз Суэго. Встав на ноги, он подошел к нам. Мы вскочили, и Кунья, подойдя, низко поклонилась моему отцу.
- А, Кунья! – приветливо сказал он, ничуть не удивившись. – Ты уж прости меня, что не смог побывать на вашей свадьбе. Сама понимаешь, мертвецов на свадьбы не приглашают, - и он засмеялся. – Вот уж, не думал, не гадал, что выживу! – и он обнял Кунью и прижал к своей широкой груди. – А Уоми тут такого наговорил о тебе, мы даже поспорили с ним, чья жена лучше – ты или моя Гунда!
Кунья покраснела.
- Ну-ну, не смущайся! Я очень рад, что у сына такая жена. – Он отпустил ее, потянулся и сказал: - Сын, у тебя найдется какое-нибудь оружие? Наверное, надо бы сходить на охоту – вчера мы заговорились с тобой, и только сейчас я чувствую, как проголодался. Два дня не ел, знаешь ли!
- Давайте уберемся подальше отсюда, - предложил я. – Мы, пока ты спал, кое-что придумали и сделали. Пойдем, посмотрим, только ты переоденься сначала, - и я указал на одежду, лежащую у шалаша. Суэго залез в шалаш и сменил одежду.
Мы подошли к елке, и Суэго внимательно рассмотрел свой собственный труп, сидящий у дерева, и даже потрогал его.
- Да, выглядит неплохо. Но надо, Уоми, скрыть все лишние следы перед тем, как мы уберемся отсюда. В Ку-Пио-Су хорошие следопыты!
- Непременно, - ответил я. – Я об этом позабочусь. Но сначала давайте подумаем, как нам быть дальше… после того, как поедим.
Мы вернулись к шалашу, и я создал рядом с ним тушу молодого оленя. Достав свой бронзовый кинжал из-за пазухи, я стал свежевать еще теплую «добычу». Суэго с интересом наблюдал за мной.
- Вот как, сын! – сказал он. – Тебе даже не надо уже ходить на охоту? Эдак ты можешь совсем облениться.
- Это только в особых случаях, отец! Стараюсь не делать такое при всех и каждый день. Кроме того, у меня теперь другая работа – я лечу больных в поселке. Аза велел мне пока не заниматься ничем другим.
- Ну что же, это тоже важно. Поважнее охоты. А у тебя не найдется еще одного ножа?
Я достал из воздуха кинжал, такой же, как и мой, и протянул отцу. Он взял, внимательно рассмотрел, поцокал языком и без лишних рассуждений принялся мне помогать. Кунья, между тем, наломала сухих веток и развела костер. Я заметил, что она, отвернувшись от нас, добыла огонь способом, которому я ее научил, и рассмеялся:
- Ну, Кунья, при отце можно не прятаться.
- Уоми, ты сказал – не показывать никому, и я не показываю.
- Да, ты молодчина! Но отцу можно показать.
Суэго, заинтересовавшись, подошел к костру и спросил:
- О чем это вы, дочка?
- Вот, отец, Уоми передал мне власть над огнем, - и она, взяв веточку, подожгла ее, произнеся: «Дабу».
Суэго только покачал головой. Между тем, я нарезал оленину на куски, и Кунья стала раскладывать их на горячих угольях, чтобы поджарить.
Когда жаркое было готово, мы уселись вокруг костра и плотно поели. Остатки жареной оленины, а осталось больше половины, Кунья разложила по сумкам, которые я тут же раздобыл.
- Какой у нас план? – спросил Суэго, пока мы отдыхали у костра. – Как я понял, мне пока не следует появляться в поселке, как бы ни хотелось.
- Я вот как думаю, отец. Весной я постараюсь все же повести молодежь Ку-Пио-Су в свадебный поход. Мы пойдем на лодках вверх по реке. Кунья, конечно, будет со мной, а с ней – Гунда и Ная. И вот, если ты нас встретишь по пути…
- Я понял, сын! Это хороший план. Так и сделаем. Ты знаешь Каменную Щель?
- Конечно, как же не знать!
- Так вот, немного выше ее, полдня пути, есть небольшое ущелье. Его хорошо видно с реки, а с берега оно почти незаметно, и в нем мало кто бывает. Я поселюсь там, и буду вас ждать. А когда вы поедете мимо – остановитесь на ночевку рядом – там река делает излучину, где удобно сойти на берег. Вот и встретимся.
- А что ты будешь есть, отец?
- И это ты говоришь мне, лучшему охотнику Ку-Пио-Су? – рассмеялся Суэго. – Только ты, сын, добудь мне оружие, тем более, что мое копье лучше оставим возле моего «трупа». А все остальное я побросал по дороге.
Я тотчас достал из воздуха для Суэго стрелы и лук с несколькими запасными тетивами, копье с бронзовым наконечником, десяток дротиков, копьеметалку, пращу, несколько маленьких бронзовых ножей и бронзовый топорик. Он пришел в восторг от бронзового оружия, долго его рассматривал и гладил руками.
- Уоми, откуда у вас такое?
- Это Карась. Он наделал много таких вещей.
- А он откуда узнал, как делать?
- Ну… Я его научил.
- Я так и подумал. А это что? – показал он на копьеметалку.
- А вот что, - я вставил в копьеметалку дротик и метнул в дерево, стоящее шагах в тридцати. Кунья сбегала к дереву и принесла нам дротик. Я с удовольствием смотрел, как она бежит. Отец перехватил мой взгляд, и улыбнулся.
- Научусь, - сказал Суэго. Он сразу понял смысл этого приспособления. Я создал большую сумку, и отец сложил туда оружие, а лук и копье взял в руки.
- И еще одно, отец.
Я достал из воздуха аппаратик персонального вызова, каким уже пользовался в других мирах, и вручил Суэго.
- Это еще что такое? – удивленно спросил он.
- Это… Ну, как бы сказать… Вот, видишь этот плоский красный камешек? Как только ты его нажмешь пальцем, я услышу и сразу появлюсь рядом. Даже если ты будешь на другом конце света. Конечно, если тебе будет угрожать опасность. Или нужна будет помощь. Но ты можешь даже просто так иногда меня позвать, чтобы повидаться. Тогда мы постараемся прийти вместе с Куньей. Если не будет опасности, а просто захочешь повидаться, нажми камешек два раза, чтобы мы не торопились. А если хочешь, можешь просто говорить со мной, нажав кнопку… ну, камешек, и держа эту коробочку в руках – я услышу, где бы ни был. А если отвечу, мой голос будет исходить из коробочки.
- Да, жаль, что такой штуки у меня не было, когда напала медведица! Вдвоем с тобой, Уоми, мы бы ее одолели. Я все понял, сын. Ну, я пойду?
- Ты забыл, отец, что мы на три года в прошлом. Так что, мы тебя проводим.
Я протянул Суэго одну руку, а Кунье – другую, и мы перенеслись на берег реки, в то место, которое указал Суэго, и в наше время. Перед тем, разумеется, я уничтожил шалаш, костер и все следы нашего пребывания на том месте, где должны были в прошлом через пару дней появиться охотники из Ку-Пио-Су.
Суэго осмотрелся. Было раннее утро.
- Вон там я поставлю шалаш, - сказал он, указывая на большую скалу, загораживающую вход в ущелье. – Когда вы подплывете, найдешь меня. Но я думаю, мы еще встретимся до того, сын?
- Непременно, отец! Может, помочь тебе построить шалаш?
- Не надо, сам справлюсь, мне все равно долго еще будет нечего делать.
Мы обнялись, Суэго погладил по щеке Кунью, мы оставили ему свои сумки с мясом и направились к берегу.
* * *
Подойдя к реке, мы вступили на лед и медленно пошли вниз по течению.
- Ну что же, Кунья, - сказал я, - благодаря тебе, мы, кажется, выпутались из сложного положения. Надеюсь, теперь ничего серьезного не случится.
- Я тоже надеюсь, Уоми. Но в следующий раз, пожалуйста, когда захочешь что-то такое предпринять, хорошенько подумай вначале, иногда у тебя это тоже неплохо получается! – и она рассмеялась.
- Да, любимая, я постараюсь… А если ничего не придумаю, спрошу тебя! – я обнял ее и поцеловал. – Ну что, пойдем домой?
Держась за руки, мы оказались в своей хижине, скинули одежду и уселись в обнимку у очага. Ничего здесь не изменилось, только очаг погас – я перенес нас с Суэго в утро следующего дня, но в хижине было еще тепло. Склонив голову мне на плечо, Кунья задумчиво сказала:
- Жалко, что Гунде и Суэго придется еще так долго ждать встречи…
- Жалко! Но нельзя же его прямо сразу привести в Ку-Пио-Су, ты же понимаешь?
- Понимаю. Поднимется такой переполох! Надо затопить очаг, - и она, высвободившись из моих объятий, стала подкидывать в очаг хворост. Я наблюдал за ее гибкими движениями, радуясь, что ничего плохого не произошло, и мы вместе.
- Давай немного отдохнем, милая, пока еще утро, мы ведь всю ночь не спали. А потом надо сходить к Дамме и посмотреть, как там ее сыновья.
- Давай.
И мы улеглись возле очага, обнявшись и укрывшись шкурой, и быстро уснули.
* * *
Мы проспали почти до полудня, потом Кунья поднялась и начала готовить обед, а я, как всегда, лежал и с удовольствием наблюдал за ней. Она понимала, что я любуюсь ее телом, и специально не одевалась. Кажется, ей это тоже было приятно. Когда рыба поджарилась, я встал и подсел к очагу. Мы поели, я обнял Кунью, оделся и пошел к хижине Даммы.
Ее мальчики уже были практически здоровы и тихонько играли в уголке. Другие дети тоже чувствовали себя хорошо, больных не было. Время от времени в хижину на минутку заскакивали их матери – покормить грудных или просто узнать, как у их детей дела. Когда я уходил, Дамма снова пыталась обнять мои ноги, я опять поднял ее и попросил больше так не делать.
- Дамма, - сказал я. – Ты потеряла своего мужа, Тузула, он погиб в битве с суаминтами, и поэтому мы все перед тобой в долгу. Я только отдал тебе небольшую часть долга, когда вылечил твоих детей.
Выйдя из хижины, я пошел искать Азу. Тот был, как всегда, занят – помогал достраивать очередную хижину. Когда я подошел, он распрямил спину.
- Здравствуй, Уоми! Как твои дела?
- Хорошо, Аза. Дети Даммы поправились, больше больных нет, по крайней мере, меня никто не звал. Чем мне заняться? Кто нуждается в помощи?
- Думаю, тебе лучше помочь Карасю. Он исправляет оружие, пострадавшее в битве с суаминтами, и усиленно делает новое. Только благодаря бронзовому оружию мы продержались так долго, пока вы не подошли.
Я направился в мастерскую Карася, и застал его за отливкой наконечников копий. Заполнив расплавом сразу пять форм, Карась сидел на камне и ждал, пока можно будет открыть формы и извлечь слитки для дальнейшей обработки.
- А, Уоми! – приветствовал он меня с улыбкой. – Ну, как семейная жизнь?
- Хорошо, Корась! – я улыбнулся. – В чем тебе помочь? Дай мне какую-нибудь работу. А то все работают, один я отдыхаю уже второй день.
- А правду ли сказал Аза, что это ты посылаешь нашим охотникам дичь? Они каждый день приходят с добычей.
- Не я, а Дабу, по моей просьбе.
- Ну, и разве этого мало? Благодаря тебе все сыты. Да и больных ты лечишь, и раненых спас. Про Азу я уже не говорю. А ты говоришь – без работы!
- Но сейчас все здоровы, не могу же я сидеть без дела, когда все работают?
- А мы найдем тебе дело! – Карась засмеялся. – Я вот подумал… У меня спина начинает побаливать, и горб с каждым годом все больше выгибается. Недалеко, видно, время, когда меня всерьез скрутит. Не сможешь помочь?
- Конечно, Карась! Кому же помогать, если не тебе?
Следующие полчаса я провел за лечением Карася. Работа оказалась не простой, его позвоночник и ребра были так сильно деформированы, что я не решился восстанавливать все сразу, а поэтапно, по частям, убирал деформации позвонков и ребер, восстанавливал спинномозговой канал и ущемления нервов. Но результат того стоил – через полчаса Карась стал на голову выше ростом, стройным широкоплечим мужчиной средних лет.
Расправив плечи, он повертел головой, наклонился несколько раз, и так стиснул меня в объятиях, что еще немного, и мне самому потребовался бы костоправ.
- Ну, Уоми, лучше этой работы ты уже ничего не сделаешь. Я обрабатываю дерево, камень и бронзу, а ты – людей! Тебе цены нет, как лекарю, это счастье для всего поселка, что ты, сын Дабу, вернулся к нам. Иди-ка, отдыхай, я же вижу, как исцеления тебя выматывают – вон, весь потом покрылся. Ступай, сынок, мы сами тут управимся!
Я не стал возражать, и пошел домой. Куньи не было, она с другими женщинами ушла за дровами. Я подсел к очагу, поел оставшейся печеной рыбы, прилег у огня и задумался. Достиг ли я того, к чему стремился? Счастлив ли, наконец?
В отношении женитьбы – безусловно! Кунья – такая жена, о которой можно только мечтать. Пойдет за мной в огонь и в воду, на смерть и на плаху! Хотя, конечно, последнее нам, к счастью, пока не грозит. И такая всегда приветливая, добрая, всегда стремится поддержать, ободрить… Короче, Кунья – это Кунья! Безусловно, тут жизнь удалась. А остальное? Суаминты разбиты, хотя и немало людей погибло. Зато теперь поселок избавлен от их нашествий на много лет. Своего отца, Суэго, я вернул к жизни, хоть еще не до конца ясно, удалось ли нам «замести следы», избежать последствий изменения. Окончательно это выяснится, наверное, после того, как Гунда встретится с Суэго, а это будет только весной. Поплывем ли мы весной в свадебный поход? Думаю, да. Челноки не пострадали, оружия Карась с помощниками к весне наделает много, а Ку-Пио-Су после войны с суаминтами остро нуждается в женских руках и пополнении населения. Вот мы и привезем невест. Может, даже не по одной на каждого? Многоженство в Ку-Пио-Су не было распространено, но и не запрещалось. Можешь прокормить нескольких жен – бери. Ну, это не про меня, у меня – Кунья.
Кстати, не устроить ли нам с ней небольшой отпуск, с выездом в другой мир? Покажу ей кое-что, читать научу… Только захочет ли потом возвращаться? Захочет. Со мной – хоть куда, она такая. Надо подумать, с ней поговорить. Ная? А что – Ная? Гарру явно к ней неравнодушен. Хороший юноша, между прочим. Как бы так устроить, чтобы они поженились? Она же только насмешничает. А, может, просто скрывает смущение перед ним? Плохой из меня сват, надо будет с Куньей посоветоваться. Я поймал себя на том, что все чаще в сложных вопросах полагаюсь на мнение Куньи. Хорошо это или плохо? Не успев додумать эту мысль до конца, я уснул.
* * *
Проснулся я от того, что почувствовал, как кто-то гладит меня по голой груди. Кунья сидела рядом и осторожно, нежно ласкала меня. Увидев, что я проснулся, она наклонилась и поцеловала меня в губы. Я прижал ее к себе и тоже поцеловал, а потом привстал и осмотрелся. Наверное, уже наступил вечер, потому что в щелях дверной занавески света не видно.
- Уоми, опять кого-то исцелял? – спросила Кунья.
- Почему ты так думаешь?
- Ну, ты устал, долго спишь, уже ночь началась. Я и воды принесла, и хвороста, и мясо пожарила, и на постройке хижин работала, а ты все спишь.
- Да, угадала. Ты не поверишь, кого исцелял! Карася!
- А что, он заболел?
- Жаловался, что спина болеть стала. Ну, я убрал ему горб.
- Ух ты! Да его после этого даже жена не узнает! Сколько я его помню, горб у него всегда был.
- Да, с женой может быть проблема! – засмеялся я. – Но ты посмотрела бы, какой он стал – красавец! Хоть сейчас в женихи!
- Так он же и собирался в свадебный поход. Теперь-то себе новую жену точно найдет. Ладно, ты пока просыпайся, соня, а я воду согрею, – и она стала по одному вынимать из очага двумя ветками раскаленные камешки и бросать их в стоящий у дверей глиняный горшок с водой. Камешки шипели, из горшка поднимался пар.
- Зачем это? – спросил я.
- Помоюсь немножко, а то вспотела, пока работала.
- Ну, вспотела, и что?
- Может, тебе запах пота не понравится?
- Твой запах, Кунья, мне всегда нравится, - ответил я, обнимая ее, и с удовольствием вдыхая запах ее тела и волос.
- Правда? – спросила она, прижимаясь ко мне.
- Правда.
- А почему от тебя совсем не пахнет ничем? Никогда, как бы ты ни устал?
Это было одно из заранее заданных свойств моего тела.
- А что, тебе хотелось бы, чтобы пахло?
- Честно говоря, да. Не сильно, немножко хотя бы. Почему-то хочется ощутить твой запах.
Я вспомнил то, что когда-то читал: запах мужского пота для женщин – мощный феромон. Не для всех, правда. Чаще всего, для самых страстных. Значит, Кунья тоже из таких. Ну, если так хочется…
- Я могу сделать, чтобы пахло.
- Только не сильно, чуть-чуть, ладно?
- Понюхай-ка! – засмеялся я.
Она прижалась к моей груди, втянула воздух.
- Здорово! Вот этого мне не хватало. Родного запаха!
- Но уж тогда, чур, и ты не мойся. По крайней мере, сегодня. Мне нравится, как пахнет твое тело.
- Ладно, как скажешь, милый, - и она, скинув безрукавку, прижалась ко мне.
* * *
Через час, немного уставшие, но счастливые, мы лежали рядом на шкурах, возле очага.
- Кунья, - начал я. – Я хотел с тобой посоветоваться.
- Слушаю тебя, любимый!
- Ведь Ная – твоя лучшая подруга, правда? Ты не знаешь, как она относится к Гарру?
- А почему ты спросил?
- Я вижу, что Гарру давно на нее засматривается, а она? Ее никогда не поймешь, смеется она, или говорит всерьез.
- Она помнит, что, когда нас похитили суаминты, Гарру пошел за нами и чуть не погиб. Если бы не ты… Понятно же, что не меня или Гунду он кинулся спасать. Ная несколько раз заговаривала об этом. И, кажется, она его немного стесняется, не так зубоскалит при нем, как обычно. Пустяки, разумеется, но это уже кое-что, правда?
- Правда. Скажу тебе честно, я хотел бы, чтобы они стали мужем и женой.
- Уоми, я при случае поговорю с Наей, со мной она откровенна. Но как насчет того, что они – из одного поселка? Что скажут старики?
- Милая, старики скажут то, что захотим мы с Азой, ты же прекрасно понимаешь?
- Да, конечно… Поговорю… Но ты хотел еще что-то у меня спросить?
- Скажи, ты не устала от этих каждодневных забот, от работы? Не хотела бы немного отдохнуть?
- Я привыкла к этому с детства. И еще – я с тобой. Когда я делала то же самое в хижине Пижму, и меня каждый день бил Курбу, я терпела. А сейчас я радуюсь. Когда я собираю хворост, или иду за водой, я знаю, что, вернувшись, я увижу тебя. Что вечером мы будем вместе. Как же тут уставать? Руки и ноги сами работают!
- Помнишь, я тебе обещал, что когда-нибудь покажу книги? Хочешь сейчас отправиться в тот мир, научиться их читать?
- Очень, милый, но разве сейчас время? Все работают так, что к концу дня рук и ног не чуют. Разве можно позволить себе сбежать?
- Кунья, я очень рад, что ты так думаешь, я горжусь тобой, но, если мы уйдем в тот мир, в этом мире время для нас остановится. Если пустить в этот миг стрелу, то она так и замрет в полете, и упадет на землю, только когда мы вернемся. Не только никто не заметит нашего отсутствия, но и мы, вернувшись, сможем помочь достроить хижину, которую не достроили сегодня!
- А почему ты сейчас захотел этого? Ты устал?
- Нет, не то. Я захотел чуть больше побыть с тобой, поговорить, научить тебя чему-то новому.
- Ну да, я уже говорила, что глупая, и недостойна тебя, – но в голосе Куньи вовсе не было ни обиды, ни даже грусти, она сказала это так просто, как само собой разумеющееся.
- А я тебе ответил, что ты достойна всего самого лучшего, помнишь?
- Да, ты очень добрый, мой любимый! Ты даже говорил, что меня нельзя бить, а что тут такого, если муж бьет жену, особенно за дело? Знаешь, думаю, мне бы это даже понравилось… - и она улыбнулась.
- Давай лучше не будем пробовать, Кунья. Даже в мыслях я не могу допустить, чтобы ударить тебя. Ты же помнишь, Гунда говорила, что за двадцать лет Суэго ее ни разу не ударил? Ты же не хочешь, чтобы я был хуже отца?
- Конечно, нет! Забудь мои глупые слова, - и она снова улыбнулась.
- Милая, ты вовсе не глупа, ведь это именно ты придумала, как избежать изменения истории, когда я исцелил Суэго. И этим, возможно, спасла нас всех.
- Но это же было так просто! Само пришло в голову.
- И, тем не менее, я об этом почему-то не подумал.
- Я уже говорила, ты был слишком взволнован, и это не утешение тебе, так оно и было. Ты метался от одной мысли к другой в поисках выхода, разве не так? А того, что лежало на поверхности, просто не замечал.
- Любимая, ты так точно описала то, что происходило со мной! Как будто это с тобой самой произошло.
- Что же такого? У меня иногда так тоже бывает. Например, когда мы познакомились с тобой…
- Ну вот, а говоришь, что глупая! Ты очень умная, просто пока мало знаешь.
- Но разве это не одно и то же?
- Конечно, нет! Вот я и хочу тебя чему-нибудь научить, но умнее, чем ты есть, это тебя не сделает.
- А если мы уйдем в другой мир, сколько будет висеть в воздухе стрела?
- Сколько угодно, пока мы не вернемся!
- Даже месяц?
- Даже десять лет!
- Хорошо, Уоми, я согласна, – просто сказала Кунья. – Я хочу того же, чего хочешь ты.
- Ну, вот и отлично. Пошли! – сказал я, поднимаясь на ноги.
- Как, прямо так? – удивилась она. – Даже без одежды?
- Мы все, что нужно, сможем получить уже там.
- Но ведь сейчас зима!
- Там нет зимы, там всегда лето. Как ты больше хочешь, чтобы там был день или ночь?
- Наверное, день. Ведь ночью я ничего не увижу!
- А ты разве не хотела бы отдохнуть?
- Я не устала! – храбро ответила Кунья. – И хочу сразу увидеть мир, в который мы попадем.
- Ладно! – сказал я, беря ее за руку.
* * *
Мы очутились на полянке перед моим домиком, в котором я прожил два года в этом мире, мире Иисуса, голые, как Адам и Ева, стоя на мягкой траве. Стоял ранний вечер. Вокруг нас расстилался не очень густой лес плодовых деревьев, рядом сохранился домик, в котором почти два года прожил Ленин, перед тем, как вернуться в мир 1924-го – я так и не удосужился его убрать, да и зачем? Кунья усиленно вертела головой, для нее все это было так ново и неожиданно!
- Что это? – спросила она, указывая на дом.
- Хижина.
- Какая большая! И красивая! Из чего она сделана? Это твоя хижина?
- Из камня. Да, моя. Хочешь, зайдем?
- Конечно! – Кунья захлопала в ладоши. – Конечно, я хочу увидеть, как ты жил до того, как я тебя узнала. – А там кто живет? – она указала на соседний дом.
- Сейчас никто. А раньше жил один хороший человек.
- Он умер?
- Нет, просто ушел в свой мир.
Мы поднялись на крыльцо, я нажал ручку двери, и мы вошли. Кунья пощупала босой ногой пол:
- Это дерево?
- Да, конечно.
- Хоть что-то знакомое! – улыбнулась она.
Из передней мы направились в спальню. Там, как и раньше, стояла односпальная кровать, стол и два стула. Кунья тотчас догадалась, что с этим делать – уселась на стул, и пощупала его сиденье руками:
- Мягко! Это шкура? Какая странная…
- Нет, милая, это другой материал, искусственной. – Я поднял ее со стула, сел сам и посадил ее к себе на колени. Она тотчас обняла меня и горячо поцеловала.
- Что ты, Кунья? – улыбнулся я.
- Ну, я просто рада, что я с тобой…
- Только это?
- А мне больше ничего и не нужно!
- Правда?
- Правда. Но я знаю, что ты мне еще много покажешь, правда?
- Правда. А ты не хочешь одеться?
- Нет, тут тепло! И ведь это твой дом? Никто же не зайдет?
- Никто, пока мы не захотим.
- А кто здесь еще живет?
- Много людей, так много, что даже представить невозможно.
- И всем хватает места? И еды?
- Да. Этот мир бесконечен. Ты все поймешь немного позже. Может быть, хочешь есть?
- Пока нет. А что?
- Тогда пойдем, погуляем.
- Давай! А тут можно ходить без одежды? Как здорово! В детстве я любила так гулять летом, но когда выросла, то оказалось, что так не принято в Ку-Пио-Су.
Мы обошли вокруг дома и, держась за руки, пошли к ручью. Кунья заметила плоды на деревьях:
- Что это?
- Их можно есть. Попробуй, это вкусно.
Она, как ребенок, радостно подбежала к яблоне, сорвала большое желтое яблоко и надкусила:
- О, похоже на дикие яблоки, только какое громадное! И сладкое.
- Угадала, это и есть яблоня.
- Куда его положить, я хочу потом забрать с собой и доесть.
- Да можешь просто выбросить, их тут много.
- Зачем же выбрасывать еду? – она удивилась.
- Ну, тогда положи на траву.
Дальше она пробовала груши, бананы, апельсины, и все, что оставалось, относила и аккуратно складывала в кучку под яблоней. Я смеялся, а она с обидой спрашивала:
- Ну, что ты смеешься? Я не привыкла выбрасывать то, что можно съесть.
- Ну, и как тебе здесь, нравится?
- Здорово! Тут можно не охотиться, а только срывать с деревьев плоды. А нет деревьев, на которых росло бы мясо? Или рыба?
Я рассмеялся:
- Нет. Но то и другое можно достать тоже.
Кунья не обиделась, а тоже засмеялась:
- Я пошутила. Конечно, я знаю, что таких деревьев нет и быть не может. А ты и рад посмеяться над глупой девушкой! – и она снова обняла меня и поцеловала.
Наконец, мы дошли до ручья. Кунья пришла в восторг от разноцветных камней, забежала в воду, стала на коленки и принялась их собирать:
- Какие красивые!
- Надеюсь, их ты не собираешься забрать с собой? – улыбнулся я. – Ведь их есть нельзя!
- Да, ты прав, конечно, милый. Лучше любоваться ими прямо тут, они как цветы! Пойдем обратно, домой?
- Устала?
- Немножко. Сегодня такой длинный день! И все еще вечер…
Мы направились к дому, и Кунья, когда я сказал, что незачем забирать оставленные под яблоней плоды, согласилась.
- Хочешь есть? - спросил я, когда мы вошли.
- Не возражала бы.
Мы прошли в столовую, и я подвел ее к шкафчику синтезатора.
- Положи руку на этот шкафчик и представь себе, что бы ты хотела съесть.
Она вопросительно посмотрела на меня, я кивнул, и она послушалась. Положив руку на шкафчик, она зажмурилась, потом открыла глаза и снова посмотрела на меня:
- Ну, и что?
- А теперь загляни внутрь.
Она открыла дверцу, мне не пришлось даже показывать, как это сделать – она уже видела, как я открывал дверь домика, и даже ахнула от восторга, вытащив шампур с шашлыком, таким, какой мы ели в последний раз, перед тем, как я отправился спасать Суэго.
- Ну вот, Кунья, я же обещал, что научу тебя готовить такое, и научил! Это называется «шашлык».
- Ты все шутишь, милый! Шашлык, - старательно повторила она незнакомое слово, и, протянув мне шампур, закрыла шкафчик, погладила его рукой и вытащила второй шампур, для себя, потом раздобыла так же пару яблок, в точности, как то, что осталось в саду. Перекусив, мы пошли в спальню.
- Как ты хочешь, Кунья, ляжем тут? – я показал на кровать, которая тут же расширилась и превратилась в двуспальную.
- Лучше бы на полу, на шкурах, так привычнее…
Я тотчас застелил пол шкурой медведя, сел, и она села рядом, обняв меня и положив голову мне на плечо:
- Как хорошо… Будем спать?
- Ну нет, не сразу! – улыбнулся я, и стал целовать ее губы, грудь, живот, а потом и пальчики на ногах, чем снова очень ее смутил. Она, конечно, ответила на ласки, и заснули мы еще не так скоро…
* * *
Проснувшись, я вдруг почувствовал, что мы не одни. В окна уже брезжил рассвет, Кунья крепко спала. Я встал, заглянул в кабинет и увидел там Иисуса.
- Ну, здравствуй, Уоми! – сказал он, приветливо улыбаясь. – Как твое путешествие?
- Замечательно! Никогда в жизни я…
- Так не влюблялся, - с улыбкой закончил Иисус. – И как тебе твоя жена, Кунья?
- Лучше не бывает!
- Да, я с интересом следил за твоими приключениями… И я почти никогда не видел такой любви, как у вас. Вы, можно сказать, идеальная пара. Скажи, если бы тебе предложили выбор – жизнь без нее, или смерть, не такая, через которую ты уже прошел, а окончательная, что бы ты выбрал?
- Ты и сам знаешь ответ…
- Да. И самое интересное, что ты вполне искренен, и она думает так же. Это драгоценный бриллиант в копилку человеческого опыта…
- Разве возможно, что наши чувства так уж уникальны?
- Можешь мне поверить… Да, такое встречается, но очень-очень редко.
Мы помолчали.
- Иисус, меня смущает то, что мне пришлось там воевать, я убил множество людей…
- Это были не совсем люди. Видишь ли, виртуальные миры хотя и существуют, но населяют их не люди, а образы. Только те, что контактируют с тобой, а теперь и с Куньей, обретают душу. В частности, все те, кого ты исцелял, с кем общался, разговаривал. А враги – это враги, они как персонажи в компьютерной игре, души у них нет.
- А Пижму, Курбу?
- Да, это уже люди. Но они заслужили свое, а ты спасал Ку-Пио-Су. И пусть тебя это не смущает. Ты делал только то, что был должен сделать, и вовсе не испытывая от этого удовольствия.
- А Кунья… Она… она после смерти попадет сюда, к тебе?
- Да. Такой чудесный цветок редко встречается на свете. Береги ее! Она, действительно, готова отдать за тебя жизнь.
- Я тоже!
- Ты и сам понимаешь, что твое самопожертвование хоть и искреннее, но оно, скорее, на словах. Твоя душа уже обрела бессмертие, и ты знаешь об этом, а вот она… У нее только одна жизнь, и, тем не менее, она бы ее отдала! Женщина – всегда загадка, даже для Бога! – он рассмеялся.
- Иисус, я уже говорил ей о тебе, и она поверила!
- Пока что она поверила тебе, а не в меня. Но это тоже идет в зачет. Я уже сказал, что она имеет спасение в перспективе.
- Можно ли ей увидеть тебя?
- Нет, лучше не надо. Она может разочароваться, увидев обычного человека, а выдумывать спецэффекты специально ради нее не стоит. Пусть верит просто так. Сказано же: «блаженны не видевшие и уверовавшие». Так что, будьте счастливы тем, что у вас есть. Отдохните, сколько хотите, и отправляйтесь обратно – ваши приключения еще далеко не окончены!
Он исчез, и тотчас меня окликнула проснувшаяся Кунья:
- Уоми, ты где?
И я вернулся в спальню.
* * *
Кунья сидела на шкуре, обхватив колени руками. Едва я вошел, она подскочила, как мячик, и обняла меня.
- Где ты был, милый?
- Разговаривал с Тем, про Кого я тебе рассказывал. Тем, Кто выше Дабу. Тем, Кто создал вселенную…
Она отстранилась и внимательно посмотрела мне в глаза.
- Неужели правда?
- Да.
- Ты так запросто можешь с Ним говорить?!
- Да. Но дело не во мне, не подумай. С Ним может говорить любой, и в любое время.
- А я?
- Он сказал, что будет лучше, если ты Его пока не увидишь.
- Почему же? – в ее голосе прозвучала обида.
- Так будет лучше для тебя. Он сказал – лучше, если ты будешь верить в Него, не видя.
- Ты говоришь мне правду?
- Если бы я хотел тебя обмануть, то легко мог бы что-то придумать, разве нет?
- Пожалуй… Но в чем дело? Он меня не любит?
- Очень любит. И тебя, и меня. Он знает о нас все, и заботится, чтобы нам было хорошо. Он назвал тебя чудесным цветком, и велел мне беречь тебя.
Кунья опустила глаза и слегка покраснела.
- Милый, но это значит, что если Он, действительно, знает обо всем… И, когда мы одни, вместе, Он все знает тоже?
- Он не осуждает проявление чувств, а понимает это, как никто другой. Ведь Он сотворил не только все миры, но и всех людей, зачем же от Него скрываться?
- Да, ты прав, конечно, я тебе верю! – Кунья прильнула ко мне и поцеловала. – Пойдем, искупаемся в ручье? Мне там так понравилось вчера!
- Пойдем!
Она, не дожидаясь меня, выскочила на крыльцо и бегом пустилась к ручью. Когда я подошел, она уже плескалась в прохладной воде, и, шутя, плеснула водой на меня. Я прыгнул в ручей, она ускользнула, и некоторое время мы играли, как дети. Наконец, я поймал ее и обнял. Она тут же перестала уворачиваться и припала к моей груди, крепко обхватив руками.
- Садись на берег, и я, наконец, за тобой поухаживаю, как положено жене! – сказала она.
Я послушно уселся на траву, она присела в мелкую воду передо мной, поставила мои ноги себе на колени, и начала их мыть, время от времени лукаво поглядывая на меня. Мне был знаком этот обычай – девушка моет ноги тому, в кого влюблена. Я притянул ее поближе к себе, и мы прижались друг к другу так, как будто месяц не виделись.
- Уоми, мой Уоми! – шептала Кунья, покрывая мое тело поцелуями. Я тоже от нее не отставал, и прошло некоторое время, пока мы, наконец, успокоились, встали и пошли к дому, держась за руки и глядя друг на друга.
* * *
- Что будем есть? – спросил я, пока мы сидели на крыльце, обсыхая после купания в ручье.
- Что бы ты хотел, милый?
- Давай, я тебя чем-то угощу, ладно?
- Давай.
Я отодвинулся, и прямо между нами, на крыльце, появилось большое блюдо жареного мяса с картофелем. Кунья посмотрела на него, потом на меня, и протянула руку к куску мяса, но я ее остановил, и создал на блюде две вилки.
- Кунья, теперь я тебя научу кое-чему. Вот так принято есть в моем родном мире, - я наколол мясо на вилку, поднес ко рту и откусил.
Кунья внимательно смотрела на меня, потом тоже взяла вилку и повторила мои действия.
- А почему надо именно так, а не руками? – спросила она.
- Очень просто – руки не пачкаются, и не надо их мыть после еды, - ответил я, отложил вилку, притянул ее к себе и поцеловал. – Видишь, как удобно? – и я погладил ее по груди и животу.
- Да, действительно! – засмеялась она, отвечая на ласку.
- Ну, ладно, ты ешь, милая, не обращай на меня внимания, а то так и не поешь как следует.
Попробовав жареную картошку, Кунья долго ее жевала, чтобы распробовать, и, наконец, сказала с набитым ртом:
- Вкусно! Почти так же вкусно, как мясо! Что это?
- Это такие плоды, они растут под землей, называется – картофель.
- Картофель… - повторила она, чтобы запомнить. – Жалко, что у нас в поселке таких нет! Их можно было бы есть, когда охота плохая, правда?
- Правда. Они будут, но до этого пройдет еще несколько тысяч лет. Их привезут с другого конца земли.
- Ну, я столько не проживу! – засмеялась Кунья. – Может, разве что, ты доживешь! – и она снова налегла на мясо с картошкой, и я не отставал от нее. После еды Кунья непременно захотела сама добыть из синтезатора фрукты, и вернулась с несколькими яблоками и грушами. Доедая десерт, она сказала:
- Уоми, я думаю, что нам незачем терять время. Я хочу научиться понимать книги! И, прежде всего, хочу увидеть ту, по которой ты нашел Ку-Пио-Су и меня.
- Хорошо, милая. Пойдем.
Когда мы пришли в кабинет, я сказал:
- Только давай оденемся, Кунья, чтобы не отвлекаться слишком сильно.
- А что, так я тебя отвлекаю? – лукаво спросила она.
- Ты знаешь, да, - я засмеялся.
- Ну, давай. Но у нас же нет одежды?
- Сейчас будет.
И на мне оказался мой старый легкий комбинезон, в котором я уже ходил в этом мире. Кунья посмотрела на меня, пощупала ткань, и сказала:
- Это не кожа. Такого я не видела!
- Это ткань, Кунья. Она делается из растений.
- Каким образом?
- Это слишком долго объяснять. Ну, какую одежду тебе сделать?
- Как ты захочешь сам, Уоми.
Я создал для нее безрукавку, похожую на ту, какую она носила дома, только из белой ткани. Она внимательно осмотрела ее, кивнула и надела. Покрутилась немного, рассматривая себя со стороны, и, наконец, уселась на стул, возле стола, рядом со мной. Тотчас ее босая нога нашла под столом мою, и погладила.
- Ну, Кунья! – засмеялся я, обнимая ее и целуя. – Так мы немногому научимся!
- Ладно, милый, я больше не буду! – и она виновато посмотрела мне в глаза. – Я хочу увидеть книгу.
Я достал из воздуха книгу Покровского и положил ее на стол. Кунья жадно схватила ее, повертела в руках, потом раскрыла. Внимательно просмотрев несколько страниц, она вопросительно посмотрела на меня.
- Вот это и есть книга, Кунья. А это – буквы, из которых складываются слова, ими и написана книга.
- И когда ты научишь меня, я смогу все это понимать?
- Да. Давай начнем. Смотри, - у меня в руках появилась маленькая указка, - вот это – буква «а». Покажи мне букву «а» на этой странице.
Кунья схватила указку, и быстро, без ошибок, показала мне несколько букв:
- Вот, вот, вот…
- Правильно. Теперь смотри, вот это тоже «А», только заглавная.
- Что это значит?
- Это та же самая буква, но только когда она стоит в начале фразы, после точки, - я показал ей точку, - значит, тут начинается новая мысль. Еще, с заглавных букв начинаются названия и имена. Покажи мне все «А».
Кунья показала, теперь не пропуская и заглавные буквы.
- Молодец! Смотри дальше. Вот буква «м», - я решил называть буквы звуками, а не названиями, так ей будет проще читать. – Покажи «м».
Она не только показала несколько десятков букв, но и сама обратила внимание на то, что заглавные и строчные буквы «М», в отличие от «А», отличаются только размером, а форма у них одинаковая.
- Молодчина! Теперь ты видишь, что не все строчные и заглавные буквы бывают разные, некоторые одинаковые по форме. А теперь я тебе что-то еще покажу, – я достал листок бумаги, карандаш, и крупно написал слово «мама». – Ну-ка, назови тут все буквы подряд.
Кунья пошевелила губами, и вдруг посмотрела на меня, раскрыв глаза так, как будто увидела что-то необычайное. Она еще раз посмотрела на листок, потом снова на меня:
- Мама! Тут написано – мама!
- Какая же ты умница! Ты поняла! – и я подхватил ее на руки и закружил по комнате.
- Уоми! Это значит, что я научилась читать?
- Еще нет, конечно, но непременно научишься. Ты уже прочитала первое слово. Осталось запомнить все остальные буквы, и ты сможешь читать!
- Давай, давай же скорее! – заторопилась Кунья, снова садясь за стол и сажая рядом меня. – Показывай мне дальше!
* * *
У Куньи оказалась фотографическая память. Через пять дней она уже практически без ошибок, и довольно бегло, читала вслух книгу. И не только читала, но и по ходу понимала прочитанный текст. А потом, уже сама, она додумалась до того, что слова не обязательно произносить вслух, и стала читать про себя. Навык чтения вырабатывался у нее просто фантастически быстро.
По утрам мы, как и в первый день, голышом, бегали купаться к ручью, она так же мыла мне ноги, а я целовал на ее ногах пальчики, и это, наконец, перестало ее смущать.
Мне не без труда, с помощью усиленных ласк, удавалось отвлечь ее вечером от чтения, и привлечь внимание к себе. А уже через час она снова возвращалась к книге, лежа животом на медвежьей шкуре и болтая ногами в воздухе.
В первый же вечер, когда стемнело, она спросила, нельзя ли продлить в комнате день, и пришла в восторг, когда под потолком загорелась яркая лампа. А в следующие дни, чуть становилось темнее, зажигала лампу сама. Через три дня она, наконец, дочитала книгу Покровского. Некоторые места она перечитывала по нескольку раз.
Я спросил, что она о ней думает. Она долго молчала, а потом вздохнула и сказала:
- Это совсем не так, как было у нас. И тот Уоми, о котором написано, это совсем не ты. Он такой глупый! Столько времени был рядом, и даже не понимал, что Кунья его любит! Правда, он был слишком увлечен своей Каплей, которая ему приснилась… Как хорошо, милый, что ты – это не он! И как хорошо, что ты когда-то прочитал эту книгу, и захотел увидеть меня! И еще, мне совсем не понравилось, что там ничего не сказано, как им было хорошо после того, как они стали мужем и женой. Это же самое главное!
Она придвинулась ко мне, обняла и, поцеловав, стала расстегивать кнопки на комбинезоне. Стащив его с меня, она скинула свою безрукавку, и мы больше часа протирали мех на медвежьей шкуре…
Утром мы снова голышом помчались к ручью, и Кунья снова мыла мне ноги, а я снова целовал на ее ногах пальчики…
Когда мы возвращались рука об руку домой, Кунья сказала:
- Ну вот, Уоми, ты меня научил читать. А теперь – что, домой, в Ку-Пио-Су?
- Нам некуда торопиться. Давай пока учиться дальше, хочешь?
- Хочу! Очень хочу! – и она бросилась мне на шею, а я, подхватив ее, закружился по траве.
- Пошли.
Придя домой и усевшись за стол, я раздобыл бумагу и карандаши, и сказал:
- Теперь, Кунья, будем учиться писать.
Это оказалось немного сложнее, хотя все буквы она уже знала, но справиться с карандашом ей долго не удавалось – руки не привыкли к мелким точным движениям. Не раз она с досадой бросала карандаш и сама себя била по рукам:
- Ну, вы будете слушаться, глупые?
Я смеялся и целовал ее пальчики:
- Не обижайтесь, просто ваша хозяйка слишком нетерпелива!
Нередко после этого урок письма заканчивался на медвежьей шкуре, но потом она неизменно опять тянула меня к столу – упрямства ей было не занимать. Наконец, примерно через две недели, она научилась сносно и довольно быстро писать, сначала отдельными печатными буквами, а потом и слитным письмом, правда, высовывая при этом язык и морща лоб от напряжения. Когда я, смеясь, хотел схватить ее за кончик языка, она смущалась, но уже через несколько минут язык снова занимал свое место и начинал помогать письму.
Сначала Кунья при письме под диктовку делала много ошибок, но, по мере того, как она продолжала читать книги, ошибок становилось все меньше. Я не стал обучать ее правилам русского языка, которые и сам помнил довольно смутно, но она обладала тем, что называют «интуитивной грамотностью». Всего через месяц, в течение которого она, кстати, прочитала множество книг, она практически перестала допускать ошибки в большинстве слов.
* * *
В перерывах между уроками мы гуляли, и я, наконец, действительно научил Кунью жарить шашлык – раздобыв мясо, мы замариновали его с луком, тмином, укропом и другими травами, причем Кунья сразу отметила, что все это попадается и в лесу возле Ку-Пио-Су, вот только уксус где взять? Я заверил ее, что на первое время уксус я раздобуду, а там посмотрим. Нанизав мясо на шампуры, мы разложили их на камнях над угольями, и шашлык получился хоть куда. Кунья была горда, как шеф-повар, победивший на конкурсе профессионального мастерства, и сама съела столько, что потом целый день вынуждена была бегать в туалет чаще обычного.
Тут, наконец, она обратила внимание на свойство моего тела удалять отходы, и пристала с вопросом, почему я никогда не посещаю отхожее место. Я ей рассказал все, как есть, и она спросила, могу ли я и ее тело сделать таким? Я согласился, и она искренне обрадовалась:
- Справлять эти потребности каждый день так хлопотно!
Научившись писать, она захотела учиться дальше, и я стал учить ее арифметике. Она умела считать, как многие в Ку-Пио-Су, пятерками и десятками, поэтому легко научилась считать в пределах ста, запомнив цифры, а потом я объяснил ей, как образуются большие числа в десятичной позиционной системе, и мы довольно быстро добрались до миллиона и миллиарда.
Потом мы стали изучать четыре арифметических действия, и уже через месяц она довольно уверенно складывала, вычитала, умножала и даже делила – в столбик или в уме, приближенно. Ее сообразительность приводила меня в восторг, а ее все приобретенные знания искренне восхищали, и она даже не подозревала, что была первым в своем мире человеком, освоившим арифметику, простые и даже десятичные дроби.
- Ну, вот, любимый, - сказала она как-то, когда мы, после бурно проведенного вечера, лежали на медвежьей шкуре перед сном. - Теперь я уже кое-что знаю и умею, и мне не так стыдно называться твоей женой. Ты меня научишь еще чему-нибудь?
- Да. Я научу тебя драться и использовать разное оружие.
- Зачем мне это, ведь я – женщина?
- Кто знает, что в жизни может случиться? Ты должна быть лучше всех! Ведь скоро мы отправимся в поход с молодежью Ку-Пио-Су, и нас ждет много испытаний. Возможно, совсем не тех, о которых ты читала в книге, а гораздо труднее.
- Да, ты прав, конечно. Если так изменилось наше настоящее в Ку-Пио-Су, благодаря тебе, то кто знает, как изменится будущее?
- Это правда. А сейчас проглоти-ка эту таблетку, - и я протянул ей, достав из воздуха, препарат, перестраивающий организм по типу биоблокады.
- Что это?
- Это препарат, который придаст твоему телу новые свойства. Ты сможешь очень долго оставаться под водой, все раны, ушибы и синяки будут проходить у тебя за несколько часов, и даже копье, если попадет тебе в спину, как в прошлый раз, когда его бросил Пижму, не убьет тебя. Кроме того, ты никогда не будешь болеть, и даже, если проведешь ночь в снегу голой, не замерзнешь.
- А этот препарат не помешает мне любить тебя? – лукаво спросила Кунья, глотая таблетку. – Как он называется?
- Ну, у него нет особого названия. Я называю это биоблокадой.
- Что это означает?
- На одном из языков биос – это жизнь, а блокада – изоляция. Можно истолковать и как «защита». Защита от всего.
* * *
Мы начали со стрельбы из лука. Кунья была достаточно сильна, и я не стал облегчать ей задачу, а дал в руки боевой лук, подобный своему, только велел надеть кожаные перчатки, чтобы тетива не ранила кожу. Сначала ей было трудно натягивать тетиву, но благодаря биоблокаде сила ее мышц быстро росла, и скоро она уже натягивала лук почти как я. Глазомер у нее был отличным, и всего через несколько дней она попадала стрелой в выбранный листок дерева с двадцати шагов, правда, когда не было ветра. Она сама очень удивлялась своим способностям, и говорила, что ей следовало родиться охотником. Конечно, я тоже ей немного помог, изменив свойства ее тела, но она об этом не подозревала, и очень гордилась своими успехами.
Параллельно мы занимались боевым самбо. Так как спарринг-партнера, кроме меня, у нее не было, то мне, скрепя сердце, приходилось самому драться с ней. Я показывал ей некоторые приемы – захваты, броски, удары и блоки. Показывал болевые точки на теле человека и места нервных узлов. Она все осваивала очень быстро, но воздерживалась применять приемы и удары на мне в полную силу, как и я на ней. Наконец, мы решили, что так дело не пойдет, и стали хотя бы по одному поединку в день проводить, не сдерживая удар, но я предварительно защитил ее и себя от серьезных травм.
Как-то раз, проводя удар, я крепко ее достал. Некоторое время она лежала на траве, шипя от боли, но когда боль прошла, она встала, как ни в чем не бывало, и обняла меня:
- Наконец-то, милый, ты перестал меня жалеть. Иначе что это за тренировка? К тому же, я ведь говорила, что я – плохая жена, и тебе придется меня бить, вот ты и начал, наконец! – и она рассмеялась. – И, знаешь, мне действительно нравится!
После этого мы договорились, что перестанем сдерживать удары, ведь нам, по большому счету, благодаря особым свойствам наших тел, ничего не грозило, кроме боли, а боль Кунья научилась переносить с детства, и стали драться в полную силу. Я с удовольствием убедился, что удары Куньи, когда она пробивала мою защиту, не слабее моих. Конечно, она не обладала моей силой, но брала скоростью и точностью. Дрались мы обнаженными и босиком, что позволяло наносить удары более целенаправленно и точно.
Потом пришла очередь ножевого боя. Разумеется, ножи, на всякий случай, были деревянными, но удары, когда не удавалось их заблокировать, были очень чувствительны, а на теле оставались ссадины, впрочем, быстро заживающие. Одновременно я учил Кунью бросать копье и метать дротики. Все это она освоила на неплохом уровне, хотя у нас и было на все это мало времени.
В заключение, на всякий случай, я стал учить ее использовать огнестрельное оружие, выбрав для этого пистолет Глок-17 и автомат АК-74. Ей особенно понравилась стрельба из пистолета. «Глок» был великоват для ее руки, хотя она быстро приспособилась, зато он был относительно легок. Постреляв же из автомата, она заявила, что теперь точно знает, каким образом я перебил две сотни суаминтов при их нападении на Ку-Пио-Су. Мы не могли, конечно, уделять этим занятиям много времени, но все же она освоила и огнестрельное оружие на удовлетворительном уровне, хотя в мире, куда мы собирались вернуться, вовсе не предполагалось его применять.
По вечерам, после тренировок, мы много разговаривали, часто она с удовольствием читала, в основном, приключенческие романы, засыпая меня вопросами о том, что было ей непонятно, и еще я научил ее играть в шахматы. У нее оказались замечательные способности шахматиста, и очень скоро я, как довольно слабый игрок, стал постоянно ей проигрывать. Она искренне этому радовалась – хоть в чем-то превзойти меня, но не менее искренне утешала после каждого проигрыша.
Только одного я пока не стал ей показывать – компьютер и интернет, опасаясь, что это может ее слишком захватить, и тогда мы надолго застрянем здесь до того, как вернемся назад, в Ку-Пио-Су. Я отложил это до следующего «отпуска».
* * *
Незадолго до того, как мы собирались вернуться в Ку-Пио-Су, я, наконец, решился рассказать ей все о себе. Я уже много рассказывал о мире, в котором прожил первую жизнь, но ни о своем настоящем возрасте, ни о том, как попал в этот мир, не говорил ничего. Теперь пришло для этого время.
Кунья, узнав, что мне больше восьмидесяти лет, и что я попал в этот мир после смерти в том, долго сидела ошарашенная и смотрела на меня, раскрыв рот – я оказался куда старше Азы, старейшины поселка. Наконец, опомнившись, она сказала:
- Наконец-то, милый, я поняла, отчего ты так много знаешь и умеешь, а то мне это все время кажется каким-то чудом…
Я давно уже решил, что перед возвращением мы навестим Олега и Нину – моих, возможно, единственных друзей в этом мире, которых я давно не видел. Но сначала я хотел наведаться к ним сам, чтобы представиться в новом образе. Я сказал об этом Кунье, и она согласилась. И еще я принял одно решение, возможно, спорное, но приятное, по крайней мере, для меня.
- Кунья, - сказал я, - давай изменим кое-что в наших отношениях.
Она насторожилась:
- Что, милый?
- Понимаешь, твое имя, хотя, конечно, я люблю его, можно произносить только в одной форме. А у множества имен есть ласкательные формы, и их много. Я хотел бы называть тебя так, чтобы мог выразить свои чувства…
- Уоми, ты и так называешь меня то «любимая», то «милая»… Разве этого мало?
- Для меня – мало.
- Как же ты хотел бы меня называть?
- В моем прежнем мире было такое женское имя – Катя. У него множество форм, и оно мне очень нравится. Как ты смотришь на это?
- Катя… Катя… - несколько раз повторила Кунья, как будто пробуя слово на вкус. – А какие у него есть еще формы?
- Ну, официально – Екатерина, Катерина. А ласкательные – Катюша, Катенька, Катеринка, Катюня, Катёна, Катюра, Катюся. Есть даже аналоги на других языках – Кэт, Кэти. Как тебе такое?
- Милый, я не возражаю, лишь бы тебе нравилось!
- Мне и Кунья нравится, ты не думай, но иногда хочется обратиться поласковей… Я буду, конечно, тебя и Куньей называть, особенно в поселке, при всех, иначе замучают нас вопросами.
- Хорошо, я согласна.
- Вот и отлично, Катюша!
Она прислушалась к моему голосу, обняла и поцеловала.
- Действительно, я чувствую ласку в этом слове. Знаешь, вообще, с тех пор, как ты научил меня читать, я стала по-другому относиться к словам. Я их не только слышу, но и вижу. И они все разного цвета!
- И какого же цвета твое имя?
- Катя – зеленого, как листья, Катюша – бело-розового, как цветы на яблоне…
- А мое?
- Твое – белое, как снег! Или как солнце – это, наверное, лучше – снег холодный, а ты…
- А я?
- Ты – самый лучший! А что означает мое новое имя?
- В древности, как считают, оно означало «чистая».
- Мне и это тоже нравится!
- И еще считают, что женщины с этим именем – самые умные.
Кунья рассмеялась:
- Ну, уж это точно не обо мне!
- Как раз таки о тебе! Ты все время обыгрываешь меня в шахматы, а, кроме того, ты научилась читать и писать меньше, чем за месяц, а знаешь, сколько требуется на это детям в моем мире?
- Сколько?
- Год, не меньше!
- А я думаю, что просто у меня был очень хороший учитель… - прошептала она, обнимая и целуя меня.
* * *
На следующее утро я отправился к Олегу. Я не стал идти пешком или летать, а сразу перенесся на другой берег реки и увидел его, сидящего с удочкой на обычном месте. Я подошел, приняв прежний образ, он оглянулся, вскочил и сжал меня в объятиях так, что я задохнулся.
- Вадим! Как долго тебя не было! Пошли ко мне!
Я подхватил ведерко с рыбой, и мы направились к его домику.
- Как ты? Куда пропал? – забрасывал он меня вопросами.
- Погоди, Олег! Дай отдышаться. Все расскажу.
Придя домой, он усадил меня за стол, и, как всегда, стал угощать рыбой, но на этот раз не стал жарить ее на печке, чтобы не терять времени, а просто сделал готовую. Я рассказал ему вначале об изменении истории, которое осуществил с помощью Ленина.
- Я уже в курсе, ознакомился с новой историей СССР. Ну, ты даешь! Я всегда мечтал, чтобы все так и было. А когда узнал, что наши полетели к звездам… Это вообще! Как жалко, что мне не довелось пожить в этой новой стране…
- Ну, ты же можешь пожить, отправиться туда…
- Нет. Жизнь не перепишешь, уж как прожил, так пусть и остается. И Нина… Разве я могу ее бросить?
- А как она относится к этим изменениям?
- Радуется за наших, конечно. Сколько людей спаслось! Сколько сделали! Словом, поклон низкий вам с Ильичем! А как вышло так, что Сталин застрелился в 1924-м? Честно скажи, твоя работа?
- Моя. Так уж сложилось. Он пытался отравить Ленина, чтобы остаться у власти, этого ты в учебниках истории не найдешь, а тебе говорю, по секрету. – И я кратко пересказал ему все, что произошло тогда с нами в 1924-м.
- Спасибо за рассказ! Нинке перескажу – вот удивится! Ну, а ты как? Чем занимаешься?
- А я – уже и не я вовсе. Я теперь живу в другом мире, а сюда, можно, сказать, в отпуск приехал. Я теперь – Уоми, охотник и целитель. – И я предстал перед ним в своем нынешнем образе – с обнаженным торсом, в кожаных штанах и с бронзовым кинжалом за поясом.
Олег долго меня рассматривал и качал головой.
- И как же ты решился отправиться в первобытный мир? Рассказывай!
И я рассказал все, с начала и до конца.
- Значит, ты, наконец, все же встретил свою, единственную? Теперь понимаешь, что это такое, да?
- Это – самое главное, что я нашел в том мире. Мы и сюда вместе прибыли, скоро уже обратно, домой. Теперь мой дом – там.
- И как же ее зовут? А то ты все – она, да она…
- Кунья. Но я недавно дал ей новое имя – Катя, и она согласилась.
- Катя – это хорошо, это по-нашему! Познакомишь? Пока вы здесь?
- Обязательно. Я для того и зашел к тебе, чтобы напроситься в гости.
- Приходите вечером, когда Нина будет. Она тебя тоже часто вспоминала, как ты тогда пришел с Лениным вместе. А когда история СССР изменилась, сразу догадалась, что это твоя работа.
- Ладно, придем сегодня же, на закате.
- Ждем, только непременно с Катюшей вместе! Уху сварю…
- А ты много нарисовал за это время? Покажешь?
- Пойдем!
И мы пошли в мастерскую. Я сразу заметил новые картины. Теперь это были совсем другие темы. Не война, а мирные люди, уверенные, красивые. Новые города, взметающиеся ввысь. Мужчины и женщины, идущие рука об руку. И – космос. Марс, Титан, Альфа Эридана.
- Конечно, это я не с натуры рисовал. Интернет, видео. А может, и правда, стоит попроситься в творческую командировку туда, в новую историю, посмотреть? Надо подумать.
* * *
Вернувшись домой, я застал Кунью, как всегда, за чтением. Она тотчас вскочила и бросилась мне на шею.
- Ну что ты, Катюша? – спросил я, обнимая ее.
- Соскучилась! Ну как, был у своего друга?
- Да. Вечером идем к нему в гости, его жена тоже будет дома, думаю, вы подружитесь.
- Ладно, тогда я еще немного почитаю, ты не против, милый?
- Не против. А что читаешь? – я заглянул в книгу. – О, Жюль Верн, «Пятнадцатилетний капитан»! – Кунья читала книги, которые я ей предлагал – Жюля Верна, Александра Грина, и ей они нравились, вкусы у нас совпадали. – А ты знаешь, это ведь была первая книга, которую я прочитал, когда только научился…
- Сколько же тебе тогда было лет?
- Шесть.
- И ты уже умел читать? Как жаль, я столько упустила, ведь мне уже восемнадцать…
- Ты ничего не упустила, Катенька, у тебя еще все впереди. Нет, не у тебя, а у нас.
- Уоми, мне так нравится мое новое имя, и то, как ты его произносишь…
- Ну, так я тоже тебе скажу, что мое прежнее имя – Вадим. Это на всякий случай, чтобы ты не удивлялась, если меня так назовут.
- Вадим… Мне Уоми нравится больше!
- И мне тоже, Катюша. Ведь, как Уоми, я узнал тебя…
- А что оно означает, твое прежнее имя?
- Это точно не установлено. По одной версии – сеять смуту, по другой – привлекать.
- А знаешь, тебе подходит! И то, и другое. Ладно, когда мы идем в гости?
- Вечером, как только начнет темнеть.
- А что я надену? У меня ведь ничего нет, кроме безрукавки…
- Вот ее и надень.
- Но я читала в книгах, и на картинках видела, что люди идут в гости в костюмах и вечерних платьях…
- Катюша, ну подумай сама, как ты будешь смотреться в вечернем платье! Да и мои друзья – не из тех, кто обращает внимание на одежду. Они хотят увидеть не одежду, а нас с тобой.
Она на миг задумалась и расхохоталась.
- Чего это ты?
- Просто представила себя в вечернем платье, а тебя – во фраке.
- Да уж…
* * *
Как только солнце склонилось над верхушками деревьев, мы вышли из дому, прошли через лес и спустя полчаса подошли к реке.
- Вон, видишь, на том берегу дом за деревьями? Нам туда.
- Переплывем реку? – спросила Кунья, и начала стаскивать с себя безрукавку, доходившую ей до середины бедер, но я остановил ее:
- Не надо, Катюша, мы переправимся иначе.
- Каким же образом? – она огляделась в поисках челнока, но берег был пустынным.
- Иди за мной.
Я взял ее за руку, и мы пошли по воде, которая едва касалась наших босых ног. Кунья шла, как завороженная, глядя то себе под ноги, то на берег, то на меня. Ступив на песок, она оглянулась на реку, словно ожидала увидеть там мост, и покачала головой:
- Ну, Уоми, насмотрелась я чудес за последнее время, но ты продолжаешь меня удивлять по-прежнему.
- Пустяки, Катюша, то ли еще будет!
Мы направились по тропинке в лес, и через пять минут стояли у дома Олега. Увидев деревянные стены, Кунья погладила их рукой и сказала:
- Милый, а это лучше камня, мне больше нравится! Смотри, как красиво! – и она показала на резные наличники на окнах.
- Это Олег сам вырезал, он художник.
- Художник? А ты не говорил…
- А ты не спрашивала! Пойдем. – И я отворил дверь.
Олег и Нина поднялись из-за стола нам навстречу:
- Вот и вы!
- Добрый вечер, Олег, Нина!
- Уоми, а ты так смотришься гораздо лучше, чем раньше, - сказала Нина. – Словно индеец какой-то, – улыбнулась она – я был в кожаных штанах и обнажен до пояса. – Проходи к столу, Катюша, присаживайся! – и она подбежала к печке и подхватила с нее котелок с ухой.
- Огонь! Живой огонь! – обрадовалась Кунья, подойдя к печке и коснувшись поддувала рукой. По обычаям Ку-Пио-Су прикосновение к очагу означало, что она отдает себя на волю хозяина дома. Мы уселись за стол, и Нина быстро разлила уху по тарелкам.
Кунья принюхалась:
- О, как хорошо пахнет! Это не просто рыбная похлебка, как у нас, а что-то более необычное!
Взяв ложки, мы приступили к еде. Кунья ела так, что только ложка мелькала в воздухе:
- Как вкусно! – говорила она с набитым ртом. – Непременно научусь так варить рыбу! Нина, научишь?
- Ты лучше Олега попроси, это по его части, он лучше варит, чем я! – засмеялась Нина.
- Научу, научу как-нибудь! – отозвался Олег. – Это совсем не сложно, Катюша.
Тарелка Куньи быстро опустела, и Нина налила ей еще, а потом и в третий раз.
- Да ты, Уоми, видно, совсем не кормишь жену, - засмеялся Олег, когда и третья тарелка опустела. Кунья смутилась, покраснела и отложила ложку.
Я обнял ее и поцеловал, а она склонила голову мне на плечо.
- Кунья, Олег просто шутит! Ешь, сколько угодно.
- Просто я сегодня ничего не ела с утра – зачиталась… - виновато сказала Кунья. – С тех пор, как Уоми меня научил, я читаю каждую свободную минутку! И очень жалею, что научилась так поздно – столько можно узнать нового!
- Уоми, а что же Катя будет читать, когда вы вернетесь домой? – спросил Олег.
- Уоми что-нибудь придумает! – ответила за меня Кунья, улыбаясь. – Только, боюсь, там будет не до чтения, нам весной в поход, на Большую Воду.
- Придумает! Он уже такое придумал… Уоми, расскажи Нине, будь другом, как ты изменил историю – она очень хочет услышать это именно от тебя!
И я рассказал. Нина слушала очень внимательно, часто переспрашивала и уточняла, а Кунья смотрела на меня во все глаза – я ей пока об этом не говорил. Нина заметила ее взгляд, и спросила:
- Ты что же, не рассказал жене, как спас пятьдесят миллионов человек?
- Да не случилось как-то, - смутился я. – А Олег, кстати, тоже только при Ленине признался, что он – Герой Советского Союза.
- Ну, Олег всегда скромничает, он по жизни такой! – засмеялась Нина. – Он и мне долго не рассказывал об этом.
- Олег, расскажи мне! – попросила Кунья, поняв, что Герой – это что-то особенное. Олег рассказал, причем очень подробно, в лицах, передавая, что и как было, когда они остановили фашистов на подступах к позициям полка. Кунья слушала чуть ли не с открытым ртом, а потом сказала:
- Но ведь тогда ты, Уоми, тоже герой! Вы знаете, - обратилась она к Олегу и Нине, - он, когда суаминты напали на Ку-Пио-Су, один убил больше двух сотен врагов… И спас нас всех!
- Ну, Катюша, разве это можно сравнивать? – возразил я. – У них были копья и стрелы, а у меня – автомат!
- Но ты был один, наши тебе только немножко помогали. И тоже с копьями.
- Не спорьте, - заявил Олег. – Я считаю, что герой – это не тот, кто убивает людей, а тот, кто спасает им жизнь! Вот тут Уоми точно, отличился, когда изменил историю.
- Да, Уоми, или Вадим – как правильно? – сказала задумчиво Нина. – Я всю жизнь жалела, что столько людей погибло на войне… А ты все это изменил. – И она, встав, низко мне поклонилась, очень меня смутив.
- Ну, что ты, Нина, просто мы все оказались в нужном месте и в нужное время, только и всего. И я ничем не рисковал, а Олег отдал жизнь за это…
- Но теперь наша страна стала по-настоящему великой, люди достигли звезд, и все это – благодаря тебе. Так что, не скромничай!
- Уоми – самый лучший! – тотчас подтвердила Кунья, с восхищением глядя на меня. – Он еще не такое может!
Олег достал из шкафа бутылочку наливки, разлил в чашки:
- Ну, тогда давайте выпьем за нашу страну, и за вас с Катюшей! Чтобы все у вас было хорошо!
Мы встали, чокнулись и выпили, причем Кунья с непривычки задохнулась, на глазах у нее выступили слезы, и я, чтобы скрыть ее смущение, обнял ее и поцеловал.
* * *
Мы еще немного посидели за столом, а потом Кунья попросила:
- Олег, Уоми сказал, что ты – художник. А можно мне посмотреть твои картины?
- Конечно, Катюша!
Мы перешли в мастерскую, и Олег сначала показал картины и статуи, посвященные войне, причем не только те, что были в мастерской, а и произведения, переданные в Галерею – он вызывал их изображения на специальный голографический экран, так что они казались стоящими или висящими прямо в мастерской. Кунья не все в них понимала, Олег давал пояснения, но гораздо больше привлекали ее лица и фигуры людей, которых она видела. По мере того, как она всматривалась в них, ее лицо тоже менялось – на нем проступала то боль, то непреклонная решимость, то сочувствие, то ненависть… Наконец, она сказала:
- И ты, Олег, прошел через все это? Да, ты действительно герой! Неважно, что ты сделал, важно, что ты пережил…
- Катюша, - отвечал Олег, - это пережили миллионы. Просто не каждый выдержал, и не каждый умеет об этом рассказать…
А посмотрев картины Земли-2, после Изменения, Кунья заявила:
- Я бы хотела пожить в этом мире! Он добрый и счастливый…
Было уже очень поздно, когда мы все вместе подошли к берегу реки. На этот раз Нина тоже шла босиком, как мы все.
- Ну, что же, Олег, - сказал я, протягивая ему руку. – До встречи?
- До встречи, - ответил он, стискивая мою ладонь. – Значит, вы скоро обратно домой?
- Да, ты правильно сказал, Олег. Домой. Там теперь мой дом…
- Береги Катюшу, такой больше нигде нет! Разве что, моя Нинка… - и он снова посмотрел на жену таким взглядом, что слова были лишними. Нина обняла Кунью, и что-то зашептала ей на ухо, а та очень серьезно кивнула в ответ. Мы с Куньей взялись за руки, и пошли по воде на другой берег реки, а ступив на песок, оглянулись. Нина и Олег стояли на берегу и махали руками. Мы тоже помахали им в ответ, и углубились под своды леса.
Кунья шла, задумавшись и опустив голову. Я догнал ее и обнял за плечи, и она тотчас, как всегда, положила голову мне на плечо.
- Что тебе сказала напоследок Нина? – спросил я.
- Она велела нам хранить нашу любовь… И еще…
- Что же еще?
- Сказала, что очень мне завидует.
- Почему же?
- Потому, что у нас будут дети, а в этом мире не бывает детей, это правда?
- Да, Катя, правда…
- Жалко. Жалко ее…
- Но она ведь уже прожила одну жизнь, и у нее было много детей, а потом и внуков. А у тебя эта жизнь – первая.
- Я иногда думаю, Уоми, почему мне такое счастье? Чем я заслужила?
- Тем, что ты – такая. Ты готова была умереть за меня, помнишь?
- И сейчас готова. Но лучше пусть я буду жить для тебя, верно? А ты хочешь иметь детей?
- Ты знаешь, как ни странно, очень!
- Почему же странно?
- Потому, что у меня уже были дети в той, прежней жизни. Причем, от нескольких женщин. И я относился к этому всегда довольно безразлично. Ну, есть и есть.
- А теперь?
- А теперь – совсем другое дело! Это будут наши с тобой дети.
- А в чем разница?
- В том, что мы любим друг друга…
* * *
Мы вернулись домой уже к середине ночи, и сразу завалились спать на медвежьей шкуре. Утром, проснувшись, мы, как и раньше, голышом поплескались в ручье, а когда шли домой, я предложил:
- Катюша, давай перед возвращением сходим в горы!
- Давай! – обрадовалась она. – Ведь у нас в Ку-Пио-Су гор нет. Настоящих гор, я имею в виду. Такие, как в Каменной Щели – не в счет.
- Ну, тогда сегодня отдохнем, а завтра утром – пойдем.
- Ладно. А почему ты об этом подумал?
- Да, знаешь, это как-то становится традицией. Мы с Лениным, перед его возвращением в тот мир, тоже ходили в горы.
- Я не совсем поняла, кто такой Ленин, я поняла только то, что он с твоей помощью изменил историю, предотвратил войну, и спас пятьдесят миллионов человек. Правильнее сказать, вы вместе спасли.
- Да, так и было. Он уже умирал, когда я исцелил его. И он прожил после этого еще много лет, и сделал все, как надо. Даже я не думал, что у него так хорошо все получится.
- И вы с ним ходили в горы?
- Да. Несколько раз, он очень любит горы… любил, - поправился я. – Он уже давно умер, по земному времени.
- А тут что, время другое?
- Да, конечно. Тут живут вечно, и не старятся.
- А у нас, в Ку-Пио-Су, мы с тобой будем стариться, или нет?
- Как ты захочешь, Катюша. Это будет наш с тобой выбор.
- Я подумаю, - серьезно ответила она.
На следующее утро, едва рассвело, мы вышли из домика и пошли к горам. Мы шли, как обычно – босиком и налегке, я – в коротких шортах, а Кунья – в одной белой ситцевой безрукавке.
К середине дня мы поднялись на ту же гору, где в последний раз были мы с Лениным, и уселись на краю обрыва, обнявшись. Кунья с любопытством всматривалась в даль.
- А то озеро, которое видно вон там, за лесом, там рыба водится?
- Не знаю, Катюша, я там не был.
- А разве не хочешь побывать?
- Хочу, но не сейчас. Нам пора домой, наверное.
- Да, пора достраивать Ку-Пио-Су, а весной – в поход.
- Что, отдохнем, и вниз?
- Да. Поедим что-нибудь? А то что-то я проголодалась…
Я сделал несколько шашлыков, овощной салат, фрукты, и мы стали есть, сидя на краю обрыва. Кунья болтала ногами над пропастью:
- А здорово было бы, милый, спрыгнуть отсюда и попасть прямо домой, а?
- Хочешь?
- Разве это возможно?
- Возможно. Доедай, и попробуем.
Кунья быстро справилась с остатками еды, я убрал посуду, развеяв ее в воздухе, взял ее за руку, и сказал:
- Пошли!
Кунья без малейшего колебания шагнула за мной в пропасть. Ветер засвистел в ушах, и мы полетели. Я специально не стал создавать вокруг нас защитную капсулу, так полет ощущался лучше. Кунья кричала от восторга:
- Уоми, Уоми, мы летим! Летим! – и ветер развевал ее безрукавку и волосы.
- Да, Катенька, ты же сама хотела!
Наконец, она успокоилась, и только смотрела по сторонам, прижавшись ко мне. Мы подлетели к дому и приземлились на полянке. Кунья радовалась:
- Уоми, милый, мы летали! Летали, как птицы!
- Тебе понравилось?
- Очень! Это почти так же хорошо, как с тобой по вечерам…
- Ну, что же, мы будем сюда иногда возвращаться и летать, ладно? А сейчас – домой?
- Да, домой! Я соскучилась.
- Я тоже. Оставляем одежду здесь – ведь мы попадем прямо в нашу хижину.
Кунья скинула безрукавку, я – шорты, мы кинули их на медвежью шкуру, обнялись и оказались стоящими перед горящим очагом в хижине.
* * *
Кунья села на шкуру и потянула меня за собой. Пристроившись рядом, она, как всегда, положила голову мне на плечо.
- Ну вот, Уоми, стрела, наконец, упала на землю, да?
- Да, Катюша. Мы снова дома.
- Как хорошо! Я стала совсем другая, я это чувствую. Я столько узнала. И еще крепче полюбила тебя!
- Правда?
- Правда!
- А как стрелять из пистолета, не забыла? – я рассмеялся.
- Нет! И охотно бы постреляла. Но тут ведь нельзя, правда?
- Да. Только в крайнем случае.
- Ладно, давай спать, милый. Завтра нас ждет работа, надо достраивать поселок, а тебе непременно понадобится еще кого-то исцелить, - лукаво улыбнулась она.
Мы снова долго ласкали друг друга перед тем, как уснуть…
Кунья, как всегда, оказалась права – утром нас разбудил голос Азы:
- Вставай, Уоми! Нужна твоя помощь.
Я натянул одежду, прикрыл Кунью шкурой, и выглянул:
- Заходи, Аза. Что случилось?
- Заболел Ходжа. Он сильно кашляет, и изо рта у него идет кровь!
- Пошли скорее!
Хижину Ходжи восстановили, как и нашу, одной из первых, слепого сказителя любили и жалели – ведь он не мог сам себе построить хижину. Подойдя к дому Ходжи, мы вошли. Хозяин лежал на нарах, совсем без сил, с белым, до желтизны, лицом.
- Что с тобой, Ходжа?
- Помираю, Уоми! У меня когда-то уже было такое. Шла кровь изо рта, и я ослабел. Тогда меня вылечила моя мать, она была еще жива, а я еще видел. Она растирала мне грудь медвежьим жиром, и пить мне жир давала. С какими-то травами. Но мать давно умерла, видно, пора и мне за ней! Больше мне не петь о твоих подвигах…
- Что ты, Ходжа! Кто же будет петь песни и рассказывать людям сказки, если ты умрешь?
- Вот это мне и жалко, Уоми! Я не успел никого научить в Ку-Пио-Су…
- Ну, значит, ты и не умрешь! Лежи спокойно, спи!
Ходжа закрыл слепые глаза, в груди у него клокотало, он с трудом дышал, на губах пузырилась кровь. Аза присел рядом на нары:
- А мы надеялись, Уоми, что он весной поплывет с вами, и будет петь песни везде, где вы будете сватать невест!
- Обязательно поплывет, Аза! Сейчас я им займусь.
Я поглядел на Ходжу «медицинским» зрением. Туберкулез! Фиброзно-кавернозный туберкулез в запущенной стадии. Надо же, а я и не подозревал. Вот откуда у него постоянный румянец на щеках. Как же он так хорошо пел? Загадка… Так, каверна в нижней доле правого легкого, разрыв небольшой артерии. Ну, это не так страшно. Восстановить правое легкое! Очистить бронхи и альвеолы от крови и экссудата. А слева? Склерозирование легочной ткани, эмфизема. Восстановить! Восполнить кровопотерю (он потерял около литра крови) на сто процентов.
Хрипение тут же прекратилось, Ходжа задышал глубоко и ровно, бледность начала сходить с его лица. Мне пришла в голову интересная мысль:
- Аза, а ты не знаешь, отчего он ослеп?
- Это было очень давно. Ходжа был в лесу на охоте, и в дерево, рядом с которым стояли охотники, ударила молния. Два охотника умерли, а Ходжа ослеп. Его нашли только через два дня, и привели в поселок. У него все волосы на голове сгорели, и сначала он не мог говорить. Только через месяц оклемался…
- А как ты думаешь, если я вылечу ему глаза, он не будет против?
- Что ты! Как может быть против слепой, если его вылечат? А ты сможешь?
- Попробую, Аза.
Так, посмотрим. Ага, атрофия зрительных нервов, вместе с сетчаткой. Неужели это действительно произошло после удара молнии? Помутнение хрусталиков, стекловидного тела. Восстановить зрительные нервы, сетчатку, склеру и все среды глаз. Восстановить хрусталики. Восстановить зрительные отделы коры головного мозга. Готово!
- Ну, посмотрим! Ходжа, проснись!
Ходжа открыл глаза, и стал водить перед собой руками:
- Уоми, Уоми, что это у меня прямо перед глазами? Это потолок хижины стал таким низким?
- Успокойся, Ходжа, это Дабу по моей просьбе вернул тебе зрение! Скоро все станет на место. И ты не умрешь, ты будешь петь песни в Ку-Пио-Су еще много лет, и научишь кого-то из молодых! А когда мы поплывем к Большой Воде, непременно найдем тебе невесту!
Ходжа с трудом перевел глаза на меня:
- Уоми! Наконец я вижу тебя! Я точно так тебя и представлял – молодой и красивый! – Ходжа сел на нарах и обнял меня, он плакал. – Как я тебе благодарен! Если бы ты знал, что такое двадцать лет не видеть света! Что ты попросишь, Ходжа все сделает!
- Ну-ну, Ходжа, ты уже сполна расплатился своими песнями. И еще расплатишься! Больше ничего от тебя и не требуется. Отдыхай, мы пойдем! – И мы с Азой вышли, а перед тем я создал на нарах рядом с Ходжой несколько кусков жареного мяса оленя, и несколько копченых судаков.
* * *
Пока мы шли по поселку, Аза внимательно смотрел на меня.
- Опять ты отдавал свои силы, Уоми! Может, побережешься? Надолго ли тебя хватит с этими исцелениями?
- Не волнуйся, Аза, ничего мне не сделается. А где Кунья, не знаешь?
Мы как раз проходили мимо бывшей землянки Пижму.
- Да вот же она! И Гарру тут, и Ная.
- Ладно, если никого больше не надо лечить, я тут останусь.
- Не надо, Уоми, пока никого лечить не надо. Спасибо тебе, что помогаешь нам! И еще, я уже видел Карася. Не знаю, что и сказать!
- Ничего не говори, Аза. Ты же помнишь, как меня встретили в Ку-Пио-Су? Сказали – наша кровь! А своей крови как не помочь?
- Да, Уоми. Ну, я пошел по делам.
Он убежал, он теперь все время бегает, а я направился к хижине Пижму. Когда подошел, все работающие встретили меня радостными возгласами, а Кунья бросилась мне на шею:
- Ну что, милый, как Ходжа?
- А что Ходжа? С нами в поход поплывет, невесту ему найдем! Он ведь прозрел, теперь все видит, как молодой.
- Уоми! – воскликнула Кунья. – Как я рада за него! Но ты снова вымотался, как будто два дня гнался за оленем. Садись, милый, отдыхай, а мы будем работать. На что можно смотреть вечно? – и она рассмеялась.
Ная вопросительно посмотрела на меня. Пришлось повторить то, что я когда-то рассказал Кунье, и Ная так заразительно хохотала, что все, работавшие на постройке соседних хижин, заулыбались в ответ.
Я присел рядом с работающими, и обратил внимание на то, что теперь не только Гарру постоянно посматривал на Наю, но и она время от времени бросала на него взгляд. Кунья, устав, присела рядом со мной, вытирая рукавом пот со лба:
- Ну что, милый, видишь, дело сдвинулось с мертвой точки. Я поговорила с Наей, Гарру ей тоже не безразличен. Но он никак не решается заговорить с ней. Теперь твоя очередь – поговори-ка с ним ты! А сейчас сходи домой, поешь, я оставила тебе жареного мяса. А потом приходи.
Я не стал спорить, и пошел к нашей хижине. Уже проходя в дверь, я оглянулся, и увидел, как Гарру направляется следом за мной. Не успел я скинуть куртку, как он вошел и остановился в некоторой растерянности:
- Уоми, Кунья мне передала, что ты хотел поговорить со мной?
Я внутренне усмехнулся. Вот так Кунья выполняет мое поручение, сразу берет «быка за рога»!
- Заходи, Гарру, садись, ешь.
Он тоже снял куртку и присел, но не решался притронуться к мясу.
- Ну, что ты мнешься, как девушка? Давай, друг, ешь!
- Там много работы, Уоми, Кунья и Ная нуждаются в помощи…
- Ничего, справятся. Вот о Нае я и хотел бы поговорить. – Я тоже решил сразу взять «быка» за это самое место. – Гарру, тебе ведь нравится Ная?
- Да, Уоми. Я люблю ее, только о ней и думаю!
- Так чего же ты ждешь, брат? Сватайся!
- Ты же знаешь, что у нас в поселке не принято брать невест из своих. Дед запрещал даже думать о таком. Но я готов был бы с ней уйти, куда угодно!
- Ну, а что она об этом думает?
- Уоми, я боюсь ее спросить. Вдруг она не согласится?
- Скажи честно, Гарру, когда суаминты напали и похитили женщин, а ты погнался за ними… Почему ты это сделал?
- Уоми, мне было страшно даже мысль допустить о том, что они могут убить Наю.
- И ты не боялся?
- Конечно, боялся. Но что такое страх смерти по сравнению с тем, что Ная могла оказаться в их власти? Кроме того, мой дед… Он предал всех нас. Мне было стыдно. Я подумал, что если встречу его, то убью! К несчастью, суаминты обнаружили меня раньше, и, если бы не ты, я бы сейчас гнил где-то в лесу.
- Гарру, ты хороший парень. Поговори с Наей. И, если она не против – сватайся к ней!
- А как же старики? Они не разрешат…
- Я поговорю с Азой. И с остальными. Твоя задача – Ная. Я хочу, чтобы она была счастлива. Ты сможешь сделать ее счастливой?
- Да! Я хочу этого больше всего на свете!
- Ну и хорошо, Гарру. Как сказал бы Аза на моем месте, - «иди, делай!», - я рассмеялся, и Гарру робко улыбнулся вместе со мной. – Оказывается, рисковать своей жизнью в погоне за суаминтами тебе легче, чем признаться в любви девушке?
- Да, Уоми, это так. Но я постараюсь набраться храбрости, обещаю! – и Гарру выскочил из хижины.
Я только покачал головой, и принялся за жареное мясо.
* * *
Вернувшись после обеда, я стал помогать Гарру и женщинам укладывать кровлю. Работа спорилась – Кунья и Ная ловко взбирались наверх конуса из жердей, воткнутых в землю, а мы с Гарру подавали им охапки сухого тростника, и они укладывали его на крышу. Укладка тростника быстро продвигалась, и осталось уже не так много, как вдруг Ная, не удержавшись, с воплем провалилась сквозь крышу внутрь хижины. Мы тоже вскрикнули от неожиданности и бросились к двери, а Кунья просто спрыгнула внутрь хижины – сначала повисла на руках, уцепившись за жерди, а потом соскочила на пол, и оказалась возле Наи первой. Вторым был Гарру, он пронесся вокруг хижины до дверей, как сумасшедший. Ная лежала на полу, закрыв глаза – по-видимому, падение оглушило ее. Однако, когда, подойдя поближе, я включил «медицинское» зрение, то убедился, что она просто притворяется – сердцебиение и дыхание ее были в норме, никаких повреждений я не увидел. И только, когда Гарру, упав на колени, склонился над ее «бездыханным телом», чуть не плача, я сообразил, что это игра, и догадался, для кого она предназначена. Кунья, повернувшись ко мне, за спиной Гарру, приложила палец к губам, и я понял, что они обе участвуют в заговоре.
Гарру всматривался в бледное лицо своей возлюбленной, звал ее по имени, уговаривал не умирать и посмотреть на него. Мне, честно говоря, стало стыдно за выдумку подруг, но Кунья, поняв, что я вот-вот готов положить игре конец, незаметно для Гарру показала мне кулак, и я не решился их подвести.
Наконец, Гарру, окончательно придя в отчаяние, приник щекой к щеке Наи, и стал шептать ей на ухо, как он ее любит, и снова просил не умирать. И тут Ная, наконец, соизволила «прийти в себя». Она открыла глаза и погладила Гарру по щеке. Это свидетельство того, что Ная очнулась, и эта ласка, превышающая все его надежды, привели Гарру в такой восторг, что он превозмог свою робость перед Наей, схватил ее в объятия и стал уже вполне внятно, хотя и сумбурно, признаваться ей в любви и преданности. Я поманил Кунью рукой, мы незаметно покинули недостроенную хижину и присели невдалеке на камни.
- Ну, вы даете! – только и сказал я.
- А что оставалось делать? – ответила мне моя жена и пожала плечами. – Может, хоть теперь дело сдвинется, - и она тихонько засмеялась.
Наконец, через несколько минут, Ная и Гарру показались в дверях – Ная шла, прихрамывая, а Гарру бережно поддерживал ее, обнимая за плечи, и смотрел на нее так, как если бы она все еще была умирающей. Я подошел к ним:
- Сестренка, как ты себя чувствуешь? Ты не сильно ушиблась? Может, тебе помочь?
- Нет, Уоми, - ответила та прерывающимся голосом. – Гарру мне поможет дойти до нашей хижины. – И они удалились к хижине Гунды. Ная по-прежнему прихрамывала, а Гарру все так же поддерживал ее за плечи.
Кунья посмотрела на меня, и глаза ее сияли таким торжеством, что я понял: вся эта комедия от начала и до конца – ее замысел.
- Ну, ладно, Катюша, - сказал я, наконец, - давай достраивать хижину, что ли?
- Ты не сердишься, милый? – спросила Кунья, обнимая меня.
- Как же можно на тебя сердиться, если всем стало хорошо? - ответил я. – Ная же твоя лучшая подруга, и моя сестра. А Гарру – отличный парень, только слишком робкий. По-моему, вы все сделали правильно, только могли бы меня предупредить, а то я чуть не испортил вам всю игру.
- Ну, предупредить мы никак не могли – мы придумали все это, пока Гарру бегал к тебе.
- Вы придумали? Скажи уж лучше, что это была твоя идея! Но я не сержусь, получилось, как надо. Теперь мне предстоит самая трудная задача – уговорить стариков согласиться на этот союз. Вот это и называется – «переложить с больной головы на здоровую».
- Милый, ты справишься! – воскликнула Кунья, обнимая и целуя меня. – Разве не стоит немного потрудиться, чтобы двое были счастливы?
И мы с ней продолжили строительство хижины вдвоем, и к вечеру его закончили, хотя нам и пришлось изрядно попотеть – Гарру с Наей так и не появились из хижины Гунды, тем более, что сама Гунда с утра ушла с другими женщинами собирать хворост – они стаскивали его в большие кучи на опушке, чтобы потом привезти на санках в поселок, а это могло случиться только вечером. Аза и Тэкту тоже отсутствовали, так что влюбленной парочке повезло остаться наедине.
* * *
На следующий день утром Гунда позвала меня с Куньей к себе в хижину. Когда мы вошли, Ная и Гарру сидели рядом на нарах, а Гарру держал Наю за руку.
- Уоми, - сказала мать чуточку растерянным голосом. – Гарру просит отдать ему Наю в жены, и обещает заплатить выкуп за невесту, как положено, только не сейчас – у него пока ничего нет, все сгорело, так что выкуп он заплатит, когда добудет шкуры на охоте. Что ты об этом думаешь?
- А что об этом думает Ная?
- Брат, я не возражаю! Я люблю Гарру, и ведь это он первым кинулся на выручку, когда нас увели суаминты.
- А где Тэкту? Что он скажет?
- Тэкту уже сказал, до того, как ушел на охоту – он тоже согласен.
- А дедушка Аза?
- Вот это самое сложное, сын. Поговори с ним! И со всеми стариками. В конце концов, брать невест из своего поселка не запрещается, просто по обычаю мы этого не делаем. А Гарру совсем из другой семьи, и Ная ему не родственница…
- Ладно, я тоже не возражаю, Гарру мой друг. Я поговорю с Азой.
Мы все посидели у очага, перекусили жареным мясом (охотники исправно, по моему желанию, каждый вечер приносили богатую добычу – не только хватало на всех, но часть мяса еще и коптили), причем Гарру все время или держал Наю за руку, или обнимал за талию, так что ел мало, а только смотрел на нее – хорошо, хоть Ная не забывала время от времени ложить куски мяса ему в рот. Затем я пошел искать Азу. Нашел я его опять за работой – заканчивали уже одну из последних хижин. Увидев меня, он разогнул спину и спросил:
- Ну, Уоми, как дела? Все в порядке?
- Дедушка Аза, есть разговор! – ответил я.
Мы отошли в сторону, и я рассказал о неожиданной проблеме с Наей и Гарру, причем выложил все и о хитрости, к которой прибегли Ная и Кунья. Аза смеялся так, что на глазах у него выступили слезы, и хлопал то меня по спине, то себя по бедрам, а работавшие на постройке хижины женщины и мужчины, которые не могли слышать наш разговор, только удивленно поглядывали в нашу сторону.
- Ну что же, Уоми, сынок, - сказал, наконец, Аза, вдоволь повеселившись. – Теперь ты, наконец, понимаешь, что такое женщины? Нам кажется, что они слушаются нас, а в действительности, они крутят нами, как хотят… Ну, ладно, шутки шутками, а дело делом. Я сегодня же соберу стариков, и, уверен, ваша проблема решится наилучшим образом – никто мне не перечит ни в чем, с самого моего избрания старшиной. Да и что они могут, когда еле двигаются? А я, благодаря тебе, бегаю, как молодой олень! Это тебе не Пижму с Мандру, которые из дома-то с трудом могли выйти! Думаю, я первый старшина за всю историю поселка, который не только языком работает, так что не сомневайся. И разве я могу тебе в чем-то отказать, сынок?
- А мне надо быть на совете? Если что, я могу прийти…
- Думаю, нет, Уоми, проблем не будет. Ты лучше подумай, где нам поселить молодых после свадьбы – свободных хижин нет, а строить новую пока некому, люди очень устали. Разве что, весной…
- Гарру сам построит, он справится, но, думаю, потом, когда мы вернемся из похода – ведь скоро уже весна.
- А ты думаешь и его в поход взять? Ведь у него уже будет жена.
- Ну и что, дедушка? Как же мы без Гарру? Да он и сам не захочет остаться, я уверен. И Ная поедет, и Гунда. Про Кунью я уже не говорю.
- Да уж, твоя Кунья – это нечто! Надо же было такое придумать! – и, качая седой головой, Аза пошел к строящейся хижине.
* * *
Я шел обратно и думал, как нам быть с молодыми после свадьбы. Ладно, на первую ночь мы с Куньей можем уступить им свою хижину, а сами переночевать у матери. Уверен, Кунья не будет против. А что потом? Так ничего и не придумав, я почти столкнулся на пороге с Куньей, она торопилась к кострам – помогать женщинам коптить мясо, чтобы не пропадало.
- Что ты, милый, о чем задумался, что ничего вокруг не видишь? – обнимая меня, спросила она. – Поговорил с Азой?
- Да. Аза обещал все уладить, он сегодня же соберет совет, так что уже завтра начнем готовить свадьбу.
- Отлично! А то они ни работать, ни есть нормально не могут, только держатся за руки и смотрят в глаза друг другу. Неужели и у нас так было? – и она потерлась щекой о меховую куртку у меня на груди, а я обнял ее и поцеловал.
- Катюша, у нас был другой вариант – мы до свадьбы долго встречались и нацеловались вволю. А, кроме того, были готовы к долгому ожиданию – если бы не то копье…
- Да, ты знаешь, я за это даже благодарна деду – хотя чуть не умерла, и боль была страшная, но зато мы вместе уже сейчас, а не через два года – ради этого согласилась бы вытерпеть такое еще десять раз! Кстати, это меня и навело на мысль устроить спектакль с Наей, - она засмеялась. – Я вспомнила, что, когда я умирала, ты, наконец, впервые при всех закричал, что любишь меня. А потом нам уже деваться было некуда! Так что, все получилось к лучшему. Между прочим, я сегодня показала и объяснила Нае, как целуются – ведь у нас, пока ты меня не научил, это было не принято! Она так обрадовалась, ей очень понравилось, и она сказала, что сегодня же научит Гарру, а то они смотрят, как мы с тобой целуемся, как на чудо!
- Ладно, Катенька, сейчас другой вопрос, над ним я и задумался. Где нам поселить молодых после свадьбы?
Кунья не задержалась с ответом ни на секунду:
- Конечно, у нас, милый! Ведь до отъезда Гарру не сможет построить хижину, а свободных нет.
- И ты так думаешь? Но будет ли это им удобно? И нам?
- Будет! Ведь мы все свои, чего стесняться?
- Хорошо, я согласен, но давай на первую ночь мы все же уйдем спать к Гунде. Первая ночь – это навсегда, не станем им мешать, ладно?
- Да. Я часто вспоминаю нашу первую ночь… И всегда заново радуюсь тому, что у нас было…
- Катюшка, какая же ты у меня хорошая! Как нам повезло, правда?
- Правда, Уоми! Этого у нас уже никто не отнимет… - и она, снова поцеловав меня, побежала дальше, а я направился к мастерской Карася, помогать ему чинить оружие и делать новое – в поход его потребуется много, и в поселке должно остаться.
* * *
На следующий день в Ку-Пио-Су только и разговоров было о предстоящей свадьбе Гарру и Наи. Меня останавливали на каждом шагу, поздравляли со свадьбой сестры и расспрашивали, как это так получилось, а я всем отвечал, что Гарру не побоялся смерти, погнавшись за суаминтами и Пижму, когда они увели Наю. Разве после этого могло быть иначе? И все соглашались.
Свадьба была назначена на следующий день, все хижины поселка были достроены, и я по-прежнему работал у Карася. Теперь, наконец, я сказал ему, что Дабу снял свой запрет на изготовление длинных бронзовых кинжалов, и мы подготовили множество форм по образцу моего ножа. После сушки форм и отливки заготовки обработают корундовыми плитками наши помощники, тщательно отточат лезвия, и оплетут ремешками рукоятки. В перспективе, у каждого мужчины Ку-Пио-Су должен быть такой кинжал. Наша «шахта» на берегу, где мы добывали сырье для изготовления бронзы, углубилась под землю уже почти на метр, но смеси самородной меди и олова должно было хватить еще на много-много лет.
Я постарался, чтобы накануне охотники принесли богатую добычу, и послал рыбакам, которые ставили сети подо льдом, отличный улов. Совсем не по сезону сети вытянули множество осетров, и старые рыбаки только разводили руками – никогда такого не видели в конце зимы, не иначе, рыба сошла с ума! Но, сумасшедшая, или нет, рыба явилась отличным дополнением к пиру.
Вечером весь поселок собрался вокруг костров, было тепло, чуть ниже нуля, и все радовались – как свадьбе, так и тому, что хижины, наконец, достроены, в поселке много мяса и шкур, выделкой которых все женщины занимались с утра до вечера, и необычайному улову осетра.
Я заранее шепнул Гарру, а Кунья – Нае, чтобы они не брали в рот ничего хмельного, и они серьезно отнеслись к этому совету, впрочем, им и не требовалось ничего пить – они и так были, как пьяные, и не могли насмотреться друг на друга.
Ходжа, теперь уже зрячий, весь вечер пел свои песни. Досталось всем – и молодым, причем он особенно прославлял геройский поступок Гарру, и всем жителям Ку-Пио-Су, которые так быстро отстроили поселок, сожженный суаминтами, и, особенно, мне – как я спас Гарру и всех раненых, исцелил Азу, Карася и его самого, сохранил жизнь сыновьям Даммы, муж которой пал смертью храбрых за наш поселок, да и вообще… Уоми – это Уоми! Сын Дабу, что тут говорить… Он пел о том, как повезло всему Ку-Пио-Су, что я вернулся, и какое счастье, что в поселке есть такой человек, как я. Вспомнил Ходжа и Кунью – какая она красивая, добрая, и как она заботится обо мне – а это откуда он узнал, спрашивается? Я, честно говоря, уже привык к восхвалениям, и не обращал внимания, а Кунья сидела вся красная от смущения, и прятала лицо у меня на груди.
Наконец, после бесконечных песен и поздравлений, мы проводили Гарру и Наю в свою хижину, а сами вернулись к кострам. Я создал деревянную бутыль наливки, такой, как нас с Куньей угощал Олег, и налил всем, не исключая и женщин, по маленькой берестяной чашечке этого напитка, причем предупредил, чтобы никто не пил, пока я не скажу слово, а потом выпьем все вместе.
Когда все было готово, я встал, потянув за собой и Кунью, обнял ее, и заговорил:
- Жители Ку-Пио-Су! Друзья! Мы с вами после того, как я вернулся домой, пережили немало, и плохого, и хорошего! Но мы через все прошли вместе, мы помогали друг другу, и мы выстояли! Если мы будем так же вместе держаться и дальше, нас ничто не сломит! Ни враги, ни беды! Пьем за это!
Все осушили чарки, причем многие закашлялись, особенно женщины, а я со смехом говорил всем, чтобы они заедали рыбой и мясом, и все пройдет. Кунья, уже готовая к испытанию, держалась молодцом – выпила наливку одним духом, закусила кусочком мяса, а потом мы поцеловались на виду всего Ку-Пио-Су, под приветственные крики всех пирующих, словно это мы были женихом и невестой, а не Гарру с Наей, которым, впрочем, сейчас, я уверен, было не до нас…
* * *
Накануне я договорился с Ходжой, что после того, как я скажу свой тост, мы устроим небольшое шоу. Я наговорил ему текст песни о дружбе «Если с другом вышел в путь…», с небольшими моими изменениями (да простят меня поэт Танич и композитор Шаинский), напел мелодию, и попросил ее спеть для всех в конце пира.
Ходжа тотчас запомнил и слова, и мотив, у него была отличная память, отточенная годами тренировки, тем более что песня ему чрезвычайно понравилась. Он спросил, откуда она, и я ему сказал, что слышал ее в поселке, где жил четыре года, от приезжих гостей с юга.
Мы вместе потихоньку ее пропели несколько раз, и Ходжа подобрал на бубне подходящий аккомпанемент. И вот теперь, когда пир близился к концу, он запел:
Если с другом вышел в путь,
Если с другом вышел в путь -
Веселей дорога!
Без друзей меня - чуть-чуть,
Без друзей меня - чуть-чуть,
А с друзьями много!
Что мне снег, что мне зной,
Что мне дождик проливной,
Когда мои друзья со мной!
Там, где трудно одному,
Там, где трудно одному, -
Справлюсь вместе с вами!
Не по силам самому,
Не по силам самому -
Сделаем с друзьями!
Что мне снег, что мне зной,
Что мне дождик проливной,
Когда мои друзья со мной!
На медведя я, друзья,
На медведя я, друзья,
Выйду без испуга,
Если с другом буду я,
Если с другом буду я,
А медведь - без друга!
Что мне снег, что мне зной,
Что мне дождик проливной,
Когда мои друзья со мной!
Песня имела потрясающий успех. Уже после первого припева все начали прихлопывать в ладоши и подпевать, а когда Ходжу заставили спеть «на бис», половина жителей поселка пела вместе с ним, в том числе и я с Куньей. Особенно «в тему» был последний куплет про медведя, вызвавший общий смех. Каюсь, свою роль в этом шоу я предпочел оставить в тени, и все лавры достались Ходже, ему не впервой!
* * *
По окончании свадебного пира все стали расходиться по хижинам. Когда мы с Куньей вошли в хижину Гунды, мать сидела на нарах, и встала нам навстречу. Она уже встретила молодых в нашей хижине, как когда-то нас с Куньей, и вернулась домой.
- Ну вот, Уоми… И дочку замуж отдала… Мне так грустно, и в то же время, я так счастлива! Ты меня понимаешь, сын? Как жалко, что Суэго нет с нами! Как бы он радовался! – и она заплакала.
Мы с Куньей переглянулись. Мы-то знали, что Суэго жив и с нетерпением ждет встречи с Гундой, но сказать ей об этом не могли. Поэтому мы просто усадили Гунду на нары и обняли с обеих сторон, а Кунья, как и раньше, достала из-за пазухи кусочек белого меха, и стала вытирать слезинки на ее щеках. Я обратил внимание на то, что мать еще совсем не старая, седины в ее волосах вовсе не видно, только небольшие морщинки в уголках глаз выдавали ее возраст, да руки – натруженные, с мозолями… Мне подумалось о том, что руки любой женщины могут сказать о ее жизни больше, чем лицо…
Гунда сказала, что Тэкту, для того, чтобы не мешать нам, ушел ночевать к друзьям, а Аза пока пирует и придет позже. Мы сидели и разговаривали. Гунда вспоминала, как она росла в своем поселке Ку-Они, как мечтала выйти замуж за молодого, красивого, и снова рассказывала, как познакомилась с Суэго, когда он ее похитил, как привел в восторг тем, что в первую ночь, видя, как она боится, не тронул… Чувствовалось, что она по-прежнему влюблена в своего покойного, как она думала, мужа, как и двадцать пять лет назад, а мы с Куньей думали, что же будет, когда они встретятся?
Наконец, я сказал, что мы с женой пройдемся перед сном, завязал куртку и протянул Кунье руку. Она встала, поклонилась Гунде, и мы вышли за дверь. Не сговариваясь, мы пошли на наше место возле рудника, и уселись на камнях, как когда-то. Кунья положила голову мне на плечо, а я целовал ее и называл всеми ласковыми именами, какие только приходили мне в голову.
- Милый, - сказала Кунья, - а не навестить ли нам Суэго? Все ли у него хорошо? Это возможно?
- Катюша, как здорово, что ты вспомнила! Сейчас я ему позвоню.
- Ему… что?
- Ну, пошлю вызов. Так это называлось в моем прежнем мире.
Я достал из воздуха коробочку персонального вызова, нажал кнопку и сказал:
- Суэго, здесь Уоми! Ответь, пожалуйста! – Потянулось ожидание, я уже подумал, что отец спит или не слышит, как вдруг из коробочки раздался голос:
- Уоми, сынок! Как вы там? Все ли благополучно?
- Да, отец, все хорошо. Гостей принимаешь?
- Каких гостей? – не понял он.
Я засмеялся:
- Ну, нас с Куньей! Хочешь увидеться?
- Еще бы, спрашиваешь! Приходите, соскучился! Когда вас ждать?
- Прямо сейчас! – я протянул Кунье руку, и мы оказались в нескольких шагах от шалаша, в котором поселился Суэго. И тотчас отец выглянул из шалаша, встал на ноги и, подойдя к нам, по очереди обнял, сначала Кунью, которая, по обычаю, низко ему поклонилась, а потом и меня.
- Родные мои! Как же я соскучился! Каждый день вас вспоминаю. А Гунду – каждую ночь… Как хочу ее увидеть, не поверите! Ну, рассказывайте, что нового в поселке?
Мы уселись на камни рядом с шалашом, и я начал рассказ – поселок отстроен заново, все больные и раненые здоровы, Карась больше не горбатый, а Ходжа – не слепой. Аза отлично справляется с должностью старшины охотников, все его уважают и беспрекословно слушают. Ну, и так далее. Кунья, как и положено жене, скромно молчала, хотя глаза ее сверкали озорными искорками. Наконец, на закуску, я выложил:
- А сегодня в поселке была свадьба…
- Кто же женился, и на ком? – живо спросил отец.
- Ная вышла замуж за Гарру! Сейчас как раз они остались вдвоем, надеюсь, все у них хорошо.
- Вот это да! Как ты и говорил, сын! Ну что же, я очень рад! А как они решились? Да еще так быстро?
Вот тут я предоставил слово Кунье. Она, несколько смущаясь, но очень довольная своей выдумкой, все рассказала: как я интересовался отношением Наи к Гарру, как попросил ее узнать об этом у подруги, как Гарру все не решался признаться в любви, и как она отправила его ко мне в хижину, пока я обедал.
- И тут, отец, я вспомнила… Мы с Уоми долго встречались, но договорились, чтобы об этом никто не знал. Это Дабу так хотел… Ну, а когда Пижму меня чуть не убил копьем, и меня принесли в хижину, и я умирала, и уже почти совсем ушла… туда… Уоми вдруг закричал, при Нае и Гунде: «Кунья, не уходи, я люблю тебя!». И я вернулась! Ну, а потом он вытащил копье и исцелил меня. Ужасно больно было, но я только смотрела ему в глаза, и больше ничего не видела… А потом он упал без сил, и уже я его оживила… - она лукаво посмотрела на меня. – Вот, я это вспомнила, и быстренько договорилась с Наей. А Ная очень хотела, чтобы Гарру, наконец, осмелился ей признаться, он ей очень нравился, а все никак… И Ная, когда залезла на крышу, притворилась, что упала. Мы все подбежали, Гарру первый, а она лежит. Как он испугался! И давай ей шептать на ухо… А Уоми, мы его не успели предупредить, чуть все не испортил, он же видит людей, он целитель. Я вижу, он кривится за спиной Гарру, недовольно так… И я ему показала кулак, и он промолчал. А потом сказал мне, что не сердится!
Все это Кунья выпалила одним духом, смущаясь, как никогда не смущалась в разговорах со мной.
- А потом, когда Ная как бы пришла в себя, Гарру, наконец, сказал ей, что ее любит, и проводил в хижину, и обнимал, нежно так… Почти как Уоми… И через день – свадьба! Вот!
Суэго слушал ее, широко раскрыв глаза, а когда она закончила, хохотал так, что на глазах выступили слезы. Продолжая смеяться, он протянул к ней руки, и Кунья бросилась в его могучие объятья, и прижалась к его груди, совсем так, как прижималась ко мне.
- Ах, дочка, дочка! Какая же ты хорошая! Ты даже сама не знаешь, какая! Как повезло моему сыну, что у него такая жена! А мне – что у меня такая невестка…
* * *
Вернувшись обратно в поселок, мы, держась за руки, пошли обратно к хижине Гунды. Когда мы вошли внутрь, там было совсем темно, очаг почти потух, на нарах в своем уголке посапывал дед Аза, Гунда лежала, укрывшись шкурой, но спала или нет – неизвестно. Мы, как делали это дома, быстренько разделись и улеглись у очага, под шкурой, и прижались друг к другу. Чтобы никого не разбудить, мы обнимались и ласкали друг друга молча, только потом, когда все закончилось, я чуть слышно прошептал Кунье на ухо: «Катенька, милая моя Катюша!», а она ответила: «Мой Уоми».
Проснулись мы рано утром, Гунда и Аза еще спали, оделись и пошли к своей хижине. Я давно задумал сладкую месть сестре, и Кунья об этом догадывалась. Подойдя к дверям, я покашлял и громко позвал:
- Эй, Ная, Гарру! Вы там живы? Не придушили друг друга?
И тут, неожиданно, Ная, совершенно голая, откинула шкуру, висевшую в двери, и затащила нас внутрь. Пока я, ошарашенный, оглядывался по сторонам, она бросилась Кунье на шею:
- Кунья, милая Кунья! Я так счастлива! Ты не поверишь! Я – самая счастливая!
В хижине ярко горел очаг, Гарру, как я в аналогичной ситуации, сидел на полу, прикрываясь шкурой. А совершенно обнаженная Ная, ничуть не стесняясь, носилась по хижине, снова и снова обнимала Кунью, помогая нам раздеваться, усаживая на нары, угощая жареным мясом и рыбой.
- Гарру, ну что ты сидишь! Вставай, принимай гостей! – и она вытащила его из-под шкуры. Гарру, смущаясь, надо признать, гораздо меньше, чем я в свое время (впрочем, я ведь тоже тогда старался не подавать виду), вскочил, и, отвернувшись к стене, натянул штаны. Я же тем временем рассматривал сестру. Как она и говорила, мы когда-то вместе плавали и ныряли, разумеется, без купальных костюмов – их в этом мире просто не было, и я неплохо запомнил ее тело, помнил также, как мое тело на него реагировало, а она над этим потешалась, но ведь это когда было! Пять лет назад – ей тогда исполнилось едва тринадцать. А сейчас передо мной была вполне сформировавшаяся женщина с великолепным телом, почти таким же, как у Куньи, но мне тело Куньи нравилась больше. У Наи груди были полнее, бедра – шире, а пушок внизу живота не рыжеватый, как у Куньи, а почти черный, в остальном же тело ее было так же совершенно, как у моей жены. Видя, как я смотрю на Наю, Кунья шутливо отвесила мне подзатыльник:
- Нечего смотреть на мою лучшую подругу, милый! Я ревнива, придушить могу!
- Ее или меня? – уточнил я.
- Конечно, ее! Ты мне еще нужен! – и она меня повалила на нары и стала целовать – в губы, в щеки, в грудь, живот, беззастенчиво приспуская штаны – я уже разделся по пояс, а она тоже осталась в одной своей безрукавке из белого меха. Ная, заметив, наконец, что она тут одна без одежды, натянула такую же безрукавку, только серую, и мы, все же угомонившись, расселись у очага, как положено взрослым людям.
- Ну, сестренка, - сказал я, - значит, все у вас отлично?
- Брат, ты не представляешь, какой Гарру замечательный! Как с ним хорошо!
- Почему, представляю! Сам такой, - пошутил я, и тут же моя Кунья в подтверждение этого, обняла меня и поцеловала.
- Да, Кунья, а я не поверила, когда ты мне сказала… Тогда, утром… Я не думала, что так бывает! Но теперь-то знаю.
- А что Гарру молчит? – поинтересовалась Кунья. – Ты что, ему язык откусила, когда целовались?
Гарру, наконец, рассмеялся:
- Нет, не откусила, хотя и пыталась. Но я не дался. – И он обнял мою сестру, притянул к себе и стал целовать, сначала в губы, потом, стянув с нее безрукавку, все ниже и ниже…
Ная вырвалась, хотя и с заметной неохотой, поправила одежду и прикрикнула:
- Фу, бесстыдник! Мало тебе ночью было? – и я заметил на ее груди синяки, следы страсти Гарру, на которые до того не обратил внимания.
- Так что скажешь, Гарру, как тебе моя сестра? – спросил я. – Нелегко мне было вырастить такую!
- Уоми, твоя сестра лучше всех на свете! Легко догадаться, что она твоя сестра, ведь ты и сам лучше всех! – пошутил он.
- А тебе, Ная, как мой двоюродный брат? – в свою очередь, поинтересовалась Кунья. – Мне тоже было нелегко такого воспитать!
- Твой брат, Кунья, выше всяких похвал, я уже говорила! – и она прижалась к Гарру и погладила его рукой по груди и животу, а тот перехватил ее руку, прижал к лицу и начал целовать ладонь и пальцы. Кунья посмотрела на меня, а я – на нее, эта ласка выглядела у них совершенно так же, как у нас с Куньей.
- Брат Гарру, - сказал я. – Скоро тронется лед, и, как только спадет вода, мы поплывем на север, к Большой Воде. Ты как – с нами, или, может, дома теперь останешься, с женой?
- Конечно, с вами, Уоми! С Наей вместе!
- Тогда живите пока, до похода, у нас – места хватит, а свою хижину построите уже после возвращения.
- Как – у вас, Уоми? Я думал, вы нас только на одну ночь пустили! Мы бы пока, до отъезда, шалаш построили… Мы же вам будем мешать!
- Зачем же вам строить шалаш, Гарру? Вы нам не помешаете, как, наверное, и мы вам. Ты уже познакомился с моей сестрой, и понимаешь, что смутить ее чем-то просто невозможно. И мою Кунью, твою двоюродную сестренку, тоже не смутишь ничем. Ну, а мы – мужчины, нам смущаться вообще не положено! – я засмеялся.
Гарру, в противоположность тому, что я только что сказал, смутился.
- Что ты, Уоми, можем ли мы так пользоваться твоей добротой?
- Почему ты думаешь, что это доброта, Гарру? Может, это выгода?
- Какая же, Уоми?
- Буду присматривать за тобой, чтобы ты не сбежал, пока не заплатишь выкуп!
Все расхохотались, и так, за разговорами, время бежало незаметно. Наконец, уже ближе к вечеру, мы все, вчетвером, вышли пройтись и направились к реке. Подойдя к берегу, я обратил внимание на то, что лед потемнел, и на нем появились трещины.
- Ну, друзья, посмотрите! До начала нашего путешествия осталось не так уж много времени! Через несколько дней лед вскроется. Куррумба, мать всех лебедей, поведет свой народ на север. А потом и мы за ней!
* * *
В тот же вечер мы с Куньей перебрались в свою хижину, которую теперь делили с нами Ная и Гарру. Кунья и Ная совершенно не стеснялись расхаживать по дому голыми, и я быстро привык к этому, с удовольствием глядя на них, и только Гарру некоторое время стеснялся, и, взглянув на обнаженную Кунью, отводил глаза.
- Что, братик Гарру, глаза прячешь? - подшучивала над ним моя жена. – Разве на меня не приятно посмотреть?
- Очень приятно, Кунья! – Гарру не знал, куда ему деваться. – Но моя Ная лучше…
- Разве я спорю? А Уоми что скажет?
- Катюша, ты – самая лучшая! – мы уже поделились с Наей и Гарру секретом нового имени Куньи, хотя, конечно, не рассказали, где и почему я ее так назвал.
- Ну вот, - прикидывалась Кунья разочарованной, - я думала, может, ты хоть Наю похвалишь – сестра, как-никак, а ты все на меня не налюбуешься…
Вечером мы не стали ярко разжигать очаг – было довольно тепло, а улеглись попарно по разные его стороны, обнимая своих подруг. Мы с Куньей, как супруги со стажем, насытились друг другом довольно скоро, зато с другой стороны очага долго еще доносились шорохи, поцелуи, шепот и другие звуки. Мы, не дожидаясь окончания представления, крепко обнявшись, уснули.
Утром, когда я проснулся, Кунья посапывала, уткнувшись носиком в мою подмышку, и закинув на меня ногу. Я осторожно заглянул на другую сторону очага – там еще крепко спали. Тогда я стал тихонько поглаживать Кунью по спине, груди и животу, и, стоило только моей руке спуститься пониже и коснуться рыжего пушка, как она вздрогнула и тотчас открыла глаза. Обхватив меня руками, она начала целовать мои губы, шею, грудь, живот, спускаясь все ниже, и я, выбрав меньшее зло, легко поднял ее тело за бедра и положил на себя. Когда через полчаса мы, вполне счастливые, заняли прежнее положение, проснулись, наконец, Ная и Гарру. Ная вскочила, разумеется, без одежды, и начала раздувать очаг, а Гарру, быстро одевшись, стал проверять оружие, чтобы идти на охоту со всеми.
Как только жареное мясо слегка согрелось, мы с Куньей тоже подсели к очагу, и все вчетвером дружно принялись за еду. Потом Гарру ушел, а Ная уселась нарезать ремни из шкур оленей, которых добыли вчера.
- Долго же вы вчера спать мешали, - шутливо пожаловался я, надевая штаны. – А что ты делаешь, сестра?
- Видишь, ремешки режу. Карась попросил помочь – много ремней ему надо на рукоятки кинжалов. Что, у всех мужчин теперь будут такие кинжалы, как у тебя?
- Да. Дабу разрешил, наконец. И я еще кое-что придумал.
- Что, Уоми? – заинтересовалась сидящая рядом Кунья.
- Чтобы у всех в поселке всегда была еда, даже когда охоты не будет.
- Как?
- Помнишь картофель?
- Да, помню. Очень вкусно!
- Вот, смотри, - и я пошел в угол хижины, между нарами, а пока шел, сотворил там мешок картошки, и выволок его на середину, к очагу.
Кунья и Ная вскочили на ноги и стали внимательно рассматривать картофелины, которые я доставал из мешка, а Ная даже взяла одну и, надкусив, скривилась и выплюнула. Я рассмеялся.
- Он сырой, его надо сначала приготовить.
- А как? Ты не показывал! – сказала Кунья.
- Лучше всего – на сковороде, на свином сале. Но у нас сковороды нет. Можно испечь в очаге, а можно и сварить в горшке. Но это – не для еды, этот надо посадить, и тогда его станет намного больше.
- Рассказывай, брат! – потребовала Ная, а Кунья, тоже очень заинтересованная, внимательно смотрела на меня.
- Когда сойдет снег, нам придется еще долго ждать, пока тронемся в путь. Вы как раз сможете заняться посадкой картофеля и научить женщин поселка. Когда придет время, я вас научу, а вы научите других женщин и девушек. И тогда в поселке всегда будет еда! Это очень важно, потому что, когда мы уедем, охотников здесь станет намного меньше. А сейчас я схожу к Карасю и попрошу его кое-что сделать для этого, - я поставил мешок обратно между нарами и завязал его ремешком, но предварительно вытащил несколько картофелин, закопал их в горячий пепел на очаге и завалил хворостом. – Вот, когда хворост прогорит, раскопайте картофель и ешьте!
* * *
Придя в мастерскую Карася, я застал его за отливкой новых кинжалов, он успел уже сделать и обжечь глиняную форму сразу на пять заготовок. Я помог ему вылить бронзу в форму, и, пока отливки остывали, изложил свое задание. Нужно было придумать, как сделать бронзовые лопаты и сковородки.
Карась долго чесал в затылке, а потом мы вместе думали, как изготовить такую форму, чтобы, если вылить туда бронзу, она застывала бы тонким слоем, и в виде чашки, и сразу принялись за дело, а помощники тем временем продолжали отливать и шлифовать кинжалы. К вечеру общими усилиями новые формы были придуманы и вылеплены, и Карась поставил их сушиться на три дня в особую печь, в которой круглые сутки поддерживали слабый огонь. К этому времени он уже подобрал очень хороший состав глины для форм, который при сушке и обжиге давал мало брака.
Когда я собрался уходить, в мастерскую, которая представляла собой огороженный участок с тростниковой крышей и расположенными там печами, пришли Ная и Кунья. Они принесли с собой целый мешок нарезанных ремней, но главное, конечно, им хотелось посмотреть, что мы с Карасем задумали. Я объяснил, что такое сковородка, в которой можно будет жарить мясо и картофель, и как мы сделаем лопату, чтобы копать землю для посадки картошки или для постройки хижины, а потом мы втроем вместе пошли домой.
По дороге Ная, с раскрасневшимся лицом, взахлеб рассказывала мне, какой Гарру замечательный мужчина, и как с ним хорошо. Кунья, уже успевшая не раз прослушать эти откровения моей сестры в течение дня, только улыбалась, лукаво посматривая на меня.
- Понимаешь, Уоми, мне рассказывали женщины, что мужчина как накинется на них, и сразу – «делом» заниматься. А Гарру совсем не такой, он сначала обгладит всю, обцелует! И, когда уже кажется, что вот-вот умрешь, только тогда… И так несколько раз подряд! Кунья говорит, что ты такой же, это правда? – с искренним любопытством допрашивала меня сестра.
Я под их дружный смех посоветовал порасспрашивать об этом Кунью, и спросил, попробовали ли они печеный картофель? Они наперебой стали рассказывать, как им понравилось. Только, пожаловались они, он какой-то слишком сухой и пресный, хотя и вкусно пахнет дымком, совсем, как печеное мясо. Я объяснил, что, если пожарить его на сковороде с мясом или рыбой, будет совсем по-другому, а сам подумал, что надо, наверное, еще «изобрести» соль, с применением которой жители Ку-Пио-Су не были знакомы.
Придя домой, я первым делом создал мешочек соли, мы снова испекли картофель, и девушки признали, что с солью и с мясом он гораздо вкуснее. Пришел с охоты Гарру, они с десятком других охотников снова добыли нескольких оленей, и даже одного небольшого зубра, и мы угостили его новым блюдом. Гарру пришел в восторг, и заявил, что непременно посадит картофель рядом с хижиной, когда вернемся из похода, а пока что надо, конечно, научить всех женщин поселка, как его сажать – тогда, пока мы будем плавать к Большой Воде, в поселке не будут голодать.
На ночь расположились, как и накануне, только на этот раз, уже не стесняясь, разожгли очаг поярче, и Ная с Гарру откровенно подсматривали наши с Куньей «фокусы», чтобы перенять опыт. Нам, впрочем, это не мешало.
* * *
На следующий день я опять работал с Карасем, уже были изготовлены бронзовые кинжалы для всех мужчин поселка, и мы решили наделать их еще, для выкупа невест в походе, а также раздать и некоторым женщинам – кто знает, что может случиться в поселке, пока нас не будет? Да и в домашней работе они пригодятся – для выделки шкур, разделки мяса и многого другого.
Формы для сковороды и лопаты пока подсыхали, раньше, чем через два дня, с ними было делать нечего, и я отправился пройтись по поселку, посмотреть, как идут дела у его жителей, причем сначала зашел домой и позвал с собой Кунью, которая с радостью согласилась. Первым делом, мы направились к Дамме – ей и четырем ее детям, оставшимся сиротами, когда погиб ее муж, построили отдельную небольшую хижину, в которой они теперь жили.
Когда мы вошли, Дамма бросилась нам навстречу, и снова пыталась обнять мои ноги, но я снова решительно ее удержал. Мы сели на нары, и я стал расспрашивать, хватает ли им еды, не болеют ли дети, не забывают ли их братья покойного мужа, помогают ли, а она меня уверяла, что все у них хорошо, и я уже не первый, кто это спрашивает.
- А кто же еще?
- Дедушка Аза, конечно! Он так любит детей… Он часто заходит к нам в гости. Он такой хороший, а с тех пор, как ты его исцелил, бегает всюду, как молодой!
Я внимательно посмотрел на нее, и заметил, как она покраснела.
Тем временем Кунья с удовольствием возилась с детьми Даммы, затеяв какую-то игру с камешками, и я обратил внимание, с каким азартом играют с ней дети, и как она сама увлеклась игрой с ними. Невольно я думал о том, какой хорошей матерью она должна стать, когда у нас будут свои дети, и улыбался.
Когда мы вышли, Кунья спросила, почему я улыбался, глядя на нее, и я честно ей рассказал, и спросил, не беременна ли она еще? Немножко разочарованно она ответила, что пока нет.
- Тебя это огорчает, милый?
- Нет, что ты, Катенька! Ты еще очень молода, успеешь нарожать детей, куда нам торопиться? Вот из похода вернемся…
Кунья призналась мне, что она боится – а вдруг придется рожать в походе, ведь он может продлиться больше года? Я сказал, что, если она хочет, я, как целитель, могу задержать ее беременность до возвращения, но она ответила – пусть будет, что будет! Она положится на волю Дабу, или на волю Того, кто выше Дабу, и о Котором я ей говорил.
- И ведь у меня, милый, и так есть огромное преимущество – если что-то пойдет не так, ты же не дашь мне умереть, как умерла моя мать, правда?
- Конечно, не дам, Катюша, можешь не бояться!
- Я не боюсь умереть, я уже говорила, я просто не хотела бы так сильно огорчить тебя! И оставить своего ребенка одного, как это случилось со мной. И еще, не хочу расстаться с тобой…
- Мы не расстанемся, это я тебе обещаю! Ведь извлечь ребенка на свет все-таки куда проще, чем копье из твоего плеча. Скажу по секрету, в своем мире, когда я был целителем, мне приходилось принимать роды.
- У кого же? У твоей жены?
- Что ты, там такое не принято! Просто у каких-то женщин, я даже их не знал. Там, когда учат на целителя, роды должен научиться принимать каждый.
- И как это – смотреть, как рожает совершенно чужая женщина? А ты – мужчина? И ей каково? Неужели такое возможно?
- При этом, Катюша, я не мужчина, а целитель! И еще, когда женщина рожает, поверь, целителю не до того, чтобы разглядывать ее прелести, а ей – не до того, чтобы стесняться.
Кунья рассмеялась:
- Да, это так. Я пару лет назад помогала одной из моих теток принимать роды у жены молодого охотника, просто никого рядом не оказалось. Это было так страшно! Она так кричала! Я после этого решила, что никогда не стану рожать… Смешно, правда, милый? А теперь я очень хочу родить тебе сына… Или дочку… Ты кого больше хочешь?
- Все равно, Катенька, лишь бы это был наш ребенок! Я хочу тебе предложить… Хотя, конечно, еще рано говорить об этом…
- Что, милый?
- Давай, когда родится мальчик, назовем его Сергей…
- Имя мне нравится. Но почему именно так?
- А ты подумай! Вспомни, что видела, слышала или читала, когда мы были ТАМ.
Кунья наморщила лоб.
- Не могу догадаться! – призналась она.
- А какую книгу ты прочитала первой?
- О нашем поселке… О, я поняла! Так звали того, кто ее написал! Сергей! Да! Мы обязательно так назовем сына – ведь, если бы не тот Сергей, который написал книгу, мы бы никогда не встретились… Как ты хорошо придумал, милый… - И, остановившись прямо в середине круга хижин, она обняла меня и поцеловала.
* * *
Когда мы пришли домой, никого еще не было – Гарру был на охоте, Ная ушла за хворостом. Раздевшись, я присел на нары, а Кунья стала потрошить рыбу, пойманную вчера. Вдруг бронзовый нож случайно соскочил, и она сильно порезала себе руку. Она даже не вскрикнула, я давно заметил, что она очень терпелива к боли, но я видел, как дернулась ее рука, и сразу подскочил к ней.
- Не беспокойся, милый! – успокоила она меня, улыбаясь, но я заставил ее показать руку – нож глубоко врезался в край ладони, текла кровь.
- Сейчас, Катюша, я все вылечу! – сказал я, но вдруг вспомнил – биоблокада! Отличный случай ее проверить.
Я не стал ничего предпринимать, а напомнил Кунье о той таблетке, которую она проглотила, когда мы были в «отпуске», и предложил немного подождать. Она, конечно, согласилась, она совсем не боялась крови, и мы стали вместе смотреть на рану.
Прошло всего несколько секунд, и кровь перестала течь, а потом прямо на глазах кожа стала стягиваться, и уже через полчаса от пореза остался тоненький белый шрам, который совсем не болел. Кунья радовалась, как ребенок:
- Как здорово! Заживает, как на собаке! Я теперь ничего не боюсь! Спасибо тебе, любимый!
- За что, Катюша?
- За то, что дал мне ту таблетку, конечно! А что она еще может сделать, от чего защитить?
- От многого. Например, я уже говорил, ты можешь голая пролежать в снегу всю ночь, на самом сильном морозе. Конечно, это не будет так уж приятно, ты будешь мучиться от холода, но ничего не отморозишь, а главное – останешься жива! Тебе могут отрубить топором руку, и она отрастет, даже без моей помощи, хотя и не так скоро – потребуется около месяца. А если палец – один день.
- Вот это да! Значит, я тоже стала бессмертной? Как ты?
- Нет, не совсем. Если, например, тебе попадет в голову пуля из автомата, ты умрешь. А если в сердце – выживешь! Хотя несколько дней будешь без сознания.
- Даже в сердце?! Ого!
- А уж такие раны, какие получил Урхату – помнишь? – для тебя вообще пустяк! Они заживут на следующий день.
- Жаль, что в свое время Суэго не получил такой таблетки… Тогда тебе не пришлось бы его исцелять, и Гунда не осталась бы одна. И мы сейчас были бы все вместе. Ну ладно, а еще что?
- Еще, тебя можно утопить в реке, или повесить на дереве за шею, и ты выживешь, даже если пролежишь на дне или провисишь в петле целый час!
Кунья неожиданно замолчала и задумалась над чем-то, глаза ее стали грустными.
- Что с тобой, любимая?
- Я вспомнила… Когда я была маленькая, мне было лет десять, я видела, как одна женщина повесилась…
- Как же это было?
- Ну, у нас в Ку-Пио-Су была девушка, Гарта, очень красивая. И за нее посватался охотник Бет, из Ку-Они. Они часто встречались, и уже через месяц должна была быть свадьба. Все ей завидовали – она была такая счастливая, Бет был очень хорошим охотником, и такой красавец! Почти как ты… И вдруг он на охоте свалился с обрыва. Она, когда услышала, бегом бежала до Ку-Они, не останавливаясь, а туда ведь полдня ходьбы! И застала его еще живым… Но на следующий день он умер, а она, не отходя ни на шаг, сидела рядом и держала его за руку, пока он умирал. Так рассказывали… Через три дня она вернулась в Ку-Пио-Су. Никто от нее больше слова не слышал, и она часто плакала.
А как-то раз я пошла в лес за ягодами, устала, сижу, и вдруг вижу: Гарта идет. В лучшей своей шубке, и волосы в косы заплетены, такая красота! Я еще подумала – зачем шубка, ведь лето? А она меня не видит. Подошла к дереву, гляжу – она босиком, ну, летом многие босиком ходят. И полезла на дерево. Залезла высоко, вытащила из-за пазухи ремень и привязала к ветке, а петлю надела себе на шею. И спрыгнула! Повисла на ремне, так страшно – язык высунулся, глаза закрыты, лицо все синее, и хрипит! А ноги по дереву колотят, как будто она бежит… Я от испуга так закричала, что потом три дня могла говорить только шепотом! Хорошо, наши были недалеко – прибежали, один парень, у него кремневый нож был, залез на дерево и ремень обрезал, мы ее все вместе в поселок отнесли.
Кунья помолчала. Я припоминал эту историю, но смутно – это была память настоящего Уоми, а не моя, да, к тому же, Уоми тогда не обратил на это особого внимания – мало ли несчастий случалось в поселке!
- Она неделю лежала, а потом все же стала ходить, только умом тронулась – все время улыбается, и с Бетом своим разговаривает, руку ему подает, как будто тут он, рядом! Так жутко! А многие смеялись, но она ни на кого не обращала внимания. И в ту же зиму она в проруби утонула, ночью. Так и не нашли. И пришла к проруби опять босиком, зимой! И в одной безрукавке. Видела ее сестра, они вместе жили, в одной хижине: встала, и, как была раздетая, вышла. Думали – по нужде, а утром хватились, по следам и нашли прорубь… А рядом безрукавка лежит…
Кунья замолчала и посмотрела на меня полными слез глазами:
- Уоми, милый, ты только пообещай мне, что я умру раньше тебя! Я уже говорила… Ведь если с тобой что-то случится, мне, как и ей, одна дорога…
- Что ты, Катенька! Откуда у тебя такие мысли? Я уже говорил, что со мной ничего случится не может, в самом крайнем случае, я просто вернусь ТУДА. Ну, где мы с тобой были… А потом снова приду к тебе, обещаю!
- Да, конечно, я просто дура! Прости меня, милый.
- Это я о тебе должен беспокоиться, а не ты обо мне. Но, даже если ты умрешь, хотя это никак не может случиться, то вспомни, я могу вернуться назад во времени, я непременно вернусь и спасу тебя! Как Сойгу. Как Суэго. Как уже собирался сделать, когда ты умирала с копьем в плече. Я тогда подумал: если ты умрешь, я вернусь назад во времени на полчаса, украду тебя из этого мира, и мы отправимся в другой. Какой-нибудь, не важно, какой. Я только боялся, что ты станешь тогда скучать по своим…
- Как хорошо, любимый, что ты мне все это рассказал! Теперь я уже ничего не буду бояться! Прости меня, я такая глупая… Напридумывала неизвестно что, и тебя расстроила. – Кунья смахнула с глаз слезинки, улыбнулась и обняла меня.
* * *
Некоторое время мы молчали, я был под впечатлением рассказа Куньи, так живо и образно, и в то же время очень кратко, она поведала о трагической судьбе девушки по имени Гарта, и юноши по имени Бет.
- Тебе нужно книги писать, Кунья! - полушутливо, полусерьезно сказал я.
- Что ты, милый! – отмахнулась Кунья. – Какой из меня писатель! Я двух слов не свяжу.
- Неправда! Ты сейчас так здорово рассказала – я как будто своими глазами все видел… Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте…
- А кто это?
И я пересказал ей вкратце бессмертное произведение Шекспира. Кунья сидела, затаив дыхание, прижав руки к груди, и смотрела на меня, даже не моргая. А потом обняла меня и тихонько заплакала.
- Прости, Уоми, но это такая печальная повесть… Жалко, что она мне не попалась и я ее не прочитала. Прости, я просто слишком впечатлительная, все принимаю близко к сердцу. Я больше не буду!
- Катюша, чудесный ты мой человечек! У тебя замечательное сердце! Ты только не меняйся, очень тебя прошу, оставайся всегда такой же!
- Ты не сердишься?
- За что?
- За эти дурацкие слезы…
- Они вовсе не дурацкие! Умение жалеть других, разделить чужую боль – самое драгоценное, что есть у человека.
- Правда? Ну, тогда ладно… - настроение у нее, как всегда, резко изменилось, она не умела долго печалиться. – Давай, однако, я буду рыбу готовить, а то мы так и не пообедаем. Скоро Ная придет с дровами, и Гарру с охоты вернется, а у нас ничего не готово…
Пока Кунья занималась рыбой, она меня расспрашивала в подробностях о трагедии Шекспира – что такое венчание, кто такой князь, что за оружие – шпага, и обо всем прочем.
* * *
Когда вернулась Ная, Кунья, волнуясь, стала пересказывать ей «Ромео и Джульетту», а я сидел рядом, слушал ее образную речь и наслаждался ее голосом. Конечно, в ее пересказе города стали поселками, сын князя Парис – сыном старейшины… И вдруг, в конце, она изменила сюжет – когда Джульетта умерла, упав рядом с Ромео, и собрались родственники, и помирились над их телами, оказалось, что влюбленные остались живы, они не умерли, а только лежали без чувств, это обнаружил Лоренцо, осмотрев их тела. Их вылечили, причем Джульетта поправилась раньше, и она сидела у постели Ромео, и держала его за руку, и он тоже быстро выздоровел. И они поженились. И у них было много детей. Кунья опять продемонстрировала феноменальную память: она запомнила все имена – Монтекки и Капулетти, Лоренцо, Париса, Тибальта, Меркуцио и всех прочих, кого я упоминал.
Услышав такой конец, я буквально обалдел. Я смотрел на Кунью широко раскрытыми глазами – ловко же она переделала Шекспира! А Ная, из глаз которой уже полились было слезы, радостно засмеялась.
Мы снова напекли картошки – я сказал, что для посадки раздобуду еще мешок, а этот будем есть. Пришел Гарру, принес большой кусок оленины – свою долю в добыче, и мы все дружно уселись у очага есть рыбу с печеной картошкой. За едой Гарру рассказал, что одному охотнику раненый олень ткнул рогами в бок, распоров кожу. Он жив, и не так уж серьезно ранен, домой дошел сам, но было бы хорошо, если бы я сходил и подлечил его.
Я тотчас стал одеваться, а Кунья, выйдя вслед за мной из хижины, обняла и сказала:
- Милый! Я подумала… Хорошо бы всем нашим, если можно, даже женщинам и детям, дать такие таблетки, как ты дал мне! Тогда никто не умрет на охоте, правда? И болеть никто не будет. И суаминты никого не смогут убить…
- Умница, как я сам об этом не подумал? Так и сделаем, только надо будет собрать всех вместе, на площади, чтобы никого не забыть. Сегодня же скажу Азе! – я поцеловал ее, и засмеялся: - А как ты ловко спасла Ромео и Джульетту, это надо же! А говорила, двух слов не свяжешь. Тебе непременно надо писать книги!
Кунья улыбнулась:
- Ну, что ты, милый! Я просто подумала, что получилось ужасно несправедливо, и немножко переделала конец…
Тут я обратил внимание на то, что она стоит на снегу босиком:
- Что это ты, Катюша, зимой босиком ходишь?
- Да ты же сам сказал, что мне можно даже спать голой в снегу, - снова улыбнулась Кунья. – Вот я и решила попробовать… И, знаешь, сначала было холодно, а сейчас ноги согрелись, и даже пальцы не мерзнут! – она пошевелила пальцами на ногах. – Ладно, ты иди, не задерживайся, а то там раненый, - и убежала в дом.
* * *
Придя в хижину, где лежал раненый Гурда, молодой парень, я велел ему раздеться, и приступил к лечению. У него были сильно разорваны кожа и мышцы на боку, и сломаны два ребра. Уже через пять минут он был здоров, и горячо благодарил меня. Я попрощался и сразу пошел к Азе. Я нашел его в хижине Даммы, они сидели на нарах рядом и о чем-то тихонько разговаривали, но когда я вошел, замолчали. Аза поднялся мне навстречу:
- Что-то случилось, Уоми?
- Ничего особенного, дедушка Аза! Просто надо поговорить.
- Говори, сынок. И перестань уже, наконец, называть меня дедушкой. Я, с тех пор, как ты меня исцелил, чувствую себя молодым! – и он засмеялся.
Я изложил ему принцип действия таблеток, которые собирался дать всем людям в поселке – от чего они могут защитить, и зачем это нужно, не забыв прибавить, что такова воля Дабу.
Аза задумался, почесывая бороду.
- А ничего вредного от этого не случится? Даже с детьми?
- Если бы я не был уверен, то не предлагал бы! Кунья давно уже получила такую таблетку, и чувствует себя отлично. А сегодня она порезала руку, и порез зажил сам очень быстро, я не лечил!
- Хорошо. Я прикажу, чтобы никто завтра не уходил из поселка, мяса хватает, и все в полдень соберутся на площади, даже женщины с грудными детьми. Ты сам им все расскажешь, и дашь таблетки. Только начни с того, что так велит Дабу, чтобы никто не сомневался.
Мы вместе вышли из хижины, причем я обратил внимание, как по-особенному Аза посмотрел на Дамму, а она – на него. Старшие дети подбежали к нему, и он ласково погладил их по головам.
Я зашел к Карасю. Формам для сковороды и лопаты оставалось сушиться еще день, и я стал помогать ему прилаживать наконечники к древкам копий, стрел и дротиков – мы все делали с большим запасом. Сам Карась тщательно обматывал рукоятки готовых кинжалов узкими ремешками, которые принесла ему Ная. Скоро стемнело, и я пошел домой.
Ная и Кунья сидели на нарах и сшивали тонкими сухожилиями шкурки пушных зверей, которые в изобилии приносили охотники, собираясь шить про запас зимнюю одежду. Гарру сидел рядом и поправлял копье. Я разделся и рассказал, что завтра в полдень Аза соберет всех на площади, и я буду раздавать таблетки биоблокады.
- Непременно пойду с тобой, милый, и помогу! – сказала Кунья. Я догадывался, что она задумала что-то особое, но промолчал.
* * *
На следующий день мы встали поздно – из поселка никто не уходил по приказу Азы, и спешить было некуда. Пока поели, наступил полдень. Мы оделись, только Кунья осталась в одной безрукавке. А на мой вопросительный взгляд улыбнулась, и я понял, что она задумала. Мы вышли из хижины и пошли на площадь. Я обнимал Кунью за плечи, она шла по снегу босиком и улыбалась. Все уже собрались, расселись на разложенных на снегу шкурах, и ждали нас. Я, вместе с Куньей, вышел вперед и начал свою речь:
- Люди Ку-Пио-Су! Мой отец, Дабу, говорил со мной и велел сказать, что он хочет защитить свой народ от беды. Любой беды, какая может случиться! Вы знаете, что вчера Гурда был ранен – его ударил олень. Я, конечно, исцелил его. Но не всегда я могу быть рядом с любым из вас, и вот Дабу велел мне дать вам особые семена. Вы их проглотите, они прорастут в ваших телах, и сделают вас неуязвимыми. Никакая болезнь не поразит вас, холод не причинит вам вреда, раны будут заживать на глазах, и вы не утонете, даже если долго пробудете в воде. Сейчас Дабу будет давать мне эти семена, каждый пусть получит семечко и проглотит, а для маленьких детей разжуйте семена и дайте им съесть, проследите, чтобы они все проглотили. Вы видите перед собой Кунью, мою жену. Она давно уже проглотила такое семечко, и вот, она стоит на снегу босиком и ноги у нее не замерзли.
При этих словах Кунья подняла босую ногу и, улыбаясь, пошевелила пальцами. Все смотрели на нее широко раскрытыми глазами, как на чудо. Но все же чувствовалось, что они еще не верят. И тут Кунья снова меня удивила.
- Уоми, дай мне свой кинжал! – попросила она.
Догадавшись, что она хочет сделать, я, тем не менее, подал кинжал.
- Может, не надо, Катюша? – тихонько спросил я. – Это же будет больно!
- Милый, что такое боль по сравнению с тем, что приобретут все? Только обними меня покрепче, пожалуйста!
Я обнял ее за плечи, и она, закусив губу, глубоко воткнула кончик ножа в левую руку и сделала разрез по внутренней стороне предплечья, почти до локтя. Кровь закапала на снег, толпа всколыхнулась, кто-то из женщин, не выдержав, заохал или застонал, кто-то вскрикнул. Я, изо всех сил стиснув зубы, почти физически ощущал боль Куньи, но не подавал виду.
Кунья подняла пораненную руку высоко над головой, кровь стекала ей на плечо и на грудь, затекая в вырез безрукавки. Толпа замерла. Очень скоро, не прошло и минуты, кровь перестала течь, края разреза побелели, и, начиная с концов раны, сверху и снизу, разрез начал стягиваться, рана сменялась тонким белым шрамом. Держать руку кверху было нелегко, она, видимо, затекла, и Кунья тихонько попросила:
- Милый, помоги мне удержать руку, поддержи своей рукой!
Я взял ее за локоть левой руки, и, принимая вес ее на себя, приподнял чуть выше. Кунья благодарно улыбнулась мне, обняла правой рукой за талию, и положила голову мне на плечо. Я прошептал ей на ухо:
- Храбрая моя Катюшка! – и она опять улыбнулась.
Так мы стояли перед ошеломленно молчавшей толпой, пока порез полностью не затянулся. Кунья опустила руку, поклонилась всем в пояс, и отошла на шаг назад.
Толпа облегченно вздохнула. Я сказал:
- Вы все видели, что может сделать волшебное зернышко Дабу. Подходите по одному, и Дабу будет давать их вам. Пока они прорастут, пройдет три дня, и ваши тела станут такими же, как у Куньи.
Первым подошел Аза. Я достал из-за пазухи перо филина и, держа его правой рукой, коснулся ладони левой, и на ней появилась белая таблетка. Аза взял ее и проглотил. За ним подошли Тэкту, Сойон, Карась, Дамма с детьми, Ная и Гарру, Гунда, а следом все остальные. Для маленьких детей таблетки разжевывали их матери, и переправляли им в рот. Я заранее велел поставить рядом берестяное ведерко с водой, в нем плавал маленький деревянный ковшик, и каждый, кто хотел, черпал оттуда и запивал таблетку водой. Наконец, все, включая и детей, получили по таблетке.
- Друзья, всем хватило? - громко спросил я. – Всем детям дали? Никого не забыли?
- Да, да! – отвечали из толпы. – Никого!
Аза стал перед всеми, и сказал:
- Ну вот, теперь, друзья, с вами пребывает благодать Дабу! Идите с миром и отдыхайте до завтра! Помните, пока семена прорастут в ваших телах, должно пройти три дня, а потом вы станете такими же, как Кунья.
Люди задвигались, зашевелились, расходясь по домам, многие подходили ко мне и Азе, благодарили. Несколько женщин окружили Кунью и просили посмотреть ее руку, на которой был порез, и она всем охотно показала тонкий белый шрам, хорошо видимый на загорелой коже. Те проводили по нему пальцами, ощупывали руку, и удивленно качали головами.
* * *
Когда мы с Куньей пришли домой, я первым делом усадил ее на нары, встал на колени, и пощупал ее ноги. Ноги, как и пальцы на них, были теплыми, и я снова, как когда-то, поцеловал их, а Кунья тоже, как когда-то, прижала мою голову к своей груди, только на этот раз на ней была меховая безрукавка – она не успела ее снять. Но теперь для нас это уже не имело значения.
- Катюша, как ты решилась? – спросил я. – Очень больно было?
- Ты же сам мне сказал, что умение разделять чужую боль – это самое драгоценное! А я хотела, чтобы никто в Ку-Пио-Су больше не умирал от ран. Мне кажется почему-то, что тебе было больнее, чем мне…
- Да, это правда. Я переживал за тебя.
- Но ты меня не остановил, ты мне доверился, вытерпел мою боль, и я очень за это благодарна. Зато теперь все в поселке находятся под защитой Дабу, а это очень важно! Кстати, а ты сам? Ты принимал такую таблетку?
- У меня другая защита, но ты права, я думаю, что и мне не помешает – ведь защиту приходится ставить каждый раз. А когда-то могу и не успеть вовремя… Конечно, смерть мне не грозит, но уходить в другой мир, а потом возвращаться будет хлопотно. Особенно, если нужно остаться в этом.
Я создал еще одну таблетку, положил в рот и проглотил.
Пришли Ная и Гарру. Ная молча подошла к Кунье и обняла, Гарру смотрел на мою жену с почти суеверным почтением.
- Что, Гарру? – спросил я. – Вот так и оказывается, что самый смелый воин – это женщина, да? Нам далеко до них…
Гарру покрутил головой:
- Кунья, ты… Я не нахожу слов. Наверное, даже я бы так не смог. Как ты нам всем показала!
- Ну-ну, братик, не надо. Любой на моем месте смог бы. Ладно, Аза сказал – отдыхать, значит – отдыхать! Ты как, милый? – спросила она у меня.
- Я – к Карасю. Он, наверное, уже обжег формы, сегодня попробуем отлить, посмотрим, что получится…
Я поцеловал Кунью и вышел. В поселке ясно чувствовалось приближение весны – снег начинал таять, с реки все время доносилось потрескивание льда.
Когда я пришел, Карась уже все подготовил для отливки сковороды. Лопата, если ее можно было так назвать, уже была отлита. Она получилась довольно тяжелая, килограмма на два, больше напоминающая топор, только с отверстием не вдоль, как на топоре, а поперек лезвия. Ну, лопата, она лопата и есть. Оставалось только приделать черенок.
Была еще задача – чем покрыть сковороду изнутри, и как? Все же бронза – это в основном медь, если в ней регулярно что-то готовить, то и отравиться можно. В старину, когда пользовались медной посудой, ее изнутри лудили. Олово есть, нужен только флюс. Нашатырь как раз подошел бы, но где его взять? Придется опять создавать. И заодно уж олово, отдельно от меди – тоже. К тому времени, когда Карась отлил сковороду, я уже выволок из угла мастерской пару мешков – с нашатырем, иначе он называется «хлорид аммония», и с прутками чистого олова. Нашатырь гигроскопичен, он поглощает влагу из воздуха, поэтому я велел всегда держать кожаный мешок с ним тщательно завязанным.
Почистив сковороду внутри каменным скребком от приставших частичек глины, мы отполировали ее песком, а потом слегка подогрели, градусов до трехсот. Я сыпал на бронзу нашатырь, а Карась водил по ней прутком олова, и сковорода изнутри отлично залудилась.
Когда все было готово, мы ее тщательно вымыли, и я решил сразу же взять ее с собой – опробовать в работе. Чтобы удобнее было с ней обращаться, я из куска дуба сделал ухват – толстый сук с пропилом, которым можно было взять сковороду за край. Потом увидел, что одним ухватом действовать неудобно, и сделал второй такой же – теперь можно было держать их двумя руками, и не было риска перевернуть сковороду в очаг. А это было бы с одним ухватом вполне вероятно, сковорода получилась тяжелой, килограмм на пять. Да и размер не маленький – полметра в диаметре, а высотой сантиметров двадцать. Скорее, казан, чем сковорода. Крышку мы сделали из дерева.
Оставив Карася дальше возиться с лопатой, я положил казан, крышку и ухваты в мешок, и отправился домой.
* * *
Когда я пришел, все, как ни странно, лежали на нарах и спали, хотя только начинало темнеть. Кунья тотчас проснулась, подскочила ко мне, и разумеется, сразу обняла и поцеловала. Наю и Гарру мы пока будить не стали.
Мне пришло в голову, что есть из казана руками будет не очень удобно, и пока, чтобы не заморачиваться с лишней работой, я просто создал десяток больших деревянных ложек – простых, без лакового покрытия, на нас всех, и для гостей, если они будут. Потом, по образцу, Карась сделает еще. Мы с Куньей нарезали мясо, с горем пополам, бронзовыми ножами, почистили и порезали картофель, положили в казан немного свиного сала, и поставили его на огонь. Когда сало растопилось, загрузили мясо, а позже – картошку, и накрыли крышкой.
Наконец, почуяв вкусный запах, проснулись Гарру с Наей, и стали с интересом изучать новый кухонный инвентарь. Я особо объяснил женщинам, что перегревать пустой казан ни в коем случае нельзя – слезет полуда, и придется лудить заново. Кунья и Ная потренировались с помощью ухватов снимать казан с огня и ставить обратно. Наконец, ужин, по моим расчетам, был готов. Сняв казан с очага, мы расселись вокруг с ложками, и приступили к еде. Соль каждый добавлял по вкусу.
Все согласились с тем, что получилось гораздо вкуснее, чем просто печеное на углях мясо, и мы договорились устраивать такой ужин раз в несколько дней, да еще и начать приглашать к себе в гости других жителей поселка, чтобы познакомить их с новой кулинарией, пока Карась с помощниками будет делать еще казаны. Я сказал женщинам, что, кроме картофеля, хорошо будет добавлять в это блюдо при варке сушеных грибов и ароматных корешков, например, дикий лук и чеснок, но всего этого после набега суаминтов не оставалось, они появятся в поселке только летом.
Поужинав, мы все вышли на двор и пошли к реке. Кунья, пользуясь тем, что она уже имела биоблокаду, пошла босиком и в одной безрукавке, да и то больше из соображений приличия, чем комфорта, иначе могла бы пойти и голой. Возле берега были изрядные проталины, и она, ничуть не стесняясь, скинула безрукавку и залезла в ледяную воду – искупаться. Мне стало завидно, я тоже скинул одежду, поставил себе защиту от холода, и прыгнул за ней. Вдоволь накувыркавшись в воде (Ная и Гарру благоразумно не стали нам подражать), мы выскочили на берег, схватили одежду, и помчались к дому. Кстати, бегать по снегу босиком оказалось очень неудобно – скользко, и мы с Куньей несколько раз по дороге шлепнулись, но я тотчас снимал себе боль от ушиба, а Кунье помогала биоблокада – ушибы почти мгновенно проходили.
Наконец, уставшие, но очень довольные купанием, мы с Куньей улеглись у очага, а по другую сторону, как обычно, устроились Гарру и Ная. И снова, как в прошлый раз, мы подглядывали друг за другом, стараясь не уступать в выдумках, а потом все уснули – Кунья, как всегда, заснула, уткнув носик в мою подмышку, и закинув ногу мне на живот.
Ночью мы с Куньей проснулись от странных звуков: как будто кто-то ломал толстые сухие ветки. Я встал и подошел к двери, Кунья обняла меня сзади. Рассвет чуть брезжил, но уже было видно вокруг. Мы, не одеваясь, вышли из хижины, и, держась за руки, пошли к реке. Река ломала лед, именно этот шум нас и разбудил. Мы долго стояли, обнявшись, на берегу, и смотрели, как льдины, сталкиваясь и кружась, сначала медленно, а потом все быстрее, плывут вниз по течению.
А когда мы возвращались, и уже заметно рассвело, то увидели, как в небе показалась вереница лебедей, тянущаяся на север. Перед дверями я обнял Кунью сзади, положив руки ей на грудь, а она накрыла своими ладошками мои и повернула ко мне голову, глаза ее сияли. Я прижал ее к себе, и сказал:
- Куррумба! Она ведет свой народ на север! Скоро и нам в дорогу.
Мы поцеловались и юркнули в тепло хижины.
* * *
Через неделю стало вскрываться и озеро, на котором стоял наш остров. За это время мы с Карасем и помощниками изготовили десяток казанов, похожих на первый, залудили их и распределили по большим семьям, разъяснив всем правила использования. Снег почти сошел, и Кунья, собрав девушек-подростков, занялась с ними посадкой картофеля. Я ей подробно объяснил, как это надо делать – как разрезать картофель на глазки, на какую глубину и на каком расстоянии сажать, как перед этим вскопать землю лопатами, которых наделали уже больше десятка. Молодые девушки из поселка вскапывали едва оттаявшую землю тяжелыми лопатами, резали картофель на глазки, сажали в лунки и аккуратно присыпали землей. За несколько дней высадили около четырех мешков картофеля, а помогавшие им парни тем временем огораживали поле плетнем от случайных животных, иногда заплывающих на остров. Теперь, когда мы уедем, поселку не будет грозить голод.
Когда посадка картофеля была завершена, новое событие взбудоражило поселок: Аза и Дамма решили пожениться – не зря мне показалось, что они по-особому смотрят друг не друга! Что ж, ничего удивительного, Дамма – еще довольно молодая вдова, а Аза после моего лечения не только стал бегать, как молодой, но и действительно омолодился. Еще, глядишь, детей нарожают к тем четверым, что уже есть у Даммы! Кроме того, биоблокада тоже придала новых сил всем старикам в поселке.
Мы с Куньей еще разок навестили Суэго. Он был здоров, охотился, ловил рыбу, но очень скучал по Гунде, и все не мог дождаться, когда мы, наконец, проплывем мимо и заберем его. Я дал и ему «семечко от Дабу», и он охотно проглотил его. Кунья ему пересказала Шекспира, и он сначала опечалился, зато потом, когда она изложила свой конец трагедии, обрадовался. Она каждый раз при пересказе добавляла к повествованию все новые подробности – как Ромео и Джульетта обнимались ночью на берегу реки, как после свадьбы они остались наедине, как через год Джульетта родила двойню, мальчика и девочку – фантазия ее была неисчерпаема, но я обратил внимание на то, что, кроме последнего эпизода, который еще, возможно, был у нас впереди, ее повествование носило автобиографический характер. Ко всему, зная, что Суэго предстоит встреча с Гундой, Кунья решила во что бы то ни стало научить его целоваться, ведь до нас в Ку-Пио-Су это было не принято. Пришлось нам с ней продемонстрировать «мастер-класс». Суэго смеялся от души, но потом вполне серьезно заявил нам, что, встретившись с Гундой, попробует это перенять – когда он смотрел на нас, ему понравилось.
Наконец, озеро тоже вскрылось, а вода в реке стала спадать. Отпраздновали свадьбу Азы и Даммы, причем Ходжа снова неоднократно исполнял «Песню о дружбе», которая становилась своеобразным гимном Ку-Пио-Су. Молодожены перешли жить в свою хижину. Больше всего, кажется, были счастливы сыновья Даммы, они очень любили Азу, а он – их.
Мы с Карасем стали понемногу подбирать состав свадебной дружины. В поселке собирались в поход все неженатые мужчины старше двадцати лет, а из женатых – я, Гарру, Карась и Сойон, причем последние – без своих жен, которые оставались следить за домом. Решил было остаться сын Сойона, Сойгу, он был влюблен в свою Майку из Ку-Они, но мы придумали, как решить эту проблему – пусть поскорее женится и едет с нами. Мы с Карасем решили помочь ему с выкупом – сделать несколько лишних копий и дротиков с бронзовыми наконечниками. Так все и вышло – счастливая Майка была «продана» в жены Сойгу за одно копье, пару дротиков и бронзовый топор. Свадьбу справляли в Ку-Пио-Су, а веселились на ней оба поселка почти в полном составе. Тут мы впервые убедились, как высоко ценится наше бронзовое оружие – можно было выкупить невесту за одно копье, но мы решили не обижать соседей и расщедрились.
Сойгу и Майка были счастливы. Помогли тут и наши с Куньей поцелуи на виду всего Ку-Пио-Су. Эта ласка всем очень понравилась, и ее охотно перенимали как давно женатые, так и молодежь.
Подбирали мы также оружие в поход, как для себя, так и для выкупа. Хороших мехов, которые можно было бы взять, почти не осталось после набега суаминтов, но мы не печалились – бронзового оружия и инструмента должно было хватить на все. Брали мы также пару казанов и лопат – на всякий случай, мало ли для чего понадобятся. По расчетам, нам должно было хватить два десятка челноков, и таким количеством мы располагали. Конечно же, с нами собиралась плыть и Гунда. Мы не предупреждали, какая встреча ее ждет за Каменной щелью, и надеялись только, что радость ее не убьет – ведь говорят же, что от счастья не умирают, разве не так?
Наконец, почти через месяц после начала ледохода, вода в реке спала, все было собрано и погружено в челноки, и отъезд назначили на следующий день.
* * *
Рано утром началась посадка пассажиров. В новый, самый большой челнок Карася уселись я, Гарру, Тэкту, Ходжа и, конечно, наши женщины – Гунда, Ная и Кунья. Кроме собственного оружия, а также оружия и орудий, предназначенных для выкупа невест, во все челноки погрузили запасы еды на несколько дней, шкуры и меха, нужные в дороге, и многое другое.
Наконец, Карась, убедившись, что все готовы, поднялся на носу нашей лодки и дал сигнал отправления. Проводить нас вышло все население Ку-Пио-Су – они толпились на пристани, обнимали отъезжающих родичей, давали им последние наставления, и сами выслушивали советы, как лучше охранять поселок, охотиться, ловить рыбу. Карась давал подробные указания своим помощникам, что отливать из бронзы, пока нас не будет, а Кунья – как ухаживать за посадками картофеля, которые уже взошли, и как хранить его зимой, я заранее все это ей объяснил, а память у нее была отличная.
Я любовался своей Куньей, которая в одной белой безрукавке сидела ближе к носу челнока, обняв Гунду, и о чем-то с ней разговаривала. Ная, расположившись рядом с ними, поближе к Гарру, тоже прислушивалась к их беседе. На весла сели Тэкту и Гарру, я правил рулевым веслом, Ходжа со своим бубном расположился в середине, Карась – на «капитанском мостике» - на носу.
Мы заранее договорились с Карасем, что заедем в Каменную щель и остановимся там на первую ночевку – Урхату, который выжил после злополучной охоты, присылал мне с одним из жителей Щели весточку, предлагал помириться и забыть старые обиды. Я был не против – как уже говорил, я не держал на него зла, зная, что во всем был виноват Пижму с его заговором против меня. А с Куньей мы заранее сговорились, что вечером с ней и Гундой, оставив всех в Щели, проедем вперед и найдем Суэго. Нас с женой, конечно, беспокоила встреча Гунды с «ожившим» мужем, но на крайний случай я буду рядом, да и биоблокада чего-то стоит – не умрет же она от радости, в конце-то концов!
Караван лодок растянулся по реке больше, чем на километр, мимо проплывали зеленые берега, кое-где сменявшиеся белыми меловыми обрывами, в реке всплескивала рыба, в нашей лодке часто раздавались звуки бубна, под аккомпанемент которого неугомонный Ходжа распевал свои бесконечные песни. На обед остановились на широкой песчаной отмели, вытащили лодки, разожгли костры.
Пока готовилась еда, мы с Куньей отошли в сторону и стали обсуждать предстоящую ночью поездку. Она сказала, что дело может затянуться, поэтому надо предупредить Карася, чтобы, если мы не вернемся к утру, нас подождали, тем более, что Урхату рад будет загладить вину и угощать гостей лишний день. Лучше будет, если я ему по секрету объясню, куда мы втроем едем ночью, и зачем. Я с ней согласился, и когда мы поплыли дальше, а на корме меня сменил Карась, я подсел к нему и тихонько рассказал, что Суэго жив, и мы хотим устроить ему встречу с женой. Карась был поражен этим известием, и долго не мог мне поверить, но, в конце концов, я его убедил, и он согласился ждать нас в Щели лишний день, пользуясь гостеприимством Урхату. Только он посоветовал мне ехать не ночью, а на следующее утро – пока все будут гостить в Щели, мы как раз успеем съездить и вернуться.
* * *
Мы причалили в Каменной Щели под вечер. Урхату с другими мужчинами из Щели вышел нас встречать, обнял меня и Тэкту, просил простить его за то, что поддался уговорам Пижму, украл кинжал и хотел меня убить. А я ответил, что прощаю его, и вообще, теперь я и Тэкту с ним – кровные братья, мы лизали его кровь, когда его ранил медведь, так что не стоит вспоминать старое.
Весь наш караван челноков пристал в заливчике возле Щели, мы быстро наломали ветвей, поставили шалаши и разожгли костры. Урхату подарил для пира убитого накануне кабана, мы достали свои запасы, и началось веселье. Ходжа был в ударе и распевал песни обо мне с Куньей, о нашей любви, о семенах Дабу, которые теперь защищают всех жителей Ку-Пио-Су, и даже о героическом поступке Куньи, которая сама разрезала себе руку кинжалом, чтобы показать всем, что значит милость Дабу. Как всегда, прозвучала и наша «фирменная» песня о дружбе.
Жители Щели, во главе с Урхату, слушали сказания, раскрыв рты, а Урхату даже подсел к нам с Куньей и потребовал подтвердить, что все это – правда. Потом он стал расспрашивать Кунью, как она решилась на такой подвиг – самой резать свое тело, а та ему очень просто и скромно отвечала, что когда любишь – ничего не страшно, и, по особой его просьбе, показала тоненький белый шрам на руке, который, впрочем, уже почти не был виден. Урхату после этого проникся большим уважением к моей жене, и оказывал ей всяческое внимание.
Спать мы с Куньей легли в отдельном шалаше, и перед тем, как уснуть, долго ласкали друг друга, а потом, вдыхая запах травы и листьев, лежали рядом и говорили о том, что завтра привезем Гунду к Суэго, и гадали, как это будет. Кунья, как всегда, уткнулась носиком мне в подмышку и закинула ногу на живот. Я как-то спросил, почему она выбирает именно такую позу для сна. А она ответила, что хочет чувствовать меня во сне всем телом, и ощущать мой запах.
Рано утром, едва рассвело, мы выбрали самый маленький и легкий челнок, Кунья уселась в него, а я пошел поднимать мать. Она спала в шалаше вместе с Наей и Гарру, но не мешала им, так как допоздна гуляла по берегу с Майкой, молодой женой Сойгу, и выслушивала ее восхищенные рассказы, какой Сойгу замечательный муж, какой он смелый, как вместе с Уоми сражался с суаминтами, и как Уоми его спас. Когда Гунда вернулась в шалаш, Ная и Гарру уже спали, но она долго не могла уснуть, вспоминая о своей счастливой жизни с Суэго, и потихоньку плакала.
Подойдя к шалашу, я заглянул туда, и, различив в сумраке мать, слегка потряс ее за плечо. Гунда проснулась сразу, подняла голову и увидела меня.
- Что случилось, Уоми? – тихонько спросила она.
Я поднес палец к губам, и знаками показал, что жду ее снаружи.
Не прошло и минуты, как мать, накинув безрукавку, босиком, вышла из шалаша. Не отвечая на ее недоуменные вопросы, я повел ее за собой к берегу, сказав только, что есть срочное дело.
Мы подошли к челноку, и, увидев там Кунью, она немного успокоилась. Когда мать села в челнок, я взялся за шест, а Кунья, сидя на корме, помогала мне, подгребая веслом. Гунда, так и не добившись от нас связного ответа – мы только отвечали, что плывем недалеко, в одно место, в нескольких часах пути, и нам понадобится ее помощь, свернулась на носу челнока, укрывшись меховой накидкой, которую предусмотрительно захватила Кунья, и задремала под плеск воды.
Я передал шест Кунье – хотя для нее он и был тяжел, но она справлялась – и вызвал Суэго. Он тотчас ответил – оказалось, что, предупрежденный мною накануне, он не спал всю ночь от волнения, ожидая нас. Я попросил его выйти на берег.
Часа через два мать проснулась, и снова начала было расспрашивать, куда мы плывем, но Кунья ловко отвлекала ее разговорами, стала пересказывать ей Шекспира со своими вариациями, и так прошел еще час. Мы приближались к берегу, и я издали увидел отца, стоящего на песке у самой воды. Пока Кунья и Гунда не смотрели на меня, я знаками показал ему, чтобы он спрятался в кустах, что он тотчас и сделал.
Наконец мы подплыли, и лодка ткнулась носом в песок. Я выпрыгнул в воду, вытащил нос челнока на берег, и женщины тоже вышли вслед за мной. Гунда, ничего не подозревая, пошла за нами к кустам, в которых прятался Суэго, и, когда до него оставалось всего несколько шагов, Кунья хитро отвлекла внимание матери, сделав вид, что рассматривает что-то на реке, а я дал отцу знак выйти из кустов и приблизиться.
Не увидев ничего на реке, Гунда хотела обернуться, но Суэго сделал пару стремительных шагов и обнял ее за плечи. Мать вздрогнула и замерла, а Суэго прижал ее к груди и прошептал ей что-то на ухо. Тут ноги ее подкосились, и, если бы отец не поддержал ее, она непременно бы упала. Но он, как пушинку, подхватил ее на руки, и она тотчас оказалась лежащей на траве, а Суэго, наклонившись к ней, уже гладил ее по щеке, по волосам, и неловко, еще неумело, пытался поцеловать в губы. Глаза Гунды, наконец, открылись, она протянула руки и заключила его в объятия, и так и не отпускала, пока он не отнес ее в челнок и не сел сам рядом. Тем временем мы с Куньей сбегали несколько раз к его шалашу и перетащили в лодку все его имущество – оружие, запасы сушеного мяса и рыбы, шкуры убитых им зверей, в том числе даже одну медвежью.
Пока мы этим занимались, отец и мать так и сидели на носу челнока, не отрываясь, смотрели друг на друга, держась за руки, и молчали, как будто оба внезапно лишились дара речи. И только, когда я оттолкнул челнок от берега, и сам запрыгнул внутрь, а Кунья уселась рядом с Гундой и обняла ее, они словно ожили – Гунда заплакала, положив голову на колени воскресшего мужа, а он сидел, обнимая ее и гладя ее волосы.
Лодка плыла по течению, и я не стремился ускорить ее ход. Мне надо было подумать, как снова не вызвать изменение истории, или, по крайней мере, оттянуть его возможно дольше.
Я знаком подозвал Кунью, и, пользуясь тем, что Гунда и Суэго ничего вокруг не замечали, поглощенные друг другом, мы начали совещаться. Я уже убеждался не раз, что ум Куньи тоньше и хитрее моего – не зря она оказалась отличной шахматисткой. Не подвел он нас и теперь. Тотчас поняв новую задачу и чуть-чуть подумав, она предложила оставить челнок недалеко от стоянки. Потом они все останутся в лодке, а я вернусь в Щель пешком и скажу, что женщины остались наловить рыбы, а потом приплыву вместе со всеми к ним. Иначе, если мы привезем Суэго в Каменную Щель, до Ку-Пио-Су быстро дойдет весть о том, что он жив, а так об этом узнают там не раньше, чем мы вернемся из похода, и мы избегнем возможного хроноклизма. Кунья, конечно, слышала это слово впервые в жизни, но тотчас уловила его суть – так называют изменения, вызванные путешествием во времени.
* * *
Так мы и сделали. Я загнал челнок в маленький заливчик в получасе ходьбы от Щели, привязал его к кустам и пошел пешком, а между тем Суэго подробно рассказывал Гунде о своей последней, предсмертной, охоте, о том, как он, раненый, старался дойти к ней и умереть с ней рядом, но сил не хватило, о том, как я появился и спас его, а потом, явившись вместе с Куньей, переправил на реку чуть выше Каменной Щели, где он и дожидался нас. Гунда смотрела на него во все глаза, держа за руку, и молчала, а Кунья выбивалась из сил, стараясь поддерживать разговор за двоих. Наконец, нервное напряжение взяло свое, и глаза Гунды сами стали закрываться. Суэго уложил ее в челноке, где она тотчас уснула, а сам сел рядом с Куньей и они заговорили о последних событиях –женитьбе Азы, сборах в дорогу и прочем. Они знали, что я приплыву за ними не раньше завтрашнего утра, и приготовились к долгому ожиданию. Ближе к вечеру Суэго и Кунья приготовили ужин, сделали два шалаша – в одном улеглась она, а в другом – Суэго и Гунда. Перед тем, как устроиться на ночлег, Суэго потащил Гунду купаться, они долго плавали и ныряли в реке, несмотря на то, что вода была еще холодной. К ним присоединилась и Кунья, она их ничуть не стеснялась, как будто они были настоящими ее родителями. Это купание произвело на Гунду животворное действие, и она словно заново родилась – наконец, заговорила с Суэго и стала даже шутить и смеяться. У всех словно камень с души свалился.
Тем временем, я добрался до Щели и присоединился ко всем остальным дружинникам. Карась был очень обеспокоен тем, что я вернулся один, и, отозвав в сторону, стал расспрашивать, и я ему объяснил, что мы решили не везти Суэго в Щель, чтобы о его «воскресении» раньше времени не узнали в Ку-Пио-Су – подберем всех троих завтра утром. Подумав, Карась согласился, что так будет правильно. Я провел эту ночь в одиночестве, чуть ли не впервые со дня нашей с Куньей свадьбы, и остро почувствовал, как мне недостает моей Катюшки, посапывающей у меня подмышкой, запаха ее тела и волос.
На следующее утро мы расселись в челноки, попрощались с Урхату и другими жителями Щели, причем напоследок я, после некоторого раздумья, все же дал таблетки биоблокады на всех жителей Щели, считая и детей, и под благодарности Урхату и его «подданных» мы отплыли.
Через полчаса наш большой челнок свернул в заливчик и принял на борт троих «робинзонов», а их лодку мы взяли на буксир. Суэго рассказывал о своих приключениях, а Ходжа, вместе со всеми, внимательно слушал. Когда мы остановились на ночлег, и все участники похода были поражены появлением Суэго, Ходжа запел новую песнь о том, как Суэго был ранен разъяренной медведицей, но Дабу воскресил его, и он встретился с женой после трех лет разлуки. Гунда сидела рядом с мужем, не сводя с него глаз и не отпуская его руки ни на минуту. Только раз она отошла в сторонку, подозвала меня и чуть не задушила в объятиях. Тэкту тоже сидел рядом с матерью и отцом, и ловил каждое их слово.
А я все не мог наглядеться на мою Кунью, слушал ее рассказ о том, как они провели день, и чувствовал, что соскучился так, как будто мы год не виделись. На ночь опять построили шалаши, и мы с Куньей ласкали друг друга, как в нашу первую ночь, а рядом в шалаше лежали Гунда и Суэго, и наутро глаза Гунды сияли так же, как глаза Куньи.
* * *
Через неделю пути мы сделали первую длительную остановку в селении рыболовов на берегу большого залива. Завидев нашу флотилию, все жители селения похватали копья и луки, и спрятались на опушке леса, росшего у реки. Мы не знали, как вступить с ними в переговоры так, чтобы не началось сражение, и тогда Кунья снова всех нас удивила.
Она сошла с челнока на берег, а нам всем велела остаться в лодке, и босиком, в одной своей белой безрукавке, спокойно пошла к лесу под прицелом луков местных жителей. Подойдя совсем близко, она низко им поклонилась и сказала, что мы пришли с миром, наши мужчины хотят сватать невест и привезли за них богатый выкуп, а она – жена Уоми, предводителя похода, и пришла познакомиться с хозяевами поселка. Так она и стояла, пока осмелевшие рыболовы не вышли на опушку. Мы тоже вышли из челноков, бросили копья на траву и поклонились хозяевам в знак мира. Кунья подошла ко мне, подала мне руку, и мы вместе пошли в поселок, сопровождаемые местными жителями, которые радовались, что войны не будет, и принимали нас, как гостей.
Вечером, когда мы сидели вместе с местными у костров и пировали, я спросил:
- Катюшенька, а тебе не страшно было стоять одной под прицелом их луков и копий?
И она опять ответила с искренней простотой:
- Я думала о тебе, любимый, а когда любишь, ничего не страшно! Я считаю, мы и дальше должны поступать так же – увидев девушку без оружия, кто станет в нее стрелять?
- Ну да, им же невдомек, что я научил эту девушку таким приемам боя, что с ней не справится ни один мужчина этого времени! – ответил я, целуя ее при всех.
Мы с ней, кстати, поставили своей целью научить все племена, живущие у реки, этой новой любовной ласке – поцелуям. Мы расхаживали по поселку, и часто при всех целовались. На вопросы местных Кунья отвечала, что это обычай Ку-Пио-Су – мужчина и женщина, целуясь, обещают любить друг друга и быть верными всю жизнь. Нам вовсе не нужно было устраивать представление и изображать страсть – мы ее испытывали на самом деле, и все, кто на нас смотрел, это чувствовали. Молодежь наблюдала за нами, широко раскрыв глаза, а мужья и жены постепенно начинали нам подражать, а это нам и нужно было, мы искренне хотели сделать этот грубый и суровый мир мягче и нежнее. Разгуливали мы, одетые очень просто – Кунья по-прежнему в своей белой безрукавке, доходящей до середины бедер, а я – в тонких кожаных шортах такой же длины, которыми заменил штаны.
На следующий день были устроены смотрины. Все девушки-невесты поселка собрались на площади, уселись полукругом и запели песни. Потом выступал наш Ходжа. Он, аккомпанируя себе на бубне, пел песни собственного сочинения, в которых, как всегда, прославлял Уоми, сына священного Дабу, его храбрую и верную жену – Кунью, их подвиги в войне с суаминтами… Закончился «концерт» песней о дружбе, и мы все подпевали.
Наконец, начались игры – наши юноши гонялись за девушками, а нагнав, набрасывали ремешок им на шею. При этом девушка считалась пойманной, юноша приводил ее к старикам поселка, они при всех целовались, и после уплаты выкупа она становилась его женой. Юноши бегали в полном вооружении, с копьем, дротиком или луком, в меховых унтах, а девушки – налегке и босиком, так что, если какая-то девушка не хотела становиться невестой, она могла легко убежать от своего преследователя, что исключало нежеланные союзы. Таких, однако, не нашлось – наши юноши были хоть куда, и местные невесты не очень-то старались от них убегать.
В этом поселке мы засватали шесть невест, больше на выданье у них не было – остальные были либо уже просватаны, либо не достигли еще нужного возраста. В качестве выкупа было предложено бронзовое оружие – копья, дротики, стрелы, ножи и топорики, в среднем по одному предмету за невесту, только стрел полагалось по пять штук, а дротиков – по два. Это привело местных жителей в восторг, они никогда не видели такого оружия, и считали выкуп очень богатым.
Проведя еще два дня в поселке, после того, как невесты уже стали молодыми женами, причем, по-моему, они все были довольны своими мужьями, мы поплыли дальше. Походный порядок сложился быстро: утром все завтракали сушеным мясом или вяленой рыбой, а потом плыли до заката. Остановившись на ночлег, готовили сытный ужин из добытой во время плавания дичи или рыбы (которую Дабу, при моем посредничестве, всегда посылал нам щедро). На остановках мы с Куньей, Гарру с Наей и Суэго с Гундой, собирались обычно у одного костра, ели и разговаривали. Нередко к нам присоединялись и Сойгу с Майкой, у которой был очень легкий и веселый характер, Кунья и Ная с ней быстро подружилась. Я не раз слышал, как они тихонько что-то обсуждали все вместе, то и дело прыская со смеху. Когда я спросил Кунью, о чем они говорят, она, нисколько не смущаясь, ответила, что они обсуждают достоинства своих мужей, и горячо спорят, чей муж лучше, как в постели, так и во всех остальных отношениях, причем каждая отстаивает своего, и не уступает подругам.
* * *
Примерно через месяц мы продвинулись довольно далеко на север, посетили еще три поселка и засватали еще десяток невест. К нашей флотилии присоединилось четыре челнока, полученные в приданое от щедрых родичей невест, а мы им, дополнительно к выкупу, дарили за каждый челнок по бронзовому кинжалу. Всем нашим новым женам, после отъезда из родного поселка, на первой же ночевке торжественно вручали «семечко Дабу», то есть, защиту биоблокадой – они ведь тоже теперь были жителями Ку-Пио-Су, и находились под покровительством Дабу. Очень скоро это пригодилось на практике – одна из молодых жен, рубя бронзовым топором хворост, случайно попала себе по ноге, глубоко разрубив ступню. И уже через полчаса рана почти зажила, и девушка гордо расхаживала по лагерю, показывая шрам на ноге и громко восхваляя Дабу, не забывая и меня, его сына. Она очень хотела, чтобы я ее обнял и поцеловал, дав тем самым еще большее покровительство Дабу, но мы с Куньей объяснили, что поцелуй – это символ верности на всю жизнь, поэтому целоваться можно только с женой или близкими родственниками по крови. На поцелуи мужчин с мужчинами был вообще наложен строгий запрет, который предложил я, памятуя об извращениях, широко распространенных в моем мире.
Ночью, когда мы лежали с Куньей вдвоем в шалаше, она меня спросила:
- Скажи, милый, а тебе хотелось поцеловать Мину, когда она просила об этом, после того, как у нее зажила раненая нога?
- Честно?
- Честно!
- Да, хотелось, она хорошая девушка. Но я люблю только тебя, Катюша, поэтому можешь не ревновать – я буду целовать только тех, кого ты мне разрешишь.
- Хитрец! Ты ведь знаешь, что я тебя люблю слишком сильно, чтобы что-то запрещать…
- Даже поцеловать другую девушку?
- Даже взять вторую жену, если ты этого захочешь!
- Никогда, Катюшка! Мне хватит тебя одной на всю жизнь.
- Ты можешь ручаться за свои слова?
- Могу!
- Тогда докажи мне это, и немедленно!
И я доказывал, долго и страстно, а она тоже не оставалась в долгу. Удивительно, но со временем наша страсть ничуть не ослабевала, напротив, к ней присоединялась все большая духовная близость, усиливающая страсть. В разговорах, которые мы вели по ночам, не было запретных тем. Я постепенно все больше рассказывал Кунье о своем мире, о том, как там живут люди, как любят друг друга мужчины и женщины, об уродливых проявлениях однополой любви, о ревности, изменах и всем прочем. Многое Кунью возмущало, кое-что она не понимала, но все знания откладывались в ее памяти.
Постепенно, по частям, я более подробно рассказал ей о своей миссии, о том, как я задумал и осуществил изменение истории, и как, таким образом, было спасено от смерти примерно пятьдесят миллионов жителей Земли. Она очень живо представляла, что это такое – пятьдесят миллионов человек! И у каждого – любимые, родители, дети…
- Уоми, ты не просто герой, ты – самый главный герой на земле! – говорила она.
- Нет, Катюша, - отвечал я, повторяя то, что уже сказал когда-то - ты преувеличиваешь. Я всего лишь сделал то, что должен был, оказался в нужном месте в нужное время. Кроме того, прежняя история Земли никуда не делась – все эти смерти, страдания, боль и слезы. Просто появилась новая история, более счастливая. И к тому же, меня тогда звали не Уоми, а Вадим…
- Как все-таки несправедливо устроен мир! – говорила Кунья, чуть не плача.
- Ну нет, все справедливо. Каждый получает то, что заслуживает, если даже не при жизни, то после смерти. И главное в человеке не то, что происходит вокруг него, а то, что в нем самом. С этим он потом и остается. Помнишь: делай, что должен, и будь, что будет.
- Да. Я уже говорила, что это мудро. Так и стараюсь жить. И ты тоже.
- Да. И я – тоже.
- Знаешь, когда я тогда, перед всеми, резала себе руку, чтобы показать, что такое биоблокада, я вспоминала эти слова. Я должна была это сделать!
- И я тоже вспоминал, храбрая моя Катюша! И поэтому не стал тебя удерживать.
Как-то я рассказал ей историю любви Олега и Нины, у которых мы побывали в гостях во время «отпуска», и она искренне радовалась за них.
- Скажи, милый, - спросила она, - а если мы умрем, мы тоже будем там? И сможем и дальше любить друг друга?
- Да. Все зависит от нас самих, точнее, от тебя – ведь я уже давно умер в первой жизни и переселился туда. Но я не хочу никуда уходить из этого мира, ведь это твой мир, наш мир, и я его люблю!
- А мне понравится любой мир, где есть ты! Но ты прав, здесь лучше.
По мере нашего продвижения вверх по реке становилось все жарче – лето было в разгаре. Река становилась уже, течение – быстрее. Все работали шестами и веслами, не жалея сил, и мужчины, и женщины, и к вечеру пот катился со всех нас градом.
И, конечно, именно Кунья стала застрельщицей наших вечерних купаний. Как-то раз, когда мы в конце дня вытащили челноки на берег, она подошла ко мне и просто сказала:
- Пойдем, искупаемся, милый! – и стащила через голову свою безрукавку, ни на кого не обращая внимания.
Мне, как мужчине, никак нельзя было спасовать, показать свою стеснительность, я тоже скинул шорты, и мы, держась за руки, как дети, побежали к реке. Глядя на нас, и все остальные тоже потянулись к воде. Кто-то стеснялся, прикрываясь руками, кто-то купался в одежде, но большинство, особенно молодежь, вдохновленные нашим примером, не стесняясь, сбрасывали одежду и бежали к берегу. Куньей все откровенно любовались, особенно, когда она, выходя из воды на берег, проводила руками по своему телу и волосам, стряхивая воду, чтобы быстрее обсохнуть. Потом она обычно полоскала свою безрукавку, отмывая ее от пота, и, пока та сохла, до утра, надевала легкий передничек из тонкой кожи, прикрывающий грудь и живот. Ничто ее не смущало – ни нагота, ни трудности пути, ни тяжелая работа в течение всего дня. Казалось, она живет только ожиданием того часа, когда мы с ней ложились рядом в шалаше и обнимали друг друга, а потом еще долго тихонько разговаривали в темноте, пахнущей травой и листьями.
Все, глядя на Кунью, невольно приободрялись, и старались стойко переносить наш нелегкий путь. Мне порой казалось, и не без оснований, что это не я, а она руководит нашим походом, и я был счастлив и горд за свою жену.
* * *
Мы продолжали двигаться вверх по реке, останавливаясь в каждом поселке и сватая невест. Ходжа, который когда-то уже побывал здесь, узнавал эти места, благо теперь он был зрячим. Он и сказал мне, что в одном дне пути расположено последнее рыбацкое поселение на этой реке. А потом начнется трудная работа по перетаскиванию лодок в верховья другой реки, текущей на север. Нужно было волоком преодолеть путь через водораздел длиной примерно в километр. Я полагал, что не стоит утомлять людей, и нам придется воспользоваться «помощью Дабу», которую я обеспечу. Как всегда, ночью я посоветовался с Куньей, и она одобрила этот план.
- Милый, если бы речь шла о том, как жить дальше, все время, я бы сказала, что все должно достигаться трудом. Но это – одноразовое действие, и ничего страшного не будет, если люди получат помощь Дабу. Я, конечно, понимаю, что это не совсем Дабу… но нашим не все ли равно?
- Умничка моя! Я тоже так думаю, - ответил я ей, она облегченно вздохнула и заняла свое обычное положение для сна – уткнула прелестный носик мне подмышку и закинула ногу на живот, обняв меня обеими руками.
На следующий день мы доплыли до последнего поселка. Дальше река становилась совсем узкой и мелкой – судоходный участок закончился. Жители, как всегда, встретили нас настороженно, и, как всегда, Кунья одна вышла из челнока и отправилась к местным жителям на переговоры.
Уже через час мы строили шалаши на берегу, от костров слышался женский смех и визг, а старейшина поселка сидел неподалеку в компании Карася, Сойона, брата Тэкту и меня, и договаривался, как устроить на следующий день состязания и смотрины.
Назавтра мы засватали тут двух девушек, заплатили выкуп, и я с Сойоном, Карасем, Тэкту и Куньей (куда же без нее?) направился через водораздел к соседней реке, текущей на север. Пошел с нами и мой отец Суэго, а также Ходжа – единственный из наших, кто знал эти места.
Через час мы, преодолев водораздел, подошли к соседней реке. Она была тут вполне судоходной и могла нести челноки, но вот перетаскивание их должно было занять не один день. Мы уселись на берегу и стали совещаться, как перетащить лодки. Я сказал:
- Друзья, есть выход! Я попрошу Дабу, и он нам поможет.
- Как? – спросил отец.
- Я пока не знаю. Дабу пошлет мне ночью вещий сон, и завтра мы будем знать.
Мы посидели еще на берегу и направились обратно. По дороге нам (не без моей помощи) попался крупный олень, и Суэго его подстрелил. Мы привязали тушу за ноги к молодому деревцу, и, взявшись по двое спереди и сзади, без проблем дотащили до лагеря.
Вечером трещали костры, жарилось мясо, местные выставили несколько больших жбанов с медовой брагой, и все весело пировали, а молодые жены целовались со своими мужьями, соревнуясь, у кого поцелуй продлится дольше. В итоге, под смех и одобрительные крики зрителей, победили мы с Куньей, все-таки у нас был самый большой опыт.
На следующий день мы вытащили наши челноки на берег, выгрузили из них все имущество и запасы, а потом я сказал, что Дабу поможет нам перетащить лодки в соседнюю реку. Весь поселок собрался, чтобы посмотреть, как это будет выглядеть.
Я подошел к первому челноку, бросил перед ним горсть желудей, и после этого четыре человека без всякого труда сдвинули его с места и покатили в гору, на водораздел. Через два часа челнок уже стоял у берега в соседней реке, и я начал кидать желуди под остальные лодки, а все наши, по четыре человека, легко тащили их в гору под удивленные возгласы местных жителей. Женщины, тем временем, переносили вещи и грузили их в лодки, уже стоявшие у берега соседней реки. Таким образом, эта работа, требовавшая многодневного изнурительного труда, была закончена еще до вечера. Оставив четверых мужчин с оружием охранять лодки, мы направились обратно в прежний лагерь, где завалились спать до утра, а утром попрощались с хозяевами и отплыли дальше на север по соседней реке.
* * *
Теперь плыть стало легче – нам помогало течение. Река становилась шире, на берегах встречались селения. Мы приближались к «Большой Воде» - как я считал, это было Онежское озеро. В селениях мы останавливались и сватали невест. Как уже повелось, первой на берег сходила Кунья, и ни разу не возникло каких-либо конфликтов или непонимания. В последнем селении нам рассказали, что в одном дне пути река впадает в «Большую Воду», на берегу которой стоит недалеко от устья последний поселок, а дальше – только Мыс Идолов, где живет «хозяин Большой Воды», колдун Ойху. Толком узнать, кто он такой, нам так и не удалось, говорили о нем шепотом, с оглядкой. Его все боялись – и рыбаки, и желтолицые охотники. Более точные сведения можно было получить лишь в последнем перед Мысом Идолов поселке, который стоял в заливе на сваях.
Лежа рядом с Куньей в шалаше этой ночью, я спросил:
- Любимая, может, не стоит нам плыть к Ойху? Это опасно. Ты же помнишь повесть?
- Помню. Но, во-первых, мы должны дойти до конца пути, не правда ли? А во-вторых, как в повести, освободить от власти Ойху местные племена.
- Это так, но я боюсь за тебя. Конечно, ты – уже не девушка Кунья, а моя верная жена Катюша. А мне вовсе не нужна сказочная Капля, за которой, якобы, отправился Уоми к Большой Воде, но все же... Что же нам там делать?
- В отряде остались еще неженатые – Тэкту, Карась, Сойон, Ходжа. Невест они найдут, думаю, в Свайном Поселке. А там посмотрим. Зря рисковать и соваться к Ойху, может, и не стоит, тут ты прав. Тем более, что мы уже очень сильно изменили сюжет повести… Не меньше, чем я переделала Шекспира, - рассмеялась Кунья. – И кто знает, что нас там ждет, на Мысе Идолов? Возможно, что-то гораздо худшее, чем мы ожидаем…
- Ладно, доплывем до Свайного Поселка – увидим.
На следующий день наша флотилия достигла озера. Выйдя из устья реки, мы увидели бескрайний водный простор – небо смыкалось с водой, и не было видно берегов. Никто из жителей Ку-Пио-Су такого еще не видел, и все сидели в лодках молча, сложив весла, ошеломленные зрелищем.
Наконец, мы свернули налево, вдоль берега, и к вечеру остановились на ночлег. Построили шалаши, быстро приготовили ужин, и улеглись спать. Мы с Куньей, единственные, кто примерно знал, что должно было случиться дальше, волновались больше всех и долго не могли уснуть, разговаривая и гадая, что нас может ждать в этой измененной реальности.
* * *
Утром наши лодки пошли дальше вдоль берега. Озеро изобиловало рыбой, и мы закинули сети с идущих рядом челноков. Не прошло и часа, как сети принесли богатый улов, основной частью которого были семга и форель. Крупные рыбы, длиной до метра, оказались очень вкусными, в чем мы убедились, пристав к берегу для остановки на обед. И тут, после обеда, в небольшом узком заливе, наткнулись на чужую лодку, в которой находились двое местных жителей, ловившие рыбу сетями.
Старший из них, одетый в меховую безрукавку и сапоги, хотел направить лодку к открытой воде, но бежать было некуда – несколько наших лодок уже перегородили залив. Местные опустили весла и сидели в своей лодке, которая была совсем не похожа на наши – ее нос украшала вырезанная из дерева голова лося. Наш челнок подошел к лодке местных жителей, и Карась спросил, как доплыть до Свайного Поселка. Старший рыбак, видимо, не зная, что и думать при появлении такого количества лодок, ответил, что не понимает, о чем мы говорим.
- А как тебя зовут? – спросила у него Кунья. – Не Набу ли?
Рыбак был ошеломлен этим вопросом, он только хлопал глазами, сидя в лодке, и не отвечал.
- А твой товарищ – Каву? – уже более уверенно продолжала Кунья, приветливо улыбаясь.
- Да, я – Набу, а он – Каву, - ответил, наконец, старший рыбак. – А ты откуда знаешь? Ты колдунья?
Кунья весело засмеялась:
- Да, можно и так сказать. У нас есть пророческая книга, из которой мы многое о вас знаем.
- Покажи! – не поверил Набу.
Кунья обернулась ко мне, а я полез в мешок, где добыл из воздуха книгу Покровского, и передал Кунье, а та показала Набу. Тот смотрел на книгу, как на чудо.
- Там еще сказано, что вашего старшину зовут Йолду, правильно? – продолжала Кунья.
- Да, правильно. А зачем вы приплыли к нам?
- Мы живем далеко на юге, приплыли через две реки, сватать невест! – засмеялась Кунья. – Вы нас не бойтесь, мы пришли с миром. Проводи нас в поселок, и получишь подарок, - Кунья протянула Набу небольшой бронзовый нож.
Тот осторожно взял его, повертел в руках, внимательно осматривая, попробовал лезвие ногтем, и, наконец, признался, что никогда не видел такого ножа.
- Где вы его взяли? – спросил он. – У нас таких ножей не бывает!
- Такие ножи делают у нас в поселке Ку-Пио-Су, и еще многое другое. У нас есть много подарков для ваших стариков, только ты нас проводи туда. А нож оставь у себя, мы тебе его дарим.
Набу, сначала боявшийся показать нам дорогу в поселок, расплылся в улыбке, сунул нож за пазуху, и решительно сказал:
- Поплыли! Я провожу вас! – подарок заставил его решиться, а может, на него подействовала приветливая улыбка Куньи и простота ее обращения.
* * *
Мы плыли за лодкой Набу часа два. Повернув из-за мыса, мы увидели на воде в заливе необычное сооружение. Это был деревянный настил, установленный на сваях, забитых в дно залива. На настиле стояло несколько десятков хижин.
Набу указал на берег напротив поселка и сказал:
- Ждите здесь, я поплыву и скажу Йолду.
Он ловко направил лодку к поселку, Каву греб, сидя на веслах. Наши челноки один за другим пристали к берегу, мы вытащили их из воды, чтобы не унесло волнами, и расположились на зеленой полянке, напротив свайного городка. После того, как Набу причалил к пристани, на искусственном острове началась суматоха, и вскоре несколько десятков жителей, в основном, женщины и дети, собрались на краю настила, разговаривая, жестикулируя и все время погладывая на нас.
Внезапно шум и суета прекратились. На край мостков вышел невысокий старик, уверенный и представительный, с белой бородой. Рядом с ним показался Набу. Старик что-то ему сказал, Набу кивнул, сел в лодку, и направился к берегу, а старик повернулся и ушел.
Когда Набу подплыл и выбрался из лодки, мы уже ждали на берегу.
- Пусть ваши старшие едут со мной, - сказал Набу. – Йолду хочет их видеть и говорить с ними.
Мы, посовещавшись, решили, что поедем я, Тэкту, Сойон и Карась. С нами увязался Ходжа, и, конечно, неугомонная Кунья. Усевшись в лодку Набу, мы уже через пять минут пристали к помосту. Выйдя на деревянный настил, мы направились вслед за Набу к центру поселка и подошли к самой большой хижине, куда и вошли, нагнувшись, вслед за нашим проводником.
В середине хижины горел очаг, а за ним сидел Йолду – седобородый, но еще крепкий и, видимо, сильный. Мы, войдя, поклонились, а потом все, по очереди, коснулись камней, которыми был обложен очаг, показывая хозяину, что просим считать нас гостями и отдаемся на его волю. Тот не изменил выражения лица, но глаза его смотрели весело и приветливо. Знаком он пригласил нас садиться.
Посидев некоторое время молча, Йолду достал из очага уголек, покидал его с ладони на ладонь, и перебросил Карасю, который сидел рядом с ним, Карась – Сойону, Сойон – Тэкту, Тэкту – мне, я – Кунье, она – Ходже, а тот – обратно в очаг. Это был старинный обычай – теперь мы были связаны дружбой. Пожилая женщина занесла в хижину корытце с ракушками и вареной рыбой, и мы все поели.
Йолду посмотрел на меня, видимо, выделив, как главного в нашей группе, и сказал:
- Набу говорил, что у вас есть волшебная книга, по которой вы узнали все о нас. Могу ли я видеть ее?
Я достал из-за пазухи книгу Покровского и передал Йолду. Тот долго листал ее, увидел картинки, на которых изображен был я, Кунья, и даже Набу, причем портреты были очень похожи. Покачав головой, он вернул мне книгу со словами:
- Это великое колдовство! В вашей книге я видел тебя, ее, - Йолду указал на Кунью, - и даже нашего Набу! А черные значки, которые там нарисованы, похожи на те, что нанесены на идолов, стоящих на мысе, где живет Ойху – хозяин Большой Воды. А кто эта женщина? – спросил он у меня.
- Это моя жена, ее зовут Кунья. А я – Уоми, сын Дабу, старейшины всех дубов нашего леса и хозяина всего нашего народа. Это он дал мне книгу.
- Набу говорил, что вы прибыли, чтобы сватать у нас невест?
- Да, это Дабу направил нас сюда. По дороге почти все наши мужчины нашли жен, но осталось еще несколько женихов, и все они перед тобой. Мой брат Тэкту, Сойон, лучший охотник Ку-Пио-Су, Карась – мастер изготовления лодок и оружия, певец и сказитель Ходжа. – Говоря это, я жестом указывал на тех, кого называл, а они наклоняли головы.
- Ну, а меня вы уже знаете, я – Йолду, старшина поселка, - сказал старик, наконец, позволив себе улыбнуться. – Завтра мы устроим игры, на которых ваши женихи, да и все остальные, пусть покажут, на что они способны, а на следующий день будете свататься. Что вы даете в качестве выкупа? Набу показывал мне невиданный нож, который вы ему подарили. Можем мы получить выкуп такими вещами?
- Конечно, Йолду, мы дадим выкуп таким оружием. А вот наш тебе подарок, - я достал из мешка и вручил Йолду бронзовый кинжал и топорик.
Йолду довольно рассмеялся, встал, и, провожая нас, похлопал по плечам. Набу отвез нас на берег.
* * *
Мы все дружно наломали веток в ближней рощице и сделали шалаши, в которых и расположились, испекли на кострах пойманную рыбу, и все наелись досыта, а потом забрались в шалаши и улеглись спать, так как уже стемнело. Перед тем четверо охотников пошли в рощицу и через полчаса вернулись с убитым лосем, к большому удивлению Набу, который остался ночевать с нами на берегу.
Мы с Куньей перед сном снова обсуждали события сегодняшнего дня, и решили, что, пока не закончится сватовство, ничего предпринимать не будем. А завтра попробуем побольше узнать об Ойху у Йолду, который, конечно, будет присутствовать на играх.
На следующий день многие жители свайного поселка перебрались на берег, вернулись также мужчины, ездившие на мыс Идолов – они отвезли туда недавно пойманного молодого медведя, нужного, чтобы справлять «медвежью свадьбу» - традиционный праздник, заканчивающийся пиршеством. Через три дня они должны были ехать обратно.
Все расселись на траве, и Ходжа, как обычно, затянул свои песни, восхваляя мои подвиги, к которым теперь прибавились чудесные исцеления Карася, Суэго, моего отца, и самого Ходжи. К нашему удивлению, вперед вышла женщина, лет двадцати пяти - тридцати, небольшого роста, стройная и красивая, по имени Ханна, села напротив Ходжи и тоже запела. Она рассказывала в песнях о Большой Воде, бурях и ветрах, которые гуляют по просторам, водяных чудовищах, выплывающих из глубин по ночам, и прочих чудесах здешних мест. Она аккомпанировала себе на невиданном у нас инструменте, похожем на лютню – согнутом в дугу куске дерева с натянутыми струнами из сухожилий. Ходжа, завороженный чудесной музыкой, не мог оторвать от нее глаз.
После песен начались состязания. Вначале были гонки на челноках, и в них местные жители, на своих длинных лодках, легко взяли над нами верх. Зато во всех остальных состязаниях – беге, стрельбе, метании копий и дротиков и борьбе – победа осталась за жителями Ку-Пио-Су. К общему удивлению, в борьбе приняла участие моя Кунья – она сражалась одна с тремя лучшими бойцами Свайного Поселка, устроив показательное выступление – на нее нападали с деревянными копьями и ножами, и все в результате оказались на земле и без оружия. Первый из трех смеялся и делал вид, что играет, но когда Кунья провела бросок через бедро, выбив нож, остальные двое напали уже всерьез, заходя с двух сторон, но ничего у них не вышло – они проиграли схватку. Кунья подкатом свалила на землю первого, и, вывернув ему руку, отобрала нож, а второго перехватила за шею и обезоружила, перебросив через себя.
Йолду сидел со стариками своего поселка. Я, вместе с Куньей, подсел к ним и навел разговор на то, кто такой Ойху. Йолду отвечал:
- Он – хозяин Воды. Что прикажет, то Большая Вода и делает. Захочет – озеро даст много рыбы, а если рассердится, может и челноки утопить.
Затем, понизив голос, он сообщил, что Ойху имеет много жен, которых берет из самых красивых девушек окружающих поселков, причем берет без выкупа, и никто не смеет ему отказать. Рассказывают, что жены живут в его домах, стоящих на мысе, и он их мучает – сечет розгами, режет ножами, подвешивает за ноги к столбам, словом, издевается, как хочет. А если женщина не выдерживает такого обращения и убегает, то ее ловят и показательно казнят, обычно живьем разрезая на куски, сдирая кожу или забивая камнями до смерти. Мы с Куньей переглянулись, и я спросил:
- Почему же жители поселков дают своих дочерей Ойху?
- Как можно не дать! Ойху может проклясть озеро, и оно не даст ни одной рыбы, тогда все умрут с голоду. А если кто поссорится с Ойху, желтолицые охотники по его приказу ловят такого человека и убивают. Несколько лет назад Ойху насильно хотел взять в жены красивую девушку, Гулинду. Ее жених не отдал свою невесту, и они убежали. По приказу Ойху их поймали и привезли к нему. Юноше отрубили ноги, привязали к дереву и оставили так умирать. Гулинда ночью тайно пробралась к своему жениху и убила его, чтобы прекратить его мучения, а сама повесилась на том же дереве. Ойху очень рассердился и приказал вывесить их тела на всеобщее обозрение, так они и висели два года, пока их совсем не расклевали чайки и другие озерные птицы. С тех пор никто не решается противиться воле Ойху.
- Почему же все люди не объединятся и не убьют этого зверя? – спросила Кунья.
- Что ты такое говоришь! Ойху – могучий колдун, он знает все, что замышляют против него. За одни такие слова он может убить тебя! – тихонько, осторожно оглядываясь, отвечал Йолду.
* * *
На следующий день началось сватовство. Как и было принято, женихи гонялись за невестами, а те убегали и сами выбирали, поддаться им или нет. Карась поймал молоденькую дочку Йолду, Сойон – рыжую шуструю девушку, которая, как потом утверждала, «нечаянно» споткнулась. Тэкту ни за кем не гонялся, а на мой вопрос ответил, что никто из здешних девушек ему не понравился. А Ходжа сидел рядом с Ханной и тихонько с ней разговаривал, и они поочередно наигрывали на ее лютне. В конце праздника они нас всех несказанно удивили – оба подошли к Йолду, и заявили, что хотят соединить свои жизни, так как договорились обо всем без пробежек друг за другом.
Ханна была вдовой – ее муж утонул во время рыбной ловли в озере больше пяти лет назад, и с тех пор она была одинока. Родственников у нее не было, и она сама могла решать свою судьбу. Йолду, однако, заявил, что в таком случае выкуп положено заплатить всему поселку, тем более, что никто не хотел лишиться такой певуньи, как Ханна. Мы, не споря, согласились, и свайный поселок получил в качестве выкупа за Ханну два копья с бронзовыми наконечниками, кинжал и десяток стрел. Ходжа и Ханна со слезами на глазах благодарили нас всех.
Вечером мы с Куньей снова лежали рядом в шалаше и обсуждали, что делать. Назавтра мужчины поселка должны были возвращаться на мыс Идолов, чтобы праздновать «медвежью свадьбу». Мы решили, что поедем с ними. Конечно, нас не захотят отпустить одних, обязательно поедут и другие из наших, но там видно будет, как повернется дело.
Утром мы с Куньей, Тэкту, Сойон и Карась присоединились к челнокам свайного поселка и отплыли к мысу. Хотел с нами поехать и Суэго, мой отец, но я не позволил, сказав, чтобы он остался с матерью и заботился о ней. Поездка предстояла рискованная, и мне совсем не хотелось, чтобы Гунда снова осталась одна.
Мы плыли целый день. Я беспокоился, как все сложится, а Кунья, на удивление, была спокойна. Она сказала:
- О чем нам беспокоиться, милый? Даже если нам суждено погибнуть, то мы ведь встретимся снова там, где уже побывали, не правда ли? А мне больше ничего и не надо.
Ей не давала покоя грустная история о погибших юноше и девушке, которых замучил Ойху, и она несколько раз заговаривала об этом. Я же волновался за свою Кунью, и боялся, что с ней может случиться беда.
К вечеру все прибыли на мыс и расположились у небольшой речушки, впадавшей в озеро. Быстро наломали веток, построили шалаши, и устроились на ночлег. Утром нас всех позвали на медвежью свадьбу.
Медведь, подаренный Ойху жителями свайного поселка, сидел в клетке, сделанной из толстых бревен. Ойху – немолодой, худой и высокий мужчина с горящими безумными глазами, подошел к клетке, вокруг которой столпились гости, в том числе и мы. Поклонившись медведю до земли, Ойху сунул ему в морду крупную форель, но медведь рявкнул и отвернулся, и рыба упала на землю.
- Не гневайся, медвежий хозяин! – сказал Ойху. – Приготовили тебе невесту. Прими ее! – и к клетке подвели молодую девушку, стройную, но с явными чертами ее желтолицей матери, младшую дочь Ойху. Та не хотела идти, и ее вели насильно.
Стоящие рядом охотники подали медведю еще рыбу, он потянулся за ней лапами, и они ловко накинули на передние лапы зверя две ременные петли и затянули. Затем, для страховки, накинули еще по ремню, вытащили из клетки бревна, и, растянув на ремнях, повели медведя к двум росшим рядом деревьям и крепко привязали. Медведь стоял на задних лапах, огрызаясь на своих мучителей. Невеста плясала и кружилась перед ним, а Ойху время от времени подходил и толкал ее в спину, да так, что она чуть не оказывалась у медведя в объятиях, тыкалась головой в лохматую медвежью грудь и отчаянно визжала, а Ойху хохотал.
В конце концов, я не выдержал, шагнул вперед и сказал:
- Ойху, зачем мучаешь свою дочь? Она человек, а медведь – зверь, невеста – не жена, и незачем ей обниматься с медведем!
Ойху вздрогнул, с ненавистью взглянул на меня, и спросил:
- А ты кто такой, чтобы мне указывать?
- Я – Уоми, из далекого южного поселка Ку-Пио-Су, со мной моя жена Кунья, мы – гости свайного поселка. У нас дома не принято мучить женщин!
- А у нас принято! – расхохотался Ойху. – Хочешь, и твою жену отдам в жены медведю?
- Попробуй! – с вызовом ответил я, а Кунья схватила меня за локоть и сжала изо всех сил – вокруг было полно желтолицых охотников.
Но Ойху, казалось, уже успокоился. Он дал такого пинка своей дочери, так что та улетела в кусты, взял у одного из желтолицых лук и выстрелил в медведя. Стрела застряла у того между ребер, медведь заревел и заметался между деревьями, чуть не обрывая ремни.
- Ну, кто добьет? – спросил Ойху. – Только одним ударом! Кто сразу добьет, будет сидеть со мной рядом на пиру, и получит от меня лучший кусок.
Я вытащил из-за пазухи кинжал и шагнул вперед. Подойдя к медведю, я улучил момент и всадил ему в грудь кинжал по самую рукоятку. Медведь дернулся и повис на ремнях. Я вытащил кинжал, вытер его о медвежью шерсть и вернулся на свое место, рядом с Куньей. Колдун внимательно посмотрел на меня:
- Молодец! Сядешь со мной рядом. И твоя жена тоже.
* * *
На эту ночь медведь остался привязанным между деревьями, а его невеста должна была находиться рядом и охранять труп своего «жениха». Она так боялась Ойху, что подчинилась, а утром ее нашли в кустах еле живую от страха.
Медведя отвязали, освежевали, сняв с него шкуру, и стали разделывать на траве. Я обратил внимание на то, что медведь со снятой шкурой до жути походил на человека, лежащего на спине, с закинутыми за голову руками.
На разложенных вокруг поляны кострах жарилось медвежье мясо, мы все уселись в круг, причем колдун посадил меня рядом с собой, и лично угощал. Я видел, как жадно сверкают его глаза, когда он смотрел, как я режу мясо своим кинжалом.
- Подари нож, Уоми! – сказал он.
- Нож заговоренный, подарить не могу. Он достался мне от самого Дабу, - ответил я.
- Ну, продай! За нож возьми любую женщину.
Я только покачал отрицательно головой, отрезав еще кусок мяса.
На ночь всех приезжих разместили в деревянных домах, стоявших на сваях недалеко от поляны. Мы лежали с Куньей в маленькой коморке и шептались. Поведение Ойху и его обращение с дочерью нас еще больше возмутило и настроило против колдуна, но что было делать? Не объявлять же ему войну открыто у него дома, где ему все подчинялись. Мы с Куньей решили, когда все отплывут, тайком остаться и расправиться с Ойху, предупредив наших, чтобы за нас не беспокоились и вернулись в свайный поселок.
Назавтра я отозвал Карася и дал ему указания. Тайная охота за колдуном могла продлиться несколько дней, а выступать против него всем было бы безумием – у него под рукой до сотни покорных ему людей. Я сначала хотел остаться один и подкараулить Ойху, но Кунья решительно заявила, что останется со мной, и, если суждено, умрем вместе.
Но судьба распорядилась за нас. Когда мы все собирались садиться в лодку (Карась должен был высадить меня с Куньей на берегу, неподалеку), провожать пришел сам Ойху.
- Зачем так спешишь, Уоми? – заговорил он. – Вы – гости издалека, и я прошу вас еще погостить у меня. Оставайтесь все на несколько дней, я позабочусь, чтобы вам было хорошо.
- Почтем за честь, хозяин Большой Воды, - ответил я, переглянувшись с Куньей.
Мы привязали челнок, и вслед за Ойху пошли обратно к дому, где провели прошлую ночь. Ойху велел подать нам угощение на лужайке перед домом, и сам остался с нами. Стемнело, мы все сидели у костра, ели, пили вареный мед, и разговаривали, не чуя беды. Наконец, Ойху встал и громко сказал:
- Ну, пора и на покой!
И тотчас я услышал свист и почувствовал резкую боль в спине и груди, и, наклонив голову, увидел, что из груди у меня, пониже левого соска, торчит каменный наконечник стрелы. Посмотрев вперед, я успел заметить, что такой же наконечник торчит из груди Тэкту, который сидел напротив. Я даже не смог удивиться или испугаться, только мелькнула мысль: «Кунья!», и все вокруг померкло.
* * *
Сознание возвращалось волнами. Я вспомнил, как мы сидели у костра, как угощал нас Ойху. Опять темнота. Потом всплыла в памяти стрела, торчащая из груди, такая же стрела в груди Тэкту, и безмерное удивление на его лице. Темнота. Кунья! Что с ней? Я с усилием открыл глаза. Надо мной качались низкие ветви кустов, жужжали мухи. Повернув голову, я увидел тела всех, кто приплыл со мной сюда, на Мыс Идолов. Все они лежали неподвижно, и все были раздеты догола – на них ничего не осталось, как, впрочем, и на мне. С трудом, встав на четвереньки, я подполз к Тэкту, лежавшему рядом, и коснулся его щеки, боясь ощутить холод смерти. Но щека брата была теплой, а на его сонной артерии прощупывался пульс. Облегченно вздохнув, я снова лег – сил совсем не было, и очень хотелось есть.
Сколько же времени я пробыл тут? День, два? Больше? Я посмотрел на свою грудь – стрелы не было, она исчезла. Сел, достал себе шампур с шашлыком и стал, давясь, жевать и глотать мясо. Через несколько минут я почувствовал себя лучше, силы возвращались, а когда я съел еще пару шашлыков, стало совсем хорошо.
Я почти без усилия встал и осмотрелся. Мы все валялись в кустах рядом с тем местом, где угощал нас Ойху. Его дом, где мы ночевали, был близко, но я не пошел туда, а захотел очутиться рядом с Куньей. И тотчас оказался в небольшой комнатке. От пола до потолка в ней стояли два деревянных столба, и Кунья была привязана к ним ремнями – за руки и за ноги. Она была обнажена, голова свешивалась ей на грудь, и, казалось, она была без сознания. Я подскочил к столбам и обнял ее. Тотчас она подняла голову, посмотрела на меня своими лучистыми глазами, и прошептала:
- Уоми! Любимый! Ты жив! Ты пришел! Какое счастье…
Я выхватил из воздуха кинжал, двумя взмахами рассек ремни на ее ногах, и она бессильно повисла на руках, ее босые ноги не доставали до пола. Когда я перерезал и эти ремни, она свалилась мне в объятия, и, если бы я ее не подхватил, несомненно, упала бы. Я осторожно посадил ее на пол и сам сел рядом. Она положила голову мне на плечо и заплакала. Никогда, за все время нашего знакомства, я не видел, чтобы она так плакала – взахлеб, вздрагивая всем телом.
- Катюша! Катенька! Мы снова вместе! Все будет хорошо! – уговаривал я, глядя ее волосы, и одновременно осматриваясь. Комната, в которой мы находились, была без окон, только слабый свет пробивался сквозь щели в стенах. Кунья тем временем немного успокоилась, она обнимала меня, все еще судорожно всхлипывая. Я обратил внимание, что пол в комнате весь в бурых пятнах и потеках, и вдруг понял – это кровь! Кровь моей Куньи! Я присмотрелся к ее телу, и увидел, что ее грудь и живот сплошь покрыты тонкими белыми шрамами. Ее, несомненно, пытали.
- Милая! Скажи, сколько времени прошло? – спросил я.
- Три дня. Три дня тебя не было, и он мне все время говорил, что тебя убили. Но я не верила. Если бы я поверила, я бы сошла с ума, а так ты мне помогал держаться!
- Кто говорил?
- Ойху. Он приходил каждый вечер. Сначала он резал меня ножом. Твоим кинжалом. Он сказал, что ты умер, и он отнял кинжал. Но я не поверила. Он резал мне грудь, живот… пальцы на ногах… За ночь все восстановилось – биоблокада. На следующий день он снова пришел, и очень удивился, увидев меня. И обрадовался. Он сказал, что сможет забавляться со мной не пару дней, как с другими, а гораздо дольше. Он взял факел. И стал меня жечь. Грудь, ноги, пятки. И между ног. И подмышки… Это было так больно! Но я поклялась себе, что ни одного стона от меня он не дождется. Когда было совсем невтерпеж, я закрывала глаза, и тогда мне казалось, что мы с тобой лежим в хижине, что это наша первая ночь… И боль проходила. Мне было так хорошо! Но потом снова боль. А к утру опять все зажило. И вот пришел ты, и это не сон, правда?
- Страшно подумать, что я с ним сделаю!
- Нет, любимый, не надо! Когда он меня жег факелом, а я забывалась, и думала, что я с тобой, становилось так чудесно! И после этого я еще лучше понимала, как тебя люблю!
- Не хочешь же ты, чтобы он остался в живых?
- Нет. Не хочу. Но не стоит его мучить, он просто жалкий безумец! Я видела. Как он на меня смотрел, на мое тело. Резал и жег его. Но больше он ничего не мог! Он уже наказан так, как не можем наказать его мы. Никто. Он свое получил.
- Когда он должен прийти?
- Вечером. Когда начинает темнеть. Уоми! Я ужасно хочу есть, как будто я не ела месяц…
- Ешь, Катюша, - и я подал ей шампур с кусками сочного мяса.
Некоторое время Кунья только глотала, давясь, даже не успевая как следует прожевать. Когда мясо закончилось, она судорожно сглотнула и сказала:
- Еще! Дай мне еще! Что это со мной, почему я так голодна?
- Это биоблокада. Твое тело тратило силы на восстановление, - ответил я, подавая еще шашлык
- М-м-м… Понятно! – промычала она, глотая мясо.
После третьего шашлыка она, наконец, положила голову мне на плечо и сказала:
- Как хорошо! Ты со мной… Но какая же я глупая, я даже не спросила, что с тобой было?
- А что было с тобой?
- Когда они набросились на нас…
- Кто?
- Ах, да, ты же не видел. Желтолицые, конечно. Им приказал Ойху. Они по его команде выстрелили из луков, и всем нашим всадили по стреле прямо в сердце. Я видела. Но ты мне говорил, что даже пуля, попавшая в сердце, не сможет убить после этих таблеток. И я знала, что вы не умерли. Я очень боялась, что они отрежут вам головы, ведь от этого ничто не спасет, правда? Но они не стали, они были уверены, что вы мертвы, просто раздели всех и оттащили тела в кусты. В меня не стреляли, Ойху приказал взять меня живой. Когда они накинулись на меня, я двоим из них свернула шеи, нескольким сломала руки – как ты меня научил. Но остальные навалились. Все вместе. И я ничего не смогла сделать. Они меня притащили сюда, сорвали одежду и привязали к столбам. Били. А потом пришел Ойху… С ножом. Вот, это все.
- А я очнулся только что. Все наши там. Живые. И нам надо поскорее туда, перенести их в Свайный Поселок, пока не поздно. Пошли! – и мы оказались возле тех кустов, где я пришел в себя.
* * *
Наши друзья уже сидели на земле, а Тэкту даже стоял на ногах, правда, пошатываясь. Раздумывать и объяснять было некогда, в любой момент могли появиться воины Ойху. Я приказал всем встать рядом, Кунья обхватила их с одной стороны, я – с другой, и взял ее за руки. Мгновение – и мы уже оказались на полянке, на берегу напротив Свайного Поселка, и только тут обратили внимание на то, что все мы совершенно голые – в чем мать родила. К счастью, никто нас пока не заметил – лагерь бурлил, все как будто собирались куда-то. Я тотчас создал для всех одежду и оружие – все то, что у нас было, когда мы уезжали, и мы оделись.
Когда мы подошли к лагерю, все замерли, раскрыв от удивления рты и глядя на нас. Первым опомнился мой отец Суэго:
- Уоми! Как ты здесь очутился? Вы все живы? А Йолду приехал, сказал, что вас всех Ойху оставил у себя в гостях, и посоветовал спешить вам на выручку, потому что от него ждать добра нельзя. Мы уже готовились отплывать! Откуда вы взялись – ведь на воде не было ни одной лодки?
- Некогда рассказывать, отец! Все потом. Ойху хотел нас всех убить. Мы с Куньей возвращаемся, чтобы уничтожить это змеиное гнездо, а вы ждите нас тут. Накормите всех – они не ели три дня.
- Уоми, мы все едем с тобой!
- Нет, отец. Нам не нужна война. Мы вдвоем справимся лучше. Это не обсуждается. Я – Уоми, с нами Дабу!
- Тебе виднее, сын, ты – начальник нашей дружины, и я тебе верю. И постараюсь убедить остальных. Когда вас ждать обратно?
- Думаю, уже завтра. Та коробочка с красным камешком, что я тебе дал, с тобой?
- Да, она лежит у меня в мешке.
- Носи ее при себе, я тебя вызову, если вдруг нам понадобится помощь. Но мы справимся сами, думаю.
- Сделаю, сын. Удачи!
Я взял Кунью за руку, и мы оказались в той комнате, где я нашел ее. Теперь, после свежего воздуха, тут ясно ощущался запах крови и горелого мяса. Кунья прижалась ко мне, и я почувствовал ее страх.
- Катюша, что же ты? Ты же никогда ничего не боялась!
- Я и сейчас не боюсь ни боли, ни смерти. Но я боюсь лишиться тебя. Эти три дня…
- Да, я понимаю. Но теперь наш день, и Ойху сегодня не будет в живых. Мы устроим ему ловушку и избавим от него всех.
Кунья, наконец, справилась со своим страхом и перестала дрожать.
- Да, милый… Но пойми меня – я три дня страшилась тебя потерять! По сравнению с этим боль от пыток Ойху – ничто!
Я обнял ее и поцеловал.
- Я все понимаю, любимая. Но мы должны подстеречь его тут, это единственный способ избежать лишнего кровопролития.
- Понимаю. Я все сделаю, как ты скажешь. Даже если надо будет снова терпеть пытки, я потерплю. – Я, наконец, увидел перед собой прежнюю Кунью, верную и храбрую.
- Отлично, Катюша! Вот это другое дело. Но пытать тебя он больше не будет, хотя придется тебе снова немножко повисеть на столбах. А когда он придет, вот тут мы с ним и разберемся.
- Я готова! Я люблю тебя, и не боюсь! Уже пора?
- Еще нет. Мы подождем его здесь, ты же примерно знаешь, когда он должен прийти?
- Да. Еще не так скоро.
- Тогда присядем. – Я создал в углу «камеры пыток» пару стульев. – Хочешь есть?
- Хочу!
Я создал большой казан плова, Кунья его еще не пробовала, пару ложек, маленький столик, и мы приступили к еде. Она наворачивала плов за обе щеки, и хвалила это новое блюдо:
- Милый, а ты не мог бы меня научить готовить такое?
- Это не трудно, только вот рис нам будет взять неоткуда – он растет только далеко на юге.
- Жалко, это так вкусно!
- Я иногда буду тебя угощать, как сегодня, ты не против?
- Посмотрим. Сегодня – это сегодня, а на каждый день такое не пойдет – мы должны жить как все, ты согласен?
- Согласен. Но сегодня я тебя угощу еще кое-чем, так что не наедайся до отвала, оставь место в животе.
- Ладно, но я, в общем-то, уже наелась.
- Хорошо, тогда попробуй вот это, - и я наполнил казан сладким пловом, с изюмом и сушеным урюком. И тут выяснилось, что Кунья еще далеко не наелась – она набросилась на новое блюдо, как изголодавшийся волк. Правда, довольно скоро она оторвалась от казана:
- Хватит, а то мне трудно будет висеть на столбах, - и она засмеялась прежним, веселым и беззаботным смехом.
* * *
Пока до вечера было еще далеко, мы снова сидели и разговаривали. И тут Кунья вспомнила:
- Милый, я тут была не одна. Когда Ойху уходил от меня, я слышала, что он мучает еще кого-то, тут же, рядом. Тоже женщину! Она страшно кричала… Давай пока что ее найдем, может, она еще жива, и мы сможем помочь?
Мы вышли из комнатушки, и увидели напротив еще одну дверь. Она была не заперта, и от толчка отворилась. На столбах, так же, как Кунья, висела девушка, вернее, то, что от нее осталось. Наверное, когда-то она была очень хороша, это было видно по ее стройной, правда, исхудавшей, фигуре и красивому лицу – лица своих жертв Ойху почему-то не трогал. Все ее обнаженное тело было ужасно изуродовано – только тут я понял, что пришлось вытерпеть моей Кунье. На ее красивых, крепких грудях не было сосков – они были отрезаны, и кровь засохла на ее груди и животе двумя ручейками. Низ живота был весь закопчен и обожжен огнем. Пальцы на ногах были отрезаны все до одного, на руках – примерно половина. Кожа на животе и груди была содрана полосками и висела, как лоскуты. Подошвы ног и подмышки были обуглены. И, как это ни невероятно, она была все еще жива!
Когда мы вошли, она приподняла голову, посмотрела на нас ясными серыми глазами, и прошептала:
- Убейте меня! – и снова уронила голову на грудь.
Кунья прижала руку ко рту, чтобы не закричать – чужие страдания всегда были для нее страшнее собственных, потом подошла ближе и обняла девушку за ноги, прижавшись к ней щекой:
- Не бойся, милая, мы тебе поможем!
- Убейте меня! – снова прошептала несчастная. – Или уходите, скоро он придет…
Кунья посмотрела на меня, взгляд ее был красноречивее слов. Но я не мог сейчас тратить время и силы на столь сложное исцеление, поэтому только снял боль, да и это потребовало неимоверного напряжения – ее тело было все пропитано болью.
Девушка на столбах вздрогнула, как от удара, открыла глаза и сказала:
- Ах, как вдруг стало хорошо! Кто вы?
- Мы пришли убить Ойху! – ответила Кунья.
- Его невозможно убить. Уходите, пока он не пришел.
- А ты кто? Что он с тобой сделал?
- Я – одна из его жен. То есть, считается, что жена. Он ничего не может делать с женщиной, может только мучить. Он взял меня у родителей из Свайного Поселка, год назад. Держал тут взаперти, бил каждый день. Выводил голую на мороз зимой, и оставлял до утра. А несколько дней назад я попыталась бежать. Меня поймали, и с тех пор я уже неделю жду смерти, но смерти все нет…
- Как тебя зовут?
- Вита…
- Не бойся, Вита, потерпи еще немного, мы тебя выручим!
- Не надо, какой теперь толк от такого обрубка? Лучше убейте!
- У тебя сейчас ничего не болит?
- Нет, спасибо вам! Но не надо меня забирать отсюда, убейте!
- Подожди нас, Вита, мы скоро придем! – Кунья погладила Виту по изуродованной ноге без пальцев, и мы вышли.
В молчании мы вернулись в свою комнатушку.
- Милый, ты сможешь что-то для нее сделать?
- Смогу, но не сейчас. Мы должны разделаться с Ойху и его воинами.
- Да, я понимаю. Смотри, уже темнеет. Наверное, пора мне занять свое место? – она грустно улыбнулась – видимо, Вита все еще стояла перед ее глазами.
- Ты не боишься?
- С тобой я ничего не боюсь. Теперь, когда я убедилась, что ты жив…
Она сбросила безрукавку, обняла меня и страстно поцеловала:
- Любимый! Только не оставляй меня!
- Никогда, Катюша!
Я подсадил ее, и, когда она заняла прежнее положение, создал ремни, которые обвили ее руки и ноги.
- Не сильно давит?
- Потерплю. Когда ты здесь, я и пытки выдержу с радостью, - она улыбнулась мне.
- Я буду рядом, но стану невидимым, пока не придет время разделаться с Ойху. Ничего не бойся. А чтобы ты знала, что я здесь, я буду касаться тебя рукой, хорошо?
- Хорошо, любимый! Когда ты со мной, я ничего не боюсь.
* * *
Я стал невидимым, не забыв убрать казан с пловом, ложки, стулья, столик и безрукавку Куньи – одним словом, привел комнату в прежний вид. Потом погладил Кунью по груди, животу – она блаженно заулыбалась. Потом присел на пол рядом с ней, и стал целовать пальчики на ее ногах.
- Пользуешься моим беспомощным положением, негодник? – засмеялась она и подвигала пальчиками.
И тут за дверью послышались шаги. Я встал рядом с Куньей, держа руку у нее на талии, как обещал, чтобы она знала, что я здесь. Дверь распахнулась, вошел Ойху со смолистым факелом в руке, и приблизился к Кунье.
- Ну, что, не дождалась своего Уоми? – проскрипел он, и закудахтал, как курица – это должно было, видимо, изображать смех. – Сейчас продолжим наши игры! – Он внимательно рассматривал ее тело. – Отлично, ты готова. Приступим! – и он поднес факел к ее груди.
Я, конечно, не стал ждать и заранее поставил защиту между факелом и Куньей. Огонь трещал, но тело Куньи не менялось – сосок ее левой груди, которую лизал огонь, и не думал обгорать. Моя храбрая Кунья даже не вздрогнула, а глаза Ойху выпучились от изумления. Я решил, что пора кончать представление, и стал видимым. Ойху отшатнулся.
- Как видишь, Кунья сказала правду – я пришел. Давай теперь и мы с тобой поиграем!
Ойху схватил мой кинжал, торчавший у него за поясом, и изо всех сил ударил меня в грудь. Кинжал сломался, а Ойху порезал себе обломком руку и отскочил назад. Я обездвижил его, так что он прирос к месту с факелом в руке, и подошел вплотную:
- Ну, что, старый козел? Кунья сказала мне, что ты даже не способен взять женщину, и развлекаешься только пытками? Получаешь так наслаждение, да? А хочешь, на тебе попробуем?
Кунья внезапно исчезла со столбов и оказалась рядом со мной. Она обняла меня и положила голову мне на плечо:
- Я уже говорила тебе, не стоит его пытать. Просто убей, и все! А потом займемся Витой.
- Хорошо, милая, мы так и сделаем. Не хочешь ли убить его сама?
- Нет. Противно его касаться!
Упавший на пол обломок кинжала, который сломал Ойху, поднялся в воздух и начал приближаться к его животу. Колдун с ужасом смотрел на него. Сначала кинжал разрезал набедренную повязку, она упала на пол, и Ойху предстал перед нами голым. Потом кинжал вонзился ему в пах. Ойху широко раскрыл рот, но не закричал – я лишил его голоса.
- Эх ты, - сказал я с издевкой. – Какой же ты мужчина! Кунья не кричала, когда ты резал и жег ее. Ты – дерьмо, и дерьмом умрешь.
Обломок кинжала начал медленно двигаться вверх, вспарывая колдуну живот. Дойдя до верха живота, кинжал наклонился, и быстрым движением снизу проткнул сердце. Одновременно я снял с Ойху обездвиживание. Внутренности тотчас вывалились из его вспоротого живота, хлынул поток крови, и, захрипев, колдун закрыл глаза и повалился на пол.
* * *
Кунья стояла рядом со мной, и почти равнодушно смотрела на труп Ойху, лежащий на полу.
- Ну вот, - вздохнула она. – Теперь уже не будет никого мучить, это самое главное. Что мы дальше сделаем?
- Я вывешу это тухлое мясо на дереве рядом с домом, как он вывесил тела юноши и девушки, помнишь, Йолду рассказывал? И пусть его едят чайки. Если желтолицым слугам Ойху это понравится, мы просто уйдем. А если нет – придется их тоже развесить на деревьях.
Труп колдуна исчез с пола «камеры пыток», а на вопросительный взгляд Куньи я сказал:
- Он занял свое место на дереве, легко и красиво! Утром его увидят.
- Милый, теперь Вита, да? Или отдохнешь до утра?
- Как можно отдыхать, если рядом мучается человек? Конечно, пойдем к ней.
Так как было уже почти темно, я поднял горящий факел, который выронил Ойху, и мы прошли в соседнюю «камеру», где нас ждала Вита.
Она по-прежнему висела на столбах, но взгляд ее был вполне осмысленным – боли она не чувствовала, и впервые за долгое время отдыхала от страданий.
- Ну, вот и все, Ойху больше нет, - весело сказала Кунья. – Теперь мы поможем тебе. – И она снова погладила Виту по ноге, до которой могла дотянуться.
- Спасибо за эту весть. Но мне это уже не поможет. Поэтому, если вы так добры – просто убейте меня, быстро и без мучений! Я буду очень вам благодарна!
- Вита, зачем ты так торопишься? – сказал я. – Потерпи еще немного, и ты увидишь, что будет.
Я поставил возле стены кушетку, и Вита мгновенно оказалась лежащей на ней, а ремни, которыми она была привязана, упали на пол.
- Ну вот, так лучше, правда? – улыбнулась Кунья, садясь на край кушетки и беря Виту за руку. Но та взглянула на свои изуродованные руки, и, наконец, зарыдала, продолжая повторять:
- Убейте, убейте! Пожалейте меня! Кому я нужна такая?
- Нам, - кратко ответил я. – Нам нужна.
Вита, удивленная этим ответом, перестала плакать, и только судорожно вздыхала.
- Зачем?
- Затем, что сейчас ты заснешь, а проснешься целой и невредимой. Спи!
Глаза ее закрылись, на лице появилось выражение покоя, и она стала ровно дышать.
- Ну, милая, - обратился я к Кунье, - я займусь Витой, а ты будь настороже. В случае чего стреляй, не раздумывая. – И я протянул ей «Глок-17», из которого она училась стрелять. – Помнишь, как обращаться?
Кунья молча выщелкнула магазин, убедившись, что пистолет заряжен, вставила его на место и передернула затвор, загоняя патрон в ствол.
- А есть еще магазины? – деловито спросила она.
- Запас патронов пополняется автоматически, по мере расходования, так что об этом не беспокойся. Да, вот еще, - и на пистолете появился глушитель. – Это, чтобы было не так громко. Попробуй!
Кунья направила пистолет в пол и выстрелила. Раздался негромкий хлопок, и от деревянного бруса в полу отскочила щепка.
- Отлично, милый, - сказала она. – Не волнуйся, я вас охраняю. Это на случай, если ты истощишь все силы, как тогда, когда спасал меня. – И она направила ствол пистолета на дверь.
Я, зная, что на нее вполне можно положиться, воткнул факел в стену, присел рядом с ней на кушетку, положил руку на грудь Виты и закрыл глаза. Сначала я восстановил ей пальцы на руках, потом – на ногах, потом – соски грудей, потом – кожу на всем теле, убрав ожоги и порезы, потом – органы малого таза, разорванные и обожженные снаружи и изнутри. Еще раз просмотрел весь организм, восполнил кровопотерю на сто процентов, и пришел к выводу, что все в порядке.
Когда я открыл глаза, в комнатке ничего не изменилось – Кунья все так же сидела рядом со мной, направив ствол пистолета в сторону двери, опираясь локтем правой руки о бедро, Вита все так же лежала на кушетке, закрыв глаза, но теперь ее тело было безупречно – я залюбовался им. Не хватало только волос на лобке – они сгорели, а я не знал, какого цвета они были, и поэтому не стал восстанавливать – отрастут сами… И тут я кое-что вспомнил, посмотрел на Кунью – у нее волос там тоже не было, и восстановил этот рыжеватый пушок, который так любил поглаживать ночью. Протянул руку и погладил. Кунья засмеялась:
- Вспомнил, наконец! А я все ждала, вспомнишь ты или нет?
Я потянулся к ней, обнял и поцеловал, и почувствовал, как у меня кружится голова. Кунья бросила на меня внимательный взгляд:
- Милый, тебе нужно отдохнуть, или ты сейчас упадешь! Поспи, я подежурю.
- А ты?
- Я выдержу, ведь я немножко спала по ночам, да и днем тоже, пока не было Ойху. Я привыкла. И ты меня хорошо накормил, так что не беспокойся, сил у меня хватит! Но сначала пробуди Виту, мы поговорим, пока ты будешь отдыхать. В случае чего, я тебя сразу разбужу.
У меня хватило сил создать вторую кушетку и поставить защиту вокруг комнатки, где мы были, после чего я упал на кушетку и провалился в сон. Но перед тем я все же создал столик с казаном плова, берестяное ведерко с водой и две ложки, вспомнив, что Вита, наверное, давно ничего не ела.
* * *
Когда я открыл глаза, в комнатке уже светало – сквозь щели в стенах струился бледный сероватый свет занимающегося дня, а большой казан с пловом был наполовину пуст. Вита лежала на кушетке и спала, Кунья сидела рядом, все так же с пистолетом в руке, и внимательно смотрела на дверь.
Увидев, что я проснулся, она поднесла палец к губам и кивнула в направлении двери. Там явно кто-то был – слышалось тяжелое дыхание и скрип пола. Я потряс головой, прогоняя сон, стал невидимым и переместился за дверь. Там стояли двое желтолицых, один большой и толстый, а второй – маленький, и прислушивались. Разговаривали они, конечно, на своем языке, но я его понимал, как и все языки этого мира.
- Где же хозяин? – сказал толстый. – Дверь закрыта!
- Узун, его еще с вечера нет, не зря Нинда велела нам его найти.
- Вторая комната пуста, эта сучка, жена Уоми, куда-то подевалась.
- Может, Ойху ее выпустил?
- Ну да, выпустит он! Только мертвую…
- Я думаю, она колдунья. Видел бы ты, как хозяин ее в первый день отделал! Не хуже, чем Виту. А утром – хоть бы что, как новенькая! И какая терпеливая! Ни звука не слышно было.
- Может, хозяин отрезал ей язык?
- Нет, когда он уходил, я слышал, она его ругала вонючим козлом, и говорила, что вот придет Уоми и ему покажет!
- А он что?
- А он смеялся.
Я стал видимым, и, стоя у них за спиной, спросил:
- А вам что здесь надо?
Они вздрогнули и обернулись. За поясами у них торчали бронзовые кинжалы, снятые с моих товарищей, и они дружно ухватились за них.
- Уоми! – пробормотал толстый Узун и попятился.
- Так что вам надо?
- Мы пришли за хозяином, старшая жена велела его найти.
- Долго ей придется его искать, он висит на дереве, кормит чаек. Я его туда подвесил после того, как выпустил ему кишки.
Узун еще попятился, и вдруг, выхватив кинжал, прыгнул на меня. Я, конечно, уже ждал этого, поэтому легко перехватил его руку, вывернул и толкнул от себя. Узун взвыл и головой вперед врезался в своего напарника. Они повалились друг на друга.
Пока они копошились, пытаясь встать на ноги, я подобрал кинжалы, упавшие на пол, и, держа их в обеих руках, стал у выхода из дома. Узун, наконец, поднялся, и я втолкнул его в комнату, где раньше висела на столбах Кунья. Следом туда отправился и его напарник. По моему желанию оба они вмиг оказались привязаны к столбам, с руками, скрученными за спиной.
- Если кто-то из вас закричит… - сказал я, поднося кинжал к горлу Узуна.
- Мы будем молчать, господин! – угодливо ответил тот.
- Сколько воинов на Мысе Идолов?
- Двадцать рук!
Это означало – сто человек.
- Где они?
- У реки. Ждут, пока их позовет хозяин.
- Зачем?
- Сегодня он велел всем собраться, чтобы плыть к Свайному Поселку, перебить чужаков, отобрать все, что у них есть, и вместе с их женщинами доставить ему.
- Я уже сказал – хозяина больше нет. Я его убил. Что они теперь будут делать?
- Пойдут по домам. Им давно надоело воевать за хозяина.
- Кто ими командует?
- Урс Большой.
- Отведешь меня к нему.
- Узун отведет, развяжи!
Я перерезал ремни и пихнул толстого Узуна в спину:
- Веди!
Он вышел из дома, и мы быстро зашагали к реке. Через пять минут мы были на месте. На берегу стояла толпа людей, рядом были привязаны лодки. Я толкнул Узуна вперед, прижав острие кинжала к его спине, и сказал:
- Шевельнешься – убью! Позови Урса.
- Урс, Урс! – закричал Узун. – Иди скорее сюда, хозяин зовет!
От толпы отделился человек высокого роста, и направился к нам. Подойдя, он увидел меня, и поднял копье:
- Кто здесь?
- Я, Уоми. Я убил вашего Ойху, вы его не дождетесь. Расходитесь по домам!
- Ты врешь! Ойху – великий колдун, его нельзя убить!
- Пойдем, увидишь сам. Иди вперед с Узуном. Сделаешь что не так – убью.
Я повел их к дереву, на котором висел труп Ойху. Уже совсем рассвело, над телом кружились птицы и рвали кишки, свисавшие из его распоротого живота.
Увидев эту картину, Урс неожиданно бросил копье, упал на колени, и, повернувшись ко мне, прижался к земле лицом.
- Уоми, ты спас нас всех от власти Ойху! Говори, что нам делать!
- Расходитесь по домам и больше сюда не возвращайтесь. Уоми сказал!
Урс встал, еще раз низко поклонился, подобрал копье и побежал к реке. Я слышал, как он кричит на бегу:
- Уоми убил хозяина и подвесил на дереве! Мы свободны! Плывем домой! – а навстречу ему поднялся разноголосый веселый гомон.
- А что делать Узуну? – спросил меня толстяк.
- Иди, отвяжи своего друга в доме, и тоже идите домой.
- Мой дом – здесь.
- Тогда оставайся.
- А что делать с женами Ойху? У него двадцать жен.
- Пусть тоже идут по домам. А кто захочет – пусть остаются. Все, чем владел Ойху, теперь принадлежит им.
- Слушаюсь, господин!
- Я на днях приду, посмотрю, все ли ты сделал, как я велел, если что не так – умрешь!
- Слушаюсь, господин!
- Где стоит наш челнок, на котором мы приплыли?
- Недалеко, у берега, Узун покажет!
- Жди!
Я переместился в комнату, к Кунье. Вита уже проснулась и сидела на кушетке. При моем появлении она стыдливо прикрыла руками грудь.
- Ну, все, Катюша, я распустил войско Ойху по домам. Можем и мы отправляться…
Я подал девушкам две безрукавки, такие, какая была у Куньи, и они торопливо оделись. Я убрал из комнаты все лишнее, включая и пистолет, который так и не пригодился, взял их за руки, и мы оказались рядом с Узуном.
- Веди!
Минут через десять мы подошли к маленькому заливчику у берега озера, там стоял челнок Карася, на котором мы приплыли. Мы втроем сели, я взял весло, перерезал причальный ремень, и челнок отплыл. Напоследок я крикнул Узуну:
- Через несколько дней я приеду посмотреть, что ты сделал, Узун!
- Узун все сделает правильно, господин!
Я отгреб недалеко от берега, и велел челноку плыть дальше самому. Челнок качнуло, у носа поднялся бурун, и он понесся вдоль берега, как моторная лодка. Кунья подсела ко мне и обняла. С другой стороны подсела Вита и робко взяла меня за руку:
- Уоми, ты спас мне жизнь, как тебя благодарить?
- Я – целитель, и это мой долг. Живи, как хочешь, и будь счастлива – это лучшая благодарность.
Вита уткнулась мне в плечо и заплакала. Кунья придвинулась к ней, погладила по голове, и стала что-то шептать ей на ухо, та кивала головой, а потом несмело улыбнулась и обняла Кунью.
Через два часа мы пристали к берегу напротив Свайного Поселка. Вся дружина высыпала нам навстречу, к ней присоединились многие местные жители. Мы вышли из челнока и я сказал, что Ойху больше нет, его жены могут вернуться по домам или остаться жить на Мысе Идолов, как захотят. Вита стояла рядом с нами, держа за руку Кунью, и я вдруг заметил, какими глазами смотрит на нее Тэкту. Он смотрел точно так же, как я смотрел на Кунью, когда увидел ее впервые.
* * *
Целый день продолжались наши рассказы, которые слушали как приезжие из Ку-Пио-Су, так и жители свайного поселка. Целый день сидели рядом Ходжа и Ханна, только что не заглядывая мне в рот. Целый день все дружно пировали, на такой случай Дабу послал (через меня, разумеется) великолепный улов и отличную охоту в виде нескольких лосей и оленей. Наконец, развязались у всех языки. Убитый мной колдун держал в страхе все окрестные селения, как рыболовов, так и желтолицых охотников, и все радовались, что избавились от его власти и постоянной дани, которой он всех обкладывал, причем самой тяжкой была дань молодыми девушками.
В конце концов, я почувствовал, что больше не могу, обнял Кунью, и мы удалились в свой шалаш. Оставшись, наконец, вдвоем, мы дружно сбросили одежду и обняли друг друга.
- Катюша, неужели мы это все-таки сделали?
- Сделали, любимый! Ты сделал! Но у меня к тебе большая просьба…
- Какая?
- Давай сегодня просто отдохнем, выспимся… Я так устала!
- Дело только в этом, милая?
- Нет, не только. Я хочу, чтобы это снова было, как наша первая ночь. Чтобы запомнить на всю жизнь! А для этого мы должны отдохнуть, ты согласен? Мы умерли и воскресли, разве нет? Мы начинаем жизнь заново…
- Я согласен. Разве я могу в чем-то отказать тебе, родная моя?
И мы действительно заснули в объятиях друг друга, как делали это еще до свадьбы, с той только разницей, что Кунья, как обычно, уткнула носик мне подмышку и закинула ногу на живот, а я обнял ее, но перед тем, как уснуть, мы еще долго разговаривали.
- Ты заметил, как Тэкту смотрел на Виту?
- Конечно! Этого не заметил бы только слепой. Кажется, мой старший брат наконец-то встретил девушку, которая достойна его внимания, да?
- Надеюсь, мы не ошибаемся, милый! Тэкту совсем не похож на тебя, кроме одного…
- Чего же, по-твоему?
- Вы оба надежны, как каменные скалы! – и она тихонько рассмеялась.
- Катюша, а о чем вы с Витой шептались в лодке?
- Я предложила ей уехать с нами, в Ку-Пио-Су. И она согласилась! Ей трудно будет жить здесь, со своими, которые знают, что она была женой Ойху.
- Да, пожалуй… Это ты хорошо придумала. Ты завтра расспроси ее, обратила ли она внимание на Тэкту? Ну, не прямо, конечно…
- А я уже и так знаю. Весь день они не отводили глаз друг от друга. Ты был занят своими рассказами, тебе было не до этого, а я все видела. А потом Тэкту подсел к ней, и они о чем-то говорили.
- Хорошо бы, чтобы так!
- А ты спроси его.
- Спрошу.
- Милый, я хочу еще спросить тебя о чем-то. Ты не рассердишься?
- Зачем же мне сердиться?
- Мне просто очень любопытно. Нас всех ждет когда-нибудь смерть, верно? А ты уже прошел через это. После первой жизни, верно? Как это выглядит? Это страшно? Больно?
- Нет, Катюша, это совсем не страшно. Тогда я вообще не сразу догадался, что умер – заснул, как обычно, восьмидесятилетним стариком, а проснулся… Я даже не понял, где и кем, и только спустя какое-то время сообразил, что же произошло. А потом встретился и разговаривал с Ним, и только тогда понял все до конца…
- Как я тебе завидую! Как жаль, что Он так и не захотел со мной увидеться…
- Поверь, Он сделал так, как лучше для тебя.
- Я верю… Ну, а второй раз, недавно, когда в тебя попала стрела?
- Было больно, когда сердце мне пробила стрела. Но не очень. Я уверен, что тебе, когда тебя мучил Ойху, было во сто раз больнее. Потом я увидел такую же стрелу, которая попала в Тэкту. Потом стало темно. И еще помню, что моя последняя мысль была о тебе… А когда я очнулся, то обнаружил, что лежу под кустами со всеми вместе, и над нами жужжали мухи. И очень хотелось есть.
- А я думала о тебе все время, пока висела на столбах. И уверена, что, если бы не эти мысли, я бы сошла с ума… Я так благодарна тебе!
- За что, любимая?
- За то, что ты есть! И за то, что ты такой…
* * *
На другой день мне не пришлось искать Тэкту, он сам подошел ко мне:
- Брат, скажи, когда вы нашли Виту, как она выглядела? До того, как ты ее исцелил? Что с ней было?
- Поверь, тебе лучше не знать этого…
- Я знаю, что лучше не знать… И все же хочу знать! – совершенно нелогично заявил Тэкту. – Когда я спрашивал ее об этом, она сказала только, что она уже не была человеком, что она не хотела жить…
- Да, Ойху ужасно ее мучил. Целую неделю! Я не представляю, как она выжила. Я никогда бы не подумал, что живой человек может выдержать такое… А она выдержала!
- Это правда, что Кунья предложила ей поехать с нами?
- Правда. И она согласилась.
- Я так рад!
- Почему?
- Ну… Она мне очень нравится… Она такая добрая и красивая… Как только я ее увидел, что-то произошло со мной. И мне почему-то очень хочется, чтобы она поскорее забыла то страшное, что пришлось ей пережить.
- Мне тоже этого хочется, брат. И я думаю, что вам обоим будет лучше, если вы поедете домой, как муж и жена, а не просто так…
- Ты тоже так думаешь, брат? Знаешь, я никак не могу решиться это ей сказать. Весь день вчера собирался, но так и не сказал, - и Тэкту покраснел, что при его веселом и бесшабашном характере, да еще при его смуглой коже, было вдвойне удивительно.
- Брат, я сам поговорю с ней, хочешь?
- Хочу!
Я нашел Виту на берегу. Она сидела, обхватив руками колени, и смотрела в озерную даль. Я подошел и тихонько сел рядом. Она посмотрела на меня:
- Уоми! А я так хотела с тобой поговорить…
- О чем?
- О твоем брате, Тэкту.
- А ты знаешь, что он тоже только о тебе и думает?
- Правда? – она покраснела, смущенно отведя глаза. – Он тоже?
- Да. И не решается тебе об этом сказать.
- А почему?
- Ну, он знает, что ты слишком много пережила и вытерпела… Может, думает, что тебе сейчас еще не до него?
- Очень даже до него! Ты – целитель, и я могу тебе признаться. Ойху… он не мужчина, он ничего не может… Но, когда я была его женой, он заставлял меня делать такие ужасные вещи… Мне стыдно говорить, даже тебе! А мне так хочется, чтобы меня полюбил настоящий мужчина… Как ты. Или Тэкту…
- Так за чем же дело стало? Он говорит, что больше всего хочет сделать тебя счастливой. Чтобы ты забыла все плохое, что было. Я – его брат, и я говорю это тебе от его имени. Пойдем! – и я протянул ей руку.
Тэкту мы нашли возле его шалаша, он сидел, задумавшись, и смотрел в землю. Нас он заметил, когда мы подошли почти вплотную, вздрогнул от неожиданности и побледнел. Вскочив на ноги, он бросился ко мне.
- Брат, - сказал я, кладя ему руку на плечо. – Вот Вита хотела бы о чем-то тебя спросить, но не решается.
- О чем? – он, казалось, растерялся.
- Об очень важном. Ты любишь ее?
- Больше всего на свете! – пылко ответил он, глядя на Виту, и ее глаза вспыхнули серыми искрами.
- А ты, Вита, любишь Тэкту?
- Я его полюбила, как только впервые увидела… - ответила та, смущенно опуская взгляд. – Это странно, правда? Но это так.
Я обнял одной рукой Виту, а другой – Тэкту, и слегка подтолкнул их друг к другу, а дальше их самих притянуло, словно магнитом. Через мгновение они обнимались, глядя друг другу в глаза, и что-то шептали, и Тэкту гладил рукой ее темные волосы, а она прижималась к его широкой груди, и они уже не замечали вокруг никого и ничего. С минуту я смотрел на них, стоя рядом, потом улыбнулся и ушел.
* * *
Время до вечера прошло незаметно. Я целый день ходил по лагерю, отвечая на вопросы то одних, то других о деталях нашего «сражения» с Ойху, хотя, конечно, ничего не говорил подробно о том, что он делал с Куньей и Витой. Долго я разговаривал с Суэго и Гундой. Я сказал им о любви, внезапно вспыхнувшей между Витой и Тэкту, и мы размышляли, как преподнести это ее родителям, которые были живы и здоровы, но не хотели ее видеть после того, как она была женой Ойху.
Во второй половине дня я, Кунья и Суэго с Гундой сели в лодку и поплыли в Свайный Поселок. Высадившись на помосте, мы направились к хижине Йолду. Подойдя, я просунул голову внутрь и сказал:
- Йолду, это я, Уоми. Примешь гостей?
Йолду встал и степенно произнес:
- Заходи, Уоми! Мой дом всегда открыт для тебя. А кто с тобой?
- Моя жена, мои мать и отец.
Мы прошли в хижину, прикоснулись к очагу, и степенно расселись напротив Йолду. Пожилая женщина, как и в прошлый раз, подала нам корытце с печеной рыбой, и мы отведали угощение, как велит обычай.
После того, как все поели, Йолду погладил бороду и сказал:
- Рассказывай, зачем пришли, Уоми.
- Йолду, у нас важное дело. Ты, конечно, уже слышал, что мы с Куньей расправились с Ойху и распустили его воинов по домам. При этом мы освободили жену Ойху, Виту, которую он насильно взял из вашего поселка год назад. Ойху ее страшно мучил, и мы нашли ее почти мертвой. Но я – целитель, благодаря моему второму отцу, Дабу, и теперь она здорова. Мой брат Тэкту встретил Виту и полюбил ее. Он хочет взять ее в жены.
Йолду молчал несколько минут.
- Разве я могу отказать в чем-то Уоми, который освободил нас всех от власти Ойху? Но ее родители, Вик и Олда, отказались от своей дочери, когда стало известно, что она стала женой Ойху. Они не хотят принимать ее обратно в свой дом, боятся, что духи, которыми повелевал Ойху, их накажут. Поэтому вы можете забрать ее с собой, никого не спрашивая.
- А кому заплатить выкуп за невесту?
- Уоми, ты столько для нас сделал, что нам не нужен от тебя выкуп! Забирайте Виту так.
- Нет, мы не хотим без выкупа. Если ее родители отказались от дочери, мы заплатим выкуп поселку, так же, как за Ханну!
- Уоми, пусть Вита будет нашим подарком тебе и твоему брату!
- Спасибо, мудрый Йолду, Уоми не забудет твою доброту! Тогда завтра мы справим свадьбу моего брата Тэкту и Виты, прошу быть нашими гостями тебя и всех жителей поселка, кто этого захочет!
* * *
Попрощавшись с Йолду, причем он проводил нас всех до дверей хижины, в знак особого почета, мы поплыли обратно в наш лагерь. Пока мы с Суэго гребли, Гунда сказала:
- Уоми! Ты – милость Дабу ко всем людям. Ты спас Ку-Пио-Су от суаминтов. Ты спас Свайный Поселок от Ойху. Ты исцелил многих больных и раненых, ты вернул мне мужа, погибшего три года назад… Благодаря тебе я приобрела новую дочь – Кунью, моя дочь Ная нашла себе мужа, твоего друга Гарру, и счастлива… А вот теперь и мой первенец, Тэкту, нашел себе жену, Виту, которую ты спас. С тех пор, как ты вернулся домой, вся жизнь в Ку-Пио-Су пошла по-другому. Скажи, ты не уйдешь от нас?
- Почему ты спрашиваешь об этом, мать? – удивился я.
- Потому, что я сердцем чувствую – ты пришел очень издалека. Я знаю, что ты наша кровь, твой отец по плоти, Суэго, мой муж, сидит здесь, рядом с тобой, но ты – другой. Может, это потому, что твой второй отец – Дабу. А может, это просто ты сам другой? Когда я думаю о той дали, из которой ты явился, у меня кружится голова!
Я подозвал Кунью, передал ей весло, подсел к матери и обнял ее.
- Мать, оставь такие мысли! Ку-Пио-Су – мой родной поселок, а разве человек уходит из родного дома? Даже если уходит, то непременно вернется! Лучше подумай, завтра будет свадьба моего брата, и у меня прибавится еще одна сестра, Вита, а у тебя – еще одна дочь!
- Да, Уоми, и это все благодаря тебе!
- Это благодаря всем вам, Дабу знает хороших людей и награждает их.
- Наша лучшая награда – это ты, сын мой!
Пристав к берегу, мы все пошли к лагерю. Охотники уже вернулись с богатой добычей и разделывали ее, а рыбаки – с не менее богатым уловом. Тэкту и Вита подошли к нам.
- Брат, - сказал я. – Йолду от имени Свайного Поселка отдает тебе Виту в жены без выкупа. Вита, хочешь ли ты повидать своих родителей перед свадьбой?
- Нет, Уоми, не хочу. Они отказались от меня, боясь духов. Теперь вы – моя семья, а Ку-Пио-Су станет моим домом, когда мы туда вернемся. Ты согласен?
- Вита, мое согласие не требуется. Я – всего лишь один из жителей Ку-Пио-Су.
- Ты – Уоми!
- Ну и что с того?
- Ты – благословение Дабу для Ку-Пио-Су, а теперь и для Свайного Поселка, все это знают и говорят!
- И все же, я не старейшина, и у меня нет никакого права решать твою судьбу, или чью-то еще. Каждый человек сам решает за себя, а тебе я буду просто старшим братом, хорошо?
- Хорошо! – и она бросилась мне на шею, а Тэкту стоял рядом и счастливо улыбался.
- Отец, скажи нашим, что завтра свадьба Виты и Тэкту, пусть готовятся. На свадьбе будут и жители Свайного Поселка, мяса и рыбы на всех хватит!
* * *
Мы с Куньей направились к берегу озера, она скинула безрукавку, а я – свои шорты, и мы, держась за руки, побежали в воду. Когда вода дошла мне до плеч, Кунья поплыла, она плавала отлично, и я стал учить ее, как когда-то Тэкту, спортивному плаванью – раньше все не было случая. Через полчаса она усвоила основные принципы кроля, а через час мы уже плавали наперегонки. Кроме того, Кунья любила нырять, а мне очень нравилось, ныряя вместе с ней, видеть в прозрачной воде ее прекрасное тело и светлые волосы, плывущие в воде, подобно сиянию, вокруг ее головы. Когда мы достигли дна, которое было тут на глубине не более трех метров, я обнял ее и мы стали целоваться под водой – благодаря биоблокаде, мы могли не дышать гораздо дольше, чем обычные люди.
Наплававшись и нанырявшись, мы пошли к своему шалашу, так как уже стемнело. Шалаш у нас был большой, чуть в стороне от других. Забравшись вовнутрь, мы обнялись, я целовал Кунью жадно, как когда-то дома, а она отвечала мне тем же, и ласкала все мое тело.
- Куда тебе попала стрела, милый? – спросила она.
- Вот сюда. – Я показал. – А вышла вот отсюда.
- Ну-ка, дай я тебя поцелую… сюда… и сюда тоже! – между тем, она стаскивала с меня одежду, и сама разделась, скинув свою безрукавку. Мы снова обнялись.
- Уоми, а ты не мог бы сделать, чтобы в шалаше было светло? Как было там, где мы отдыхали… и я училась читать…
- Зачем тебе, любимая?
- Ну, мы же хотим устроить себе новую брачную ночь, и я хотела бы видеть тебя, чтобы ничего не пропустить!
- Ладно, пусть будет по-твоему. – И я зажег под крышей шалаша небольшой светильник. – Так пойдет?
- Да, милый! Мне так нравится на тебя смотреть! Ты такой красивый!
- А ты гораздо красивее меня, Катюша! Ты – самая красивая на свете! Я, пока не узнал тебя, вообще не думал, что есть такие красивые женщины!
- Правда? А что у меня красивое?
- Вот тут, - я погладил ее груди, твердые торчащие соски, живот. – И вот тут, - коснулся я рыжеватого пушка внизу ее живота, и она, как всегда, вздрогнула, прижимаясь ко мне. – И вот тут, – я обнял ее, охватив ладонями ее небольшие крепкие ягодицы. – Ты вся красивая! И еще – вот тут, я чуть не забыл! – и я, усадив ее и встав на колени, начал целовать пальчики на ее ногах, а она гладила и трепала мои волосы, и улыбалась.
- Ты знаешь, милый, когда Ойху меня мучил, резал мне пальцы на ногах, я больше всего боялась, что они не отрастут, и ты не сможешь их целовать… Тебе же так это нравится! Иногда я даже не чувствовала боли из-за этого страха… Я, конечно, помнила о биоблокаде, но ведь человек не всегда властен над своими мыслями. А на следующий день, когда я убедилась, что все восстановилось, и он стал жечь меня огнем, стало намного легче, хотя в действительности это было гораздо больнее. И еще я ужасно боялась, что он мне выколет или выжжет глаза, и я тебя не увижу!
- Бедная моя Катюша, каково же тебе было все это вынести! Это страшно!
- Нет, милый! Я иногда даже вспоминаю об этом с удовольствием. Я думала там только о тебе, и о том, что ради тебя я должна все вытерпеть. И я вытерпела, и я горжусь тем, что тебе не нужно стыдиться меня.
- А я горжусь тобой! Ни один мужчина на твоем месте не смог бы вынести такое!
Наконец, когда мы прижались друг к другу, я почувствовал, что Кунья отдается мне с небывалой прежде страстью. Мы с ней катались по пахучей траве, выстилающей шалаш, ее ноги охватывали мои бедра, губы впивались в мою шею и грудь. Когда все закончилось, и мы, немного усталые, лежали рядом, я погладил ее по животу, а когда рука спустилась чуть ниже, и она, как обычно, сладко вздрогнула, прижимаясь ко мне, я сказал:
- Катюша, как хорошо, что мы снова вместе, правда?
- Правда, любимый! Мы никогда не должны расставаться! Ну-ка, покажи мне еще раз, что это не сон! – и она уселась на меня верхом, опять покрывая мое лицо и грудь поцелуями.
* * *
Мы уснули только под утро, после множества доказательств, что это не сон. И носик Куньи опять уткнулся мне подмышку, и ее нога лежала у меня на животе, и я был счастлив, как никогда, ведь мы не были вместе целых четыре дня…
На следующий день была свадьба Тэкту и Виты, они сидели, обнявшись, и целовались на глазах у всех, и никого это не смущало.
Ходжа сидел рядом со своей Ханной, она играла на лютне и пела, у нее был очень красивый голос, нежный, и, в то же время звонкий, а он подпевал и обнимал ее, и, кажется, они тоже были совершенно счастливы.
И тогда мне пришло в голову кое-что еще. Я вышел на середину, достал из воздуха семиструнную гитару (я, как выучил на ней несколько аккордов, боев и переборов, так и не переучился на шестиструнку), и запел:
Покроется небо пылинками звезд,
И выгнутся ветви упруго.
Тебя я услышу за тысячу верст,
Мы эхо, мы эхо,
Мы долгое эхо друг друга…
Кунья, стоявшая рядом, обняла меня сзади, прижалась ко мне всем телом и потерлась головой о мое плечо.
И мне до тебя, где бы ты ни была,
Дотронуться сердцем не трудно.
Опять нас любовь за собой позвала,
Мы нежность, мы нежность,
Мы вечная нежность друг друга…
Как только я запел и зазвенела гитара, вокруг смолкли шум и разговоры, все смотрели на меня широко раскрытыми глазами, а уж слушали как!.. В этом мире, где не знали иного музыкального инструмента, кроме бубна, как у Ходжи, или чего-то похожего на лютню, как у Ханны, звучание гитары было чем-то необычайным, ее никто еще не знал и не слышал. И пусть я давно не играл, не очень четко брал аккорды, грешил с боем и переборами, но для людей, что меня слушали, это была сказочная музыка, они слышали такое впервые в жизни.
И даже в краю наползающей тьмы,
За гранью смертельного круга,
Я знаю, с тобой не расстанемся мы…
Мы память, мы память
Мы звездная память друг друга…
Мы эхо, мы эхо,
Мы нежность, мы нежность,
Мы память, мы память,
Мы звездная память друг друга…
Песня смолкла, отзвучала гитара, а все сидели, не шевелясь. Мужчины боялись вздохнуть, а у многих женщин блестели на глазах слезы. Несколько смущенный таким приемом, я подошел к Ханне и Ходже, поклонившись, протянул Ханне гитару, и она взяла ее в руки, как берут сверкающий драгоценный камень.
- Вот. Теперь это твое, – сказал я, и поспешно отошел.
Обняв Кунью, у которой текли слезы по щекам, я повел ее прочь, к берегу озера. Придя на берег, я сел на траву, а Кунья села рядом и положила голову мне на колени, и так мы сидели долго, не говоря ни слова, и я гладил ее волосы, и чувствовал слезы на ее щеках.
Наконец, она глубоко вздохнула, обняла меня, поцеловала в губы, и сказала:
- Любимый, почему ты никогда не пел раньше? Во мне все перевернулось… Ты сказал в этой песне все, что было у меня на сердце… что было у всех… Это невероятно! Это сказочно! Я не знаю, что сказать еще… Откуда у тебя эта песня?
- Ну, что ты, Катенька, я пою очень плохо, а играю на гитаре еще хуже. Наверное, поэтому мне это раньше не приходило в голову. Я думаю, что Ханна скоро научится играть гораздо лучше меня… А песня… Она из моего прежнего мира. Женщине, которая ее пела, досталась нелегкая судьба…
* * *
Потом мы снова плавали и ныряли, и, наконец, я решил, что еще можно сегодня съездить на Мыс Идолов. Мы взяли челнок Карася, и я опять велел ему плыть, и он помчался вдоль берега. Кунья сидела на носу, обнаженная, чтобы быстрее обсохнуть, и я любовался ее телом, а она смотрела на меня, и улыбалась каким-то своим мыслям, кожу ее золотило солнце, а ее волосы развевал встречный ветер.
Меньше, чем через два часа, мы были на месте. Я, на всякий случай, поставил защиту, и мы сошли на берег. Кунья не стала одеваться, я думаю, из озорства, и мы, держась за руки, пошли искать Узуна. Мы нашли его в большом доме Ойху, он сидел на полу и ел рыбу, а прислуживала ему полная, еще не старая и довольно красивая женщина. Когда он увидел обнаженную Кунью, то вытаращил глаза так, что они готовы были выскочить, и долго не мог сказать ни слова. Наконец, он справился с собой, и вымолвил:
- Уоми, Узун сделал все, как ты говорил! Вот Нинда, старшая жена Ойху, она согласилась стать моей женой. Мы теперь живем в этом доме, и я буду кормить ее детей. Она хочет детей от меня, а не от Ойху! Мой друг Ках, которого ты видел, тоже решил остаться здесь и взял себе жену, Киву, которая решила жить с ним. Урс увел своих воинов, они все разошлись по домам. Ойху висит на дереве, как ты велел. Остальные жены Ойху тоже выбрали себе мужей из охотников, которые были с Урсом, и уплыли с ними.
- Скажи, Узун, а никого из женщин не заставляли выйти за них насильно?
- Нет, что ты! Они были очень рады пойти с мужчинами. Ведь Ойху давно уже не мужчина, у него были дети только от Нинды, а когда он начал мучить молодых девушек, у него с женщинами уже ничего не получалось, - и Узун насмешливо фыркнул.
Я, применив особое умение, увидел, что он говорит правду.
- Хорошо, Узун! Уоми доволен. Вот тебе подарок, - и я протянул ему бронзовый топорик. – Прощай, и живи счастливо! – мы с Куньей направились к двери, а Узун с низкими поклонами провожал нас.
Сев в челнок, мы поплыли назад, и Кунья, наконец, одела безрукавку. Я думал, что все сюрпризы уже закончились, но плохо я знал свою Кунью! Она подготовила еще один сюрприз, самый главный и неожиданный. Причем, на поверку, он оказался неожиданным даже для нее.
Когда мы вернулись назад, в свой лагерь, уже почти стемнело, Тэкту с Витой ушли в свой шалаш, и только Ханна и Ходжа сидели на прежнем месте. Ханна наигрывала на гитаре, правда, используя только по одной струне, а не аккордами, но у нее неплохо получалось, сразу было видно, что у нее отличный слух. Ходжа аккомпанировал на бубне и подпевал. Они старались подобрать мелодию моей песни, а слова, как оказалось, Ходжа запомнил наизусть с одного раза.
Мы с Куньей подсели к ним, и я показал, как берутся аккорды. Ханна обрадовалась, как ребенок, и сразу стала пробовать. Потом я показал ей прямой и обратный бой, не знаю, правильно ли я их называю? Никогда не учился играть по книгам. Потом стала пробовать играть Кунья, и, к нашему удивлению, у нее тоже получилось, хотя и не сразу. Потом Ханна играла, а мы все хором спели «Эхо любви», и у нас вышло совсем недурно… У обеих женщин кожа на пальцах загрубела от работы, а это, как ни странно, важное условие игры на гитаре, иначе струны быстро натирают пальцы до кровавых мозолей.
Мы решили завтра же исполнить перед всеми этот хоровой номер, и, наконец, распрощавшись, мы с Куньей тоже удалились в шалаш. Войдя, мы сразу же скинули одежду и обнялись, а я зажег светильник – мне тоже нравилось смотреть на Кунью. Когда через полчаса мы лежали, отдыхая, рядом, на душистой траве, Кунья сказала:
- Милый, а ты знаешь, у меня для тебя есть новость!
- Какая, Катюша?
- У нас, наконец-то, будет ребенок, вот! – выпалила она, и весело засмеялась, глядя на мое ошарашенное лицо и раскрытый рот. – Ты рад?
- И ты еще спрашиваешь! – воскликнул я, в конце концов, обретя дар речи и тиская ее в объятиях. – Когда же ты узнала?
- Уже два месяца!
- И молчала?
- Ну, я хотела удостовериться… Не сердись, милый! – и она поцеловала меня.
- И ты, зная это, поехала к Ойху, и подвергалась опасности? И он пытал тебя?!
- Я же сказала – не сердись! Так уж вышло… Я непременно должна была быть с тобой. И какая, в конце концов, разница – погибла бы я вместе с тобой, или умерла без тебя, если бы ты погиб? Как Гарта, помнишь, я рассказывала? Куда лучше – вместе! И Ойху не причинил мне…
- А ну-ка, дай, я взгляну! – и я включил «медицинское зрение». – Да, там все в порядке. Но, хочешь, теперь я тебя удивлю?
- А что такое, любимый? – встревожилась Кунья, глядя на мое выражение лица.
- А то, что их там двое!!! Мальчик и девочка!
И теперь уже Кунья очень широко раскрыла свой прелестный ротик и лишилась дара речи на некоторое время…
* * *
Конец второй книги