День 9 июля 1386 года выдался жаркий. Солнце палило немилосердно, раскаляя доспехи. Пот заливал глаза, и не было никакой возможности утереть его, не поднимая забрало. А идти с открытым лицом на сплошную стену блестящих лезвий и наконечников — нельзя: неминуемо лишишься глаза, а то и самоей жизни. Впрочем, ни забрало, ни шлем, ни щит, ни прочные латы не спасали сейчас от уколов пик и сокрушительных ударов швейцарских алебард. И все же… Все же австро-германские рыцари Священной Римской империи дрались отчаянно, не щадя ни себя, ни противника. Рыцари трещавшего по швам государства, границы которого простирались от Амстердама и Любека до Марселя и Флоренции и которым нынче заправляли вовсе не римляне, а немцы, шли в атаку.

Рыцари сражались, глядя сквозь узкие смотровые щели бацинетов[1] и пелену едкого пота. Сражались в непривычном пешем строю. В этот день австрийцам пришлось покинуть седла. На пересеченном взгорье славная рыцарская конница — обуза и помеха, а вовсе не гарантия победы. А вот пехота…

Передовой отряд швейцарской пехоты, направлявшейся на выручку осажденному Земпаху, вышел на перекресток Хильдисриденских дорог неожиданно. Вероятно, швейцарцы двигались от Гисликонского моста и сами не ожидали столкновения с противником. Ополчение лесных и горных кантонов появилось во время привала. Войско Габсбургов под командованием Леопольда Третьего Австрийского только-только совершило переход от Сурзе вдоль Земпахского озера и готовилось к броску на Люцерн, когда все началось.

Швейцарцы — их, в общем-то, оказалось не так уж и много — заняли позицию на крутобоких Хильдисриденских холмах. Как раз там, где каменными клыками торчат из земли гигантские глыбы — развалины башни, возведенной в незапамятные времена то ли горными троллями, то ли гномами, но уж никак не людьми. Людям такие валуны не поднять.

Выбить врага с той высоты стремительной конной атакой не представлялось возможным. Предстоял бой в пешем строю, и рыцари герцога Леопольда торопливо срезали длинные носки башмаков. В обуви, шитой по последней моде, хорошо щеголять перед благородными дамами и можно даже успешно биться верхом на ровном ристалищном поле, но трудно штурмовать крутые склоны, на которых укрепился противник.

Сначала стройные ряды швейцарцев обстреляли австрийские арбалетчики. Затем в гору двинулись спешившиеся рыцари. Град камней и стрел не остановил тяжелую пехоту. Булыжники грохотали, ударяясь о щиты и шлемы, арбалетные болты свистели в воздухе, но закованные в латы австрийцы упорно продвигались вперед. И вверх. И выше, и еще выше…

Рыцари все же поднялись на холм. Закипела рукопашная. Швейцарцы дрогнули.

Сирена завывала. Сирена подгоняла.

В подземных лабиринтах народу было совсем немного. Почти всю охрану давно перевели на наружное несение службы. Чтобы не мешали, чтобы не видели лишнего и чтобы не болтали об увиденном. Внутри оставались только самые необходимые посты и патрули. Из посвященных, незаменимых, надежных и проверенных офицеров. Из нелюбопытных и исполнительных солдат.

Поэтому очистить и заблокировать коридор оказалось нетрудно. Теперь — дело за массивной бронированной дверью. Дверь заперта изнутри, и гарантированно высадить ее направленными взрывами можно, лишь зная уязвимые точки скрытой под броней конструкции замка.

Люди в противогазах знали. Они действовали уверенно и быстро. Резиновые «газмаски» образца 38-го года не мешали и не сковывали движений. Фильтры под подбородками, незапотевающие пленки в окулярах, плотно прилегающие ремни на затылках. Сверху — каски… Казалось, возле двери колдуют не люди, а космические пришельцы. Числом ровно шесть.

Дверь не была покрыта ни противомагнитной циммеритной обмазкой, ни грязью, ни цементом, а потому — шлеп, шлеп, шлеп… — кумулятивные заряды «Хафтхохлладунг 3» сразу и без проблем прилипали к голой стальной поверхности.

Трехкилограммовые воронки в простенькой жестяной рубашке держались на вертикальной плоскости прочно. Каждая — диаметром в пятнадцать сэмэ, а в основании — по три магнитных скобы.

Такими минами солдаты Вермахта подрывали на полях сражений советские танки. Такие запросто проплавляют кумулятивной струей тринадцать — четырнадцать сантиметров брони. Как минимум. Правда, чтобы поразить магнитным зарядом танк, необходимо под обстрелом подобраться к нему вплотную. Сейчас обстрела не было. Саперы стоят вплотную к бронированной двери. Мины полностью готовы к бою. Предохранительные кольца с магнитов сняты, капсюли-детонаторы вставлены, синие — быстродейственные — терочные запалы вкручены в рукоять, защитные колпачки сорваны. Оставалось только дернуть запальный шнур. Шесть шнуров.

Четыре мины встали точно над сейфовым замком. Еще две — у самой кромки бетонной стены. Эти должны разнести крепления мощных петель.

Глухой неразборчивый выкрик из-под противогазной маски. Старший группы спрашивал о готовности.

Утвердительные кивки. Готовы все. Левая рука — на рукояти жестяного раструба. Правая — вцепилась в шнур.

Глухая неразборчивая команда.

И — отмашка…

Шесть рук дернули одновременно. Двенадцать ног застучали по бетонному полу. Замедлитель горит недолго. До взрывов — четыре с половиной секунды. Но этого вполне достаточно, чтобы отбежать за изгиб коридора. Там, за поворотом, ждала штурмовая группа эзотерической службы. Лучшие солдаты и медиумы цайткоманды. Во главе с магистром службы, бригаденфюрером СС Томасом Зальцманом. Первым ответственным лицом цайт-проекта. Точнее, вторым. После рейхсфюрера Генриха Гиммлера.

Эзотерики тоже были в противогазах. Но без мин. При гранатах и «шмайсерах».

Четыре, три, два, один…

«Хафтхохлладунги» рванули оглушительной канонадой. Вздрогнули пол, стены, потолок. Полетели осколки, брызги расплавленного металла, куски колотого бетона. Рухнула тяжелая бронированная дверь, Издырявленная, прожженная насквозь, с сорванным поворотным колесом замка.

Дымящийся проем. Гарь, пыль… И клубящееся облако газа.

Путь в центральный хронобункер СС был свободен.

Смертоносный газ из бункера выходил наружу.

Внутрь вбегали люди в противогазах.

Со «шмайсерами» в руках.

Сражение было в самом разгаре. Спешившиеся австро-германские рыцари уже теснили с холмов авангард противника, когда в бой вступили главные силы швейцарцев. Выйдя к Хильдисридену и выстроив боевую баталию, они ударили сразу, с марша. Правильный квадрат — пятьдесят человек на пятьдесят человек — наползал с правого фланга, стремясь рассечь отряд Леопольда Австрийского.

Прославленных в сражениях и турнирах рыцарей атаковала презренная пехота. Однако то была лучшая пехота Европы. Выходцы из горных и лесных районов Швейцарии, свободолюбивые, но дисциплинированные в бою солдаты и ополченцы союзных земель-кантонов не знали себе равных в рукопашной схватке стенка на стенку.

Однородная, ощетинившаяся пиками и алебардами, масса швейцарцев надвигалась на пестрое, разукрашенное яркими гербами, плюмажами, перьями, вымпелами и знаменами, прекрасно вооруженное, закованное в латы, но не привыкшее сражаться в общем строю войско индивидуалов.

Индивидуалы смотрели на построение противника в недоумении. О баталиях, громивших рыцарей при Моргартене и при Лаупене[2] слышали все, но вот видеть швейцарский строй воочию прежде доводилось немногим.

Такое еще было в новинку.

А новое — это хорошо забытое старое.

Больше всего атакующая швейцарская баталия напоминала знаменитую фалангу Александра Великого, о которой Европа уже успела позабыть. Простые солдаты кантонов не могли похвастаться ни древностью рода, ни турнирным мастерством одиночных боев, но они были сильны общим натиском и единой волей.

Баталия держала строй, словно и не люди в ней шли, а шахматные фигурки, одновременно двигаемые по доске чьей-то незримой рукой. Под ритмичный стук боевых барабанов швейцарцы шагали затылок в затылок, древко к древку. Щитов не было. Ни у кого. Плотный строй и слаженность действий товарищей, что стоят справа и слева, спереди и сзади — лучше любого щита. А для хорошего удара алебардой или точного сильного укола пикой необходимо две руки. Две свободные руки.

Впереди — чуть выступив из строя — двигались лучшие воины баталии. Их было немного, но все они являлись гордостью кантонов, боевой элитой. Рослые силачи-трабанты в прочных шлемах и надежных панцирях, несли на плечах тяжелые двуручные мечи. Такими удобно обрубать или отклонять наконечники вражеских копий, подсекать ноги рыцарским коням, разбивать щиты и латы противника. Такими расчищают дорогу баталии в самом начале боя.

Владеть этим смертоносным оружием, превышавшим порой человеческий рост, мог не всякий. А потому трабанты получали самую высокую плату за службу и претендовали на лучшую долю в добыче. Если, конечно, выживали в мясорубке битвы.

Сразу за мечниками следовали шеренги пикинеров. Пикинеры тоже принимали бой первыми, а потому были защищены ненамного хуже австрийских рыцарей. Яйцевидные шлемы и широкополые железные шляпы, спасающие от рубящих ударов сверху, с седла. Кирасы, наплечники, наручи, поножи. И длинные — больше трех метров — пики на крепких, не чета хрупким рыцарским копьям, древках.

Пиками щетинились также фланги и тыл, превращая баталию в неприступного «ежа». Внутри — в каре пикинеров — располагалась главная ударная сила — алебардщики в легкой броне или незащищенные вовсе, но послушные воле своих командиров.

Вооруженные двуручными топорами с колющим наконечником и заостренным крюком на обухе, алебардщики шли не столь плотно, как пикинеры, чтобы иметь достаточно места для замаха и удара. Граненые — не будут скользить в ладони — древка тяжелых алебард поднимались сплошным лесом. Солнце играло на широких заточенных лезвиях.

В самом центре баталии развевались знамена кантонов. Под знаменами толпились барабанщики, трубачи и неопытные молодые бойцы, задача которых — не столько драться, сколько обеспечивать общий напор.

Швейцарские арбалетчики, выбежав вперед, пустили стрелы в смешанную массу габсбургских рыцарей и тут же вернулись под прикрытие стройных рядов. Но стрелков, хоть и славившихся своим искусством, в баталии имелось немного. Швейцарцы делали ставку на рукопашный бой.

Помимо алебард, пик и арбалетов солдаты кантонов были вооружены длинными узкими кинжалами, которыми удобно добивать поверженного противника в латах. Впрочем, не только противника. Любое проявление трусости, попытка сбежать, сломать общий строй будет стоить жизни малодушному воину. Сосед по шеренге и сосед по ряду, не раздумывая, сунет под лопатку или в ребра паникеру заточенный клинок.

Это — не только верное средство против страха, но и суровая необходимость во благо всей баталии. Швейцарцы грозны и сильны единым ударом. Баталия же, взломанная беглецами изнутри, уже не способна противостоять врагу. Следовательно, беглецов быть не должно.

Целостность строя и боевой пыл в сердцах хранили также рассеянные по рядам палачи. Не те, презираемые, проклинаемые горожанами и селянами работники эшафотов, а уважаемые опытные и никогда не теряющие присутствия духа ветераны. Армейский палач выполнял неприятное, но важное дело. Или — что было, конечно, предпочтительно — не выполнял. Все зависело от того, давали ли соратники ли повод для кровавой работы. Палачи в баталии обязаны убивать любого, кто без приказа повернет назад. И об этом был осведомлен каждый, идущий впереди.

Впрочем, сегодня нужды в круговой поруке батальных шеренг и в палаческом заградотряде не возникало. Швейцарцы знали, за что сражаются, за что гибнут и за что убивают. Немцы вообще и австрийцы, в частности, являлись стародавними врагами вольнолюбивых кантонов, не желавших покоряться императору и его алчным вассалам. Уже более двух веков швейцарцы вели непрекращающиеся войны с германской империей, именуемой священной и римской, и конца этим войнам видно не было…

По поваленной бронированной двери прогрохотали сапоги. По знаку руководителя операции магистра Томаса Зальцмана, штурмовая группа ввалились в дымящийся проем.

Было очевидно: созданию цайттоннеля — заветных, гостеприимно распахнутых ворот в прошлое и будущее — помешали. Кто-то прорвался в хронобункер. Похитил ценную пленницу. Устроил диверсию. И сорвал все планы. Но кто? И, главное — как?!

Противогазные маски и стволы «шмайсеров» вертелись из стороны в сторону. В свете ярких ламп, пронизывающих газовый туман, ничего не двигалось и не шевелилось. Под бетонным куполом не осталось ни одной живой души.

Только трупы магистров и медиумов эзотерической службы. И каменный круг платц-башни. И не улегшаяся еще багровая муть древней магии…

Неведомые диверсанты ушли. Вместе со своей добычей. А отсюда при запертых воротах имелся только один выход. И именно им воспользовались злоумышленники.

…Багровая муть древней магии…

И клубы газа, заполнившего все помещение — от бетонного пола до бетонного потолка.

Было, впрочем, кое-что еще. То, чего быть тут ну никак не могло. Утыканный стрелами гусеничный мототягач «Кеттенкрафтрад». С легким прицепом. И с тяжелым грузом. На прицепе лежал короб «атоммине».

Искуроченный, побитый, посеченный корпус. Вставленный в гнездо соединительной трубки запал с…

Люди в противогазах обступили прицеп.

… с часовым механизмом.

С запущенным часовым механизмом!

Который уже никак не остановить.

Штурмовики попятились. Что такое «атоммине», они знали. Сами ведь отправляли опасный груз в прошлое, предварительно пройдя секретный инструктаж по мерам безопасности. И вот груз вернулся. Обратно. На боевом взводе.

Частое — тяжелое и гулкое — дыхание под резиновыми личинами. Испуганные — невнятные и глухие — выкрики из-под газ-масок. Ужас в круглых стеклах окуляров…

Вперед выступил бригаденфюрер. Магистр эзотерической службы.

Томас Зальцман глянул на циферблат. И поднял руку с двумя растопыренными пальцами. То был вовсе не знак победы. Пальцы показывали «два».

Две минуты оставалось до ядерного взрыва.

Рука магистра чуть подрагивала.

Ревели боевые рога. Барабаны били чаще, сильнее. Топали сотни ног. Звенело железо. Главная баталия ускоряла шаг. Живой квадрат, ощетинившийся алебардами и пиками, уже не полз — бежал на пеших рыцарей. Воспрянул духом и авангард швейцарцев, почти оттесненный с холмов Хильдесридена за громадные мшистые глыбы.

Зажатое между двумя вражескими отрядами, войско Леопольда Третьего спешно перестраивалось. Подмога уже выдвигалась из-под стен осажденного Земпаха. Но — холмы, овраги, ручьи, канавы и обрывы на пути… По такой дороге даже самая быстрая конница не успеет вовремя.

— Частокол! Ставить частокол! — взрыкивал из-под забрала рыцарь с пышным плюмажом на шлеме. Размахивая длинным мечом, он пытался навести хотя бы подобие порядка в смешанных рядах австро-германцев.

Дорогие доспехи сверкали на солнце, многочисленная свита слуг, оруженосцев и телохранителей едва поспевала за своим сюзереном. Слева от ревущего мечника, стараясь не попасть ненароком под тяжелый клинок, держался знаменосец. Щит рыцаря и стяг над его головой украшал родовой герб Габсбургов: вздыбленный лев на золотом поле. Красный лев в синей короне.

Герцог Леопольд Третий Австрийский отдавал приказы:

— Ча-сто-кол! Линию! Вторую! Третью! Копейщики — вперед! Стрелки — назад!

Да, герцог принял верное решение. Герцог делал единственно возможное, что еще было в его силах: сплошной стеной ставил верных вассалов и союзников на пути противника.

Времени оставалось мало, и надрывающийся от крика Леопольд метался среди пятившихся рыцарей и латников и задыхался в раскаленном шлеме, снять который — нельзя. Теперь — никак уже нельзя.

Знамя с коронованным львом мелькало в первых рядах то там, то здесь.

Нет, остановить швейцарскую баталию Леопольд не надеялся, но вот задержать, пока не подойдет помощь из-под Земпаха… А задержать такого врага возможно лишь уподобившись ему. Не посылать на лес пик и алебард толпу пеших бойцов-одиночек, но выстроить перед швейцарцами преграду, хотя бы отдаленно напоминающую их собственную баталию — вот чего хотел герцог.

Самые опытные и сметливые рыцари поняли замысел герцога. Менее сообразительные просто последовали их примеру. Каждый ставил свое «копье»[3] в общий строй. «Знамена»[4] растягивались по фронту.

Делалось все сумбурно, наспех, неумело, но все же делалось. Неповоротливая и аморфная рыцарская фаланга не могла контратаковать противника, сохраняя собственное построение, однако наступательных действий от нее сейчас не требовалось. Сейчас важен был оборонительный бой. Сейчас нужно было просто стоять на месте и не дать швейцарцам вклиниться в свои ряды.

С криками и жутким лязгом баталия сшиблась с рыцарями. Неровная линия австрийцев прогнулась под напором швейцарцев, подалась назад, но все же выдержала первый — самый страшный — удар.

Трабанты усердно рубили копейные наконечники и шлемы с опущенными забралами. Пикинеры ворочали тяжелые древка, пытаясь пробить брешь в неровной стене вражеских щитов и лат. Алебардщики единым махом сбивали рыцарей, просочившихся меж пик. Однако габсбургское войско стояло насмерть, лишь в стойкости видя свое спасение.

И натиск баталии слабел.

Барабаны стучали громко, все настойчивее трубили трубы, задние ряды нетерпеливо давили на передние, но швейцарцы увязали, швейцарцы утрачивали разбег, силу, напор. Редкие, но беспощадные арбалетные болты, пущенные австрийскими стрелками почти в упор, разили наповал, сбивая порой в плотном строю по два-три человека. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. А идти приходилось по трупам, невольно смешивая собственные ряды. Идти, чтобы снова и снова упираться грудью в копья врага.

Магистр эзотерической службы СС Томас Зальцман все же совладал с первым приступом паники и теперь быстро отдавал команды. Быстро и молча. Знаками. Не полагаясь, что его мычание под резиновой газ-маской поймут правильно. Не доверяя собственному пересохшему горлу.

Командовал магистр левой рукой. Правая по-прежнему держала врастопырку два пальца…

Две минуты. Только уже не полных.

…и вымуштрованные подчиненные понимали бригаденфюрера без слов.

Большой и указательный палец сомкнуты в «0». Это — не о’кей. Это — план Нуль. Нулевой вариант. Кодовое название «Анкер-менш». Вообще-то предполагалось, что «человек-якорь» будет использован для нужд цайткоманды иначе и не в столь экстренном порядке. Но сейчас приходилось импровизировать на ходу.

Секунда ушла на раздумья: кому отправляться в путь? Самому — спасаться, бросив все, как есть. Бросив хронобункер и ядерный заряд в нем.

Быстрый взгляд на платц-башню, окутанную быстро тающим багрянцем.

Или отправить ее — взгляд магистра-бригаденфюрера скользнул по «атоммине».

Возобладало чувство долга. И соображение элементарной безопасности. Что будет в конце пути? Неизвестно. А значит…

Левая рука магистра указала на мототягач «Кеттенкрафтрад» с атомным грузом в прицепе. На магическое кольцо древнего мегалита. Ткнула в ближайшую газ-маску.

«Ты! Садись! „Атоммине“ — в платц-башню! Выполнять! Быстро!» — беззвучно вещала левая рука.

И один палец из двух поднятых на правой согнулся. Переломился посередке.

Оставалось полторы минуты.

Полугусеничный мототягач завелся сразу, с полоборота. Затарахтел, сдвинул с места атомный груз, поехал — медленно, куда медленнее, чем хотелось бы. Развернулся по крутой дуге…

Кто бы тут не побывал, у него не хватило ума вывести технику из строя. Или не знал как, или счел, что в этом нет необходимости. А может, торопился слишком. Как вот они сейчас.

Бригаденфюрер чувствовал противный липкий пот под формой. Можно успеть! Еще можно. Для цайт-прыжка с использованием астрального следа «человека-якоря» не требовалось ни ментальной поддержки медиумов, вогнанных в транс, ни шлюссель-башни, ни шлюссель-менша. К тому же над платц-башней пока еще висит багровое марево. Кто-то выполнил самую трудную часть работы, и вновь пробудить арийскую магию будет теперь совсем просто. Короткое, грубое, мощное заклинание — вот все, что требуется.

Все.

Все!

И — пустить «атоммине» с тикающими часиками по следу беглецов. По следу, который еще хранится в памяти всеобъемлющего астрального поля, пронизанного магическими путями.

Едва ли заряд взорвется рядом с теми, кто оставил его в хронобункере. Настолько рядом, чтобы достало! Это маловероятно. Это требует поиска, указания точных координат и большего времени для подготовки. На это нужно слишком много магических мантро-символов. Слишком долго придется плести замысловатую вязь.

Некогда!

Некогда!

Не-ког-да!

Сейчас главное — выбросить, выпихнуть. Мощным магическим толчком. Прочь!

Да, «атоммине» отправится следом за неведомыми диверсантами, устроившими все это. Но приближение на финише будет весьма условным. И во времени. И в пространстве. Во времени такое приближение измеряется десятками лет. Вперед и назад. В пространстве — десятками километров. В самые разные стороны.

И — множество случайностей.

И — уйма неучтенных поправок.

И — будь, что будет!

Брешь! Нужна была хотя бы малая брешь, чтобы расколоть вражеский строй, превратить его в бесформенную массу, смять, разрубить, растоптать.

Но бреши не было. Австро-германские рыцари стояли насмерть. Они не давали ломившейся вперед баталии шанса. Не давали пока…

— Унтервальден!

Двуручный меч в рост человека, брошенный с нечеловеческой силой, описал в воздухе гудящую дугу. Рыцарь, что попал под удар тяжелого обоюдоострого снаряда, не устоял на ногах. Но один сбитый человек — недостаточно для прорыва.

— Унтервальден!

Швейцарец, отчаявшийся рубить своим двуручником копейные острия и выступивший из передних рядов, был высок и широкоплеч. Теперь он был безоружен, этот швейцарец, но его оглушительный возглас заставил вздрогнуть и рыцарей, и солдат баталии. Подняв и разведя руки в стороны, будто медведь, вставший на задние лапы, громогласый великан без страха, вразвалку шел на врага. На копья врага…

— Э-э-эрни-и-и! — раздалось за спиной безумца.

Да, не узнать рослой фигуры Арнольда Винкельрида — предводителя воинственных кланов из Унтервальденского кантона — было невозможно. Тут не требовалось ни гербов, не знамен. Достаточно было видеть саженную спину и мощные, словно жаждавшие объять весь мир, руки.

Арнольд не обернулся на предостерегающие оклики, только махнул призывно. И — снова боевой клич кантона:

— Ун-тер-валь-ден!

Винкельриду верили. Швейцарцы ринулись в атаку с новой силой. Многие недоумевали, зачем вожак унтервальденцев бросил оружие, зачем идет на верную погибель, но недоумение это лишь множило ярость.

Арнольд Винкельрид прыгнул, подставляясь под удары врага. Шлем, кольчуга и панцирь — хорошая защита. Но это — если в плотном строю. А если вот так — впереди всей баталии, даже без щита. И без меча даже…

Одинокая беззащитная цель была слишком соблазнительна. Не усмотрев в действиях великана подвоха, а лишь отчаянное безрассудство, сразу несколько австрийских копейщиков направили в безумца стальные жала.

Он ждал этого…

Обоими руками Арнольд обхватил более полудюжины копий. Крепко обхватил, прижал к груди весь смертоносный пучок. Два или три наконечника пробили доспех. А может, четыре, или все пять, скрежетнув по металлу, отыскали податливую плоть. Но…

Арнольд кричал, наваливаясь на острия, Арнольд падал, не разжимая рук. И увлекая за собой копья. И копейщиков, тщившихся вырвать оружие из объятий умирающего.

Долгожданная брешь во вражеском строю появилась! Несколько немецких копий еще пытались преградить проход, но длинные пики швейцарцев пригнули их к земле. Заработали алебарды, расширяя пролом в рыцарском «частоколе».

Когда полугусеничный мотоцикл втащил, наконец, «атоммине» внутрь каменного круга, бригаденфюрер уже сгибал второй палец…

Тридцать секунд! Им оставалось всего тридцать секунд!

…и бормотал под противогазом.

То самое заклинания. Самое короткое. Самое сильное.

Самые мощные магические формулы.

Ему помогали. Кто хотел жить. А жить хотели все. Вся штурмовая группа эзотерической службы в полном составе.

Монотонный, глухой и невнятный звук доносился из-под газ-масок. И не важно было, что не разобрать слов. Важно их произнести. Высказать. Запустить колдовскую реакцию. Прежде чем начнется реакция атомная.

Багровая пелена над платц-башней густела. Становилась плотнее и ярче. Магический кокон восстанавливался заново — быстро, стремительно.

Водитель «Кеттенкрафтрада» взвыл — дико, истошно. Он тоже хотел жить. И он понял, что его не ждут. Ждать одного, когда гибель грозит всем?! Когда счет идет на секунды?! Когда — неумолимый обратный отсчет перед ядерным взрывом?!

Он попытался вернуться. Выбраться из каменного круга.

Но пустая противогазная сумка зацепилась за мотоциклетный руль. А поверх сумки — ремень «шмайсера», так что сразу и не сбросить.

Сумка держала крепко. Человек в газ-маске, напуганный видом расплывающегося мира, ослепленный колдовским сиянием паниковал. Человек дернулся раз, другой…

И исчез.

Растворился.

Вместе с мототягочем.

С «атоммине» вместе.

Герцог Леопольд оказался у взломанного строя одним из первых. На свою беду. Знаменосец следовал за ним по пятам и потому тоже жил недолго. Телохранители герцога не успели прикрыть ни господина, ни его штандарт.

Две швейцарские алебарды ударили одновременно.

Первая подсекла стяг с гербом Габсбургов. Стяг упал.

Вторая обрушилась на щит с красным львом в синей короне. Располовинила щит. И льва, и корону.

Потом ударили еще две алебарды — из следующего ряда. Одна сразила знаменосца. Другая — срубила яркий плюмаж и смяла шлем на голове Леопольда Австрийского, повергая оглушенного герцога наземь.

И еще два удара. Оба обрушились на распростертое тело Леопольда, добивая. Добили… Никакие латы не способны устоять под тяжелым топором на длинной рукояти. А до чего хорошо бить таким топором в строю!

Баталия строя не теряла. Не теряла и ритма боя. Одна за другой, как молоты в чудовищной кузне, поднимались и опускались страшные швейцарские алебарды, обагренные германско-австрийской кровью. Швейцарцы уверенно ковали свою победу.

Доковывали…

Уже бежали, бросив рыцарей, забыв о долге, чести и верности, перепуганные оруженосцы и слуги, которым надлежало охранять лошадей. Отряд Леопольда Австрийского, видя падение герцогского знамени, развалился, раскололся на части и отступал в панике. Поворачивала коней и подмога из-под Зепмаха, так и не добравшаяся до Хильдисриденовских холмов.

А швейцарская баталия наступала. Преследовала противника, разила в спину. Колола и рубила… Победа была явной, полной, неоспоримой. И эту победу в жаркий день 9 июля 1386 года у союзных кантонов отняли.

Вначале в тылу швейцарцев — на холме, где торчали из земли каменные клыки — взыграли яркие кровавые отблески разверзающейся огненной геенны. Потом возникла диковинная бесконная повозка. Две повозки, сцепленные воедино. Потом посланник ада с огромными круглыми глазами и страшным ликом демона преисподней соскочил с передней повозки на землю. Побежал, глухо взрыкивая, споткнулся. Упал. Покатился…

Потом…

Остальное воины, сражавшиеся у Хильдисридена, узреть уже не могли.

Зато со стен Земпаха и Сурзе, из Люцерна и Гисликона, с берегов Рейса и с Бальдекерских гор видно было, как над перекрестком Хильдисриденских дорог вдруг вспыхнуло и воспылало второе солнце. Куда жарче, куда ярче, куда страшнее небесного светила, чей диск, казалось, сразу померк и остыл.

Зародившийся в каменном круге древних развалин, огненный шар взбух до невероятных размеров, испепелив в мгновение ока и швейцарскую баталию, и отступающую армию Габсбургов, не оставляя ни живых, ни мертвых, лишь оплавленный камень и срытые скалы.

Тугой плотный узел ослепительного пламени обратился в нестерпимо яркий нарост на содрогающемся теле земли. Нарост этот все ширился, ширился…

Чудовищный тигль пожрал Хильдисриден. Дым и пыль гигантским грибом взметнулись выше горных хребтов, затмили солнце, закрыли небо.

А потом пошла огненная волна. Слепящая, сжигающая. Сносящая все на своем пути. Горели леса, шипели, исходя паром и высыхая, ручьи, реки, озера…

Вихрь пламени и жаркого ветра срыл до основания и сбросил в обмелевшее Земпахское озеро осажденный город. Вместе с осажденными и осаждающими. Вихрь выплеснул из берегов Рейс — прямо на раскаленные камни. Вихрь снес Гисликон и Гисликонский мост. Вихрь докатилась до Сурзе и Люцерна, разметав стены, обрушив башни, оставив после себя руины и пожары.

А после между трех озер — Земпахским, Бальдекерским и Фирвальдштетским, на берегу которого прежде располагался крупный город Люцерн, долго стояло багровое марево. И днем, и ночью. Не один месяц стояло. А в окрестностях в страшных мучениях умирали люди. А те, кто уцелел обходили проклятое место дальней дорогой.

— Швейцарцев покарал Господь! — утверждали в Священной Римской Империи.

— Габсбурги поплатились за посягательства на наши земли, — говорили вольнолюбивые горцы.

— Дьявол поспособствовал швейцарским голодранцам, — рассуждали немецкие и австрийские рыцари в своих замках.

— Герцог Леопольд призвал на помощь силы ада, — объявляли вожди кантонов и управители швейцарских городских общин.

«… шлюссель-менш… ментально-магический транс… астральная кодировка… контрольные тесты… эксперимент завершен успешно… анкер-менш»…

И это все — касательно Аделаиды.

Папка Генриха Гиммлера, похищенная из допросной камеры, была пухлой. Документов в этой папке со свастикой хранилось много. Но омоновец, рыцарь и княжеский дружинник (все это, впрочем, осталось в прошлом… или в будущем — это как посмотреть.) Василий Бурцев давно выделил главное. Самое важное.

Уединившись за лагерем, он в который уже раз пробегал глазами строки четкого немецкого шрифта. С ясными формулировками. Доступными даже непосвященному. Наверное, Гиммлер — ему ведь и предназначалась эта информация — был не очень посвященный. Не самый. Хоть и возглавлял могущественную структуру. Такое бывает…

Бурцев снова просматривал, то, что знал наизусть.

А получалось так…

Эсэсовские мозго— и душекопатели устроили малопольской княжне Агделайде Краковской сеанс ментально-магического гипноза вовсе не для беспроблемной переброски небольшой группы цайт-беглецов из Иерусалима тринадцатого века в центральный хронобункер СС двадцатого. И даже не для допроса с экстрасенсорным пристрастием. Не только. И не столько для этого, по крайней мере. Нет, с дальним прицелом все было проделано. С очень-очень дальним.

В хронобункере цайткоманды, будучи безвольной куклой гиммлеровских эзотериков, Аделаидка перестала быть шлюссель-меншем. Еще прежде, чем взорвалась «атоммине». Она потеряла то, что дала ей магическая башня в замке Взгужевежа. Не по своей воле, но потеряла.

Сущность человека-ключа у нее забрали, вытянули, вырвали с корнем. Перекачали…

Нашлись спецы в эзотерической службе!

… чтобы вручить другому.

Другим был… Ну, конечно же, очередной магистр от СС.

В большом чине. Бригаденфюрер. Некто Томас Зальцман. Вот оно, его имя — черным по белому.

Получив ключ, магистр Зальцман был немедленно закрыт мощной астральной защитой от любого внешнего магического воздействия. Такой же защитный кокон, кстати, окутывал и личный сейф Гиммлера, где хранилась неприкасаемая эвакуационная шлюссель-башня.

Аделаиду же, на которой еще лежала печать древней магии — всего лишь печать, не более, — после изъятия ключа накачали по полной. Пока малопольская княжна находилась в трансе, количеству заклинаний, произнесенных над ней, могли бы позавидовать чернокнижники всех времен и народов. А уж сила этих магических формул… Чернокнижники, не имевшие дело с эзотерической службой СС, наверное, и не подозревали о такой!

После астрально-ментально-магическо— и хрен знает какой еще обработки Аделаида из живого ключа стала живым якорем. «Анкер-меншем». Живым и очень-очень многофункциональным якорем. Более универсальным, чем те, что ставились и использовались цайткомандой на платц-башнях. Насколько шлюссель-менш был предпочтительнее шлюссель-башни, настолько и анкер-менш превосходил обычное якорь-заклинание, произнесенное в арийских развалинах, что пропитаны древним колдовством до последнего камешка.

Одна из функций, которую должна была выполнять Аделаида, обозначалась как континиумный стабилизатор. Такой термин употреблялся в секретных докладах. А суть его… Суть заключалась в следующем.

У некоторых фашистских эзотериков имелись сомнения по поводу устойчивости искусственно создаваемой структуры, которой надлежало пронзить пространство и время и открыть заветный цайт-тоннель. Слишком большие и непредсказуемые силы должны были высвободиться при взрыве «гроссе магиш атоммине» в колдовской башне перехода. А управиться с ними… Это было возможно — в теории. Но чтобы обезопасить массированное хроновторжение цайткоманды на практике, планировалось использовать Аделаиду для укрепления нужных участков цайт-тоннеля. По плану Нуль, носившему также кодовое название «Анкер-менш».

Аделаиде надлежало вступить в цайт-тоннель первой. Самой первой. Нулевой единицей. Впереди авангарда цайткоманды. Вступить на незримом поводке, ибо даже бывший обладатель магического ключа был навеки связан в астрале со своим шлюсселем, а значит и с его новым владельцем — магистром-бригаденфюрером Томасом Зальцманом.

Новая континиумно-стабилизирующая сущность Аделаиды образовывала защитный кокон в любых пространственно-временных координатах, где оказывалась малопольская княжна. Анкер-менш, пройдя первым через столетия, давал возможность эзотерической службе СС перебрасывать следом — в выбранный временной отрезок — любые силы, вне зависимости от уровня надежности цайт-тоннеля. Магический кокон анкер-менша был сродни тому, что окутывал Томаса Зальцмана и сейф Гиммлера, но гораздо значительнее, на много порядков мощнее.

Высвобожденная взрывом «атоммине» магическая энергия могла бушевать и бить ключом до и после, могла уходить в пробитую брешь и вырываться из рук эсэсовских эзотериков, арийские башни могли утрачивать свою колдовскую силу. Однако времени, в котором находилась Агделайда Краковская, все эти катаклизмы не касались никоим образом. Ее времени и еще плюс-минус несколько десятков лет. Полвека в среднем. Вперед полвека и назад полвека. В будущее и прошлое. По сути, весь этот столетний период был в полном распоряжении фашистских хрононавтов, шедших следом за анкер-меншем по межпространственному и межвременному проходу. И чем ближе ко времени субъективного пребывания анкер-менша они выходили из цайт-тоннеля — тем меньше риска.

С собой человек-якорь нес спокойствие и гармонию, и собой Аделаида возвращала утраченную силу башен. Она была экспресс-реаниматором древней магии в ограниченном, локальном периоде. Она являлась страховкой на случай нестабильности цайт-тоннеля. На случай провала важного эксперимента. Вот в какой инструмент обратили свою пленницу эсэсовские магистры и медиумы.

Да, за Аделаидой — в защищенный континиумным стабилизатором хронологический отрезок могли безбоязно вступать сапоги, колеса, гусеницы… В неограниченных количествах. Покуда существовал цайт-тоннель. Абы как, но существовал.

А вот если цайт-тоннеля нет? Анкер-менш — в прошлом, а тоннеля — нет? Вообще? Если он так и не был проложен? Если по сложной системе древнеарийских башен перехода нанесен страшный удар? Если взрыв атомного заряда в незапланированном месте и в незапланированное время раз и навсегда покончил с этим проектом?

Тогда нет и абсолютной власти над временем. Без цайт-тоннеля фашисты могли действовать лишь по старинке. Они могли рассчитывать на переброску ограниченного, очень ограниченного контингента в редкие полнолунные ночи. В то время, в котором находилась Аделаида плюс-минус несколько лет, в лучшем случае — десятилетий, поскольку она являлась «якорем» для всех платц-башен в своем хроноотрезке. Для всех незаблокированных ранее башен. Впрочем, локально Аделаида могла взломать и любой магический блок — в той платц-башне, в которой находилась сама. Но это уже частности. Важно другое: закрепленная в магическом трансе связь с Томасом Зальцманом позволяла цайткоманде воспользоваться заброшенным в иное время анкер-меншем.

Но воспользоваться только в одном направлении — без надежды вернуться.

У кокона, генерируемого Аделаидой, имелся существенный недостаток. В рамках текущего субъективного времени континиумный стабилизатор давал возможность беспрепятственно осуществлять межпространственную переброску и позволял отправлять вслед за человеком-якорем небольшие группы и минимум техники из фашистского хронобункера. Но вот в плане обратных цайт-прыжков… Тут имелись проблемы. Большие.

Дело в том, что сам по себе, без цайт-тоннеля, стабилизирующий кокон не способствует перемещению во времени, а скорее, наоборот. Тот, кто попадает под защиту континиумного кокона, становится его пленником.

Навеки. Навсегда. На сто процентов. Впрочем, не совсем. На девяносто девять, наверное. И девять десятых.

Вообще-то теоретически — опять-таки, если верить документам гиммлеровской папки — вырваться из хронологического плена возможно и без цайт-тоннеля. Если свести воедино бывшего шлюссель-менша, а ныне человека-якоря — живого или мертвого — с разрушенной платц-башней Взгужевежи, некогда отдавшей ему свою магическую силу. И доставить туда же нового шлюссель-менша — Томаса Зальцмана.

Тогда, по мнению эзотериков, должен открыться межвременной и межпространственный коридор. В любом направлении. Не столь надежный, как цайт-тоннель, но все-таки…

Есть еще вариант. Как явствовало из той же папки… Вариант, так сказать, дистанционного совмещения шлюссель-менша Томаса Зальцмана и анкер-менша Агделайды Краковской. Совмещения посредством какой-нибудь шлюссель-башенки, также имеющей связь с Взгужевежевской платц-башней и находящейся в том же временном промежутке, на который распространяется действие континиумного стабилизатора.

При проведении сложного ритуала, сродни тому, через который прошла Аделаида в хронобункере, возможно копирование магической сущности анкер-менша на новый носитель — шлюссель-башню. Вне зависимости от того, какое расстояние их разделяет. Правда, два континиумных стабилизатора единомоментно существовать не могут. И живой анкер-менш неминуемо должен погибнуть по завершении обряда. Не просто погибнуть — исчезнуть. Раствориться в воздухе. Распасться на атомы. Нет, не так. Исчезнуть полностью, не оставив ни атома. Никакого следа. Ни во времени, ни в пространстве. Обмен якорями-стабилизаторами в этом случае получается неравноценный, поскольку малая ключ-башня перехода, становящаяся якорем, сработает, в отличие от якоря-человека, лишь единожды. Так что такой вариант менее предпочтителен.

Сложно? Путано? Может быть. Но ясно одно: Аделаида вновь становится центральной фигурой хронологических операций цайткоманды. Хотя…

Бурцев встряхнул головой. Ну, что за дурацкие мысли лезут и лезут в голову?! О каких операциях может идти речь, если центральный хронобункер СС уничтожен ядерным взрывом, а с ним, наверняка, погибла и вся верхушка цайткоманды. И неведомый бригаденфюрер Зальцман — тоже.

Значит — забыть. И не вспоминать. Чтоб спалось лучше. В конце концов, и без гитлеровских хрононавтов проблем сейчас — выше крыши. А самая главная проблема — где, елки-моталки, они находятся?! И в каком «когда»?

Куда их всех занесла нелегкая после побега из эсэсовского хронобункера?!

Бурцев сложил бумаги в папку. Пришло время менять стражу. Дмитрию пора заступать на пост. А то сарацин Хабибулла уже, небось, все зенки проглядел. Сверху, с холма, из-за развалин арийской башни, из-за бесформенного нагромождения древних глыб хорошо обозревать окрестности — изрытые балками, укрытые лесами — и не показываться при этом самому на глаза случайному путнику. Но все равно ведь устаешь…

Кстати, о путниках. Ни случайные, ни неслучайные они здесь пока не проходили. И не проезжали. Сторонились отчего-то путнички этих мест. Да и вообще… Райончик, в котором очутилась небольшая дружина, не мог похвастать многолюдным населением.

Бурцев направился в лагерь — кликнуть Дмитрия. Лагерь они разбили под возвышенностью с платц-башней — в укромном, заросшем густым кустарником овраге, у кристально чистого родничка.

Сейчас в лагере было малолюдно. Малопольская княжна и, по-совместительству, супруга Василия Бурцева Агделайда Краковская — сидит нахохлившись. Опять чем-то недовольная. Поверх подаренного Ядвигой дорожного сюрко на голое тело — черный мешковатый балахон. Спасибо Джеймсу — уступил даме одежду эсэсовского медиума. Поверх балахона — отстиранный от крови белый плащ с черным тевтонским крестом. Это уже трофей с мужниного плеча.

Лето — и Аделаидка не мерзла. Но нелепый наряд, конечно же, не способствовал хорошему настроению. Только тут уж ничего не поделаешь: чем богаты, как говорится… И нечего дуться. Из эсэсовского хронобункера княжна, можно сказать, сбежала и вовсе в чем мать родила.

Чуть поодаль расположилась жена пана Освальда Добжиньского Ядвига Кульмская. Некогда, между прочим, непревзойденый мастер постельной разведки. Еще в лагере был китайский мудрец, экс-советник Кхайду-хана Сыма Цзян. Ну, и дремлющий в ожидании своей стражи Дмитрий.

Лучники — татарский юзбаши Бурангул и прусс дядька Адам — отправились на промысел: птиц набить к ужину. Новгородец Гаврила Алексич, итальянский брави британского происхождения Джеймс Банд и польский рыцарь Освальд Добжиньский с верным оруженосцем-литвином Збыславом тоже рыскали по окрестностям в надежде выяснить, наконец, что за места вокруг такие. И что за времена. Нужно было осмотреться, освоиться, собрать максимум информации об окружающем мире, а уж потом…

Пока, впрочем, ничего толкового разведке разузнать не удалось. Нашли только порушенную и сожженную деревеньку в двух часах ходу отсюда. Местечко не самое приятное. Когда-то люди там жили да, видать, сбежали все. Одно можно сказать точно: обугленные домишки были ну, очень убогими. А глиняная посуда, черепки которой отыскались в золе, леплена явно не в двадцатом веке. Научно-технической революцией здесь и не пахло. Зато так и несло недавней войной. Короче, нужно держать ухо востро.

Бурцев поднялся на холм вместе с Дмитрием — осмотреться. В который раз уже.

Сарацин на посту не спал — сразу вышел навстречу.

— Ну, как, Хабибулла, все в порядке?

— Да, каид, — кивнул араб. — Тихо все, спокойно.

Тихо, спокойно — это вот и настораживало больше всего.

Бурцев извлек из ножен меч. Хороший клинок. Только вот лезвие иззубрено малость в схватке в фашистском хронобункере.

Задумчиво накорябал острием на камне: «Здесь был Вася». Поставил бы и дату под корявой подписью. Да откуда ж знать, какой нынче день и год? Какой век хотя бы. Вместо даты дописал «род». Поставил дату рождения. Вот такой вот прикол. То-то глаза на лоб вылезут у археологов будущего!

— Странные буквицы, — пробормотал за спиной Дмитрий. — Вроде по-нашему писано, кириллицей, а вроде бы и нет.

Рядом с новгородцем стоял Хабибулла. Этот тоже пялился через плечо Бурцева. Правда, не столько на надпись, сколько на свою родную арабскую цифирь.

— Это что, каид? — осторожно поинтересовался сарацин по-татарски.

— Да так, — махнул рукой Бурцев. — Дурака валяю.

Действительно, глупо. Он вдруг почувствовал себя великовозрастным кретином, пачкающим идиотским граффити наследие древней цивилизации. И меч ведь не для того кован, чтоб автографы на камне царапать.

— Дурака? — араб нахмурился.

— Ну, как бы объяснить… Глупца, безумца, сумасшедшего…

— Шайтаном одержимого?

— М-м-м…

Араб заглянул под камень. Обошел торчащую из земли глыбину.

— А где он?

— Кто?

— Дурак?

Бурцев хмыкнул.

— Испугался и убежал дурак.

— А-а-а, шутка, — вяло усмехнулся сарацин.

Потом долго и молча бродили между камней. Думали, каждый о своем. А по сути — об общем. Куда попали и что делать дальше.

Где-то через часик наверх поднялся Бурангул. Сообщил коротко:

— Все в лагере. Обед готовится.

Судя по дымку над оврагом, так оно и было.

Спустились не сразу. Посидели еще. Вчетвером уже.

— Ладно, — вздохнул, наконец, Бурцев. — Хабибулла, Бурангул, идемте. А то без нас все слопают.

— Про меня там не забудьте! — напомнил Дмитрий.

— Как же, забудешь про тебя! Не волнуйся, принесут тебе твою долю.

Обед должен получиться знатным. Судя по рассказу Бурангула, охотники настреляли с десяток жирных куропаток, не потеряв понапрасну ни одной стрелы. В общем, ожидался праздник живота. И живот Бурцева тихонько урчал в предвкушении.

Праздника однако не получилось. Вообще, у костра творилось невесть что. Злющая-краснющая Ядвига, закатав рукава, с таким остервенением ощипывала куропаток, будто это были головы заклятых врагов. Сыма Цзян возился с костром и неодобрительно косился на Аделаиду. Остальные хмуро молчали.

Дочь Лешко Белого, малопольская княжна дулась в сторонке — у ручейка.

— Ну? И что тут у нас стряслось? — Бурцев огляделся вокруг.

Отвечать никто не спешил. Только Сыма Цзян тяжко вздохнул. Над лагерем витала аура недавней ссоры. Непорядок!

— В чем дело, спрашиваю?

— А в том, что Ее Высочество брезгует грязной работой, — Ядвига пальнула глазками в спину Аделаиды. — Не приучена, говорит, с дичью обращаться. Я ей — учиться надо, кончилась, мол, жизнь на всем готовеньком, а она…

— Тихай-тихай, Ядавига, не заводися в новая раза, — остановил китаец.

Аделаида не проронила ни слова. Только повыше задрала подбородок. Поджала губки.

Бурцев свел брови. Неужто, опять начинается?! Н-да, недолго женушка проходила в пай-девочках. Капризничает, ну точь-в-точь как раньше!

— Аделаидка, — позвал он, — подь сюда.

— Отстань! Отстаньте от меня! Все!

Княжна вскочила, запуталась в тевтонском плаще, упала, вскочила снова, сбросила в сердцах плащ и в медиумовском балахоне нырнула в заросли.

М-да, дела…

Бурцев поднял белый плащ с черным крестом, накинул на плечи. Немецкий плен на Аделаиду так скверно подействовал, что ли? Плен? А ведь, в самом деле…

Сзади подошел Сыма Цзян. Шепнул тихонько:

— Моя думается, что просветления из башня древняя ария в твоя жена уже нета. Исчезлася вся. Колдовская чара немецкая чародея снялася вся просветления с твоя жена, Васлав.

Ну да, конечно! «Колдовская чара». Магический транс. Гипноз медиумов эзотерической службы. Бурцев покосился на гиммлеровскую папку. Раз Аделаида уже не «шлюссель-менш», значит, и благоприятные побочные эффекты, коими одарил Аделаидку магический ключ, тоже — того… Нет в ней больше пресловутого «просветления». Былое спокойствие и умиротворенность теперь в прошлом. А подзабытые капризы взбалмошной княжны возвращаются, накатываются снежным комом. Вырвались сдерживаемые столько времени страсти и — ох, что-то будет…

Бурцев вздохнул. Ладно, об этом мы еще подумаем. И с женой на эту тему поговорим.

Он поднялся.

— Пойду, позову…

Шагнул в заросли — за княжной.

— Тревога! — донеслось вдруг сверху, с холма, из развалин арийской башни.

Кричал Дмитрий. Кричал и бежал вниз. Со всех ног.

Так кричал, так бежал…Даже Аделаида вынырнула из кустов. Смотрит, прислушивается.

— Конные. Оружные, — тяжело дыша, докладывал дозорный. — Десятка три. Сюда скачут. Быстро. Видать, дым от костра заметили.

Проклятье! Вот и дождались путничков в безлюдных местах.

— Аделаида, Ядвига, спрячьтесь, — распорядился Бурцев. — И не высовывайтесь.

В этот раз малопольская княжна не капризничала. Сразу юркнула ужом за зеленую стену. Следом — Ядвига.

— Бурангул, Хабибулла, Сыма Цзян — вы тоже посидите в засаде. И за дамами заодно присмотрите.

Татарин, сарацин и китаец скрылись в зарослях.

— К бою! — приказал Бурцев остальным.

Когда неизвестно, чего ждать, готовиться нужно к худшему.

Отряд приближался небольшой, но выглядел грозно. Тридцать всадников, бряцающих железом. Арбалетчики со взведенными самострелами. Оруженосцы с обнаженными мечами. Слуги-копейщики, пригнувшие к земле блестящие острия с трепещущими вымпелами. Все — в кольчугах, пластинчатых бригантинах и открытых конических шлемах.

А вот предводительствовал конным отрядом… М-да… Всем рыцарям рыцарь! Не человек — сплошные латы. Гвозди бы, блин, делать из этих людей… В тринадцатом веке Бурцеву ничего подобного видеть не доводилось. Да и дружинники его тоже стояли, разинув рты.

Нагрудник — цельнометаллическая кираса. Здоровенные, широченные, как у американских футболистов, наплечники. И — налокотники, наручи, наколенники, набедренники, наголенники и еще фиг знает чего на… Кое-где из-под пластинчатых лат выступали кольчужные звенья, обеспечивавшие дополнительную защиту. Голову всадника прикрывал шлем с опущенным и выдающимся вперед остроносым забралом обтекаемой формы. С такой железной морды и копье, и меч соскользнут, не задерживаясь.

В рыцарском седле с высокими луками бронированный наездник сидел благодаря подвижному подолу, склепанному из длинных пластин и прикрепленной к нему «юбочке»-тассете.

Клепки, застежки, прочные кожаные ремни с пряжками… Все прочно стянуто, сочленения плотно подогнаны по фигуре рыцаря. Справа — на нагруднике торчал крюк непонятного предназначения. Хотя нет — вполне даже понятного. Удобный упор для копья в таранной сшибке.

У седла болтался небольшой квадратный щиток. У левого бедра висели ножны. Пустые.

В правой латной рукавице (ею одной, наверное, убить можно — столько металла ушло на «перчаточку») рыцарь сжимал меч. Не из коротких, надо сказать: клинок, наверное, не меньше метра, плюс удлиненная рукоять с чуть изогнутой крестовиной и округлым навершем-противовесом.

Рыцарь придержал коня, взмахнул мечом. Пророкотал:

— Ште-ен!

Оба-на! Немец! — промелькнуло в голове Бурцева. Хреново!

Свита закованного в латы всадника остановилась, повинуясь приказу.

Рыцарь бросил меч в ножны.

Тут же поднялись опущенные для боя копья за его спиной. Спряталась обнаженная сталь клинков. Легли обратно в колчаны извлеченные из арбалетов стрелы.

Рыцарь поднял забрало. Не поднял, точнее, отворил, подобно дверце со скрипучей петлей наверху. Петля располагалась аккурат на железном лбу. Там же имелся и крюк, фиксирующий забрало в поднятом положении. Под забралом обнаружилось усатое лицо с немного приплюснутым носом. Не молодое, не старое. Лицо это взирало с вежливой доброжелательностью. Но в широко открытых глазах — изумление крайней степени.

Незнакомец скользнул любопытным взглядом по гиммлеровской папке со свастикой, что лежала у ног Бурцева. Потом долго и с неприличным даже недоумением осматривал одежды и доспехи вооруженных бойцов, стоявших перед ним спина к спине.

Но главное — в драку рыцарь пока не лез. И людям своим не приказывал. Что ж, меч в ножнах и поднятое забрало можно считать хорошим знаком. Атаковать, по крайней мере, сразу эти ребята не станут.

Бурцев молчал, выжидая. Дружина — тоже.

А рыцарь тем временем — вот это да! — не дожидаясь помощи оруженосцев, сверзился с седла. Мигом на земле оказалась и вся свита. Очень странно! Неуместный какой-то знак уважения. Или… или военная хитрость?

— Позвольте представиться, — шлем с отворенным забралом качнулся в сдержанно-уважительном поклоне, — Барон Альфред фон Гейнц.

Точно, германец! Но что он задумал? На турнир решил вызвать по всей форме, что ли?

Бурцев потерял дар речи. Остальные тоже вступать в разговор не спешили.

Неловкую паузу вновь прервал странный немец.

— Разрешено ли мне будет узнать, кто предводительствует благородными рыцарями, прибывшими в наши края? И не соизволят ли прославленные воины оказать мне честь, посетив мой скромный Шварцвальдский замок?

Ни фига себе! Удивительное гостеприимство!

Бурцев выступил вперед. Лихорадочно соображая, как правильнее будет назваться в такой ситуации самому. Решил пока повременить.

— Мы приехали недавно, — осторожно начал он по-немецки. — Совсем недавно, вы понимаете, и… и…

И что «и»?

— … и…

Бурцев неопределенно помахал рукой. Что бы еще сказать этакого? Нейтрального?

— О, мы не думали, что вы прибудете так скоро! И что поедете по этим опасным местам, — снова ошарашил разговорчивый рыцарь. В словах незнакомца послышались виноватые нотки. — Иначе мы давно были бы здесь.

— Что? — изумился Бурцев. — Не думали? Что мы прибудем? Так скоро?

Выходит, их еще и ждали? Очень, очень интересно!

Удивление Бурцева было искренним, но собеседник, видимо, истолковал его по-своему.

— Если бы я только знал! — Невероятно! Спешившийся всадник, в самом деле, оправдывался. — Поверьте, я незамедлительно организовал бы встречу, достойную послов магистра Ульриха фон Юнгингина.

— Послов? Магистра?

Блин, каких послов?! Какого магистра?!

— Великого магистра, — смутившись еще сильнее, поспешно добавил незнакомец в латах. — Великого магистра благочестивого ордена Святой Марии…

Ордена?! Святой Марии?! Ё-о-олки-палки!

До Бурцева начинало доходить. Трофейные тевтонские плащи — вот в чем дело. Барона ввели в заблуждение черные кресты, нашитые на белую ткань, Похоже, их тут путают с какими-то посланцами Тевтонского братства. Впрочем, разубеждать собеседника пока не стоило. Раз пошла такая пьянка, не мешало бы вытянуть из фон Гейнца побольше информации.

— Вероятно, вы двигались не через северные саксонские, тюрингские и вестфальские земли, а пошли короткой дорогой — через герцогство Австрийское и герцогство Баварское? — продолжал разглагольствовать барон.

Бурцеву только и оставалось, что кивать.

— Кто бы мог подумать! Но зачем, скажите на милость, зачем вам понадобилось сворачивать с безопасных трактов так сильно к югу?

— А-а-а… мы… это… мы… не знаем…

— Заблудились? Сбились с пути? — понимающе кивнул Альфред фон Гейнц.

— Да-да! Точно.

— Я так и подумал. Что ж, считайте, вам повезло, — с легким упреком заметил барон. — Могли бы ведь не дойти вовсе. У нас в округе бесчинствуют швейцарские голодранцы. Знаете, я объезжал сторожевые заставы на границах своих владений, и мне доносят, что разведчики увидели дымок под этим холмом. Я со своим «копьем» уже изготовился к битве. А тут вы…

Бурцев развел руками: мол, так уж вышло.

А сам мучительно соображал: Австрия, Бавария, Швейцария… Выходит, их забросило в Европу. Не в Восточную на этот раз — скорее, в Центральную.

А собеседник все не умолкал:

— Могу ли я узнать, где ваши лошади? Где оруженосцы? Кнехты? Слуги? Где обоз? — барон Альфред фон Гейнц выпаливал вопросы со скоростью пулемета.

И сам же отвечал, глядя на посеченные одежды и доспехи Бурцева:

— На вас что, напали? Швейцарские разбойники?

Что ж, пожалуй, это сейчас самая подходящая легенда.

— Целая толпа каких-то оборванцев, — с готовностью подхватил Бурцев. — Насилу отбились. Но обоз и лошадей потеряли. И почти всех слуг и оруженосцев тоже.

Он изобразил на лице вселенскую скорбь и постарался издать горестный вздох. Вроде, получилось.

— Проклятые швейцарцы! — с чувством изрек барон. Железный кулак грохнул по железному набедреннику. — Это у них в крови: выйти из своих лесов и гор, напасть, награбить и уйти безнаказанными. Однажды их бесчинства уже переполнили чашу терпения Всевышнего. Разверзлась геенна огненная, адово пекло поглотило грешников, огненный вал сжег их города, испепелил леса, сровнял холмы, расплавил скалы и осушил озера. С тех пор земли кантонов проклляты. Но даже гнев Господень не образумил швейцарцев.

— Не-а, — подтвердил Бурцев, поражаясь буйной фантазии и складному вранью барона. — Не образумил. Мы — тому свидетели.

— Что ж, ваши слова звучат убедительно, — вздохнул фон Гейнц.

Наши? Бурцев подавил улыбку. Вообще-то, до сих пор он, большей частью, отмалчивался и поддакивал. Говорил барон. И так вдохновенно говорил, что грех перебивать.

— Где на вас напали? Где произошел бой? Я соберу войско! Мы догоним негодяев! У вас еще будет возможность поквитаться с этими швейцарскими свиньями. И сам я с удовольствием…

— Это бесполезно, любезный барон, — оборвал горячую речь Бурцев. — Все произошло слишком далеко отсюда. Швейцарцы, должно быть, уже скрылись. К тому же я прибыл сюда не для того, чтобы гоняться за лесными разбойниками.

Бурцев выдержал паузу. Может, словоохотливый фон Гейнц хотя бы намекнет, зачем он прибыл? Чтобы впредь успешно выдавать себя за посла ордена, необходимо и вести себя соответствующе.

— Да. Конечно. Я все понимаю…

Альфред фон Гейнц понизил голос.

— Важная миссия…

И за локоть отвел собеседника в сторонку — подальше от слуг и оруженосцев.

— Его Императорское Величество, как и было оговорено, ожидает вас в моем Шварцвальдском замке. — Барон покачал головой, прицокнув языком. — О, майн Готт! Страшно даже подумать, что случилось бы, если бы швейцарская голытьба помешала встрече.

— О, да, очень страшно! — закатил глаза Бурцев.

— Но теперь-то вы обязательно встретитесь с Его Величеством Рупрехтом. А я сделаю все, чтобы об этой встречи не прослышали прежде времени.

— Ну, разумеется? — Бурцев улыбался.

Из последних сил.

Так-так-так… Его Величество? Рупрехт? Выходит, здесь замешана еще и некая особа королевской крови? Нет, круче — представитель императорской фамилии. И с ним надлежит встретиться тевтонскому послу. Да еще и тайно. Зачем? И кто ж он такой этот Его Императорское Величество Рупрехт?

— Священная империя должна быть едина, — в глазах фон Гейнца блеснули фанатичные огоньки. — Если орден поможет императору, Рупрехт соберет, наконец, разрозненные германские графства, герцогства и княжества под своей дланью. Если император поможет ордену, братство Святой Марии расширит владения далеко на восток. Если же Великая Германия и Великий Орден объединят свои силы в один кулак О-о-о…

А-а-а… Бурцев вздохнул. Понятненько. Местный кайзер с имперскими замашками жаждет прочного союза с орденом. Ну-ну…

— Но не станем терять времени понапрасну! — спохватился барон. — Будет лучше, если мы отправимся в путь немедля, господин… господин…

Барон умолк, наконец. И смотрел выжидающе.

— Ах, да, я ведь еще не представился, — понял намек Бурцев. — Прошу простить великодушно. Вацлав. Вацлав фон м-м-м… фон Штирлиц.

И скромно уточнил:

— Комтур германского братства Святой Марии Вацлав фон Штирлиц.

Так оно, небось, весомей будет.

Барон кивнул:

— Вы и ваши люди, благородный Вацлав, будете приняты со всеми полагающимися почестями.

— Только нам бы лошадок для начала, — неожиданно вмешался в разговор Джеймс. — Штук десять, а? Для изможденных долгим походом и битвой с швейцарскими разбойниками христовых братьев.

Брави сориентировался в обстановке быстро и также быстро смекнул, какую выгоду можно извлечь из сложившийся ситуации. Что ж, кони им, действительно, не помешают.

— О, разумеется! — немец энергично закивал головой, заключенной в стальную скорлупу. — Извините за недогадливость.

Негромкий приказ — и треть конной баронской дружины стала пехотой, отдав поводья «тевтонским братьям».

Только после этого барон спохватился:

— Простите, господин комтур, но зачем вам десять лошадей, если вас здесь…

— Больше, — заверил Бурцев. — Просто после гм… нападения швейцарцев мы стараемся быть осторожными.

— Разумно, — похвалил фон Гейнц — В этих краях только так и надо. Но где же ваши спутники?

Бурцев призывно махнул рукой. Опасность, вроде, миновала — можно выходить.

Кусты по краям оврага ожили, зашевелились.

Первыми выбрались Аделаида и Ядвига. У немцев из свиты барона, не ожидавших ничего подобного, отвисли челюсти. Впрочем, вояки быстро захлопнули рты, подтянулись, подобрали животы, приняли картинный вид, желая произвести должное впечатления на дам.

Потом — напряглись. И снова потянулись к оружию. Теперь из зарослей выходили сарацин, татарин и китаец. Хабибулла и Бурангул смотрели на баронскую дружину настороженно. Китаец, по обыкновению, улыбался новым знакомым. Как всегда — до ушей.

— Эт-то кто? Эт-то что? — Альфред фон Гейнц даже начал заикаться. — Господин Вацлав, вы кого привезли с собой на встречу с императором?!

— Друзей ордена, — нимало не смутившись, ответил Бурцев. Смущаться или каким-либо иным образом демонстрировать неуверенность сейчас было нельзя. — У могущественного братства Святой Марии всюду имеются тайные друзья и сторонники.

— Но как?! — только и смог выдавить из себя барон.

— А как в анекдоте, — хмыкнул Бурцев, осматривая свою дружину.

Ну да, точно… Иначе не скажешь. Встречаются русский, татарин и… И китаец. И араб. И англичанин. И поляк. И литвин. И прусс…

— Анек-дот, — нахмурил брови фон Гейнц. — Это город такой?

— Это клайне витц, любезный барон. Маленькая шутка.

Шуток немец не понимал…

— Хм, меня предупреждали о том, что послы гроссмейстера Ульриха фон Юнгингина прибудут на встречу с некими могущественными помощниками, но чтобы вот так… вот эти… — Альфред фон Гейнц продолжал хмуриться. — Кто бы мог предположить, что рыцари креста заключают союзы с … с такими союзниками.

— Это временный союз, — одернул собеседника Бурцев. — Он заключен во имя интересов ордена…

Подумав, чего бы еще соврать поубедительней, Бурцев добавил:

— …и одобрен папой.

— Каким? — живо заинтересовался барон.

Переборщили, блин! Не нужно было приплетать Его Святейшество. Ошибочка-с вышла.

— Что — каким? — очень осторожно спросил Бурцев.

— Каким папой одобрен?

Да уж… Хороший вопрос. Бурцев выдержал паузу. Как оказалось, правильно сделал.

Разговорчивый барон продолжал:

— Пап ведь нынче трое. И кто именно одобрил союз христовых рыцарей с сарацинами? Избранный на Соборе в Пизе Александр Пятый? Или Авиньонский антипапа Бенедикт Тринадцатый? Или, может, Григорий Двенадцатый?[5]

Н-да… Дела… Бурцев покосился на Джеймса. Брави быстро и часто моргал. Брави вид имел жалкий и беспомощный. Раньше-то он верой и правдой служил папе Григорию Девятому. А теперь…

Бедняга Банд! Тайный папский разведчик и убийца, брави Святого Престола при таком обилии понтификов теперь, небось, и не знает, к кому идти на поклон и перед кем отчитываться о таинственных Хранителях Гроба.

— Так о каком же папе идет речь?

— Я не уполномочен говорить об этом ни с кем, громе Его Императорского Величества, — нашелся все-таки Бурцев.

Сведенные к переносице брови и сухость в голосе сделали свое дело.

— Понимаю, — легко согласился барон. Обиженным он не выглядел. Видимо, в самом деле, понимал: тайна есть тайна. А в императорские секреты простым баронам совать нос не положено.

И все же на араба и азиатов немец косился с явным подозрением. Не доверял иноверцам добрый католик Альфред фон Гейнц. А вот это опасно. — Вам не о чем беспокоиться, благородный Альфред, — сказал Бурцев, — эти иноземцы уже приняли христианство. Втайне.

В такой тайне, что и сами не подозревают. Хорошо, что ни Хабибулла, ни Бурангул, ни Сыма Цзян не понимают немецкого.

Зато Аделаида в изумлении посмотрела на мужа. «Да? — читалось в ее глазах. — Приняли? И Когда же?» Неужто, повелась? Ладно, потом объяснимся.

— Правда? — барон заметно повеселел. — Так они христиане?! Всев трое?! Что ж, это в корне меняет дело. Заблудшая овца, вставшая на путь истины, святой нашей матери церкви дорога вдвойне.

Бурцев очень надеялся, что барон поверит орденскому посланцу на слово и не заставит сарацина, китайца и татарина креститься и читать «Аве Мария». Слава Богу — Христу, Аллаху, Будде и верховному божеству степняков-язычников небу-Тенгри — обошлось.

— Конечно же, все это не моего ума дело, — примирительно болтал Альфред фон Гейнц. — Раз уж эти… добрые христиане с лицами язычников входят в состав посольства братства Святой Марии, значит, так надо. Политика — дело тонкое, а я всего лишь простой солдат, преданный императору. Потому прошу извинить меня, и пусть наши новые братья во Христе проявят смирение и не гневаются на меня. Могу я вам еще чем-нибудь помочь?

— Можете, — в беседу вступил пан Освальд. — Милейший барон, вы не подскажете, какой нынче год?

Поляк уже был в курсе, что побег из эсэсовского хронобункера, осуществлялся не только в пространстве, но и во времени. Но нельзя же спрашивать вот так в лоб, в самом деле!

— Год? — глаза у барона округлились и полезли чуть не под самое забрало.

Да, действительно, странный вопрос для посла секретной миссии.

Альфред фон Гейнц повернулся к Бурцеву:

— Правильно ли я понял, что брат Святого ордена спрашивает…

— Да, барон. — Бурцев печально скривил губы. — Во время стычки с разбойниками нашего несчастного брата сильно ударили по голове. Он… он немного не в себе.

— Проклятые швейцарские алебарды! — немец отозвался с сочувствием и пониманием. — В свое время моему деду тоже здорово досталось в битве при Лаупане. Шлем несколько смягчил удар, но домой дедушка вернулся не в себе. И долго не протянул. Что ж, такое случается. Я надеюсь, ваш спутник излечится с Божьей помощью.

— С Божьей помощью, с Божьей помощью, — эхом отозвался Бурцев, — на него лишь уповаем в молитвах своих. И несчастный брат наш уже исцеляется. Но все же будет лучше, если вы ответите на его невинный вопрос, благородный Альфред. Именно вы, раз уж страдалец обратился к вам. Это … это успокоит немного его мятущуюся душу. Если вам не трудно.

Освальд недовольно хмыкнул, слушая юродничанье спутника. Ничего, переживет…

— Конечно! Конечно! — поспешно закивал барон. — Мне совсем не трудно. Сейчас 1410-й год от рождества Христова, а день и месяц…

Его не дослушали.

— Что-о-о! — мятущаяся душа Освальда отнюдь не желала успокаиваться.

Бурцев тоже не удержался — крякнул досадливо. Да уж, не до веселья. Незнакомый пятнадцатый век на дворе…

— Что-то не так? — встревожился барон.

— Нет, все в порядке. Просто у брата приступ.

— Как зовут вашего брата?

В этот раз поляк опередил Бурцева.

— Я — Освальд! — громко и торжественно отчеканил он. — Освальд Добжиньский!

Провозгласил это пан с таким видом, будто готов был немедленно сразиться с любым, кто посмеет оспаривать его заявление. Здесь, однако, слыхом не слыхивали о благородном разбойнике, пролившем два столетия назад немало немецкой кровушки. Не вызвал удивления у барона и тот факт, что рыцарь в тевтонском плаще кличет себя добжиньцем.

— А-а-а, добжиньские земли! — протянул Альфред фон Гейнц. — Как же, как же, слышал, знаю… Орден Святой Марии недавно отбил их у поляков. До нас доходят слухи, будто это может стать поводом к большой войне.

— Ох, станет! Еще как станет! — со скрежетом зубовным пообещал Освальд.

Пылающий взгляд поляка заставил барона повернуть коня в сторонку.

— У вас еще есть раненые, благородный Конрад? — осведомился фон Гейнц, косясь на Освальда.

— Нет. Один только.

— М-да… алебарды… страшное оружие, — пробормотал немец и перевел разговор в иную плоскость. — А скажите-ка, господин комтур, кто эти милые девушки?

Барон теперь с интересом разглядывал Аделаиду и Ядвигу.

— Это не девушки, — строго ответствовал Бурцев.

— А? Дамы?

— Сестры ордена.

— И они что, тоже входят в состав посольства?

— Они нам… помогают в пути. Готовят пищу, стирают…

Аделаида часто-часто заморгала. Раскраснелась, возмущенная, раскрыла и захлопнула рот, душимая гневом, не в силах произнести ни слова. И — хорошо… Истерики орденской «сестры» им сейчас только не хватало.

— …за лошадями смотрят, прислуживают. Ну и так, вообще…

— Вроде служанок?

— Вроде.

— Я так и понял, — удовлетворенно кивнул барон. — Я слышал, что в орденских замках несут службу женщины. Только никогда прежде не думал, что они сопровождают братьев-рыцарей в походах…

— Сопровождают-сопровождают. А что в этом такого? Или вы сомневаетесь в целомудрии братьев ордена Святой Марии, барон?

Альфред испуганно качнул шлемом:

— Нет, что вы, ничуть… Мне просто странно, что орденская челядь одевается так… своеобразно, — рыцарь не отводил глаз от нелепого медиумовского балахона Аделаиды. — Вероятно, этот черный мешок связан с какими-то обетами?

— Че-лядь?!

Казалось, малопольскую княжну, обретшую, наконец, дар речи, хватит удар. Агделайда Краковская успела еще что-то возмущенно и неразборчиво пискнуть. К счастью, умница Ядвига, зажав Аделаиде рот, вовремя оттащила княжну в сторонку.

— Что с ней? — изумился фон Гейнц.

— Да так… немного не в себе, — вздохнул Бурцев. — Нервы. Сами понимаете, сестре пришлось многое пережить.

— О, да! Подлые, подлые швейцарцы!

— А одежды — это… это… наказание, в общем. Вроде покаянной власяницы.

— Сестра провинилась?

— Да. Слишком много о себе возомнила. Забыла о смирении.

— Гордыня — тяжкий грех, — неодобрительно покачал головой Альфред. — В особенности для женщины.

— Ну, вот и я о том же.

Бурцев улыбнулся. В чем-то он с этим германцем нашел взаимопонимание.

В Шварцвальдский замок барона ехали, не торопясь — чтобы не отстали спешенные слуги фон Гейнца. Свита поспешала, как могла. Бежали пехом по очереди: сначала одни держались за стремя, потом другие. Сменялись как часы. Немцы — одно слово…

Незыблемо в седлах сидели только «послы». Ну, и сам барон, разумеется.

Адалаида недовольно пыхтела за спиной Бурцева. Ядвига держалась сзади за пана Освальда.

Дорога шла через холмистое редколесье. Потом — вдоль густого мрачного леса, где даже в полдень, наверное, солнце — редкий гость.

— Шварцвальд, — кивнул на сплошную стену деревьев фон Гейнц.

Черный лес… Да, пожалуй, самое то название.

Некоторое время двигались молча.

Барон, не в силах совладать с собой, все косился на одежды и доспехи «послов». Время от времени царапала Бурцева и его дружинников любопытными взглядами и баронская свита. Это было неприятно.

— В чем дело, благородный Альфред? — в конце-концов, не выдержал Бурцев. — У меня такое впечатление, что вы хотите о чем-то спросить, но никак не решаетесь.

Барон смутился:

— Это, конечно, тоже не мое дело…

— Ладно, говорите, чего уж там.

— Простите, благородный Конрад. Но неужели… неужели рыцари ордена все еще носят это?

За вежливым вопросом Бурцев уловил, нет, не подозрение — насмешку. Что ж, в данной ситуации второе лучше, чем первое.

А взгляд фон Гейнца в очередной раз скользнул по ведрообразному шлему-топхельму, притороченному у седла. Да и одной лишь кольчугой без пластинчатых лат здесь, видимо, довольствовались только кнехты да оруженосцы. Тевтонскому комтуру в пятнадцатом столетии, наверное, надлежало обвешиваться более надежной и дорогой броней. Вроде баронской.

— Это старый орденский обычай, — хмуро ответил Бурцев. — Выезжать на свершение самых важных дел в тех доспехах, в которых доблестно сражались под крестоносным знаменем наши предки. Чтобы ощущать на себе груз ответственности через тяжесть их брони, чтобы помнить, не опозорить чтобы …

Муть, конечно, полнейшая. Зато красиво. Романтично. По-рыцарски.

— О-о-о! Очень мудрый обычай! — Альфред фон Гейнц от восторга аж заерзал в седле. — Очень! Так вот почему старые доспехи так хорошо сохранились!

— Именно поэтому. Наши кастеляны специально содержат в образцовом порядке несколько комплектов старой брони.

— Да, это впечатляет! Жаль, я прежде не встречал рыцарей братства Святой Марии в латах ушедших славных веков.

— Я же сказал, что в доспехи прославленных орденских рыцарей прошлого мы облачаемся, лишь отправляясь на самые важные дела. Самые, понимаете? Те, которым братство придает наибольшее значение. А дел таковых не так уж много. Намечающиеся переговоры с Его Императорским Величеством — одно из них.

Барон кивнул и умолк. На орденских послов он смотрел теперь с уважением и подобострастием.

Впрочем, молчание длилось недолго. Не прошло и получаса, как словоохотливый немец вновь вовсю болтал языком. Альфред фон Гейнц разглагольствовал…

Хоть и назвался гостеприимный хозяин простым солдатом, не влезавшим в большую политику, но… Прибеднялся, в общем, барон. Дядька этот оказался весьма осведомленным собеседником. Знатоком как достоверной информации, так и слухов-сплетен, стекавшихся в Священную Римскую Империю со всей Европы.

И Бурцев, пользуясь случаем, вытягивал из говорливого аристократа нужные сведения., всячески стараясь скрыть собственную некомпетентность в обсуждаемых вопросах.

В особо трудных случаях спасали глубокомысленные изречения: «Господь знает». «Господь просветит и укажет». «Господу виднее». «На все Божья воля»… Если при этих смиренных словах молитвенно складывать руки и возводить очи горе — то действовало безотказно.

Болтливый же барон был той самой пресловутой находкой для шпиона. Убежденный на все сто, что имеет дело с важным тевтоном и польщенный вниманием посла, фон Гейнц без умолку чесал языком.

В результате под монотонный стук подкованных копыт Бурцев узнал, что…

— …Испанцы грызутся с маврами, будь они неладны! Французы воюют с англичанами и лет сто, небось, еще воевать будут. На востоке тоже неспокойно. В Чехии добрых католиков смущает профессор пражского университета Ян Гус, по которому давно костер плачет. Литва и Польша ополчаются против вашего, благородный Вацлав, святого братства. Московиты подминают под себя окрестные русские княжества и становятся грозной силой. За страной русичей распадается и крошится после смерти Тамерлана государство монголов. А хорошие вина, милейший комтур, нынче подорожали. И добрых мехов с пушниной уже так просто не достать.

Цок-цок, цок-цок — постукивали копыта…

— Всю Священную империю лихорадит. Князья-курфюсты, герцоги, графы, маркграфы, пфальцграфы, да бургграфы растягивают Германию по клочкам. А клочки те рвут сызнова. И клочки от клочков — тоже. Вот взять хотя бы нашу Швабию. Что осталось ныне от доброго старого герцогства? Графство Вюртемберг, баденские земли, епископство Аугсбургское и епископство Констанцское, ну, еще кой-какие куски отошли во владения Габсбургского Дома.

Благо мой синьор граф Вюртембергский Эбергард Четвертый, коего за его неслыханное милосердие в народе именуют также Добрым, понимает, что более так продолжаться не может, и поспособствовал вашей встрече с Его Императорским Величеством. Но тут дело понятное. Своими силами, без помощи императора, графу нипочем не утихомирить швейцарцев. А то ведь эти мерзавцы из лесных и горных кантонов уже хозяйничают в его землях, как у себя дома. Кстати, вы не пробовали еще швейцарского сыра? Угощу — не пожалеете. Что-что, а сыр варить швейцарцы умеют…

Цок-цок, цок-цок…

— На дорогах лютуют шайки головорезов. Крестьяне, вместо того, чтоб работать в поте лица своего, косо смотрят на своих господ. Германского императора никто всерьез не принимает. Папская власть утратила былой авторитет. Церковь — силу. На еретиков не хватает костров. А жарковато сегодня, не находите? А так — преотличная погодка! М-да!

Цок-цок, цок-цок…

— Эх, дорогой комтур, скажу я вам, печальнее всего, что правила честной войны уходят в прошлое. Осадные бомбарды, не иначе как порожденные дьяволом, разрушают стены замков, казавшихся доселе неприступными и несокрушимыми. От пуль, пущеных из малых ручных бомбард, не спасают никакие доспехи. Безлошадные голодранцы с швейцарскими алебардами, итальянскими и фламандскими пиками или английскими луками все чаще бьют на полях сражений прославленную рыцарскую конницу. Процветает наемничество. Разбогатевшие города не желают подчиняться синьорам. Цеховики, купчишки и владельцы мануфактур имеют доход, превышающий состояние благородных рыцарей, баронов и графов. Куда только этот мир катится, господин Вацлав…

В общем, как явствовало из нескончаемого потока баронского многословия, всюду царила полнейшая анархия и вдобавок изо всех щелей сквозило чем-то новым, непонятным, пугающим… По всей Европе бурлила и плескалась дурно пахнущая мутная водичка, в волнах которой самое время было ловить рыбку покрупнее. Что, судя по всему, и намеревались сделать тевтонский гроссмейстер Ульрих и германский император Рупрехт. Тайная встреча немецкого магистра с немецким же монархом здорово смахивала на этакий спешный раздел мира под шумок.

Или не спешный? Или все тут продумано и просчитано до мелочей?

Замок мало чем отличался от виденных Бурцевым феодальных крепостей тринадцатого столетия. Замок как замок. Башни, стены, ров, подъемный мост, воротная арка с решеткой.

Правда, кое-где из больших амбразур торчали жерла орудий. Отдаленно крепостные пушки пятнадцатого века напоминали модфаа сарацинского мудреца Мункыза. Только сделаны они были не из выдолбленного и кое-как укрепленного железными кольцами дерева, а целиком кованы из металла.

«Послы» и отряд фон Гейнца обогнули замок. Бурцев привстал на стременах. Так, а это еще что?

В поле перед крепостью было необычайно людно.

Осада, что ли? Нет, слишком мало оружия в толпе и слишком много веселого гомона. Скорее уж праздник какой-то.

Альфред фон Гейнц повернулся к одному из своих оруженосцев — дюжему детине с наивным лицом пацана:

— Фридрих, узнай, в чем там дело.

Оруженосец ускакал вперед, а вернувшись, доложил:

— Ведьму изловили, ваша милость. Швейцарское отродье! Шпионила тут.

Ведьма-шпионка? Очень интересно! Бурцев прислушался. Аделаида сзади перестала наконец, обиженно сопеть, напряглась, вцепилась в мужнину спину. Ведьм и прочей четовщины она боялась. Дружина озадаченно притихла.

— Где изловили? — нахмурился барон. — Как изловили?

— В Шварцвальде, как вы велели, засаду поставили на цюрихской дороге. Дитрих Лысый со своим десятком дежурил на тракте. Ему и попалась пташка. К замку пробиралась скрытно, тайком. Да разве ж Дитриха проведешь.

— Да, наш Дитрих мимо себя ни одной юбки не пропустит, — гоготнул барон.

— Ага! — растянул рот до ушей Фридрих. — Дитрих, как водится, того… потащил девку в кусты. Чего церемониться-то? Завалил ее, разодрал платье и…

— И что?

— И тут-то понял, что ведьма она.

— Как понял?

— А по сиське.

— По чему? — лицо фон Гейнца дернулось.

— Ну… сиська у нее.

— Эка невидаль! Так ведь баба же!

— Так ведь сиська-то дьявола!

— Что? — барон придержал коня. — В самом деле?

У Бурцева отвисла челюсть.

— Вот и Дитрих, как увидел — так и обомлел. Но он парень не промах, наш Дитрих, сами знаете. Сиська — не сиська, дьявол — не дьявол, но дело свое он сделал — потоптал, повалял, а после эту адову тварь сюда привез. Вас не было — так вашему духовнику отдал. А отец Бонифаций приказал костер готовить. Будь его воля — сжег бы сатанинское отродье сразу, без промедления. Извелся весь, вас дожидаючись. Да вон он, уж и сам бежит.

От толпы, действительно, отделилась толстенькая фигурка в рясе. Фигурка быстро-быстро семенила на коротеньких ножках и размахивала руками. В правой был крест.

— Грудь! — еще издали закричал священник, держать за левою сторону собственной груди. Вероятно, сердечно пошаливало у святого отца, а он носится тут, как полоумный.

— Гру-у-удь!

Подбежал, запыхавшись, насилу отдышался, заговорил снова.

— Грудь! Третья грудь! Знак сатаны!

Бурцев опешил. Сумасшедший? Или блаженный?

Выбритое темя блестело от пота. Подслеповатые глазки моргали. Крючковатый нос на морщинистом лице дергался, словно принюхиваясь и уже чуя запах дыма. Рот хватал воздух и выпихивал слова:

— Слава Создателю, наконец-то, вы вернулись, ваша милость! А то мы тут такое поймали… Ой! Сарацин-магометянин! Язычники! Иезус Мария!

Разглядев среди баронской свиты Хабибуллу, Бурангула и улыбающегося Сыма Цзяна, священник вскинул крест, как щит, отступил.

— Не волнуйтесь, святой отец, — успокоил священнослужителя фон Гейнц. — Иноземцы как и все мы, — добрые католики, хоть и вид имеют не совсем христианский. Все эти люди — мои гости. Они совершили долгий путь и прибыли к нам из благочестивого ордена Святой Марии, чтобы … А, впрочем, вас это касаться не должно.

Разговорчивый барон все же умел прикусывать язык, когда нужно. Орденское посольство, как-никак, тайное, миссия — секретная.

— Да-да-да, — не особо вникая в смысл сказанного и не отводя глаз от «христиан» нехристианского вида, твердил в ответ пастор.

Фон Гейнц повернулся к Бурцеву, указал пальцем на бритую тонзуру священника.

— Позвольте представить, господин Конрад, это мой духовник и настоятель замковой часовни отец Бонифаций. Верный слуга Божий. Ну, и мой советник в некоторых мирских делах.

Затем барон вновь обратился к священнослужителю:

— А теперь рассказывайте, отец Бонифаций. Итак, сиська дьявола?

— О, да! Третья грудь на женском естестве! Коя, несомненно, дана грешнице, дабы вскармливать по ночам самого!.. самого!..

Священник захлебнулся в собственных криках.

— Да успокойтесь вы, святой отец, — перебил барон темпераментного клирика, — а то, ненароком, удар хватит. Мало мы с вами, что ли, исчадий ада уже пожгли. Если из-за каждого так волноваться — никакого здоровья не хватит.

— Вы как всегда правы, ваша милость, — смиренно склонил голову отец Бонифаций. — Заразу следует искоренять как можно скорее и без всякой пощады. Твердой рукой и с холодным сердцем искоренять. Жечь! Жечь! Жечь! Позвольте приступить? Все уже готово.

— Позволю-позволю. Только сначала посмотрим, что за ведьма такая, и что там у нее с грудью. Это должно быть любопытно.

Барон повернулся к Бурцеву:

— Не желаете взглянуть, господин комтур?

— Э-э-э…

Бурцев не знал, что и сказать. Ведьма, шпионка, сиська дьявола какая-то, намечающаяся казнь, на которой ему предлагали лучшие места в зрительской ложе. Все это несколько ошеломляло.

Молчаливое замешательство тевтонского посла барон расценил как знак согласия.

Костер был разложен возле самого рва. Аккуратно так разложен — по-немецки. Этакая поленница колодцем. Вокруг добротно сбитого дощатого эшафота. В центре — высокий столб. Понизу — охапки сухого хвороста и соломы. На дровах — ровнехоньких, одинаковых, словно на лесопилке напиленных, — потеки смолы и масла. Гореть такое сооружение должно с веселым треском и без дыма — жертва не задохнется, а именно изжарится заживо. Да… в чем-чем, а в казнях здесь толк знали.

А сама жертва уже стояла на дровяной куче. Прикована, примотана, привязана к столбу. Цепь и прочные пеньковые веревки, продетые сквозь пару железных колец, врезались в тело. Перекрученные путами сзади, за столбом, руки уже начинали синеть и опухать.

Молодая женщина лет двадцати с небольшим. Лица под длинными слипшимися волосами — пакля, а не волосы — так просто не разглядеть. Да и перепачкано все лицо. Дорожки слез на грязных щеках. Под глазом — синяк. Губы разбиты. Видимо, прежде чем отправить ведьму на костер, над ней здорово поизмывались.

Женщина была полуобнажена. Только нижняя юбка закрывала срам, а сверху, на обозрение всего честного люда выставлена… М-да… Голая грудь. Груди. Счетом ровно три.

Три молочные железы. Две — очень даже ничего, упругие, пышные, соблазнительные, располагались, где положено. Одна чахлая, маленькая, с кулачок величиной — как у девочки-подростка, но вполне сформировавшаяся, с острым соском в центре — приютилась промеж ними. Под платьем такую и не увидать, но на неприкрытом теле «сиська дьявола» сразу бросается в глаза.

— Ой-ой-ой! — запричитала за спиной Бурцева Аделаида. — Мерзость-то какая! Смотреть тошно. Жгли бы уж поскорее адово отродье, не тянули.

— Помолчи, а? — попросил Бурцев.

За спиной фыркнули. Но заткнулись.

Дружинники только покачивали головами. Хабибулла, Сыма Цзян и Бурангул поглядывали вокруг. Тревожатся. Не ровен час, самих под горячую руку на костер загонят! Вон, уже заприметил кое-кто иноземцев нехристианского вида — волками смотрит на бусурман. Если бы не явная благосклонность Альфреда фон Гейнца и не баронская свита…

Впрочем, сейчас гудящую толпу больше занимало другое. Трехгрудая ведьма на костре. Это все-таки зрелище поинтереснее, чем сарацин и два азиата.

Бурцев прислушался к разговору латников, толпившихся по правую руку. Воины из замковой стражи оживленно обсуждали приговоренную.

— Интересно, ежели грудь у нее такая, что ж тогда промеж ног будет? Может, рог или копыто?

— Дурак ты! Коли рог или копыто там, как бы тогда ее Дитрих обихаживал?

— Обихаживал? А ты верь ему больше, Дитриху-то! Может, как увидел красоту этакую, так всю мужскую силу и подрастерял наш Дитрих. Может, расхотелось ему сразу.

— Думай, о чем говоришь? Чтоб Дитриху, да расхотелось!

— Нет, а все же интересно, что под юбкой-то у ведьмачки.

— А вот сгорит юбчонка, тогда и посмотрим.

— Так не разглядеть же будет. Дым, огонь…

— А ты попроси отца Бенедикта, чтоб он только сзади поджигал. Тогда, небось, хорошо видно будет. Успеем разглядеть.

Хохот…

Альфред фон Рейнц объехал костер вокруг, с интересом рассматривая трехгрудую ведьму. Изрек:

— Н-да, хорош-ш-ша — аж сжигать жалко!

У Бурцева зародилась надежда, что аутодафе сегодня не состоится. Настроен фон Гейнц благодушно, а значит, мог из прихоти баронской пощадить трехгрудое чудо. Было бы здорово: смотреть, как человека сжигают заживо, Бурцеву совсем не хотелось.

— Хороша? — возмутился отец Банифаций. — Как вы можете, Ваша милость, говорить так о порождении геены огненной?!

— А что? Ведьмачка-то эта получше многих других порождений будет. По-моему, так даже самая безобидная из всех, что мы с вами на костер отправили.

— Безобидная?! — взвился священник, — Вы же знаете, кого оно кормит своим молоком! И вы называете эту тварь безобидной!

— А вы что скажете, господин комтур? — обратился к Бурцеву барон.

Бурцев сказать ничего не успел. Аделаида, сидевшая за спиной, опередила:

— У вас, что же, часто… такое? — ляпнула княжна.

Фон Гейнц окинул удивленным взглядом странную «служанку», влезшую поперек орденского комтура. Но, видимо, припомнив, что девушка «немного не в себе», снизошел до ответа. По обыкновению — весьма подробного и многословного.

— Сейчас уже нет, не часто. А вот раньше… Почитай, каждый месяц по несколько костров класть приходилось. И шестипалых жгли, и трехруких, и четырехногих. И двухголовых даже. Но эти обычно уже мертвыми рождались. Так мы их мертвыми и палили. Вместе с матерями. Ясно ведь, от кого нагуляли. От доброго христианина такие дети не рождаются. А уж сколько скотины попорченной сожгли — страшно вспомнить. Телята, свиньи, козы, птица домашняя…

— Кем? — спросила Аделаида.

— Что кем?

— Кем попорченной?

— Да уж известно кем…

Нет, барон, определенно был в хорошем настроении, раз соизволил поддержать разговор с простой орденской служанкой. Впрочем, на миловидную тевтонскую сестричку в уродливом балахоне фон Гейнц поглядывал всю дорогу. И, судя по интересу, проявленному по отношению к ведьме, слабый пол интересовал барона ничуть не меньше, чем этого… как его… лысого Дитриха.

Бурцев нахмурился. Не нравилось ему все это — ученный уже. Был один такой немец, заглядывавшийся на Аделаидку. Плохо оно кончилось.

А болтливый барон продолжал:

— Проклятый треугольник здесь у нас под боком, — с какой-то противоестественной гордостью сообщил фон Гейнц. — Не на наших землях — Господь миловал! — у швейцарцев. Но утешение небольшое. Все деревеньки, что окрест стоят, регулярно поставляли адово отродье для костров отца Бонифация. Даже когда люди оттуда ушли, в семьях, что жили там прежде, нет-нет, да уродится жуть какая-нибудь. Проклятое место — одно слово…

— Проклятое… Место… — сдавленным шепотом повторили сзади.

Аделаида за спиной дрожмя дрожала. Это Бурцев ощущал даже через плотный поддоспешник-гамбезон и кольчугу.

— Земпахское, Бальдекерское и Фирвальдштетское озера, — продолжал фон Гейнц. — Вот границы того треугольника. Раньше там еще стояли города и поселки. Люцерн, Земпах, Хильдисриден, Гисликон. Теперь — только развалины. По сию пору, кто сунется туда — назад не возвращается.

— А что, многие суются? — вступил в разговор Бурцев.

Таинственная аномальная зона — эти новоявленные Бермуды в самом центре Европы — его заинтересовали.

— Нет, конечно, — ответил барон. — Добрые католики туда не ходят. Кому ж охота душу свою бессмертную губить. Даже приближаться к проклятым местам люди боятся. Только нечисть всякая там нынче бродит.

— И что ж такое стряслось в этом треугольнике, а, барон?

— Так я же говорил, вроде, при нашей встрече — адова бездна там разверзлась на погибель швейцарцам. Геенна огненная открылась. А было то, дай Бог памяти, двадцать пять, нет — двадцать четыре года назад. Когда герцог Леопольд Третий Австрийский бить швейцарцев ходил. Да вот святой отец вам лучше расскажет, если интересуетесь. Он сам все видел. Правда, издалека. Но потому лишь и уцелел.

— Видел-видел, — закивал отец Бонифаций. — С Бальдекерских гор. Его Светлость граф Вюртембергский Эбергард IV, именуемый Добрым[6] по приказу Его Сиятельства герцога Австрийского Леопольда III заходил в тыл швейцарцам. А я был в том отряде духовником.

— Что вы видели, святой отец? — поторопил Бурцев.

Каноник закатил глаза. Давняя картина, казалось, все еще стоит перед его взором.

— Яркую вспышку. До того яркую, что смотреть больнее, чем на солнце, было. Огненный шар, в мгновение ока испепеливший Хильдисриден, где доблестные рыцари в пешем строю бились с швейцарцами. Потом… потом столб пыли и дыма до самых небес. Он был похож… на гигантский гриб.

— На что? — Бурцев насторожился.

— На гриб. А после — и вспомнить страшно — волна пламени покатилась к трем озерам и за Рейс-реку. Огонь пожирал все, что могло гореть. И всех. Спастись смогли лишь австрийские всадники, оставленные на подступах к Сурзе охранять дорогу для обозов. Впрочем, и они погибли месяца за два-три. Кто-то дольше протянул, кто-то меньше, но в итоге всех Господь прибрал к себе, всех до единого. И каждому перед смертью явил милость свою — дал облегчение мукам, дабы сумел страдалец исповедаться и причаститься. А мучения были страшные. Тошнота, рвота, а слабость такая, что есть никто не мог. И понос кровавый. И мочились бедняги тоже кровью. И изо рта-носа кровь шла. И волосы выпадали. Лошади ускакавших из-под Сурзе тоже все передохли. Я сам долго болел, но Господь уберег меня, грешного-недостойного. Наверное, оттого, что не лез в самое пекло. Издали за всем наблюдал. И не долго совсем. Наш отряд, как увидел, что творится, сразу — на коней и за перевал…

Бурцев слушал и медленно выпадал в осадок. Неужели?! Неужели атомный взрыв? Но откуда в начале пятнадцатого столетия взяться ядерному заряду? Неоткуда! Если только…

«Атоммине» цайткоманды? Но разве такое возможно? «Атоммине» осталась в хронобункере СС с запущенным часовым механизмом. И на часах — меньше четырех минут. Так как же?

Может, все-таки не взрыв? Может, природный катаклизм какой? Ну, крупный метеорит, к примеру?

— А сверху на этот, как его, Хильдисриден ничего не падало? — поинтересовался Бурцев.

Священник поджал губы:

— Я же сказал: адское то пламя было. И шло оно снизу.

Хм… Извержение вулкана?

— А адское пламя разливалось, подобно лаве или…

— Разносилось подобно ветру.

Так-так-так… А еще этот таинственный недуг, выкосивший остатки герцогского воинства. Уж очень он смахивает на симптомы лучевой болезни, как минимум, средней степени тяжести. Как бы ни были прочны рыцарские латы, а от радиации они не спасут. Да, все сходится — даже характерный при радиоактивном поражении организма кратковременный период ремиссии — то самое «облегчение мукам», что дало возможность умирающим спокойно исповедаться и причаститься.

Ну, и наконец, главное… Бурцев еще раз взглянул на трехгрудую ведьму. Вот она откуда взялась, пресловутая «сиська дьявола» Результат мутации это. Как и все прочие уродства взбудоражившие округу.

— Ну, так что, поджигать, Ваша милость? — торопил отец Бонифаций.

— Сначала моя милость явит милость этой ведьме, святой отец.

— Милость?! Ведьме?! — священник не понимал барона и не желал понимать. — О чем вы говорите?!

— Пусть она ведьма, но ведь и дама к тому же, — хмыкнул фон Рейнц. — А я, как-никак, рыцарь. Так что… Пусть ее придушат перед сожжением. Чтоб не мучилась.

— Но…

— Не спорьте, святой отец. Грешное тело, как и должно, будет предано огню. А большего не нужно.

Наверное, в данной ситуации это было верхом милосердия и благородства. Однако Бурцеву по-прежнему не хотелось становиться молчаливым свидетелем бессмысленного смертоубийства.

— Позвольте, господин барон, — он повернулся к фон Гейнцу.

— Да, слушаю?

— У меня будет к вам одна просьба весьма деликатного характера.

— Чем я могу помочь, почтенный комтур?

— Отдайте ведьму мне.

Аделаида сзади чуть не грохнулась на землю.

— Вам?! — брови фон Гейнца скрылись где-то под поднятым забралом. — Помилуйте, но зачем вам ведьма?!

Отец Бонифаций встревожился.

— Тварь следует изничтожить! — гневно потряс крестом священник. — Как можно оставлять в живых такую мерзость?

— Вацлав! — зашипела в ухо Аделаида. — На кой ляд тебе сдалась эта мерзопакостная девка?!

Бурцев ответил.

Сначала — барону и священнослужителю:

— Братья ордена Святой Марии в живых мерзость не оставляют. Но вначале я намерен с ней поговорить и расспросить кое о чем…

Соврал, конечно. Рыцарь и святой отец непонимающе хлопали глазами.

— О чем расспрашивать ведьму?! — вознегодовал отец Бонифаций.

Пришлось сочинять на ходу:

— Какому демону она подчиняется. Как поддерживает связь с ним. С какого конца садится на помело. Ну, и вообще, не мешало бы учинить следствие по всей форме.

— Вацлав, — шептала за спиной супруга, — признавайся, зачем тебе девка с тремя грудями? Тебе двух моих мало, да?

Бурцев процедил сквозь зубы:

— Не ревнуй. Я просто не люблю, когда жгут невинных людей.

— Ревновать? — дернулась Аделаида. — Тебя? К ней?! — Много чести вам обоим! И кого ты тут называешь невинным?

— Тихо, — предупредил Бурцев. — Веди себя, как подобает служанке. Иначе мы тоже всей толпой отправимся на костер. Хочешь гореть в одном пламени с ведьмой?

Аделаида заткнулась. Видимо, не хотела. Вместе с трехгрудой ведьмой — точно нет.

Барон хмурился:

— Следствие, значит? Вы имеете в виду пытки, господин комтур? Ну, если это, действительно, так необходимо, мы можем устроить… В подвалах замка имеются темницы с пыточным инструментом. Хотя, честно говоря, я бы…

— Вообще-то, я говорю не о пытках, — перебил Бурцев.

Лицо фон Гейнца вытянулось.

— Но как проводить дознание без пыток?! Разве такое возможно?

Бурцев сделал постную физиономию.

— Слово Божие, только лишь слово Божие…

— Вы полагаете, я не читал молитв над этой ведьмачкой?! — брызгая слюной, встрял отец Бонифаций. — Да с тех пор, как ее сюда доставили, только этим занимаюсь. И думаете, я добился признания или раскаяния? Это сатанинское отродье лишь бранится. И притом, замечу, — весьма премерзопакостно! Я подозреваю, помимо прочего, тут имеет место быть великая одержимость.

— Я, конечно, никоим образом не хочу ставить под сомнение ваш непререкаемый авторитет, святой отец, — мягко произнес Бурцев. — Однако должен заметить, что братья-каноники ордена Святой Марии, уже не одну сотню лет оберегающего границы христианского мира от язычников и прочих врагов истинной веры, являются все же более сведущими в некоторых вопросах противоборства с нечистой силой.

Священник из Шварцвальдского замка обиделся, побагровел, фыркнул гневно. Ладно, пусть себе…

Бурцев продолжил, обращаясь уже к фон Гейнцу:

— Господин барон. При нашем посольстве состоит лучший м-м-м… экзорцист ордена. Позвольте представить — отец Джезмонд.

— Кто? — живо заинтересовался рыцарь. — Где?

Бурцев кивком указал на Джеймса Бонда. А что? Папский брави вполне мог сгодиться для этой роли.

— Но разве сейчас требуется экзорцизм? — неистовый отец Бонифаций рвался в теологический диспут.

И нарвался.

— Экзорцизм требуется всегда, — весомо и назидательно ответил Бурцев. — В общении с порождениями ада — особенно. Да и вы и сами только что упомянули о случае великой одержимости?

Крыть было нечем. Отец Бонифаций лишь беззвучно шевелил губами.

— К тому же отец Джезмонд прославился не только изгнанием дьявола, — с серьезным видом добивал оппонента Бурцев. — Он еще и великий чудотворец. В свое время отец Джезмонд вернул себя утраченный глаз. Я сам был тому свидетелем.

Еще в Венеции грозный брави Джезмонд Одноглазый, действительно, преобразился в двуглазого.

— Так что, возможно, он даже сумеет избавить несчастную от третьей груди.

— Меч? — не без интереса спросил фон Гейнц. — Или отец Джезмонд хочет прижечь сиську дьявола раскаленным железом?

— Слово Божие, — повторил, закатывая глаза, Бурцев.

— А если не получится? — не унимался замковый духовник. — Лишняя грудь, выкармливающая по ночам врага рода человеческого, — это не волос. Так просто от нее не избавишься.

— Если не получится, отец Джезмонд узнает от нее, — Бурцев глянул на осужденную, — все, что должно знать. А после — убьет ведьму.

— Ее тело должно сгореть в огне, — хмуро заявил отец Бонифаций.

— Не обязательно. Есть иные, не менее действенные способы, известные, правда, лишь опытнейшим борцам с нечистой силой и лучшим экзорцистам.

Отец Бонифаций захлопнул варежку.

— Мы можем присутствовать при допросе? — поинтересовался барон.

Альфред фон Гейнц был очень любопытен.

— Лучше не надо, — твердо сказал Бурцев. — Во-первых, посторонние лишь помешают отцу Джезмонду своим присутствием. А во-вторых, обряды, которые он станет проводить над ведьмой, — это весьма опасное таинство. Изгнананая нечистая сила может овладеть непосвященным и незащищенным. Вам ведь не хочется, чтобы на вашей груди тоже выросла сиська дьявола, любезный барон?

Фон Гейнц побледнел.

— Не-е-ет…

«Отец Джезмонд» уже подыгрывал Бурцеву, важно кивая. Притихший отец Бонифаций смотрел на коллегу-экзорциста с уважением и страхом.

Барон покачал головой. Пробормотал под нос:

— Удивительных все же послов шлет нынче орден. Не зря меня предупреждали.

Затем фон Гейнц махнул рукой, гаркнул:

— Отогнать всех от костра! Очистить пространство! Казни не будет.

Ведьму с поленицы Бурцев снимал под разочарованный гул толпы сам. Полуголую, извивающуюся, как змея, норовившую укусить. Ничего… справился. После взбалмошной Аделаиды с любой мегерой справишься. Вот только…

Глаза только так и цеплялись за обнаженную женскую грудь. За третью — среднюю — по большей части. И не одни глаза. Рука во время возни на эшафоте тоже пару раз соскользнула. Случайно — уж слишком трепыхалась черовка. На ощупь третья грудь оказалась такой же упругой и волнующей, как и две другие. Да уж, да уж…

Едва Бурцев стащил мутантку на землю, как кто-то сильно дернул его за плащ. Какого?!. Бурцев оглянулся.

Аделаида! Княжна была в бешенстве.

— Чего пялишься на нее? — зашипела полячка. — Чего лапаешь? Понравилась ведьма, да?

Блин, опять начинается!

— Уймись, — шикнул Бурцев. — На нас люди смотрят.

И — громче:

— Не волнуйся, сестра, ведьма не причинит нам вреда.

Ведьму он отдал на попечение Джеймсу. Распорядился — тихо, чтоб никто не услышал:

— Смотри в оба. Не дай сбежать, а то точно прикончат ее тут. И сам не вздумай убивать, понял?

— Да что я, душегуб какой-то, что ли?! — возмутился лучший киллер Венецианской республики Джеймс Банд. — Бабу без причины резать не стану.

— И правильно. И не надо. Помни — никакая она, на самом деле, не ведьма. На лишнюю грудь не обращай внимания. Остальное позже объясню.

— А-а-а, — махнул рукой Джеймс. — Ведьма — не ведьма. Одной сиськой больше, одной меньше. В венецианских борделях мне доводилось видеть и не таких уродин-куртизанок. Они стоили дорого и сношались вовсе не с нечистой силой.

— Правда? — удивился Бурцев.

— Ну да. Ублажали пресыщенных аристократов из знатнейших родов. Так что лишней грудью меня не напугаешь. И потом… Что значит третья грудь в мире, где папствуют сразу аж три папы.

Да, похоже, троепапство на Джеймса произвело куда большее впечатление, чем все остальное. Увы, столь же терпимыми оказались не все. Подошел Освальд. Спросил тихонько, накручивая на палец длинный ус:

— Слушай, Вацлав, зачем нам связываться с нечистой силой? Ведьму спасать — грех. Жгли ее немцы — и ладно. А нам ноги отсюда уносить надо.

— Ну, знаешь, Освальд! — Бурцев нахмурился. — Когда-то в Новгороде и меня чернокнижником объявили. Тоже сжечь хотели. Нет, баба эта останется с нами. Я ведь, и правда, поговорить с ней хочу. Глядишь и, расскажет что путное. А сбежать мы пока все равно не сможем. Никто не отпустит. Подождем ночи. В темноте ускользнем проще будет.

Освальд сокрушенно покачал головой, но отошел.

И — вновь подступила Аделаида:

— Что, совсем околдовала тебя ведьмачка, да, муженек?

Бурцев сплюнул. Ну, достала!

— Знаешь, Аделаида, если и встречал я на своем веку настоящую ведьму, так то не она, — он кивнул на мутантку.

— А — я, да? — правильно поняла Аделаида.

— Вацлав, Агделайда, потише вы, — Ядвига поспешила встать меж ними. — К нам направляется Его Милость.

Спешившийся барон фон Гейнц, действительно, шел по очищенному от зевак пространству.

— Все хорошо? — осведомился рыцарь, приблизившись. — Мне показалось, будто орденская сестра позволяет себе…

— Нет, все в порядке, барон. Сестра просто очень боится ведьмы и просит позволения держаться от нее подальше. — Бурцев поспешил сменить тему: — А где же Его Императорское Величество? Он не выходил смотреть на казнь?

Пышной императорской свиты, поблизости не наблюдалось.

— Его Величество Рупрехт Пфальцский все прекрасно видит во-о-он из той башни, — понизил голос фон Гейнц. — И выходить из замка лишний раз ему незачем. Император прибыл сюда прошлой ночью, втайне. А в толпе могут оказаться лазутчики швейцарцев или недовольных императором курфюстов. Не забывайте, о переговорах Его Величества с орденом прежде времени не должен знать никто. Для обывателей вы — не послы, а обычные рекрутеры, объезжающие города и замки империи, чтобы собрать под знамена братства Святой Марии рыцарей и кнехтов для предстоящей войны с Польшей и Литвой.

Бурцев кивнул. Вот, оказывается, какой легенды им следует придерживаться. Что ж, неплохая легенда. Только нужно будет, чтобы Сыма Цзян, Бурангул и Хабибула закрыли лица шлемами и не снимали их без крайней нужды.

— Вы ведь, конечно, знаете об этом, — барон встревожился, — ну, о том, что вам надлежит играть роль рекрутеров?

— Конечно, знаю, — заверил Бурцев.

Теперь он знал. Теперь — конечно, знал.

— Ну, тогда прошу следовать за мной.

— Куда?

— На аудиенцию. Из замка прибыл посланник. Его Императорское Величество желает встретиться с вами немедленно, господин комтур.

— Странный вы все-таки посол, комтур, — такими словами встретил Бурцева император.

Холодные взгляд скользнули по лицу «посла», по доспехам, которыедавным-давно вышли из рыцарской моды. По гиммлеровской папке со свастикой — ее Бурцев сунул за пояс Такие бумаги лучше держать при себе.

— Очень странный…

Бурцев решил промолчать. Только склонил голову перед монархом. Помогло…

Император ответил сдержанным кивком. И, вроде, успокоился.

Его Императорское Величество Рупрехт Пфальцский, чей полный титул звучал длинно, коряво и неудобопроизносимо — Курфюрст Пфальцский, Король Немецкий, Император Священной Римской Империи — был человеком сухим, резким и жестким. В делах и поступках, в движениях и словах. Колючий взгляд условного властителя условной империи мог вызывать либо страх, либо неприязнь — третьего не дано. Подергивалось в тике левое веко, губы были плотно стиснуты, кулаки — сжаты.

Император был уже в возрасте, для этих времен весьма почтенном — далеко за пятьдесят. Или уж скорее около шестидесяти[7]. Но выглядел относительно моложаво и был полон энергии. Вот только нервы расшатаны до безобразия. И волосы — седые-преседые.

Десять лет назад Рупрехт Пфальцский был избран на императорский престол вместо короля чешского, курфюрста браденбургского Венцеслава, свергнутого другими своенравными курфюрстами священной империи. Не желая повторить судьбу своего предшественника, Рупрехт давно уже вынашивал тайные планы объединения разрозненных германских земель и укрепления номинальной императорской власти. Подчинить курфюрстов — вот в чем он видел смысл оставшейся жизни. Тевтонский орден был потенциальным и, пожалуй, самым могущественным союзником Его неудовлетворенного сложившимся положением дел Величества.

— Проклятая булла! — неожиданно провозгласил император. — Все эта проклятая «Золотая булла», подписанная бесхребетным папашей Венцеслава Карлом IV Люксембургским!

Рупрехт быстрыми шагами мерил комнату, с ожесточением впечатывая в каменный пол кованые каблуки тяжелых сапог. Поступь звучала грозно. На перевязи слева свисал длинный меч, тяжести которого пожилой Рупрехт, казалось, не замечал вовсе.

«Крутой старикан», — думал Бурцев. И молчал. И слушал. Молчать и слушать сейчас было безопаснее. Бурцев ни малейшего представления не имел, о чем сейчас следовало говорить.

Помещение, предоставленное хозяином замка для переговоров, располагалось в восточном крыле замка и имело два окошка-бойницы, выходивших на замковый ров. Ну что еще… Закопченный камин, потрескивающие факелы, массивный стол от стены до стены, уставленный снедью на добрую дружину, пара длинных лавок, тяжеленный стул с подлокотниками, высокой спинкой и необоснованными претензиями на трон. И запертая дверь. Массивная, дубовая, обитая железом.

По ту сторону двери дежурит молчаливая стража императора. По эту находятся переговорщики. Расхаживающий Рупрехт Пфальцский и фальшивый «комтур». Больше на встречу за закрытой дверью не пустили никого. Дружине и освобожденной ведьме пришлось остаться на замковом дворе под охраной императорской стражи. И Бурцев крайне неуютно чувствовал себя за огромным пустующим столом. Да еще и без оружия. Все колюще-рубяще-режущие предметы его попросили сдать. Мнительный император не доверял никому. Даже потенциальным союзникам.

Наверное, правильно делал.

— Булла Карла Люксембургского полностью развязала курфюрстам руки, — сокрушался Рупрехт. — Семь выборщиков-курфюрстов: архиепископ Майнцский, архиепископ Кельнский, архиепископ Трирский, король Чешский, герцог Саксонский, пфальцграф Рейнский и маркграф Бранденбургский вправе смещать и избирать императора Священной Римской империи![8] Ну, куда это годится? Я вас спрашиваю, комтур!

«Демократия, однако, — мысленно усмехнулся Бурцев. — Вернее, олигархия какая-то» И поспешил ответить:

— Никуда. Никуда не годится, Ваше Величество.

— Вот потому-то мы должны действовать быстро и беспощадно. Мы должны опередить мерзавцев, растаскивающих империю по кускам. Но, как вы понимаете, мои возможности весьма ограничены. Десять лет назад, еще в самом начале своего правления, я попытался приструнить разжиревших бюргеров, но, как выяснилось, мне не по силам совладать даже с горожанами, обретшими в наше паскудное время невиданные вольности. Два десятка швабских городов объединились против меня в Марбахский союз. И что вы думаете? Мне, императору, пришлось отступить!

Перед началом делового разговора Рупрехту нужно было просто излить душу. Видимо, наболело. И Его Величество вовсю эксплуатировал уши тевтонского посла. Того, кого он принимал за посла ордена Святой Марии. Бурцев не возражал. Свои уши он с готовностью отдал в полное распоряжение Рупрехта Пфальцского. И слушал, слушал… Запоминал. Мотал на ус.

— Именуясь императором, я изначально лишен реальной власти. Вместо того, чтобы заботиться об объединении, расширении и процветании империи, я вынужден потакать желаниям курфюстов, от которых всецело завишу. Я… — Рупрехт перестал ходить, остановился перед Бурцевым. — Я чувствую себя беспомощной марионеткой, которую дергают за ниточки все, кому не лень.

Император грохнул кулаком по столу. Опрокинувшийся кубок едва не заляпал вином цвета крови тевтонский плащ псевдокомтура.

Ого! А марионеточка-то с норовом! Такая кукла на ниточках болтаться не станет. Такая порвет их всех к едрене фене, ниточки эти. Рано или поздно, но порвет.

— Надежных союзников у меня почти нет, — продолжал Рупрехт Пфальцский. — Опереться не на кого. Мало кто из удельных князьков заинтересован сейчас в укреплении императорской власти. Вот разве что на барона фон Гейнца и на его сюзерена графа Вюртембергского Эбергарда IV можно положиться. И то потому лишь, что без моей помощи их обоих с потрохами сожрут швейцарцы. А в остальном…

Бурцев снова молчал и внимал, как плохо живется «в остальном» императору без империи. Одну королеву без королевства Бурцев уже видел — Алису Шампанскую, изгнанную с Кипра тевтонами и средиземноморской цайткомандой СС. Печальное то было зрелище. Но там другое, совсем другое. А здесь…

— …Поэтому я и обратился к вашему гроссмейстеру, комтур.

Бурцев насторожился. Кажется, прелюдия закончена, кажется, Рупрехт заговорил о деле.

— Собственно, и не я даже. Люди магистра Ульриха сами вышли на меня ипредложили подумать о союзе. Это случилось после того, как церковный собор в Пизе низложил римского папу Григория XII. А ведь с Его Святейшеством можно было договориться. Он соглашался оказать мне поддержку в объединении Священной империи, если я займу его сторону в противостоянии с авиньонским антипапой Бенедиктом XIII, за которого горой стоят французы и испанцы.

Бурцев мысленно усмехнулся. Услуга за услугу? Да уж, бескорыстностью большая политика средних веков не страдает. Как и любая другая.

— Увы, понтифик оказался столь же беспомощен перед своими кардиналами, как я — перед курфюрстами, — скорбно покачал головой Рупрехт. — Правда, пизанский собор в надежде преодолеть затянувшийся церковный раскол вместе с Григорием XII сверг заодно и Бенедикта XIII. Взамен кардиналы избрали нового папу Александра V. Только раскол после этого лишь усилился. Ни Григорий XII, ни Бенедикт XIII не признали власть нового папы, и теперь уже не два, а целых три понтифика поливают друг друга грязью. Каждый отлучает других от церкви, не желая уступать папскую тиару. Излишне говорить, что в этой ситуации никто из них уже не обладает ни влиянием, ни силой. А какой смысл договариваться с заведомо беспомощным союзником?

— Никакого, — кивнул Бурцев. Сейчас он готов кивать и поддакивать сколь угодно долго, лишь бы не высказывать собственного мнения. Уж слишком все сложно. Настолько, что одно неосторожно брошенное слово может продемонстрировать непозволительную для тевтонского посла неосведомленность. Подозрительную неосведомленность.

— Вот именно что никакого. Особенно, если помощь предлагает другой союзник — могущественный и влиятельный. Не скрою, я сомневался. Очень сомневался. О вашем ордене, комтур, ходят самые разные слухи. Говорят, в борьбе за власть тевтонское братство не гнушается ничем. Говорят даже… — император понизил голос, — говорят, будто вы призывали в союзники силы ада. До сих пор в Венеции и Святых Землях о немецких крестоносцах вспоминают с содроганием. Да и из Пруссии, где нынче обосновался орден, до нас доходят самые м-м-м… невероятные слухи.

Император замолчал, выжидая. Бурцев молчал тоже.

Рупрехт не выдержал первым:

— Вы, как я посмотрю, опытный дипломат, комтур. Слов на ветер не бросаете…

— Не бросаю, — подтвердил Бурцев.

Было бы, блин, что бросать…

— Ладно, тогда, так и быть, сначала выскажусь я. Когда орденские братья сообщили, что намерены возвести на папский престол своего ставленника, я не поверил. И вот, пожалуйста, — недавно мои шпионы сообщают мне о кончине Александра V в Болонье[9]. Кончине настолько нежданной и скоропостижной, что все они в один голос утверждают, будто папа отравлен. Вопреки воле многих кардиналов место усопшего занял взявшийся невесть откуда некто Бальтазар Коса. О котором, кстати, говорят, будто он — бывший пират, разбойник и распутник. Кто стоит за Бальтазаром — неизвестно. Зато известно, что новый понтифик прекрасно разбирается в военном деле и поддерживает тесную связь с братством Святой Марии. Нарекшись именем Иоанн XXIII, Косса уже вступил в борьбу с Бенедиктом XIII и Григорием XII и, насколько мне известно, ведет ее более чем успешно.

В общем, взвесив все «за» и «против», я дал согласие на тайную встречу с послами ордена в Шварцвальдском замке. Я прибыл сюда тайно, с малой свитой из самых верных рыцарей. Самолично ехать к вам в Мариенбург мне нельзя — не хочу демонстрировать свои намерения перед курфюрстами. Здесь же, в Швабии, у них соглядатаев меньше, чем в любом другом княжестве. И потом… Кому придет в голову, что император отправится в беспокойные приграничные земли, на которые постоянно совершают набеги голодранцы из швейцарских кантонов?

— Разумно, — глубокомысленно вставил Бурцев.

— Чтобы не привлекать излишнего внимания к замку барона, я даже попросил не приезжать сюда его сюзерена — доброго графа Эбергарда Вюртембергского. Для охраны нам достаточно воинов фон Гейнца и моих рыцарей. Так что, надеюсь, здесь мы сможем спокойно обсудить интересующие нас вопросы.

Пауза. Обмен изучающими взглядами.

— А теперь давайте подумаем, что мы можем предложить друг другу? Итак — вы? Что вы можете предложить мне, господин посол?

Больше отмалчиваться было нельзя. И Бурцев рискнул:

— Помощь в объединении империи под единой дланью, Ваше Величество.

Ожидания Рупрехта Пфальцского были очевидными.

— Чья это будет длань? — все же уточнил император.

— Ваша, разумеется.

— Хорошо бы, если так, — Рупрект задумался. — Впрочем, сейчас не верить вам у меня нет оснований. Вряд ли вы найдете для объединения империи более подходящую кандидатуру. И вряд ли со многими курфюрстами вам будет договариваться проще, чем с одним императором. Но что вы хотите взамен? Ведь никакая помощь в этом мире не дается безвозмездно. Никому. Ни от кого. И я не настолько наивен, чтобы льстить себя надеждой на бескорыстие ордена.

Бурцев мучительно соображал. А чего бы настоящий орденский посланник попросил у императора, восседающего на шатком престоле? Он не знал. Но это вовсе не значит, что этого не знает сам император.

— Давайте подойдем к этому вопросу иначе, Ваше Величество, — мягко сказал Бурцев. — Какую цену вы сами готовы заплатить за реальную власть над Священной империей?

— О, да вы более опытный дипломат, чем я полагал вначале. — Рупрехт поднял брови. Видимо, так торговаться ему еще не приходилось. — Я рад за вашего магистра, комтур, у него есть толковые послы.

Бурцев отвесил благодарный поклон. Император усмехнулся.

— Вы вновь заставляете говорить меня, не открывая своих собственных карт. Ну, хорошо… У меня есть предложение. Вам ведь требуются рыцари для очередного похода на восток, так? Польша, Литва, Русь и дальше…

Бурцев изо всех сил старался сохранить каменное выражение лица. Рупрехт хищно улыбался.

— А-а-а, комтур. Вижу-вижу… По глазам вижу, что угадал. Впрочем, это было не трудно. Истинные помыслы братства Святой Марии, постоянно расширяющего границы своих владений, скрыть невозможно.

Бурцев сглотнул.

— Что ж, во внутренней политике мой голос мало что решает, — продолжал Рупрехт, — но для перспективной военной кампании за пределами империи я все же могу собрать войско и притом немалое. Мне по силам убедить курфюрстов в необходимости похода на восток. Это сделать легко. Каждый из них жаден до новых земель. Мелкопоместное же и, в особенности, безземельное рыцарство жаднее во стократ. А земли восточных язычников и сторонников греческой ереси так притягательны…

— Захватить их будет непросто, — заметил Бурцев.

Рупрехт отмахнулся.

— Ну, что касается потерь… Знаете, чем больше ослабнут в сражениях спесивые князьки, тем лучше.

— Значит, вы полагаете…

— Да, я думаю, немецкие курфюрсты, герцоги, графы, бароны и обедневшие рыцари с радостью встанут под знамена ордена. И не только они. Наверняка, выступить в поход пожелают и иноземные искатели легкой добычи.

— Орден и сам мог бы собрать всех желающих под свои знамена, — осторожно предположил Бурцев. — Без Вашей помощи, простите за дерзость.

Настоящему дипломату всегда надлежит поломаться, прежде чем дать согласие. И потом, если рассуждать здраво — действительно, ведь орден мог бы…

— А сколько времени на это уйдет? — прищурился император Рупрехт. — И не забывайте, милейший комтур, что посланцам братства Святой Марии, действующим в в германских землях по своей инициативе, придется пересекать множество границ герцогств, графств, маркграфств, пфальцграфств, бургграфств, епископств, не говоря уж о владениях мелких баронов и рыцарей. Где гарантия, что без моей поддержки поддержки и охранных грамот ваши люди смогут беспрепятственно пройти весь этот путь?

— А почему нет?

— О, не будьте таким наивным, комтур! Во-первых, в империи сейчас неспокойно. А во-вторых, не каждый рыцарь захочет делиться славой, а главное — добычей — с соседом.

— Земель на востоке хватит всем, — посмел высказать свое мнение Бурцев.

— Так не бывает, любезный комтур. Земель не бывает достаточно много для всех. И потом… Крупным отрядам и отдельным рыцарям, внявшим призывам ордена, тоже ведь придется двигаться к Пруссии по чужим землям. И разрозненные войска пойдут вразнобой, кто во что горазд. Значит, неминуемы разорения селений, оказавшихся на пути конфликты и стычки, Сбор армии затянется надолго. А тем временем поляки, литовцы и русичи могут, объединившись, нанести упреждающий удар по ордену. Вы не глупы и должны понимать, что с союзником в лице какой-никакой, но единой императорской власти вопросы подготовки к войне решаются проще и быстрее. Я могу организовать курфюрстов. Курфюрсты, если увидят в том собственную выгоду, организуют своих вассалов. И орден получит отряды, рвущиеся в битву, гораздо быстрее.

Они помолчали, глядя в глаза друг другу.

— Да, пожалуй, вы правы, — вынужден был согласиться Бурцев.

— Тогда, быть может, вы признаете мою правоту и в другом? Мне кажется, будет справедливо, если в будущем Священная Римская империя, подчиняющаяся исключительной и абсолютной власти императора, начнет расширять свои владения за счет западных европейских земель, в то время как Литва, Польша и русские княжества станут плацдармом для продвижения братства Святой Марии на восток. Мы будем жить, как два мирных соседа, не мешая друг другу расти и помогая по мере необходимости.

Рупрехт умолк, криво ухмыляясь. Вообще-то, все это напоминало дележку шкуры еще неубитого медведя. Но Бурцеву отчего-то улыбаться не хотелось. Даже мысленно.

— Ну, так как? Устроят ли мои требования вашего верховного магистра? Или решать такие вопросы не в вашей компетенции и потребуется еще одно посольство?

Бурцев кивнул:

— Устроят.

Настоящий посол, возможно, и поостерегся бы говорить за гроссмейстера братства Святой Марии, но ненастоящему — проще. Ненастоящему можно раздавать любые обещания.

— В таком случае остается последний нюанс, — император подался вперед. Рупрехт смотрел на собеседника не моргая. — Кто кому помогает первым? Орденские отряды под моим руководством наводят порядок в империи или я собираю войска спесивых курфюрстов для нужд ордена? Для меня, конечно же, предпочтительнее первый вариант, но вас, как я понимаю, поджимает время. Польша, Литва и Русь — беспокойные соседи, не так ли?

— Так.

— Ну, а раз так, может быть, мы обсудим сумму, которую в состоянии заплатить тевтонское братства за то, что я окажу услугу первым?

— Сумму?!

Рупрехт Пфальцский оказался хватким монархом. Такому палец в рот не клади.

— Ну конечно. Все наслышаны о богатствах ордена Святой Марии, господин посол…

Протяжный заунывный звук, похожий на стон издыхающего мастодонта, неожиданно прервал их беседу. Звук доносился снаружи, откуда-то из-за стен замка, и через окна-бойницы проникал в комнату переговоров.

Рупрехт нахмурился:

— Рог? Кого принесла нелегкая?

Из узких оконцев разглядеть это оказалось невозможно. Из бойниц вообще не видно было замковых ворот. Зато смотреть, как мечутся по верхним боевым галереям фигурки стражников, ничто не мешало.

Рупрехт шагнул к двери. Отодвинул засов. Приказал страже:

— Проверить, кто прибыл. Быстро!

Ждать пришлось недолго.

Молодой оруженосец, посланный на стены, вернулся перепуганный и озадаченный. Оруженосец хлопал глазами, пялился то на грозный лик императора, то на насупленную физиономию Бурцева. И молчал.

— Ну? — недовольно поторопилРупрехт.

— Там это… это там…

Бедняга силился совладать с собой. И никак не мог.

— Кто там? — Его Величество Рупрехт Пфальцский схватил оруженосца за грудки.

Встряхнул как следует — у бедняги аж кольчуга звякнула.

Оруженосец сглотнул. С величайшим трудом выдавил из себя:

— Братья ордена Святой Марии. Так они назвались.

— Стойте спокойно, комтур!

Рупрехт Пфальцский отдал этот приказ с мечом наголо. Оружие из ножен он вырвал раньше, чем Бурцев приблизился к открытой двери. Шустрый, блин, Его Императорское Величество! Даром, что почти старик.

Бурцев остановился. Пришлось: помимо клинка Рупрехта ему в грудь смотрело уже с полдюжины мечей и копий императорской стражи. И там, за дверью, позвякивала железом и заглядывала в дверь целая толпа закованные в латы рыцарей и окольчуженных оруженосцев.

Поздно! Теперь о том, чтобы прорываться из комнаты переговоров, нечего было и думать. Да и как прорываться, безоружному-то. А окошки-бойницы махонькие, узенькие — не протиснешься, не выпрыгнешь.

Мелькнула, было, безумная мыслишка принять последний бой, но… Бросаться на мечи, разбивая кулаки о латы… Глупо.

— Нашему гостю оружия не возвращать, — хмуро распорядился император. — Глаз с него не спускайте. Сбежит — головой ответите. Его людей взять под стражу. Всех. Ведьму, которую они сняли с костра — тоже.

— Что вы себе позволяете?! — пытался еще качать права Бурцев. — Я посол братства Святой Марии!

— А вот это мы сейчас выясним, кто тут чей посол, — сказал Рупрехт. — А то что-то много нынче тевтонских послов бродит вокруг замка, где тайно гостит император. Подозрительно много.

— Но…

— Извините меня, комтур, или как вас там… Вы многое успели узнать. Если мои подозрения не оправдаются, с вами ничего не случится. Но если, не приведи Господь, вы не тот, за кого себя выдаете, тогда лучше бы вам вообще не родиться на этом свете…

Кивок Рупрехта — и Бурцева взяли. Держали крепко, профессионально. Словно и не пальцы в железных перчатках, а стальные тиски сомкнулись на запястьях и локтевых сгибах.

Император шагнул из комнаты. Стража последовала за ним. Потащили с собой и Бурцева.

Предупредить! Сейчас главное — предупредить ребят. Дружина ждала своего воеводу на внутреннем дворе замка. При оружии, но без малейшего понятия о том, что происходит. Или сообразили уже? Не дураки ведь!

Сообразили…

Бурцев понял это, как только его, безоружного, с заломленными назад руками, в плотном кольце охраны выпихнули вслед за Рупрехтом на грязные камни замкового двора.

Дружина заняла круговую оборону под самым донжоном. И медленно продвигалась к башне, в которой Бурцев встречался с императором. В центре кольца — Аделаида и Ядвига. И спасенная ведьма — приодетая уже. Трехгрудая дамочка больше не дергается. Разобралась, видать, кто тут друг, кто — враг. Меж поднятыми щитами блестит обнаженная сталь. Бурангул и дядька Адам натянули тугие луки.

А со всех сторон сбегаются рыцари из императорской свиты и бойцы барона. Сам Альфред фон Гейнц — вон он, в первых рядах. На стенах — арбалетчики. Держат под прицелом внутренний замковый двор. Немцы толпятся во всех проходах. Отрезали гостей от ворот. Впрочем, ворота все равно заперты. И за воротами гудит-надрывается сигнальный рог тевтонских послов. Настоящих, надо полагать.

Обстановочка напряженная. Одна стрела, один арбалетный болт, неважно, куда и кем пущенный — и что-то будет. Ой, будет!

Они встали друг против друга у восточной башни. Люди Императора Священной Римской империи Рупрехта Пфальцского. И люди бывшего омоновца Василия Бурцева. Первых было много. Вторых — неполная дюжина. Если все же вспыхнет бой, вряд ли он продлиться долго.

Но может хоть кто-то уйдет? Хоть как-то? На стену, а со стены — в ров.

— Сложите оружие — и он будет жить, — прозвучал в наступившей тишине сухой голос Рупрехта.

Бурцев кожей почувствовал холод заточенной стали. Сталь коснулась шеи где-то в районе сонной артерии. И рука старика-Рупрехта не дрожала. Крут император, и меч свой держит крепко.

— Нет! — прохрипел Бурцев. — Не сметь!

Оружие сейчас класть на землю нельзя. Ни в коем разе! Иначе перебьют всех, на фиг. Хотя… так и этак ведь перебьют.

— Считаю до трех, — обронил Рупрехт Пфальцский.

Бурцев качал головой, царапая горло о лезвие клинка. Только в этот раз верная дружина слушалась не его. Слишком верная потому что.

— Один.

Опустил булаву Гаврила. Поникла секира Дмитрия. Меч Освальда лег в ножны. И сабля Хабибуллы.

— Два…

Убрал стрелу с тетивы Бурангул. Его примеру последовал дядька Адам. Сыма Цзян пригнул к земле наконечник копья. Бессильно звякнула, обвисая, цепь кистеня в руке Збыслава.

— Три…

Оружие посыпалось наземь — Рупрехт убеждать умел.

Только под рукав Джеймса незаметно скользнул нож-кольтэлло. Почти незаметно.

— Не делай этого, — от цепкого императорского взгляда не укрылась хитрость брави. — Не надейся.

Нож упал тоже.

— Убить, Ваше Величество? — хмуро спросил фон Гейнц.

— Нет, просто разоружить. Они мне нужны живыми. Пока.

Меч императора не отрывался от горла Бурцева. Понурую дружину оттеснили от брошенного оружия, копьями и мечами прижали к каменной стене.

— Так-то лучше, — Рупрехт удовлетворенно хмыкнул. — Кто там у вас за воротами, барон? Послы?

Хозяин замка замялся.

— Я не знаю… Я никогда прежде не видел ничего подобного…

— Ах, даже так?

Когда Рупрехт вновь обратился к Бурцеву, голос его звучал почти дружелюбно:

— Ну что ж, комтур, самое время взглянуть, кто прервал нашу беседу.

А за воротами снова требовательно и призывно дули в рог. От долгой протяжной вибрации воздуха звенело в ушах.

Потом раздался иной звук. Тоже — громкий, но резкий, отрывистый, пронзительный.

Бурцев узнал автомобильный гудок.

Все происходило как во сне. И сон все явственнее оборачивался кошмаром. Бурцева вслед за императором втянули на стену. Отсюда можно было видеть воочию, КТО стоит под воротами замка. Во всей красе можно было видеть.

Перепачканный грузовик фирмы «Опель», с автоматчиками в черной эсэсовской форме. Еще в открытом кузове — прямо над кабиной — пулемет. Старый знакомый «МG-42».

Вокруг машины — плотное каре из всадников. Белые плащи, черные кресты. Латы — не кольчужки, не легкие панцирики, а, стальная одежда из цельно-металлических пластин. Щиты, мечи шлемы с хищно вытянутыми мордами-забралами. Рыцарский эскорт эсэсовского авто… Над кабиной грузовика трепыхается флажок со свастикой. В руках у переднего всадника — штандарт с тевтонским крестом.

Рядом со знаменосцем — трубач в пестрой одежде герольда. Усердно надувает щеки. Изогнутый рог гулко и монотонно сотрясает воздух. Водитель грузовика помогает: стучит по клаксону.

Посольство, мля…

Нелепее картину трудно представить. Нелепее и грознее.

Бурцев шалел. Фашики?! Опять?! Но откуда им здесь взяться?

Откуда прибыл этот заляпанный грязью грузовик? С высокими бортами, за которыми так удобно прятаться от стрел. С пулеметом над кабиной. Неужели гнали по бездорожью из самой Пруссии. Или из Венеции? Или из Святых Земель? Или где там еще успело отметиться братство Святой Марии вкупе с эсэсовской цайткомандой?

Голова шла кругом. И никак не желала останавливаться.

— Это невозможно, — бормотал рядом фон Гейнц. — Та повозка подъехала к воротам сама! Без коней! Колдовство какое-то!

Рупрехт Пфальцский молчал. Ухмылялся и молчал. Минуты полторы. Потом процедил:

— Я наслышан о таких боевых колесницах, барон. Только не думал, что они существуют в действительности.

— Как прикажете поступить, Ваше Величество? — склонился к императору фон Гейнц. — На бесконной повозке — знак секретного посольства. Тот самый, по которому мы должны признать посланцев ордена и его союзников.

Знак? Посольства? Бурцев насторожился. Какой такой знак?

Рупрехт бесцеремонно сорвал с пояса пленника гиммлеровскую папку, которую Бурцев прицепил наподобие планшета. Внимательно осмотрел свастику на коже. Потом — флажок на грузовике.

Император сунул пухлую папку Бурцеву под нос. Спросил:

— Откуда у тебя знак креста с обломанными краями? Кто ты? Кто тебя прислал?

Ах, так вот в чем дело! Теперь — только теперь Бурцев начинал понимать. За тайных послов ордена Святой Марии их приняли вовсе не из-за тевтонских крестов и одежд. Сами по себе белые плащи и черные кресты еще ничего не доказывают. Плащи можно сшить. Кресты — нашить.

А вот свастика — тайный знак и секретный пароль, о котором здесь, в пятнадцатом веке, знают немногие — совсем другое дело. По воле случая, знак этот оказался у Бурцева. А поскольку предъявителя знака ждали в Шварцвальдском замке, произошло то, что произошло.

Барон Альфред Фон Гейнц, увидев папку с фашистским символом, счел ее достаточным доказательством. Да и император Рупрехт — тоже. Именно поэтому бреду, который до сих пор нес Бурцев, верили, не подвергая сомнению ни единого его слова. Увы, отныне кредит доверия исчерпан.

— Ты будешь отвечать? — Рупрехт ударил пленника папкой по лицу.

Удар вышел неслабый.

— Я посол ордена Святой Марии, — упрямо пробормотал Бурцев. Наверное, сейчас это было лучшее, что он мог ответить.

В конце концов, те, которые за стеной, в доказательство своих полномочий тоже могут предъявить лишь свастику.

Или не только?

И рог, и автомобильный гудок стихли.

К воротам подъехал всадник в округлом шлеме, похожем на колокол. Или на перевернутую молочную крынку. Или нет, скорее уж, на нахлобученный ковш — этакую глубокую братину. Салад, так кажется, именовался этот тип рыцарского головного убора.

Шлем прикрывал лицо чуть не до подбородка. И имел сзади длинный широкий и низкий назатыльник. Ручка «ковша», в общем… Горло и нижнюю часть лица рыцаря защищала сплошная пластина подбородника, жестко крепившаяся к нагруднику.

На гладкой, блестящей поверхности шлема виднелись небольшой гребень (с такого соскользнет и меч, и секира) и пупырышки заклепок. Ими, по всей видимости, крепился изнутри амортизирующий слой подшлемника. А еще — узкая смотровая щель от виска до виска. Такой шлем и лицо убережет, и голову повернуть не помешает, и дыханию не воспрепятствует и боковой обзор не закроет. Удобная, в общем, кастрюля…

Рыцарь поднял весь шлем, как забрало. В пространстве между подбородником и откинутым назад, на затылок, саладе показалось бородатое горбоносое лицо. Сердитое, суровое лицо.

— Если вы, собачьи дети, приставленные к воротам, не желаете слушать моего герольда, послушайте меня, ибо я буду говорить только один раз! — зычным голосом объявил тевтон надвратным бойницам.

Из-за бойниц не доносилось ни звука. Хотя у каждой теснились по два-три человека. Стражники ждали распоряжений начальства.

— Я — маршал великого братства Святой Марии Фридрих фон Валленрод, — продолжал тевтон. — Со мной рыцари ордена и его верные союзники. Мы прибыли сюда по предварительной договоренности и безотлагательному делу. Я требую, чтобы о нашем визите немедленно сообщили барону Альфреду фон Гейнцу и его гостю. Я требую, чтобы нам открыли ворота. В противном случае мы покинем Шварцвальдский замок, но с ваших плеч полетят головы!

Фон Гейнц повернулся к Рупрехту.

— Кажется, он хочет видеть вас, Ваше Величество.

Император помрачнел. Злобно покосился на Бурцева. Приказал:

— Открыть ворота.

— А если они все же не те, за кого себя выдают? — осмелился спросить барон. — Может быть, сначала поднять на стены весь гарнизон и ваших рыцарей? Мы бы могли…

— В этом нет необходимости, — сухо перебил император. — С доблестным Фридрихом, великим маршалом тевтонского братства, я знаком лично. Я узнал его. Открывайте ворота, да поскорее. Послов нельзя заставлять ждать.

Альфред фон Гейнц отдал необходимые распоряжения. Стража забегала, ворота заскрипели. Ложился на ров подъемный мост, поднималась решетка.

Любезный прежде барон теперь недобро поглядывал на своего недавнего гостя.

— То-то он ведьму от костра спасал, — шепнул фон Гейнц императору. — Может, сам… из этих… Его бы отдать отцу Бонифацию, да обследовать на предмет дявольских меток.

— Успеется, — отмахнулся Рупрехт Пфальцский, — все это еще успеется. Сначала поговорю с послами. А этим…

Император снова навис над Бурцевым.

— …этим отродьем займемся позже. И им самим, и его сарацином, и его язычниками, и женщинами его, и ведьмой, и всеми остальными.

Рупрехт взмахнул рукой в кожаной перчатке. Ударил в сердцах. В челюсть.

Хрясь!

Ох, и тяжела же рука у старого кайзера! Бурцев сплюнул кровь. Повезло — хоть не латной рукавицей заехал!

— Связать покрепче — и в башню всех! — приказал император. — У двери поставить двойную стражу. И приготовить покои для орденских послов. Для настоящих послов.

Послы братства Святой Марии вступали в Шварцвальдский замок. Сначала — всадники в белых плащах с черными крестами. За ними на массивный прочный мост вкатился грузовик. «Опель» медленно, аккуратно — чтобы не задеть бортами стены арки и не повредить пулемет над кабиной о низкий свод — въезжал в ворота. Пространства хватило. Оставлять машину снаружи не пришлось.

Изумленные послы внимательно разглядывали пленников императора, носивших, как и они сами, тевтонские плащи. Пленников уводили со двора. С глаз долой.

Послам объясняли ситуацию.

Их связали и бросили в каменный мешок под боевой площадкой восточной башни.

Назвать темницей эти застенки Шварцвальдского замка, пожалуй, было нельзя. В темнице — темно, здесь же света хватало. Окно располагалось не очень высоко. И не будь оно забрано толстой кованой решеткой, впечатанной в камень, можно было бы попробовать протиснуться в узкий проем. Аделаиде, Ядвиге и щуплому Сыма Цзяну, спастись, наверное, удалось бы…

Эх, была б ножовка по металлу и прочная длинная веревка. И свободные руки. Увы, не было ничего из вышеперечисленного.

Прутья решетки расчертили на небе неровные косые клеточки, и пленникам оставалось только любоваться живописными облаками, лениво проплывающими в бездонной синеве.

Из окна дул ветер… Такой — ночью несет холод, а днем — жару. Шершавый камень вверху, внизу и сбоку. Охапка прелой соломы на голом полу. Вот и весь комфорт.

И еще — жуткая вонь. А в довершение всех бед — человеческий скелет на ржавой цепи в дальнем углу.

Все как положено: истлевшая одежда, пожелтевшие кости… Классика жанра, блин. В подвале Санта Тринита у отца Бенедикта тоже имелось похожее пугало. Наверное, скелетов в местах заточения держат специально — для психологического давления: уже уморенный пленник наглядно демонстрирует еще живым их печальную и неизбежную участь.

Аделаида, увидев скалящийся череп безмолвного соседа, закатила истерику. Верещала, пока Бурцев не обложил жену так, что народ вокруг стыдливо отвернулся. А что делать? Ни нахлестать по щекам, ни встряхнуть нельзя — руки-то связаны.

Княжна надулась, поджала губки, отползла в кучу соломы — подальше от скелета. От трехгрудой ведьмы, брошенной в камеру вместе со всеми, она тоже старалась держаться на расстоянии. Ведьму Аделаида считала виновницей всех бед.

Завозился, заворочался в углу Сыма Цзян — великий знаток китайских хитростей. Раз, два… Хрустнули суставы, и гутаперчивый старик продел связанные за спиной руки под тощим задом. А уж когда перетянутые путами запястья оказались спереди — перед глазами и зубами…

Нет, вязали их, конечно, на совесть. И веревки — хороши. Но… кисти китайца изогнулись под неестественным углом. Большие пальцы рук, как показалось Бурцеву, вовсе вышли из суставов. В ход пошли зубы. И вскоре веревки опали, как старая кожа со змеи. Желтокожий гудини улыбнулся. Слабенько, правда, — видимо, свобода далась тяжело и болезненно.

— Когда эта глупая дурака рука ввязайся — моя рука напрягайся, — кряхтя, и приводя потревоженные связки в порядок, пояснял Сыма Цзян. — А теперя — расслабляйся. И немного костя двигайся. И тогда легка-запроста вытаскивайся.

Ишь! «Легка-запроста!» Бурцев тоже пытался. Ни фига не вышло. Наверное, для подобных фокусов нужно родиться китайцем. Или прожить пару десятков лет в шаолиньском монастыре.

Сыма Цзян помог развязаться остальным. Да только проку-то! Дверь камеры — тараном не прошибешь. Небо за окошком — в клеточку. На крики — никто не реагирует.

Беглый осмотр стен, двери и оконной решетки ничего не дал. Не беглый, тщательный, — тоже. Кладка сложена крепко. Прочные косяки и петли — не сковырнуть. Металлические прутья на окне — в два-три пальца толщиной — стоят мертво.

А череп все скалится из полумрака. Насмехается. Наверное, поначалу этот бедолага тоже вел себя вот так же беспокойно. Суетился, лазил по углам. Теперь — успокиоился. Теперь ему все равно.

— Ну? — Бурцев обвел соратников тяжелым взглядом. — Кто что думает?

— А чего тут думать? — отозвался за всех Гаврила. — Голодом уморят, как того, вон, у стены, да и дело с концом.

— Не уморят, — возразил Джеймс. — Им любопытно узнать, кто мы такие, откуда взялись, да почему тевтонскими посланцами прикинулись. Сначала нас здесь подержат немного, чтоб ослабли, страху натерпелись и раскисли. Потом пытать начнут. А уж потом…

Брави говорил спокойно, со знанием дела. Наверное, понимал папский шпион в подобных вещах. Может, школу инквизиции прошел?

— Что так, что этак — конец один, — философски заметил Бурангул. — Живыми нас отсюда точно не выпустят. Если сами не выберемся.

Ха! Легко сказать — выберемся. Как?

— Что предлагаешь? — спросил Бурцев.

— Пока ничего. Но руки у нас развязаны — уже хорошо. Там, за дверью об этом еще не знают.

Верно, не знают…

— Как кто войдет — нападем, — рубанул ладонью по воздуху Дмитрий.

— С голыми руками на мечи и копья? — невесело усмехнулся Бурцев.

Интересно, сколько вооруженного до зубов народа можно уложить приемами рукопашного боя?

— Да, оружие нам бы сейчас не помешало, — вздохнул Освальд. — Хоть что-нибудь, похожее на оружие.

Верный оруженосец польского пана — Збыслав молча шагнул к скелету. Брезгливо, локтем, отодвинул покойника. Костяк рухнул. Череп со стуком откатился в сторону. Из глазниц посыпалась труха.

Обоими руками литвин вцепился в цепь. Дернул. Раз, другой… Замысел понятен: такой цепурой шандарахнуть — мало не покажется. Рыцаря в доспехах сбить с ног можно. Все ж лучше, чем кулаком по шлему.

— Гаврила, Дмитрий, помогите, — приказал Бурцев.

Короткую цепь могли захватить лишь трое. Но все равно — без толку. Ржавые звенья на толстом кольце держались крепко. Здоровяки-богатыри отступили.

К останкам подсел Сыма Цзян.

— Ты что задумал, Сема?

Старик не отвечал. Ворочал кости и истлевшее тряпье.

— О Иезус Мария! — Аделаида прикрыла лицо ладошками, отвернулась.

Освальд и Дмитрий перекрестились. Каждый на свой манер: один — по-католически, другой — по-православному.

— Не тревожь прах усопшего, старче, — глухо посоветовал Гаврила. — Негоже это.

— Моя оружия ищется, — не оборачиваясь, отозвался китаец. — Для наша нужна оружия. Хоть какая оружия.

— Да нету там ничего, Сема, — Бурцев раздраженно мотнул головой.

Не идиоты же тюремщики, в самом деле, чтоб сажать узника на цепь, не обыскавши.

— Моя все равно поищется, — заупрямился старик.

Сыма Цзян с видом эксперта-любителя копошился в останках. Да что он, в самом деле, спаренный пулемет надеется вытянуть из-под костей, что ли?

Ладно уж, чем бы китаец ни тешился… Только руку пожимать ему Бурцев после таких изысканий не станет. Вне зависимости от результатов. Потому как руки здесь мыть негде. Да чего там руки мыть — здесь и пить нечего. И есть.

— Есть хочу! — заявила вдруг Аделаида.

Соседство со скелетом вывело ее из равновесия, но аппетита не испортило. Лучше б наоборот.

— Слышишь, Вацлав, есть, говорю, хочу.

— Помолчи, ради Бога! — попросил Бурцев — Хоть сейчас-то!

Княжна фыркнула кошкой, отвернулась к окну.

Сыма Цзян, тем временем, подтянул веревки от своих пут, склонился над разбитым скелетом еще ниже, начал что-то мастерить. Ну, блин, совсем спятил старик!

Нет, как оказалось — не спятил. Мудрец из Поднебесной знал, что делает.

— Вота! Глядитесь! — гордо заявил Сыма Цзян пару минут спустя.

Из темного покойницкого угла он вышел с…

Бурцев обомлел. В руках у бывшего советника Кхайду-хана покачивались две кости, крепко-накрепко увязанные друг с другом. Голень, — определил Бурцев. Кости были длинными и прочными — из числа самых прочных костей человеческого скелета.

— Трещотка, что ли? — нахмурился Дмитрий. — Из непогребенных останков? Ах ты, погань бесерманская!

Кулаки новгородца сжались.

— Так ты некромант, Сыма Цзян?! — ахнул Освальд, не отрывая взгляда от костей.

Бурцев поспешил прикрыть собой улыбающегося китайца:

— Стоп-стоп-стоп, не горячитесь, парни.

— Да как же, воевода? — прогудел Гаврила. — То ж магия языческая похуже башен балвохвальских!

— Ага, — хмыкнул Бурцев. — Магия. Китайская. Нунчаки называется.

— Нунчака-нунчака, — радостно закивал Сыма Цзян. — Така махаешь, така ушибаешь плохая человека прямо по голова. А така — по нага. Така — по рука…

Старик уже демонстрировал приемы боя на костяных нунчаках. Пожелтевшие, но крепкие еще мослы с увесистыми утолщениями на концах рассекали воздух. Сыма Цзян прыгал, как престарелый Брюс Ли на тренировке, чудом умудряясь при этом никого не задеть.

— Хватит-хватит, Сема! — остановил Бурцев увлекшегося мастера восточных единоборств. — Все понятно.

— Хм, похоже на мачугу, — оценил Збыслав. — А еще больше — на боевой цеп. Только махонький…

— Это чтоб пряталася удобная, — китаец сложил связанные кости вдвое. Сунул в широкий рукав.

Ну что… Рыцарский шлем в бою такими не пробьешь, латы — тоже. Но тюремщики здешние рыцарских лат не носят, и руки-ноги им поотшибать можно. По любому лучше, чем ничего.

Поразмыслив немного, Збыслав тоже шагнул к останкам. Поднял берцовую кость. Взвесил в руке. Хмыкнул скептически, но обратно не положил. Сунул за пазуху. Палица для такого детины маловата и легковата, конечно, зато… «пряталася удобная», как говорит китаец Сема. А в палочных боях Збыслав толк знает — это Бурцев помнил еще по суду Польской правды в Силезии. Сам бился с литвином в поединке — насилу сдюжил. Ну, а что вместо палки кость, так это ведь так, условности…

Больше, впрочем, мослами вооружаться никто не стал. Помешали элементарная брезгливость, религиозные убеждения и сомнения в эффективности костяного оружия. Остальная дружина во главе с воеводой больше полагались на кулаки. И на трофеи. Печальной участи быть окончательно растащенным по косточкам несчастный скелет избежал.

— Веревки — спрятать, — кивнул Бурцев на сброшенные путы. — Кости сложить в кучу. Ждем, пока не откроют дверь. Ждем и изображаем связанных, пока стража не войдет внутрь. И после ждем. Сначала они будут настороже, потом расслабятся… В общем, нападаем, когда подам знак.

— Какой?

— Я бью первым. А до тех пор чтоб никто руки из-за спин не высовывал. Эй, ведьмочка, слышь?..

Бурцев повернулся к трехгрудой мутантке — их невольной сестре по несчастью. Тоже уже развязанной, как и все.

— Как зовут-то тебя?

— Берта, — глухо ответила ведьма.

— А скажи-ка, Берта, если повезет из замка выбраться, куда бежать лучше?

— К лесу, что напротив ворот, — бесцветным голосом сказала Берта. — Или к холмам на востоке — там обрыв, речка, овраги. Тоже укрыться можно. Только…

— Что?

— Не сбежать нам из крепости.

Ведьма, явно, не относилась к числу оптимисток.

За ними пришли поздно — за решеткой уже вовсю светили звезды, надраенные до блеска черным бархатом ночи. Никто не спал, и едва снаружи раздался надрывный скрип засова, узники изготовились… Свободные руки — за спину. Постную мину — напоказ.

Вошли четверо. За дверью тоже слышны голоса. Похоже, прибыл приличный конвой.

На вошедших стражниках были короткие кольчужки и простенькие шлемы. На поясах висели небольшие мечи. Один из воинов светил факелом. А у того, что вступил первым, поверх кольчуги тускло поблескивал еще и стальной нагрудник. Имелись поручи и поножи. На руках — латные рукавицы. На голове — низко сидящая каска-шапель, под которой виднеется кольчужный капюшон. Приопущенные, покатые поля каски закрывали лицо до кончика носа. На уровне глаз — две темные прорези. Что в прорезях — не разобрать, но губы ухмылялись премерзко. Видимо, этот типчик являлся начальником тюремной стражи. Главным надзирателем, или как там его…

— Э-э-э, зачем же вы нашего кузена Черепа развалили? — насмешливо процедили губы под шапелью. Каска с полями качнулась в сторону сломанного скелета. — Он тут уже год сидит, никого не тревожит, а вы… Что, нельзя было спокойно по другим углам расползтись?

Вопрос был риторическим, не требовавшим ответа. Никто и не ответил. А вот на следующий отвечать пришлось.

— Кто из вас назвался тевтонским комтуром?

— Ну, я, — Бурцев сказал, не двинувшись с места. Кулаки за спиной уже чесались. Но рано пока, рано… Стражники еще не утратили бдительности. Держат руки на мечах, а в глазах — настороженность.

— Ну, так вставай, комтур, пойдешь с нами.

Рука в латной перчатке потянулась к пленнику — вздернуть, поставить связанного арестанта на ноги.

— Тебя хотят видеть…

Вот, сейчас! — решил Бурцев. Первым валить нужно этого, в железной шляпе. И валить наверняка, — чтоб не сразу поднялся. Бить в челюсть. Больше-то некуда — только подбородок и торчит из-под каски и кольчужного капюшона. Так что для начала — хороший апперкот, а уж потом можно заняться и остальными. Пусть только шляпа нагнется пониже…

— …и с тобой желают говорить.

— Кто?

Пусть только нагнется…

— Маршал Ордена Святой Марии Фридрих фон Валленрод и Его Императорское Величество Рупрехт Пфальцский.

Нагнется…

Увы, шапель так и не приблизилась на расстояние эффективного удара снизу. Услышав имя императора, в соседнем углу дернулась Берта. Шлем стражника приподнялся, отклонился. Смотровая щель теперь была обращена к ведьме.

— А-а-а! Адова шлюшка! — губы вояки скривились еще сильнее — Ну, как поживаешь? Не помогает тебе здесь нечистая сила, да? А знаешь, почему? Да потому что отец Бонифаций тут молитву прочел и все углы святой водой окропил. А? Что не нравится?

Берта отвернулась.

— А грудь не болит после моих ласк?

Берта не ответила.

— Ха! Гордая ведьмачка не желает говорить с лысым Дитрихом? Ладно, послушаю твой звонкий голосок завтра на костре. Поутру тебя снова жечь будут — готовься.

Бурцев внимательно следил за латником. Так вот он, значит, какой, этот Дитрих Лысый!

— А тут кто у нас? — внимание стражника привлекли Аделаида с Ядвигой. Губы под шляпообразным шлемом причмокнули. Дитрих шагнул к полячкам.

— Ай, какие красотки! Надо будет попросить у Его Милости позволения позабавиться с вами.

Рядом дернулся Освальд. Бурцев покачал головой. Прошипел чуть слышно:

— Нельзя!

Пока — нельзя.

— Эй, посвети-ка сюда, — позвал Дитрих факельщика.

Помедлил, разглядывая девушек, делая выбор. Склонился над Аделаидой. Зацокал восхищенно…

Яркий свет резанул княжне по глазам. Аделаида машинально прикрылась от факела. Рукой. Из-за спины вынутой.

— А? — Дитрих Лысый отшатнулся. Челюсть под шапелью отвисла. — Как это? Что это?

— Колдовство! — испуганно вскрикнул кто-то. — Тревога!

Эх, Аделаидка-Аделаидка! Не жена, блин, а сто рублей убытка! Теперь промедление было смерти подобно. Надо действовать, пока стражи в ступоре. Пока пялятся на освободившуюся чудесным образом руку дочери Лешко Белого. Крестятся пока.

Бурцев первым вскочил на ноги. Прыгнул к оборачивающемуся на шум и тянущему меч из ножен Дитриху. Врезал. Прямо в отвисший подбородок.

Удар вышел славный: челюсть своротило набок. Дитрих звякнул каской о стену.

— Ы-ы-ы! — с жалобным воем, придерживая левой рукой вывихнутую челюсть, сполз на пол.

— Ы-ы-ы!

Но правой все же вытащил клинок.

Только воспользоваться своим оружием Дитрих не успел. Опередил Гаврила Алексич. Новгородский богатырь придавил ногой меч, подцепил широкой лапищей шапель, дернул, срывая вместе с каской кольчужный капюшон и кожаный подшлемник.

Да, Дитрих, действительно оказался лысым. Ну, в точности, как несостоявшийся женишок Аделаидки Казимир Куявский, с которым Бурцев имел дело в Польше два века назад.

Вот на эту-то блестящую, отражающую свет факела лысину и опустился кулак Гаврилы. Пудовый кулачище, который и быка, коли надо, с ног свалит, не то что какого-то там Дитриха.

Дитрих Лысый распластался на камнях. И вряд ли теперь поднимется. Ну, разве что на Страшный суд.

А по камере уже скакал Сыма Цзян с костяными нунчаками. Китаец был подобен маленькому, но сокрушительному урагану. Ни короткие кольчужки стражников, ни легкие открытые шлемы не спасали от человека-стихии. Нунчаки били в лица, не защищенные забралами и стрелками-наносниками. Ломали носы, вышибали целые россыпи зубов и кровавые сопли.

Кто-то из стражников попытался дотянуться до китайца мечом. Сыма Цзян увернулся, поймал выброшенную вперед руку противника между связанных костяшек, взял в «ножницы» — на излом. Резко и сильно сжал мослы-рычаги.

Меч выпал. Стражник заорал. Удар крепкого остренького локтя в раскрытую пасть заставил тюремщика подавиться собственным криком.

За уроженцем Поднебесной следовал Збыслав. Этот старался лупить берцовой костью «кузена Черепа» по незащищенным железом рукам и ногам. А когда костяная палица сломалась, литвин пустил в ход кулаки и медвежьи объятья.

Остальная дружина тоже не зевала.

Действуя где голыми руками, а где — подхваченными с пола оружием стражей, пленники вырвались из камеры. Ядвига и Аделаида не отставали от мужчин. Ведьма Берта тоже решила не задерживаться в каменном мешке. Схватив оброненный факел стражников, она размахивала им не хуже иного инквизитора.

Внезапность нападения со стороны беспомощных пленников возымела действие. Охрана, сопровождавшая Дитриха — с полдюжины надзирателей — была обезоружена и обезврежена в считанные секунды. Последнего противника Бурцев с разбега хорошенько приложил хребтом о каменную стену, а Дмитрий свернул оглушенному стражнику шею. Вместе со шлемом.

Увы, долго прохлаждаться им не дали. С нижних этажей башни по крутой винтовой лестнице на шум уже спешила подмога. Судя по топоту и голосам — немаленькая. Судя по звону металла — прекрасно вооруженная. Впечатление было такое, будто наверх рвалось целое стадо бронированных носорогов.

И действительно… Первым на тесную площадку перед камерой взобрался грозного вида рыцарь. С черным крестом на груди — явно из тевтонского посольства. Латы — покруче, чем у Дитриха Лысого. На голове — яйцеобразный шлем с опущенным забралом. Такому типу челюсть уже не своротишь.

Но китаец, оказавшийся ближе других к немцу, атаковал не раздумывая. Хрусть! Костяные нунчаки разлетелись фейерверком желтоватых осколков после первого же удара о шлем.

Рыцарь поднял меч.

Сыма Цзян нанес второй удар. Второй и третий, точнее. Сразу. Одновременно.

Прыжок. Ноги старика оторвались от пола. Китаец изогнулся в полете, переворачиваясь вверх ногами.

Седая голова оказалась внизу, пятки — вверху. Вот этими-то пятками Сыма Цзян и шарахнул в шлем-яйцо. Пробить не пробил, конечно, но толчок вышел изрядный. А поскольку пришелся он в верхнюю точку и поскольку тевтонский рыцарь сам уже подался назад, замахиваясь мечом…

В общем, равновесие немцу, удержать не удалось.

Пошатнувшись на верхней ступеньке, тевтон грохнулся навзничь. На лестницу. Покатился вниз. Туда, откуда пришел.

Китаец же мягко приземлился на руки. И — хоп-ля! — вновь уже стоит на ногах. Довольный, как акробат в цирке. У-шу, однако!

А на лестнице — лязг, стук, звон. Громыхая доспехами, валя всех, кто поднимался следом, рыцарь тяжелым окованным бревном катился по ступенькам.

Внизу образовалась пробка из копошащегося железа — непроходимая и непролазная. Ай, молодец, Сема! Выиграно еще немного времени. Правда, о том, чтобы самим спускаться вслед за сбитым тевтоном нечего и думать. Да и зачем? Все равно ведь их не выпустят. Ни из башни, ни с замкового двора.

Нет, путь вниз закрыт.

— Наверх! — приказал Бурцев, поднимая оброненный рыцарем меч.

Сам пошел первым.

Один поворот винтовой лестницы и…

Бурцев едва успел отпрянуть за изгиб каменной стены. Арбалетный болт ударил в кладку над головой. Срикошетил. К счастью, никого не задел.

Спасло, что стрелявший почти не видел их в темноте. А вот фигура самого арбалетчика прекрасно выделялась на фоне распахнутого люка боевой площадки. Пусть ночь, но звезды, луна… В общем, света достаточно.

Бурцев рванулся к противнику. Пока тот не перезарядил самострел, пока не взялся за меч или копье.

Противник оказался хитрее. Арбалетчик схватился за крышку люка, захлопывая ее.

Ну, уж нет!

Бурцев впихнул клинок в проем, не в проем уже — в щель. Клинок вошел во что-то мягкое, податливое.

Вскрик.

Тяжелая крышка упала. Зажатый плашмя между деревом и камнем, клинок переломился. Но сверху люк уже не держали. Крышка подпрыгнула от толчка Бурцева. Открылась. Арбалетчик лежал рядом. Одной рукой держался за пропоротую ногу, другой вытаскивал кинжал.

Бурцев, отбросив в сторону бесполезный обломок меча, цапнул раненого за ногу, стащил вниз, бросил идущим следом — разберутся. Сам выскочил на площадку.

Наружу.

Ветер в лицо. И запах дыма.

И ребристая пушка на массивной колоде, уставившаяся на густой лес неподалеку от замка. И десяток каменных ядер. Размером этак с голову. Если голова в шлеме.

И переносная железная корзина с тлеющими угольями.

И двое в шишаках и кольчугах — возле дымящейся корзины. Оба возятся с…

Еще одна пушка, что ли? Пушчонка. В миниатюре. Махонькая такая. Но тяжелая. Пугач какой-то! Короткий железный ствол в грубо вырубленном деревянном ложе.

Один стрелок придерживает и наводит. Другой — подносит зажженный фитиль к затравочному отверстию.

Ага… ружжо, типа… Для расчета из двух человек. Вроде арабской модфаа. Только стреляет не стрелами. Чем именно стреляет эта дура, думать не хотелось. Дура была направлена точнехонько в грудь Бурцеву.

Фитиль коснулся затравки.

Порох не загорелся.

Отсырел?

Пока не загорелся…

А заряженный самопал все смотрит на Бурцева.

А в затравочное отверстие все тычется и тычется тлеющий фитилек. Судорожно дергаются, выплевывая беззвучные ругательства, стрелки.

Блин, ведь вспыхнет же! Хоть и отсырел порох, но…

— А-а-а! — Бурцев бросился вперед.

Пинком отбросил держателя «ружья».

Рывком вырвал железную трубку на деревянном полене у стрелка с фитилем.

Стрелок швырнул извивающуюся змею фитиля в лицо Бурцеву. Не попал. Отскочил. Подхватил секиру, приваленную к ядрам. Размахнулся.

Е-опс! Бурцев попятился. В руках-то ничего, кроме трофейного пугача.

Боевой топор мелькнул над головой. Бурцев прянул в сторону, увернулся, выставил вперед железку на деревяшке. Ткнул в кольчугу.

Бесполезно! Без штыка — дохлый номер.

Зато к месту вспомнились давние уроки рукопашного боя с автоматом Калашникова. Ствол пятнадцатого столетия, вообще-то, на «калаш» походил мало. Но вполне годился, чтобы…

Бурцев чуть присел, уходя от второго удара, и, резко развернувшись всем корпусом, наподдал. Под шлем. Прикладом… Той частью, где, по идее, должен быть приклад.

Никакого приклада там не было — не изобрели, видать, еще. Но корявая деревяха, служившая ложем для примитивного прародителя стрелкового оружия, оказалась все же достаточно тяжела, чтобы отбросить противника к каменным зубцам башни.

А уж кому скинуть оглушенного стрелка дальше, за зубцы, нашлось. Гаврила Алексич подсуетился. Схватил двумя руками — и вниз. Как бревно.

Так, а второй где? Который был живой подставкой?

Бурцев оглянулся. Ага, второго уже накалывал на трофейный меч Хабибулла. Все свои уже забрались на боевую площадку башни вслед за сарацином. И не только свои — ведьма Берта тоже здесь.

Впрочем, скоро наверх поднимутся и преследователи. Снизу, из люка, уже тянулись руки. Кто-то схватил Аделаиду за край черного балахона. Аделаида визжала. Ядвига держала княжну, не давая стащить ее обратно в башню.

Проклятье! Бурцев подхватил корзину с углями. Опрокинул. Высыпал угли вниз, в люк. На руки, на открытые лица, в раззявленные орущие рты и в смотровые щели шлемов.

Заметались искры. Закружилась, норовя запорошить глаза, зола.

Крики. Вопли. Аделаиду отпустили. Руки исчезли.

— Ядра! — заорал Бурцев. — Шары каменные! Катите сюда!

Поняли… Покатили. От пушке — к люку.

Десять ядер одно за другим с грохотом обрушились вниз. Застучали, по ступенькам, сбивая всех и вся, раскалываясь по пути.

Вопли на винтовой лестнице стали громче.

История повторяется, — мелькнуло в голове Бурцева. Причудливо и непредсказуемо, но повторяется. Когда-то в донжоне Взугжевежевского замка он швырялся немецкими гранатами, теперь, вот, скатывает вниз каменные ядра. Эх, а ведь гранаты были бы эффективнее! Гранаты? Гранаты… Гранаты!

Бурцев вскочил, озираясь. Там, где есть пушка, ядра, фитиль и огонь, должен иметься хотя бы небольшой запас пороха. Да вот же он! Запас! И не маленький! Просмоленный бочонок с пробкой в крышке!

Затычку — выдернуть! Поднять с пола и вставить в отверстие тлеющий еще фитиль от ружья-пугача. Вновь впихнуть пробку на место, придавив запал.

Получилась бомба.

— А ну-ка, разойди-и-ись! — заорал Бурцев.

Вскинул бочонок на плечо, подбежал к люку.

Там, внизу, немцы, похоже, уже прочухались после углей и ядер. Снова лезли, будто гигантские жуки, скрежеща друг о друга панцирями.

Бурцев бросил бочонок. Захлопнул люк.

— Ложись!

Попадали все. И — взрыв. Крышка подпрыгнула, как шальная, кувыркнулась, разлетаясь в воздухе на доски и щепки. Снизу пыхнуло пламя, повалили клубы дыма.

В этот раз в башне даже не кричали. Только кто-то громко и надсадно кашлял.

Еще выиграно несколько… Минут? Секунд?

Потом снова — приступ. А швырять в нападающих больше нечего. Пушку-то не поднять. Да и не пролезет она в люк.

Возле тяжелого крепостного орудия уже стоял Освальд. Оглядывал с любопытством.

— Это что, модфаа такая?

Поляку ответила ведьма.

— Большая бомбарда А то вон, — Берта кивнула на пугач-самопал. — … то — малая бомбарда. Ручная. Только теперь они нам уже ни к чему.

— А-а-а, — протянул Освальд.

Бурцев сплюнул. Нашел добжинец время расширять военные познания! А ведьмачка-то, видать, разбирается в оружии. Что ж, будем знать. Поговорим с мутанткой на эту тему, когда выберемся. Если выберемся.

Бурцев осторожно высунул голову меж каменных зубцов. Глянул вниз. Что творится в замке-то?

А в замке царил переполох. По внутреннему двору и стенам метались люди с факелами. Много людей, много факелов: от огней светло, как днем. Ворота заперты, конечно. Выход из башни тоже перекрыт. А площадку, захваченную беглецами, держат под прицелом с полсотни арбалетчиков. Но никто пока не стреляет. Не видят цели? Или еще надеются взять живьем?

Так, а что снаружи? Бурцев посмотрел…

Внизу, почти под самыми стенами, можно различить широкую полосу рва. Во рву — черная вода. С этой стороны замок прекрасно защищен от штурма извне — на стены пришлось бы лезть прямо из воды. Но обстоятельство, затруднявшее штурм, облегчало побег: удрать в это самое извне из замка можно. Теоретически. Если сигануть вниз. И не промахнуться мимо рва.

— Думаешь, там достаточно глубоко, Вацалав? — Бурангул тоже посмотрел вниз.

— А вот мы сейчас проверим. Помогай, юзбаши.

Вдвоем они скинули с башни стрелка, заколотого Хабибулой. Судя по всплеску, воды во рву было немало. Да и выбора все равно ведь никакого.

Избавляться от тяжести доспехов не потребовалось: все железо с пленников содрали немцы. И — тем лучше.

Первым на башенные зубцы влез Гаврила Алексич. Вздохнул поглубже. Перекрестился…

— Постарайся падать ногами вниз, — торопливо проинструктировал Бурцев. — И ноги держи вместе. Тогда вода не так сильно ударит. Прыгнул — сразу отплывай. Освобождай место другому. Чтоб на голову не грохнулись. И выбирайся не на противоположный берег — его, наверняка, будут обстреливать, а сюда, под стену. Это всех касается. Выбрались и ждем остальных — сидим тише воды, ниже травы.

Гаврила кивнул:

— Ну, не поминайте лихом, браты!

— Пошел! — Бурцев хлопнул по широкой спине новгородца.

Спина исчезла в ночи. Плеск. Шумное отфыркивание. Жив! А раз такой тяжеловес не убился, то и остальным, значит, не страшно.

— Второй — пошел!

Ну, прямо как на парашютных прыжках. Только без парашютов.

Вторым был Джеймс Банд.

— Третий — пошел!

Бурангул…

— Не-е-ет! Не буду! — завизжала на весь замок Аделаида, вырываясь и не желая прыгать. Пришлось применить силу. Бурцев сгреб жену в охапку. Сбросил.

Крик, всплеск, проклятия.

Но внизу — поймали, утихомирили.

А в воздухе уже свистели стрелы. Гарнизонные арбалетчики смекнули, что пленники уходят. А смекнув, решили остановить беглецов любой ценой. Хорошо, хоть, били вслепую: фигуры людей терялись на фоне темной башни.

Из стоялой вонючей воды благополучно выбрались все. Мокрые, пропахшие тиной. Грязные, перепачканные, но оттого еще более неприметные в темноте. Спрятались, замерли под стенами. А со стен орали почем зря. Били из луков и арбалетов. Наугад. В темноту. В противоположный берег, где, по разумению немцев, должны были искать спасения беглецы.

Пару раз бухнули ручные бомбарды. Прожгли ночь вспышками, отметились сизыми дымками. Кто-то кинул вниз зажженный факел. Факел упал в воду. Погас. Еще один перелетел через ров, замерцал в траве, давая больше чада, чем света.

— А теперь тихонько вдоль стены и подальше отсюда, — прошептал Бурцев. — Через ров переплывем в другом месте.

Шли быстро и скрытно, прижимаясь к кладке. Миновали одну башню, вторую, третью. Обогнули ползамка.

Здесь стены безмолвствовали. Никто не кричал, не стрелял. Не смотрел.

— За мной. — Бурцев скользнул в воду. Без всплеска, по-собачьи переплыл ров. Дождался остальных.

— Ползем!

— Куда? К лесу? — уточнил Дмитрий.

Густой спасительный лесок перед замком так и манил к себе.

— Лучше к холмам, — предложила Берта. — Вон к тем, что слева. В лесу нас будут искать в первую очередь. А через холмы можно уйти незамеченными.

— К холмам, — согласился Бурцев.

В конце концов, здешней мутантке лучше знать, где и как прятаться.

Темнота, трава, кусты, пни от срубленных на подступах к замку деревьев и неровная бугристая почва надежно скрывали беглецов. Но с противоположной стороны крепости уже слышался лязг и скрежет. Опускался подъемный мост. Поднималась воротная решетка. Потом — стук копыт.

Погоня!

Бурцев оглянулся. Факельные огни густо рассыпались справа. Замелькали силуэты всадников. Преследователи не таились. Но еще не понять, что именно они намереваются делать. Если сразу, всей толпой, поскачут к лесу, будет шанс добраться до холмов. Если же начнут прочесывать всю местность вокруг замка — найдут непременно. А пешими от конных не уйти!

Отряд факельщиков разделился. Часть галопом помчалась к лесу. Другая — на рысях двинули вдоль рва, обходя крепостные укрепления. Осматриваются. Споро приближаются…

Но…

Но отчего вдруг обронил факел и упал с коня предводитель всадников, несшихся к лесу? И — второй факельщик. И — вот — третий. И под четвертым на полном скаку пала лошадь. Дико закричал раненый. Пятый…

Стрелы! Бесшумные незримые стрелы летели в ночи и метко били под яркие факелы. Но чьи это были стрелы?!

Стреляли уже не из крепости. Из леса.

— Швейцарцы! — завопили в замке. — Тревога! Нападение! Закрыть ворота!

Швейцарцы? Где? Да там, вон, в подлеске! В высокой траве и кустах шевельнулись тени. Поднялись невысоко — неведомые стрелки били с колена — дали залп. Скрылись снова.

Обстрелянные всадники поворачивали коней и возващались. Назад, в Шварцвальдский замок. Пока мост не поднялся. Пока ворота открыты. На стенах кричали, готовились к штурму.

Самое время не ползти — драпать.

— Быстро!

Бурцев показал пример. Вскочил, цапнул Аделаиду за руку, побежал, пригнувшись. Все к тем же заветным холмам. Идти в лес сейчас не стоило. С швейцарцами, или кто там атаковал воинов барона и императора, Бурцев дружбы пока не водил, да и кто их знает, что у них на уме, у этих лесных стрелков. К тому же в темноте сбежавших пленников могли принять за немцев. А швейцарские стрелы столь же смертоносны, как и немецкие.

Нет, к холмам. Только к холмам!

Пользуясь моментом, они бежали прочь от леса, и от замка. Не оглядываясь, не задерживаясь. Но когда за спиной вдруг послышался шум двигателя, Бурцев все же обернулся.

Ох, мать-перемать! Из замковых ворот выезжали… выезжало… Посольство! Фашистско-тевтонское. В полном составе.

Мощные фары грузового «Опеля» взрезали ночь, вырывая из тьмы то лошадиный зад, то белый рыцарский плащ с черным крестом.

Впереди скакали орденские всадники. Прикрывали машину. Щитами. Конями. Собой.

Вот упал один рыцарь братства Святой Марии: не спас доспех от арбалетного болта. Вот рухнул второй. А вот и под третьим наездником вылетевшая из темноты стрела повалила коня.

А потом… Приказ-выкрик. И живое прикрытие распалось надвое.

И сразу — загрохотало. Заплясали огоньки пламени над кабиной. Это ударил пулемет. Короткие отрывистые очереди «МG-42» расстреливали ночь. И тех, кто пытался укрыться в ночи. Лай скорострельного стального зверя заглушил и вопли людей, и лошадиное ржание. И — будто обрубило что-то где-то. Перестали лететь стрелы. Перестали мелькать смутные тени в подлеске.

Но вовсе не лес интересовал сейчас орденское посольство. Не туда направлялись тевтоны и фашисты. Предоставив замковой коннице добивать и разгонять ошеломленного противника, автомобиль с пулеметом в кузове сворачивал влево от подъемного моста.

Немцы искали беглецов. Большими злющими глазами высверкивали фары грузовика. Машина подпрыгивала на ухабах. Над кабиной мотался пулеметный ствол, над бортами — фашистские каски. Следом скакали тевтонские всадники. Растянулись цепью, озирая окрестности с седел. Мимо такой гребенки незамеченным не проскочить, как не старайся. Плохо…

Все разом упали на землю и притихли. Даже Аделаида прикусила язычок. Бурцев приподнял голову над травой. Не страшно. Пока. Пока враг не приблизился, человеческая голова над высоким сухостоем — все равно, что неприметная кочка. А вот массивный грузовик и всадников за ним различить не сложно.

Немцы все же совершили ошибку. Облава двигалась не по прямой — наискосок. Беглецов старались отсечь от леса. Видимо, предполагалось, что именно туда, к неведомым стрелкам, попытаются пробраться сбежавшие пленники.

— Рассредоточиться! — приказал Бурцев. — Ползком… Слышите, не бегом, не шажком, не на четвереньках, а ползком, как змеи, как черви. Вон по тем овражкам — и к холмам, к холмам, к холмам. Если заметят — врассыпную. Если не получится собраться за холмами, встречаемся возле развалин башни. Ну, той, откуда сюда явились. Хотя нет…

Башню ведь фашики могут взять под охрану.

— Не у самой башни встретимся, — внес коррективы Бурцев. — Там неподалеку деревенька есть. Помните, брошенная и пожженная? Вот в ней и отыщем друг друга.

Все шло хорошо. Незримыми ужами в высокой траве и густом кустарнике они парами-тройками расползались по овражкам-ложбинкам. Двигались прочь друг от друга, но в одном направлении.

К холмам! К холмам!

Бурцев пропустил даму вперед. Не галантность то — необходимость. Сейчас впереди безопасней, чем сзади, где чешут по зарослям конники и грузовик с пулеметом. Да и пригляд требовался за княжной, не приученной ползать по-пластунски. Едва пятая точка полячки поднималась выше чем следовало, Бурцев сердито шипел и без лишних церемоний дергал супругу за ногу. Княжна обиженно пыхтела, но замечаниям внимала и всякий раз послушно прижималась к земле. Боялась…

Они уже обогнули правый фланг облавной цепи. Спасительные холмы были совсем рядом. Ну, совсем!

Да, все шло хорошо, покуда…

Испуганный ойк… — и Аделаида вдруг вскинулась как ужаленная, прижав правую руку к груди. Подскочила. Поднялась в полный рост! На ногах, правда, дуреха простояла не долго: Бурцев мигом свалил бестолковую полячку обратно — в густую жгучую…

Вот ведь гадство! Крапива! Да ядреная ж, зараза! Ну, заползли, блин!

…поросль.

— Ай-й-й!

Превозмогая боль и злость, Бурцев навалился сверху. Захлопнул рот жене горящей от ожогов ладонью. Выцедил сквозь зубы!

— Молчи, дура! Замри!

И замер, замолчал сам.

Так и лежали в обнимку в смятой кусачей постели, тяжело дыша и прислушиваясь. Секунду лежали, две, может три. Надеялись… Но нет, не пронесло. Заметили!

Все-таки заметили!

Крики, стук копыт, рокот двигателя — все это приближалось к ним. Причем, быстро.

— Лежи смирно, — приказал Бурцев.

Хотя какой теперь-то в этом прок?

Отпустив жену, он осторожно выглянул из крапивных зарослей. Ну да! Так и есть! Облава двигалась в их сторону. Уже не цепью — полукругом, который норовил сжаться в кольцо. Облава узрела цель и уже… не вырваться уже, в общем.

Впереди дребезжит грузовик. Развевается флаг со свастикой. Прыгает пулеметный ствол. Слепят фары. Люди в кузове кричат и указывают на него, на Бурцева. Грузовик набирает скорость.

Бурцев окинул жгучий пяточек тоскливым взглядом. Ничего похожего на оружие! Не крапивными же вениками отмахиваться от пулемета. И спрятаться негде.

Зашевелилась, завздыхала, забормотала что-то Аделаида. Нижняя губа закушена чуть не до крови. Во всю левую щеку горит нездоровый румянец. Пятно ожога — пухлое, багровое, с белым посередке. Покрасневшие, густо усыпанные волдырями руки оглаживают одна другую.

Княжна выползла из зарослей, поднялась. Да чего уж там! Пускай. Таиться больше нет смысла. Бежать — тоже. Одному еще можно было б попытаться. Так, для очистки совести. Рывок в сторону, в другую. И зигзагами, петляя как заяц… Хотя нет, вряд ли. Достанут — не стрелой, так пулей. К тому же не один он сейчас. С женой. Не бросать же дуреху.

Бурцев тоже встал на ноги.

Будем стоять. Привлекать к себе внимание будем. Путь хоть остальные уйдут. Должны теперь уйти. Стягивая все свои силы к зарослям крапивы, немцы открывали путь к холмам.

Взяли их с Аделаидой просто, быстро и как бы мимоходом, между прочим. Грузовик с эсэсовцами даже не остановился. Проехал мимо, проложив в густой крапивной плантации две темные колеи. Посветил фарами, порыскал туда-сюда в поисках других беглецов. Никого не нашел.

Тяжелым галопом подскакали рыцари. Не вынимая мечей из ножен, оттеснили здоровенными конями Бурцева от Аделаиды. Окружили, сжали тисками лошадиных крупов, крытых попонами. Да так, что никуда не денешься.

Устраивать махалово с закованными в латы всадниками Бурцев не стал. Зачем? В лучшем случае разобьешь кулаки о железо. В худшем — лишишься головы. Разумнее поберечь пока и то, и другое. Авось пригодится еще…

Командовал группой захвата знакомый уже рыцарь. Маршал ордена Святой Марии Фридрих фон Валленрод. Но, видимо, не маршал здесь принимал решения. Тевтоны ждали «Опель» союзников.

Грузовик развернулся. Подъехал. Скрип тормозов — машина чуть не боднула бампером группку рыцарей, окружавших Бурцева. Рыцари расступились.

Затем последовало громкое — громче, чем требовалось — хлопанье дверцы. Из кабины выскочил молодой подтянутый эсэсовец. «Шмайсер» на груди. Ствол — вперед. Выпячена челюсть. Торчит кадык. И большой, с горбинкой, нос. Глаза злющие-презлющие. На поясе — кинжал-динсдольх. Бурцев разглядел четыре звезды по уголкам петлиц и пустой «плетеный» погон. Штурмбанфюрер СС. Майор, если по-нашему…

Фриц раздраженно припечатал кулаком захлопнутую дверь кабины. И вроде как успокоился — выплеснул эмоции. К Бурцеву подходил уже человек вполне владеющий собой. И пистолетом-пулеметом, впрочем, тоже. «Шмайсер» штурмбанфюрера смотрел в солнечное сплетение пленника. А над кабиной — пулемет «MG-42» на турели. Пулеметчики тоже держат Бурцева и Аделаиду под прицелом.

— Где остальные? — негромко, но отчетливо спросил немец.

Бурцев ответил. То, что думал и на что надеялся:

— Далеко. Уже.

Видимо, ему поверили. Не было оснований не верить.

— Где вы должны встретиться?

— Еще дальше.

— Ладно, — дернул кадыком немец, — дальше, так дальше. Гоняться за твоими дружками у меня нет ни времени, ни желания. Вряд ли они того стоят. Будем считать, что им повезло. А вот вам двоим — нет. И это еще мягко сказано.

Бурцев отвел взгляд. Да уж… Второе пленение за сутки ему тоже не внушало оптимизма.

— Тебе и ей, — эсэсовец кивнул на Аделаиду, — придется отдуваться за всех. Обещаю — это будет крайне неприятно.

И сразу, без перехода:

— Кто такие? Почему выдавали себя за послов ордена Святой Марии? Это ваши люди напали на замок?

Бурцев не ответил. Только глянул вокруг. Странно, что допрос решили учинить прямо здесь, прямо сейчас…

— Вы будете говорить?

Бурцев говорить не собирался.

— Будете или нет, а, Васья?

Та-а-ак! Бурцев вздохнул поглубже. «Васья», значит? Немец, исковеркавший с непривычки его имя, смотрел со злой насмешкой. И как, интересно, фашики узнали? Ах, да! «Здесь был Вася». Сам ведь накарябал мечом на развалинах арийской башни перехода. Причем, такими буквами накарябал, которые в пятнадцатом веке еще не в ходу. И дату рождения сдуру поставил.

Нетрудно, в общем, догадаться.

Но если немцы видели его граффити… Не значит ли это, что фашистско-тевтонское посольство прибыло в эти края не своим ходом, а используя магические башни перехода? Для цайтпрыжков они нынче не годятся, а вот для перемещения в пространстве — в самый раз.

— Или, может быть, не Васья? — глумливо продолжал немец. — Может быть, все-таки лучше называть вас полковник Исаев?

Час от часу не легче! Этому типу известен еще и псевдоним, которым Бурцев представлялся господам из цайткоманды. Что, впрочем, тоже не удивительно. Эсэсовец-то ведь явно из этих… из хрононавтов Третьего Рейха. Но как штурмбанфюрер догадался, что Бурцев и полковник Исаев — одно и то же лицо? Если сам лица этого ни разу не видел. Или не догадался? Или это просто проверка?

— Не понимаю, о чем вы, благородный рыцарь, хотя в вашем благородстве я очень сомневаюсь.

Бурцев нарочно говорил спесиво, с вызовом. Еще пытался закосить под оскорбленного дурачка-феодала.

Закос не прошел.

— Не нужно ломать комедию, полковник, — хмыкнул немец. — Я вас сразу узнал. И вас, и вашу супругу Агделайду.

Проклятье!

— Разве мы с вами где-то встречались? — холодно осведомился Бурцев.

Лихорадочно вспоминая. Но — нет, в калейдоскопе виденных ранее лиц, мелькавших теперь перед его мысленным взором, этой горбоносой физиономии — не было. А на зрительную память Бурцев пока не жаловался.

— Лично — не встречались. Но заочно я с вами знаком. И с ней тоже, — «шмайсеровский» ствол указал на Аделаиду. — Хорошо знаком, как и все сотрудники цайткоманды.

Цайткомада! Все-таки цайткоманда!

— Мы вас давно ищем, полковник. Не столько вас даже, сколько вашу спутницу. Нашего анкер-менша, которого вы так беспардонно выкрали.

Проклятье! Проклятье! Проклятье! Дважды, трижды, десятижды проклятье!

— Не понимаю, — упрямо насупился Бурцев.

— Да бросьте! Вашу жену сфотографировали в хронобункере. Прежде чем отправить в допросную камеру. Снимки были распространены среди солдат и офицеров. И теперь милую мордашку Агделайды Краковской знает каждый член цайткоманды.

Бурцев думал. Соображал. Ладно, пусть… Сфотографировать Аделаиду в центральном хронобункере СС фашики, конечно, могли, но его-то — нет. Не было у них ни времени, ни возможности этого сделать. Ну, то есть, он так предполагал. Разве что в Венеции, у отца Бенедикта, когда их накачали усыпляющим газом. Но неужели при средиземноморской цайткоманде имелся штатный фотограф? Неужели вместе с вояками фашики засылали в прошлое папарацци?

— Ну, а что касается вас… — продолжал немец. — Украденная папка рейхсфюрера — вот, что вас выдало. Кстати, если вам это интересно, господин Гиммлер выжил после вашего визита и жаждет мщения.

— Я не знаю никакого Гиммлера, — Бурцев еще пытался отнекиваться. Понимая, что бесполезно. Все уже бесполезно.

Его возражений будто не слышали.

— Кроме того, ваш мужественный облик нам известен благодаря одному вашему венецианскому знакомому. Очень, кстати, талантливому.

— У меня было много знакомых, — озадаченно пробормотал Бурцев. — И талантливых, в том числе.

— Но не каждый смог бы запечатлеть вас так… узнаваемо.

— Что вы хотите сказать?

— «Шумный палец».

— Что?

— Так в переводе с итальянского звучит название картины работы Джотто ди Бондоне, на котором изображены вы, полковник. С венецианским мечом-чиавоной и с пистолетом марки «Вальтер». Это неизвестная широкой публике полотно дошло до нас вместе с архивами Средиземноморской цайткоманды. К картине приложена пояснительная записка, из которой явствует, что ди Бондоне задержали в Венеции вскоре после того, как вы сбежали из крепости Санта-Тринита. Маэстро допросили. Заставили изобразить вас по угольному наброску, сделанному им же в таверне «Золотой лев». После — отпустили. В тексте сопроводительной записки черным по белому написано, кто именно запечатлен на картине. Вы там, кстати, очень эффектно смотритесь.

Бурцев стоял понуро. А вот теперь, действительно, смысла отпираться не было. Ни малейшего. Тот набросок действительно, делал Флорентийский живописец Джотто ди Бондоне. Рисовал угольком на струганой доске.

— И как же к вам попали архивы венецианской команды? — спросил он. — Какая-нибудь цайт-посылка?

Вопрос прозвучал как признание.

— Археология, — пожал плечами довольный и, видимо, от того такой разговорчивый штурмбанфюрер. — И личная помощь господина Муссолини. Мы знали, где искать следы цайткоманды, и нашли их. Там, где прежде стояла крепость Санта-Тринита, были проведены раскопки — негласно, разумеется.

— И что же вы раскопали?

— Контейнер. Герметичный, водонепроницаемый, антикоррозийный контейнер. Такие контейнеры имеются в распоряжении каждого подразделения цайткоманды. На случай непредвиденных обстоятельств. На тот случай, если потребуется передать важную весточку из прошлого в будущее. Через века, естественным, так сказать, порядком, без цайт-прыжков.

— Это что же? — усмехнулся Бурцев. — Вроде бутылки, брошенной в океан с тонущего корабля.

— Вроде, — сухо сказал немец. — Только, в отличие от бутылки, наши контейнеры снабжены сложным кодовым замком и зарядом самоликвидатора. Тот, кто не знает кода, уничтожит содержимое контейнера при малейшей попытке его вскрыть.

— Ага. А вам, конечно, код был известен. Посылку вскрыли без проблем?

— Вскрыли. Без проблем. В контейнере мы обнаружили то немногое, что осталось от нашей венецианской группы. И последний доклад… послание… Нам.

— И что же случилось с венецианской цайткомандой?

— Она ушла из Венеции.

— Почему?

— М-м-м… скажем так, наших солдат там не очень любили…

Ну, еще бы! — скривился Бурцев. После того, что натворили фашики в Венецианской республике…

— Большое количество врагов среди местной аристократии и неприязнь простолюдинов… Вы сами там были, полковник, и должны понимать. Когда средиземноморская группа потеряла Иерусалим, а затем всю Палестину и когда прекратились поставки из хронобункера, цайткоманде пришлось оставить Санта-Триниту. Тевтонские рыцари, правда, уходить не пожелали и ценой больших жертв и больших денег довольно долго удерживали крепость за орденом. Но и они стремительно утрачивали влияние в средиземноморском регионе.

— А цайткоманда? Куда подевалась она?

— В прощальном послании говорилось, что венецианская группа уходит за Альпы.

— Куда? — переспросил Бурцев.

— Сюда. Они искали две ближайшие платц-башни, местонахождение которых хорошо прослеживалось в астрале. Одна башня находилась в Швейцарии — между Земпахским, Бальдекерским и Фирвальдштетским озерами, в местечке Хильдисриден. Другая — здесь, неподалеку, на Швабской границе. Я полагаю, через нее, через эту приграничную башню, вы и явились в тысяча четыреста десятый год. Не так ли, полковник?

— Так, — признал Бурцев.

Чтобы получить побольше чужой информации, нужно вовремя дать хоть немного своей. Тем более, что большим секретом она уже не является.

— Я могу узнать, зачем венецианской команде понадобились заальпийские башни? — спросил Бурцев.

— Можете, можете, полковник, — послышалось в ответ насмешливое хмыканье, — Теперь — можете. У венецианской группы, помимо основного задания, имелось… ну, скажем так — сопутствующее. Поставить вспомогательные «якоря»-заклинания. Особые. С мантро-формулами, специально разработанных нашими эзотериками на основе древнеарийских сакральных символов. В отличие от обычных «якорей», эти притягивают не столько материю, сколько энергию, выходящую из-под контроля магистров эзотерической службы. Любые виды энергии — магической, ментальной, атомной… Главное, чтобы ее было много.

— Это — на случай неполадок с цайт-тоннелем?

— Да, именно так. Для сброса возможных энергетических излишков в межвременном коридоре был выбран хронологический промежуток в конце четырнадцатого — начале пятнадцатого веков. И место, не входящее в зону интересов цайткоманды.

— Швейцария?

— И ее окрестности. Только все вышло не так, как планировалось. Нам потребовалось несколько сеансов магического моделирования, чтобы понять, как это случилось.

— И как же?

— Одна из платц-башен притянула и приняла вас. Думаю, причина тому — реакция на неконтролируемый ментально-магический энергетический всплеск шлюссель-менша. Я не ошибаюсь?

Бурцев кивнул. Эсэсовец думал правильно. Уходя из хронобункера, Бурцев — тогда еще человек-ключ — пробудил магические силы, скрывавшиеся в платц-башне и в нем самом, а, пробудив, отключился. От недостатка кислорода. Было дело. Было… Вот и вынесло всю дружину в башню, заряженную на перекачку бесхозной энергии.

— Вторая башня среагировала на «атоммине», посланную вслед за вами, точнее, следом за «анкер-меншем». Правда, посланную почти наобум, вслепую. Опасный, готовый вот-вот взорваться, заряд пришлось выпихивать из хронобункера в экстренном порядке и для должной подготовки цайт-прыжка не было времени. Так что этот магический импульс перехода тоже оказалось неконтролируемым и чрезвычайно энергоемким. Импульс был перехвачен на астральном уровне. В результате «атоммине» оказалась там, где оказалась.

Бурцев вздохнул. Да, центральный хронобункер СС все-таки уцелел. Ядерный заряд, переброшенный в прошлое, взорвался в Швейцарии, в конце четырнадцатого столетия, переполошив окрестные земли и породив волну мутаций. Печально…

— А как вы-то здесь очутились, — спросил Бурцев.

Хотя и сам знал — как…

— Благодаря ей, — немец кивнул на Аделаиду. — Мы воспользовались континиумным стабилизатором, чтобы начать переброску своих сил в прошлое без цайт-тоннеля. Хотя бы понемногу, хотя бы небольшими партиями.

— Ваша база находится в Пруссии?

— Совершенно верно. В Пруссии имеется одна незаблокированная платц-башня, о которой вам, вероятно, не известно. Впрочем, о ней не знало и руководство цайткоманды, действовавшей в тринадцатом веке. Эту башню мы держали на крайний случай — про запас. Она даже не была отмечена на картах.

Бурцев понятия не имел, о чем речь. О Кульмской и Дерптской башнях, на которые Сыма Цзян поставил магический блок, он знал. О разрушенной Взгужевежевской — знал тоже. Но, блин, секретный НЗ цайткоманды…

— Башня находится неподалеку от Мариенбурга[10], — спокойно продолжал немец. — И у нас была возможность, используя анкер-менш и платц-башню…

— Магистр Томас Зальцман?! — перебил Бурцев. — Новый хозяин магического ключа? Вот ваша возможность, да?

— Вы многое успели узнать из похищенной папки, полковник, — скривился штурмбанфюрер. — Да, все правильно. Бригаденфюрер Томас Зальцман навеки связан незримой нитью с вашей женой. С помощью сеансов магического моделирования мы выяснили, где и когда ее следует искать.

— Так значит, встреча с Рупрехтом — это всего лишь прикрытие? Повод появиться здесь?

— Ну, что вы, полковник, союз с императором для нас тоже чрезвычайно важен. Но «анкер-менш», конечно, важнее. Когда встал вопрос о выборе замка для тайных переговоров с Рупрехтом, именно мы предложили юго-западные границы Швабии. Император не возражал. И вот мы здесь. Кстати, посольство, — это всего лишь передовой отряд. У платц-башни сейчас собрана более внушительная сила, предназначенная не для тайных переговоров, а для прочесывания окрестностей.

— Вы собирались искать иголку в стоге сена?

— Нет. Вы и ваши люди, полковник, вовсе не иголка. Вы слишком приметны и обязательно оставили бы след в приграничных краях. Люди здесь осторожны и приглядываются к каждому чужаку, а слухи о подозрительных путниках разносятся быстро. Впрочем, если бы найти вас не удалось, пришлось бы искать иной ключ к магии континиумного стабилизатора.

— Ключ? Его можно сделать, обратив шлюссель-башню в анкер-башню, не так ли? Провести дистанционное совмещение ключа и якоря?

Наглая улыбочка в ответ. Бурцев улыбнулся тоже. Зло и насмешливо:

— Только вряд ли вам такое под силу. Шлюссель-башни под ногами не валяются, тем более, шлюссель-башни, подходящие для подобного ритуала. Что-то мне подсказывает, что найти хотя бы одну малую башню перехода труднее, чем отыскать анкер-менша.

— Возможно, вы правы, а, может, и ошибаетесь, — пожал плечами эсэсовец. — В любом случае я рад, что вас не пришлось искать слишком долго. Теперь мы можем вернуться обратно с чистым сердцем и не с пустыми руками.

— В Пруссию?

Глаза фашиста чуть сощурились.

— В орденские владения.

— А возвращаться будете при помощи Шварцвальдской платц-башни? Она помогла вам прибыть сюда, и ее же вы используете на обратном пути?

— Вы совершенно правы. Это удобно, просто, быстро и практично. Пространство в континиумном коконе нам подвластно. Жаль, что время так же легко уже не покоришь.

— Сочувствую, — язвительно хмыкнул Бурцев.

— Не стоит. Это решаемо. Вы ведь, наверное, сами читали… в той папке.

— Хотите свести анкер— и шлюссель-меншев на развалинах Взгужевежевской платц-башни? И пошире открыть заветную дверцу межвременья?

— Вижу, бумаги, не принадлежащие вам, вы, действительно, изучили внимательнейшим образом.

— Изучил… Кстати, а бригаденфюрер Зальцман тоже где-то здесь? Ждет — не дождется встречи с анкер-меншем?

Фриц сразу посерьезнел и прикусил язык:

— А вот где находится магистр Зальцман, вас касаться не должно.

Ага! Закрытая информация? Ну-ну…

— А вы сами? Давно осваиваете пятнадцатый век?

— Не первый год, — сухо ответил штурмбанфюрер. — Вы сорвали эксперимент по созданию цайт-тоннеля. И теперь, чтобы накопить сколько-нибудь значимые силы, прибывающие из хронобункера, нужно время.

— И союзники? Опять вступили в сговор с тевтонами?

— Это было не трудно. В братстве Святой Марии имеются тайные архивы. В братстве нас помнили. И верили, что мы вернемся. Нас ждали. И Небесное воинство, и Хранителей Гроба. А у нашей базовой платц-башни оказалось весьма удобное месторасположение, чтобы заново наладить контакты с орденом.

— Интересно — она одна, эта ваша базовая башня? Или вы уже обзавились новыми… базами.

— Этого вам знать тоже не нужно, полковник.

— Понятно. Ну и что вы теперь намерены делать?

— Почему намерены? Мы уже сделали то, что намеревались — нашли и захватили анкер-менша. Это — главное, это наш пропуск домой и доступ в иные времена. Если, конечно, ничего не получится здесь, в пятнадцатом столетии.

— Что именно не получится? — насторожился Бурцев.

Этот нарочито болтливый эсэсовец явно выкладывал ему не все. Только строго дозированную информацию. Выкладывал и внимательно следил за реакцией. Видимо, ради этого и выкладывал. Надеялся, наверное, что ответная реакция пленника скажет больше, чем говорил сам Бурцев.

— Операция, кодовое название и тонкости которой я вам открывать не стану. Но суть которой, как вы сами должны понимать, осталась прежней.

— Дранг нах остен? Натиск на восток?

— Натиск. На восток. Сейчас для этого подходящее время.

Ага! Так, значит, фашики влезли сюда не только ради анкер-менша. Попутно продолжают решать свои планы по захвату мира. Ну, блин, и неуемные же у них аппетиты!

— Господин штурмбанфюрер! — крик пулеметчика из «Опеля» прервал их беседу. — Барон фон Гейнц и рыцари императора! Направляются сюда!

Из замка, действительно, выезжала большая группа всадников.

Штурмбанфюрер сплюнул в сердцах.

— Ладно, продолжим нашу увлекательную беседу в другом месте, полковник. Там, где говорить буду не я, а вы.

Интересно, где же?

— Обоих — связать, и в кузов! — гитлеровец кивнул на Бурцева и Аделаиду. — Уезжаем.

Связали их быстро. Ловко. Крепко. Забросили в кузов. Повезли. Но вовсе не в Шварцвальдский замок. Прочь от замка.

И от императорских всадников, рыскавших вокруг крепости.

Снова — впереди «Опель». Следом — едва поспевающие за машиной тевтонские братья.

Ехали далеко. Долго. Вдоль холмов. И за холмы. И дальше. И еще дальше.

Любопытно… очень любопытно. Похоже на то, что фашики не намерены делиться с Его Императорским Величеством ценными пленниками. Или сведениями, которой те могут обладать. Ну да, союзничество — союзничеством, а секретная информация — врозь.

Остановились на небольшой возвышенности, откуда хорошо просматривались окрестности. Пленников выгрузили из грузовика. Будто кули, оттащили в сторонку. Бросили.

Расстреливать будут, что ли? Нет, не похоже. Пытать?

— Брат Фридрих, — обратился штурмбанфюрер к маршалу фон Валленроду, — расставьте своих рыцарей внизу. И никого… слышите — никого не пускайте наверх. Я хочу, чтобы сейчас мне не мешали ни швейцарские арбалетчики, ни поданные императора Рупрехта, ни кто-либо еще.

Похоже, тевтоны и фашисты понимали друг друга с полуслова. Краткий приказ, взмах руки — и дисциплинированные орденские братья спустились вниз.

Штурмбанфюрер со «шмайсером» на шее приблизился к пленникам. Остальные эсэсовцы остались у машины.

— Итак, полковник, будем говорить? Цайткоманда с вами сталкивалась неоднократно, но признаюсь, кто вы, откуда и с какой целью отправились в прошлое, выяснить нам так и не удалось. Ваша супруга в трансе говорила невероятные вещи. И мы уже склонны поверить некоторым из них. Но подробности все-таки хотелось бы услышать от вас. Для начала скажите, кто вы такой и зачем выдавали себя за посла ордена Святой Марии?

Зачем? Да случайно же все вышло! Впрочем, Бурцев отвечать не собирался.

— Предупреждаю сразу, полковник: я послан не за вами, а за вашей супругой. У меня приказ отыскать анкер-менш. И я уже выполнил этот приказ. Вас же мне разрешено ликвидировать. Вы слишком опасны. Вы слишком часто выскальзывали из наших рук. И уже создали нам уйму проблем. А проблемных людей неразумно оставлять в живых.

Может быть, так. А может быть, немец лжет.

— И то, что вы все еще живы — моя личная инициатива, — закончил немец.

Инициатива? Что ж, она была прозрачна, как свежевымытое стекло, эта инициатива.

— Хочешь выслужиться, щенок? Допросить, а потом — в расход?

Щека эсэсовца дернулась. Ага, в точку, значит!

— Я вам задал вопрос, полковник. Кто вы?

Бурцев молчал. И демонстративно смотрел в сторону.

— Что ж, надеюсь, ваша жена окажется более благоразумной.

«Шмайсеровский» ствол повернулся в сторону Аделаиды. Голос немца прозвучал почти галантно. Приглашение на танец — и только.

— Вы согласны отвечать на мои вопросы, Ваше Высочество? Расскажете, зачем ваш супруг искал встречи с императором?

Княжна Агделайда Краковская в ответ лишь скривила губки. Всем своим надменным видом гордая дочь Лешко Белого выказывала презрение и нежелание разговаривать. Однако от цепкого взгляда эсэсовца не укрылась тревога, промелькнувшая в глазах Бурцева. Немец сделал надлежащие выводы. Немец удовлетворено хмыкнул.

Штурмбанфюрер вернулся к машине, достал из кабины… Хм… Лопатка? Да, точно. Малая, саперная. Вряд ли ею тут рыли траншеи. Наверное, у нее иное предназначение — откапывать буксующие колеса грузовика. Для того, видать, и возили. Но на кой она понадобилась сейчас-то?

Немец воткнул лопатку в землю возле головы Бурцева, перевернул пленника на живот. Впечатав ствол в спину, развязал стянутые за спиной руки. Отошел, держа Бурцева на прицеле.

В чем дело?

Эсэсовец кивнул на лопатку.

— Возьми-ка это, полковник.

Так… Переходим на «ты»? Бурцев взглянул на фрица. Что задумал, гад?

— Не хочешь говорить, — будешь работать, — с ухмылкой пояснил тот. — Выкопаешь могилу. Здесь вот прямо и выкопаешь.

Пауза.

— Для своей женушки.

Кивок в сторону связанной Аделаиды.

Бурцев сжал зубы. Ах, вот оно что! Кладбищенская трудотерапия вкупе с психологической обработкой.

— Если не надумаешь беседовать — похоронишь жену. Своими руками зароешь. Заживо.

Агделайда Краковская лежала ни жива ни мертва. Эсэсовец скалился.

— Тебе она нужна… всем вам нужен анкер-менш, сволочь эсэсовская, — процедил Бурцев. — Ты не посмеешь…

— Да, анкер-менш нам нужен, — легко согласился немец. — Но живой он попадет во Взгужевежу или мертвый — это не играет никакой роли. Труп тоже вполне сгодится. Труп даже предпочтительней — с ним меньше хлопот. Так что выкопаем мы твою Агделайду и доставим куда надо.

— Вам придется иметь дело с императором, — сказал Бурцев, глядя исподлобья. — Мы его пленники. Рупрехту не понравится, что нас допрашивают и казнят не в его присутствии и без его ведома.

— Не беспокойся, если будет нужно, с Его Величеством мы как-нибудь договоримся, — немец нагло осклабился. — Да и не узнает господин Рупрехт о вас ничего. Вы ведь сбежали из замка. Мы за вами гнались. Не догнали… Ну что, приступим? Землица здесь хорошая, без камней. Рыть — одно удовольствие…

— Фашист! — выплюнул Бурцев. — Ублюдский фашист!

Улыбка эсэсовца стала шире.

— А когда зароешь девчонку, займешься своей могилой. В общем, копай и думай, пока копаешь. Это твой последний шанс, полковник. И ее тоже. Будешь говорить — будете жить. Оба. Не будешь — пеняй на себя.

Вообще-то насчет «будете жить» у Бурцева имелись бо-о-ольшие сомнения. Фигня все это.

— А чтобы тебе лучше работалось… — немец вытащил левой рукой кинжал, присел возле связанной Аделаиды, приставил лезвие динстдольха к щеке княжны. Правая при этом по-прежнему направляла свисавший с шеи «шмайсер» на Бурцева. — Увижу саботаж — начну резать. С личика начну, а там видно будет.

Дочь Лешко Белого сделалась белой как снег. Несчастная княжна была сейчас на грани обморока. Лицо свое она любила.

— Бери лопату, полковник. Бери, говорю.

Лезвие кинжала надавило на кожу.

Бурцев медленно нагнулся, медленно взял, медленно поднялся. А лопатка-то ничего — хороша. Прочный отполированный черенок с округлым утолщением на конце. Крепкая, заточенная по рабочей кромке сталь. Правда, угловатая, квадратная какая-то, как и все немецкое, начиная от шлемов-топхельмов и заканчивая башнями «Тигров». Но главное не это. Главное, что в руках имеется теперь какое-никакое оружие, неосмотрительно выданное врагом.

Саперная лопатка в рукопашном бою — вещь страшная. В рукопашном бою это уже не лопатка, а универсальный топорик, секирка, мини-алебардочка, которой и рубить можно, и колоть, и резать, и глушить. Все можно, если знать и уметь как. Бурцев знал и умел. Учили. И в десантуре учили, и в ОМОНе тоже. Не одними резиновыми дубинками жива милиция особого назначения. А Бурцев был способным учеником. Нужен только подходящий момент. Отвлекся бы фашик, убрал кинжал. И «шмайсер». Хоть на секунду. Хоть на долю секунды, а там… Лопатку ведь и метнуть можно. Он вонзил отточенный металл в сырую податливую землю. Отбросил в сторону срезанный дерн.

За работу Бурцев взялся зло и рьяно.

— Хорошо, — немного удивленно похвалил немец.

— Вацлав! — выдохнула княжна. — Тебе что, так не терпится избавиться от жены, да?

Ох, уж эти упреки! Аделаидка не была бы сама собой, если б промолчала. Даже здесь, даже сейчас. Бурцев сковырнул один пласт, наметил контуры будущей ямы, копнул глубже. Еще на один штык.

Чернозем. Черви…

Полячка всхлипнула. Немец не отрывал кинжала от лица пленницы. Бурцев работал усердно, но силы берег. В голове постепенно вызревал план.

Да, могилу он выкопает. И Аделаидку, если потребуется, сам опустит на дно. Натерпится страху, конечно, княжна, но так надо. Когда жена ляжет в землю, — вот тогда можно будет действовать.

Не полезет же фриц с кинжалом за пленницей в яму. Отцепится… А как начнется стрельба, — Бурцев покосился на молчаливых эсэсовцев у грузовика — могила станет для Аделаиды надежным укрытием. Окопчиком станет могилка.

Эсэсовец с интересом наблюдал за работой. Дочь Лешко Белого стонала, причитала, поскуливала. И тихонько ругалась, призывая на голову супруга все небесные кары. Бурцев не слушал. Он молча копал могилу жене.

Жара, грязь, пот в глаза. И влажный земной дух идущий из ямы…

Бурцев опустился по грудь, когда…

— Стоп! — приказал немец — Хватит.

Да, неглубокая вышла могилка. Впрочем, достаточно, чтоб задохнуться под влажным суглинком и черноземом.

— Вылезай, полковник.

Бурцев вылез, предусмотрительно оставив лопатку на краю ямы.

— А теперь ее… Туда…

Немец отступил от Аделаиды. Кинжал — убрал, но — проклятье! — «шмайсер» снял с шеи и держит наизготовку двумя руками. Водит стволом от пленницы к пленнику.

— Веселее!

Бурцев поднял связанную жену. Понес. К яме. В глаза старался не смотреть. Ничего, милая, потерпи, вот спрячем тебя, а уж потом… Потом попытаем счастья. И если повезет… Повезет если…

— Верь мне, — одними губами шепнул Бурцев.

Она не верила. А может, просто не расслышала.

Бурцев аккуратно опустил супругу во влажную землю. Ногами вниз. Ноги, однако, перепуганную малопольскую княжну не держали. Аделаида осела, сползла по земляной стенке, сжалась в комочек безысходности и обреченности. Сейчас, наверное, даже неглубокая могила казалась ей бездонным провалом.

— Лежать! — рявкнул эсэсовец.

Аделаида послушно легла на спину. Бледные губы шептали молитву. Глаза смотрели сквозь Бурцева — в небо. И, наверное, не видели ничего. Она уже не плакала, не ругалась. Лить слезы и говорить, наверное, не было сил. Аделаида лишь часто-часто дышала.

— Ну, — немец испытующе глянул на Бурцева — Чего медлишь? Бери лопату. Продолжай.

Он ждал этого приглашения. Бурцев снова взял лопату. Воткнул на штык в рыхлую землю, даже поднес к краю ямы. Даже сыпанул вниз, стараясь не попасть Аделаиде в лицо.

Княжна дернулась всем телом.

Бурцев снова воткнул лопату в отвал, подцепляя побольше влажных черных комочков. Нужно усыпить бдительность, нужно убедить фашика…

И вот тут княжну прорвало. Аделаидка закричала, заголосила благим матом, забилась в конвульсиях:

— Сволочи! Мерзавцы! Ублюдки! Не сметь!

Эсэсовец лишь криво ухмылялся.

— Помогите! Вытащите меня! Вацлав, пся крев! Что ж ты делаешь-то?!

Бурцев молча ссыпал вниз вторую лопату. Краем глаза следя за штурмбанфюрером. Выжидая…

Подцепил новую порцию сырой землицы.

— Я скажу! Все скажу! Все, что нужно! — кричала из ямы перепуганная княжна. — Рас-ска-жу!

— Ну-ка, обожди, полковник!

Эсэсовец подошел к краю ямы.

— Так вы готовы отвечать на мои вопросы, Ваше Высочество?

Эсэсовец заглядывал вниз. На мгновение он отвел взгляд и ствол «шмайсера» от Бурцева. Что и требовалось! Ай, молодец, Аделаидка! Сама того, не ведая, подыграла и подсобила!

Метать лопатку в противника Бурцев не стал. Швырнул в лицо фрицу добрую горсть земли с лопаты. И тут же юркнул от очереди, пущенной уже вслепую.

В сторону…

Немец отпрянул, отшатнулся от ямы, поливая огнем от живота пространство вокруг. Пули свистели над могилой.

… в сторону и — вперед…

Бурцев прыгнул на врага с занесенной лопаткой.

Быстрее, пока фриц слеп, пока не проморгался, не протер зенки.

Молниеносный секущий удар по руке. Боковая кромка лопатки заточена лишь наполовину, но и этого хватило.

«Шмайсер» упал. Брызнула кровь. Немец вцепился левой рукой в правое запястье. Заорал.

Второй удар — сбоку, под коленный сустав. Эсэсовец подломился. Рухнул на четвереньки. Попытался подняться, дотянуться здоровой рукой до оброненного оружия.

И — третий, добивающий, с хрустом — сверху вниз. Под край каски, по шее.

Этот удар был самым страшным.

Срезанный, будто бритвой, воротник. Глубокая рубленая рана. Разорванные мышцы, перебитые артерии, красный фонтан…

Кость.

Край лопатки, перемазанной землей и кровью, достал до шейных позвонков. Немец лежал и дергался. Закатив глаза, он больше не пытаясь встать. Основание черепа перебито. А это — летально. После такого не поднимаются.

На все — про все — пара секунд, полторы, а может и того меньше.

И — готово! И лопатку — в землю. И «шмайсер» — в руки. Когда фрицы у машины опомнились, Бурцев уже скользнул в свежеотрытую яму.

Он постарался не наступить княжну. Но под ногой все же дернулось что-то мягкое. Княжна вскрикнула. Оттоптали, видать, что-то Ее Высочеству.

Вдвоем в одиночной могилке было тесновато… Нет, не в могилке — в окопе. С бруствером, обращенным в сторону противника — землю Бурцев выбрасывал не абы как, а с умыслом — и укрепленным к тому же телом штурмбанфюрера, зарубленного лопаткой…

В секторе обстрела суетились эсэсовцы. Княжна что-то верещала под ногами. Но Бурцеву сейчас было не до Аделаиды. Шел бешенный скоротечный бой.

Фашисты в полный рост бежали на помощь офицеру. Наверное, не заметили, как Бурцев стянул за собой в яму «шмайсер».

Фрицы стреляли на бегу. Палили поверху, боясь задеть штурмбанфюрера.

И зря!

Бурцев огрызнулся частыми короткими очередями.

Ту-дух… Ту-ду-дух… Ту-дух… — залаял и запрыгал в руках пистолет-пулемет.

Бурцев старался не тратить патроны понапрасну — не так уж их и много в «шмайсеровском» магазине. Он бил расчетливо, наверняка.

Первым свалил пулеметчика в кузове — тот, взмахнув руками, аж перевалился через высокий борт. Упал на землю. А потом…

Темные бегущие фигурки он расстреливал уже метров со ста — ста пятидесяти…

Два-три выстрела.

Упал один эсэсовец, второй…

Два-три выстрела.

Третий…

Два-три выстрела.

Четвертый…

Начало оказалось удачным. Первыми же очередями Бурцев выкосил почти всех противников. Немногие попадали на землю самостоятельно. Уцелевшие фрицы теперь палили на поражение, не жалея патронов. Правда, поражали пока только приваленный к брустверу труп с перерубленной шеей, да без толку взрыхляли пулями плотную влажную землю могильного отвала.

Уже начинало светать, и залегшие стрелки были как на ладони. Немцев лишь слегка прикрывала сухая травка и кустики. Бурцев из окопа поливал свинцом переползавшие с места на место темные кочки. Гитлеровцы, прикрывая друг друга, пытались подобраться ближе — на расстояние броска гранаты.

Два-три выстрела.

Два-три выстрела…

Смолк еще один вражеский «шмайсер». Второй…

На войне всегда так: кто успел окопаться — тот и выживет. У Бурцева времени зарыться в землю было предостаточно. Противникам он этого времени давать не собирался.

Что-то мелькнуло в воздухе. Позади, за могилой-окопом, грохнуло. Окатило сверху рваным дерном и суглинком. А ни фига!

Перестарался фашик. Перебросил гранату со страху. А сзади ведь — тоже небольшой брустверок. Земляная преграда для осколков. Могилку для жены Бурцев копал по всем правилам военной науки.

Прогремел второй взрыв. Тоже рядом совсем. На этот раз — недолет. Гранатные осколки снова впились во влажную землю.

Бурцев нажал на спусковой крючок. Опять — короткая очередь.

Затих последний вражеский «шмайсер».

Взревел мотором, срываясь с места грузовик.

Ку-у-уда?!

Бурцев дал еще очередь. Ту-ду-дух… Пули ударили в правую дверь «Опеля». Брызнули разбитые боковые стекла. Из кабины кулем вывалился мертвый водитель. Машина остановилась.

Так, с фашиками разобрались. Но бой еще не закончен: в воздухе свистят уже не пули — арбалетные болты. Одна короткая и толстая стрела по самое оперение вошла в земляную насыпь у самого носа Бурцева.

Тевтоны! Орденские арбалетчики дали залп. Рыцари Фридриха фон Валленрода скакали в атаку. Опустив копья, подняв щиты. Наверх — на холм скакали. И маршал братства Святой Марии с обнаженным мечом — в первых рядах.

Ладно… Бурцев прицелился.

Ту-дух… Ту-ду-дух…

Повалились с седел закованные в латы всадники. Ни щит с черным крестом, ни панцирь, ни кольчуга, ни прочный нагрудник, ни шлем с закрытым забралом не могли остановить девятимиллиметровую «шмайсеровскую» пулю.

Рыцари придержали коней. Повернули. Отступили. Из смешавшегося и отхлынувшего строя вырвался лишь один всадник. Самый настырный. Неустрашимый тевтонский маршал. Фон Валленрод доскакал аж до грузовика.

На дне окопа не вовремя дернулась и толкнула под руку, под выстрел, Аделаидка.

«Шмайсеровская» пуля, вместо того, чтоб продырявить ковшеобразный рыцарский шлем со всем содержимым, пошла ниже. Ударила в лошадиный налобник. Пробила, застряла в черепе.

Несчастный коняга рухнул на полном скаку, да со всех четырех копыт. Всадник звенящей консервной банкой покатился по земле. Растерял по пути и щит, и меч. Но упал все же удачно: долго не разлеживался. Поднялся, рыча из-под стального ковша. Тратить время на поиски меча в траве не стал. Вырвал из ножен кинжал-мизерикордию, тяжело ступая, пошел к яме.

Ну и настырный ур-р-род! Бурцев прицелился снова. И — щелк-щелк. Ни хрена! «Шмайсер» молчал. Закончились патрончики-то! А упрямого рыцаря уже отделяли от могилки-окопа всего-то с десяток шагов. Доберется, истыкает обоих — и Бурцева, и Аделаидку — своим граненым кинжальчиком милосердия. Зароет, на фиг!

И-эх!

Бурцев отбросил бесполезный пистолет-пулемет. Схватил лопатку. Срезал отточенной рабочей кромкой путы на руках Аделаиды. Крикнул:

— Вылазь!

И вылез сам. Перемахнул через земляную насыпь. Встал на пути Фридриха фон Валленрода. С саперной лопаткой наперевес. Да, дела… Рассказать кому — не поверят! Бурцев перехватил крепкий черенок поудобнее, размышляя, куда бы нанести удар. В самом деле — куда, если на тебя прет закованная в сталь махина?

Рыцарь тоже остановился. Шагах в трех. Встал, тяжело дыша. Как паровоз, пыхтит под своей кастрюлей со смотровой щелью! Притомился… Это хорошо. И прихрамывает маршал после падения с лошади. Тоже неплохо. И шпоры двигаться мешают — еще один плюс.

Сзади из ямы выбиралась Аделаида.

Нужно действовать быстро, пока фон Валленрод не отдышался. Пока тевтоны не устыдились собственной трусости и не помчались на помощь маршалу. Пока арбалетчики не перезарядили самострелы.

Бурцев напал. Рубанул лопаткой как секирой — под наплечник, в уязвимое, как казалось, сочленение доспеха. Куда там! За металлом был металл. Край нагрудника. И кольчуга. Лопатка со звоном отскочила.

Бурцев рубанул еще. И только оцарапал сталь нагрудника. У лопатки загнулся уголок.

Рыцарь вступил в бой не сразу. Похоже, тевтона изумило поведение противника: сначала напропалую шмаляет из убийственного «громомета», потом выходит на поединок со смешной миниатюрной лопатой.

Бурцев нанес третий удар. Коварный, неспортивный — снизу вверх, да промеж ног. Да под пластины подола, в вырез на железной тассете.

В пах!

Ах! Увы и ах! Там у латника тоже оказалось все схвачено. В смысле — прикрыто. Мало того, что сам по себе нижний удар лишен сокрушительной силы, так пах супостата еще и защищала кольчуга. А под кольчугой — плотные чулки и толстый гамбезон. В общем, лопатка увязла: рыцарская юбочка погасила болезненный удар.

Но, видать, не до конца. Все же фон Валленрод глухо и удивленно охнул из-под своей кастрюли. Отступил.

Бурцев воодушевился. Нанес лопаткой еще серию стремительных рубящих и колющих ударов. Абы куда, абы как.

И…

И едва успел отпрянуть от кинжального острия. Мизерекордия подцепила и разорвала одежду, пропорола кожу, окрасилась кровью, но глубоко не вошла.

Снова сошлись. Снова — частый и бессмысленный звон малой саперной лопатки о непробиваемое железо доспехов. Снова взмах кинжала с граненым клинком, который легко протыкает кольчугу, а уж незащищенную плоть — подавно…

И снова Бурцев уворачивается, прыгает в сторону от заточенной смерти, чтобы…

Чтобы попасть под тяжелый тупой удар левой латной рукавицы, мало чем отличающийся от удара кастетом. Фон Валленрод бил неточно, непрофессионально. Но си-и-ильно же, блин!

Сбитый на землю, Бурцев откатился, выигрывая время и расстояние. А когда, тряхнув гудевшей головой, вновь вскочил на ноги, тевтонский рыцарь снова стоял перед ним. Спереди рыцарь. Сзади яма. Туда его, похоже, и собираются спихнуть.

Бурцев атаковал. Яростно, стремительно. И вновь не добился успеха. Его основательно затупленная уже лопатка била по три-четыре раза. Неповоротливый, медлительный рыцарь в латах за это время успевал взмахнуть мизерекордией только один раз. Но Бурцев с превеликой радостью поменялся бы ролями с этим ходячим пунктом металлоприема. Была бы такая возможность…

И лопатку отдал бы взамен кинжала. Да что там кинжал! В таком костюмчике противника можно просто забить стальными кулаками. Или затоптать окованными железом ногами с шипастыми шпорами на пятках. Преимущество скорости, ловкости и проворства бездоспешного поединщика не шло сейчас ни в какое сравнение с надежной защитой прочных лат.

Странный турнир затягивался. А скоротечное время уходило. Время сейчас было против Бурцева.

Он попытался схитрить. Рубанул вроде по рыцарскому шлему, но тут же, низко пригнувшись, изменил направление удара. Секанул лопаткой по ноге. Целя за наколенник. Штурмбанфюрер после такого удара свалился, как скошенный. А этот… Хоть бы хны этому!

Там, за выпуклым стальным коленом — тоже металл. Щель между створками набедренника и наголенника прикрывала сбоку чуть изогнутая пластина.

В очередной раз уклонившись от мизерикордии, Бурцев ударил фон Валленрода в правый кулак. Была еще слабая надежда отшибить лопаткой пальцы и выбить из руки рыцаря кинжал.

Увы, и тут — неудача. Латные рукавицы прекрасно защищали кисть. А внутренний мягкий слой перчатки самортизировал удар. И оружие свое тевтон держал крепко.

Бурцев не сразу понял, что за странные звуки доносятся из-под шлема и подбородника. Потом догадался — смех. Да ведь Фридрих фон Валленрод просто потешается над ним! Сознательно тянет время. Играет, как кошка с мышкой, чувствуя свою неуязвимость. Наверное, если бы тевтонский маршал этого хотел, то давно бы прикончил беспомощного противника. Если бы хотел.

Да, фон Валленрод хо-хо-тал. Глаза рыцаря глядели из смотровой щели глумливо и насмешливо.

Щель? Бурцев тоже улыбнулся. Оскалился зло. А что? Возможно! Смотровая щель была в меру длинной, в меру широкой. Словно специально для саперной лопатки прорезанной.

Все, хватит веселить тевтона! Бурцев шагнул вперед — почти вплотную. Максимально сокращая дистанцию. Перехватывая лопатку за черенок как копье. Маленькое, неотвратимое копьецо с широким лезвием-наконечником.

Фон Валленрод почуял неладное. Перестал смеяться. Взмахнул кинжалом. Ударил сбоку, стремясь пригвоздить дерзкого противника к собственному нагруднику. Не смог, не успел, не достал.

Все-таки он был слишком неуклюж и медлителен, этот спешившийся латник. Бурцев перехватил левой рукой латную рукавицу с граненым шипом мизеркордии. А правой что было сил вогнал лопатку в темную прорезь на гладком металле.

Всадил острым краем на добрую треть штыка.

Лопатка уткнулась во что-то твердое. Дальше не пошла — з астряла в смотровой щели.

Под шлемом дико взревели. Кинжал полетел в сторону. Обе бронированные руки вцепились в черенок, торчавший из шлема.

А Бурцев времени даром не терял. Подцепил немца за белый тевтонский плащ, крутанул. И когда орущий, гудящий, похожий на железного носорога рыцарь, запутавшись в собственных шпорах, начал падать, придал маршалу нужное направление. Подтолкнул пинком под железную юбку в свежевырытую яму. Да так подтолкнул, что латник кувырком полетел через бруствер.

Именно кувырком: голова и шлем с застрявшей в нем лопаткой ухнули вниз. Шпоры мелькнули над насыпью.

И — грохот. Такой, будто опрокинулся грузовик с ломом.

— Отдохни дружок! — посоветовал Бурцев.

А вот им с Аделаидой было не до отдыха. В воздухе вновь засвистели арбалетные болты. Тевтонские стрелки принялись за работу. Да и рыцари осознали, что смертоносные громы и молнии стихли. Рыцари видели, что маршал в беде и снова гнали коней на холм.

— Аделаида! — крикнул Бурцев. — Деру!

Княжна затравленно смотрела по сторонам.

— Куда?!

Действительно, куда? Пехом от конников они не убегут. А лошадь маршала, который сейчас утробно стенает и ворочается в могильном окопе — убита.

Но грузовик! Грузовик-то на что?!

— Туда! — Бурцев указал на машину.

— Да чтобы я?! Да чтобы в эту дьяволову повозку?! — возмутилась было полячка.

— Идем, говорю! Ты же на ней сюда приехала.

— Так меня ж силком впихнули!

Ну, хватит церемониться! Он уже тащил жену к грузовику:

— Топай-топай, давай, переставляй ножки!

Когда в землю у этих самых ножек воткнулся арбалетный болт, Аделаида побежала сама.

Первым в кабину все же вскочил Бурцев. Со стороны водителя — за руль. Не до галантности. Даму вперед пропускать будем в другом месте. Здесь — еще завести «Опель» надо. А заведется ли? Быстро ли?

— Эй, оружие прихвати! — крикнул Бурцев оббегавшей машину полячке.

Княжна как раз перепрыгивала через убитого эсэсовского автоматчика со «шмайсером». А лишний ствол им не помешает. Пулемет-то — в кузове. В кабине — ничего.

Аделаида услышала. Огляделась. И… Цапнула из травы — вот, блин! — потерянный меч фон Валленрода. Ну да, наверное, в ее понимании рыцарский клинок больше подходил под определение «оружие», чем «громомет» «МП-40».

— Да не то! — взревел Бурцев.

Заработал мотор, заглушая слова.

Надежная немецкая техника завелась сразу, с пол-оборота.

— Не то же!

Поздно… Княжна с мечом уже влезала в кабину. Торопилась так, что чуть не проткнула Бурцева заточенным острием. Меч пришлось отнять. Длинная обоюдоострая дура едва поместилась у водительской двери, поперек кабины, уткнувшись в ящик с инструментами.

И тут же — в закрытую дверь ударил арбалетный болт. Пробил дверь насквозь. Вошел в сиденье.

На холме появились всадники.

Все, медлить больше нельзя! Бурцев, выругался и дал по газам. Грузовик промчался по «шмайсеру».

…Отъехали они не очень далеко. Преследователи в белых плащах с черными крестами, скакавшие сзади, только-только скрылись из вида, а впереди уже объявилась новый конный отряд. Побольше и посолиднее. Всадники рассыпались цепочкой, перегораживая дорогу меж двух обрывистых холмов. Только посередке держались плотной группкой десятка три-четыре копейщиков и мечников на крупных боевых конях.

Ну, что за невезуха! Сзади — гонятся тевтоны. Спереди… Бурцев пригляделся. А уж не императорские ли это рыцари? И не баронская ли челядь? Похоже, очень похоже на то…

То ли имперцы разыскивали орденских послов, то ли еще надеялись перехватить сбежавших пленников, то ли Рупрехт Пфальцский намеревался тихой сапой покинуть Шварцвальдский замок, вокруг которого вдруг начали развиваться чересчур бурные события. Так или иначе, но проезд между холмами теперь придется расчищать.

На таран, что ли, идти? Нет, есть идея получше…

Бурцев остановил «Опель». Бросил Аделаиде:

— Подожди здесь!

Выскочил из кабины. Влез в кузов. К пулемету.

Знакомый «МG-42»… Со вставленной лентой на две с половиной сотни патронов. Лента тянулась из прикрепленной к борту металлической коробки. Полупустая, правда, уже ленточка-то, расстрелянная прилично так. Но — ничего. Хватит. Вон, сзади, возле запасного колеса, еще укупорка с барабанными магазинами. В каждом барабане — по пятьдесят выстрелов. Но эти вряд ли понадобятся. Если сразу сбить императора. Того, вон, всадника с непокрытой седой головой, с щитом и мечом, в самом центре, в кольце свиты.

Ладно, Твое Императорское, припомним мы тебе сейчас тот удар по роже на стенах Шварцвальдского замка… Бурцев тщательно прицелился. Плавно нажал курок.

Пулемет залаял громко и яростно, споро поползла, сворачиваясь змеей на дне кузова, отстрелянная лента. Пули нашли цель. Разметали, развалили, смели кольцо верных телохранителей, рыцарей и оруженосцев. Настигли императора.

Добротные рыцарские латы цель не спасли Его Величество. Курфюрст Пфальцский, Король Немецкий и Император Священной Римской Империи нелепо взмахнул руками. Упали в траву меч и щит, а затем и сам Рупрехт вывалился из высокого седла.[11] Зацепился ногой за стремя…

Вот и лишилась империя своего кайзера. Вот и остались планы объединения и расширения Великой Германии и территории Тевтонского ордена всего лишь планами.

Некоторое время перепуганная лошадь волочила за собой обвешенное железом тело. Свита догнала и остановила конягу, вынула императорскую ногу из стремени. Имперцы отступили за холмы, увозя поверженного фюрера. Дорога была свободна.

Бурцев спустился в кабину.

— Поехали.

Никто больше не вставал на пути громыхающего «Опеля». И все было бы просто замечательно, если бы не… Не Аделаида если бы.

— Ну, и куда теперь, Вацлав?

Креститься и читать душеспасительные молитвы в трясучей кабине грузовика, несущегося по бездорожью, Аделаиде скоро надоело. Княжна снова обрела способность говорить. Лучше бы молилась себе дальше и не мешала.

— Куда? Куда? Куда?

Блин! Раскудахталась, как курица.

— Куда надо.

Вообще-то он направлялся к оговоренному месту сбора. Только пришлось изрядно попетлять. Сначала — запутывал следы. Потом заблудился. Но теперь, кажись, пошли знакомые места. Вот здесь, кажется, Альфред фон Гейнц вел их к Шварцвальдскому замку. Да, Бурцев понемногу узнавал местность. Аделаида — еще нет.

— Ку-да-ты-нас-ве-зешь?! — полячка вцепилась Бурцеву в руку, не давая сосредоточиться и собраться с мыслями.

Опять начинается! Ну что за наказание, в самом деле?!

— Слушай, помолчи, а? Утихомирься, наконец!

— Вацлав, я тебя спрашиваю! Куда ведет эта дорога?!

Их тряхнуло так, что княжна едва не впечаталась темечком в потолок кабины. Опрокинулся ящик с инструментами. Зазвенели, рассыпались гаечные ключи, монтировки, мелочевка шоферская всякая.

Хм… и это называется дорога?

Дорога была отвратная. Собственно, ее не было вовсе. Сплошные ухабы, кочки, да поросшие густотравьем слабые намеки на старую разбитую лесную колею. Наверное, когда-то здесь проходил тракт.

Наверное.

Когда-то.

Бурцев выругался. Аделаида возмутилась:

— До чего же ты груб, Вацлав!

Он промолчал, чем окончательно вывел жену из себя.

— Куда мы едем на этой адовой повозке?! — взвизгнула Аделаида.

В самое ухо!

— Вперед! — процедил Бурцев.

Отвлекаться не хотелось. Останавливаться для выяснения отношений тоже пока было нежелательно.

Сейчас — вперед и только вперед… Пока тянет мощный движок, пока не увязли колеса, пока не пропороты о сучья скаты.

Колею пересекал лесной ручеек. Здесь — мокро, грязно, размыто все. Грузовик начал пробуксовывать. Бурцев поддал газу.

— Куда вперед?!

Прорвались, проехали, проскочили в густом облаке выхлопов и фонтане брызг. За ручьем тряска усилилась. Однако Аделаида умолкать не собиралась.

— Отв-в-веч-ч-чай, В-в-вац-ц-цлав! — требовала она сквозь зубовный лязг… — Пс-с-ся к-к-крев-в!

Как бы язык себе не прикусила.

— Отв-в-веч-ч-чай!

Аделаида дернула его с неожиданной силой. Чуть не оторвала руку от руля. Машина вильнула влево-вправо, соскочила с едва приметной колеи. Вломилась в кусты. По капоту, по крыше застучало, зашуршало. Листья, ветки… Скрежетнуло по правой дверце. Ё-ё-ё-пс-с-с! Чуть не влетели в дерево!

«Опель» прыгнул через поваленный ствол. И — контрольным выстрелом бабахнуло лопнувшее колесо. Поймали-таки! Поймали они свой сучок. Приехали! Теперь придется ставить запаску.

Бурцев заглушил двигатель. Вздохнул поглубже несколько раз. В этот раз пронесло. Не убились. Но в следующий… Он повернулся к жене. Ну, пся, мать твою, крев!

— Хочешь знать, куда направляемся?

Княжна сидела напуганная и нахохлившаяся. Вжала голову в плечи, смотрела зло, настороженно.

— К сгоревшей деревне возле развалин колдовской башни мы направляемся. Довольна? Только сначала нужно выбраться из леса.

— И что мы там делать будем, в деревне этой? Ждать, пока немцы сцапают нас снова?

— Искать будем.

— Кого?

— Как кого? Наших.

— Наших? — княжна скривилась, будто лимон раскусила. — А зачем?

— То есть?

— Ну, найдешь ты дружинников своих и что? Опять в драку с немцами полезете?

— Надо будет — полезем. Что тебя не устраивает-то?

— Все! — сорвалась Аделаида. — Все надоело! Все поперек горла стоит. Хватит! Сыта я уже по горло приключениями!

— Погоди, я тебя что-то не понимаю, женушка.

— А пора бы понять, муженек… Давно пора!

— Слушай, в чем дело, Аделаида? — Бурцев начинал терять терпение. — Чем ты опять недовольна?

— О, я недовольна многим. Тем, что меня засадили в каменный мешок к скелету. Тем, что сбросили с башни в грязный ров с вонючей водой. Тем, что вываляли в крапиве. Тем, что чуть заживо не схоронили. А пуще того — тем, что ты заботишься о своей дружине больше, чем обо мне, чем о нас с тобой.

— Что ты несешь?!

— Что думаю.

— Это я понял. Только дурные у тебя мысли какие-то, Аделаидка.

— А ничего и не дурные! Объясни, зачем нам вообще нужно сейчас искать твоих дружков?

— Погоди-погоди, а как иначе-то? Ты не забывай, дорогуша, что «дружки» эти и тебя, и меня от смерти не раз уже спасали.

— Ну, и спасибо! Ну, и достаточно! Ну, и хватит! Ну, и не желаю больше! — княжна заводилась все сильнее. Шок от пережитого выходит? Стресс после собственных похорон? — Тебе не кажется, Вацлав, что мы прекрасно обошлись бы и без них. Не кажется, что пора о себе, наконец, подумать и пожить нормальной спокойной жизнью? Пусть дружина твоя сама спасается, пусть каждый идет своей дорогой, как разумеет, а мы пойдем своей. Найдется ведь для нас где-нибудь тихий уголок. Или, может, тебе и не дружина вовсе нужна, а то адово отродье с тремя грудями?

Ага, так вот в чем дело!

— Чушь!

— Да? А что ж ты тогда на ведьму спасенную так пялился, как на меня в жизни никогда не смотрел.

Бурцев невольно усмехнулся. Ну, тут ответ простой:

— У тебя же нет…

— Сиськи дьявола? Нет! Да! Господь уберег. И что с того? Не по нутру тебе это? Чего скалишься?

Нет, спорить с такой тяжко.

— Послушай, Аделаида…

— Не желаю! Устала я! От твоих битв и походов! От Небесного Воинства, от Хранителей Гроба! От полона! От богопротивной магии! Устала скакать из века в век! Надоело все! Сколько можно, Вацлав?!

— И чего ты хочешь?

— Давай укатим на этой безлошадной повозке подальше. От всего, от всех. Потом бросим колдовскую телегу и уйдем. Еще дальше. Сами. Одни. Ты и я. И никакие «наши» с трехгрудыми ведьмами нам не нужны.

Так, значит, княжна? Убежать захотелось? Вдали от мирской суеты пожить приспичило? И муж, значит, должен верных друзей и соратников ради твоего нового каприза позабыть и бросить? Ну, звиняй, Ваше Высочество, чего не будет, того не будет. Да и ты ж сама первая же взвоешь с тоски от такой идиллии. Не про тебя, Агделайда Краковская, отшельничество в глухомани. Не выдюжишь ты такого испытания, окрысишься совсем, в мегеру превратишься. А на фига нужна жена-мегера?

— Никуда мы с тобой не укатим, — отрезал Бурцев. — Будем искать мою дружину и точка.

— Ах, так? В таком случае выбирай… сейчас же… или я, или они… Но учти, если они тебе, действительно, дороже меня, то… то… то…

Княжна задыхалась от избытка эмоций и лишь яростно потрясала кулачками.

— Как же ты меня достала своими истериками, Аделаида, — покачал головой Бурцев.

— Ах, достала, да? Надоела, да? Променять, небось, меня решил на ведьмачку? Потому и хоронил заживо!

— Не болтай чепухи.

— Какая же это чепуха, если и могилку вырыл и землицей присыпать начал.

Логика, блин!

— Да то ж немцы…

— Могилу для меня копали не немцы — ты. Ты! Ты! Ты!

— Погоди-ка, — В голову Бурцеву пришла неожиданная мысль: — Аделаидка, а может ты того… забеременела, может?

Говорят, женщины в положении частенько становятся капризными сверх всякой меры, мнительными и раздражительными.

— Тогда тебе волноваться вредно.

— Забеременела?! — Аделаида пошла красными пятнами — Ха! Ишь ты, чего захотел?! Обрюхатить меня, да?! Да не бывать тому! Не-бы-вать!

Бурцев изумленно захлопал глазами.

— Стоп-стоп-стоп! По-моему, это как раз ты хотела ребенка. Слезы на Новгородчине лила, что ничего у нас не получается. Даже в Святые Земли потопала — в паломничество. Было такое?

— Было! Дура была потому что! Теперь поумнела. Не хочу я теперь от тебя ребенка Вацлав. И ничего больше от тебя не желаю!

Бурцев вздохнул:

— Знаешь, что я тебе скажу, Агделайда Краковская?

— И что же? — подбоченилась княжна.

— Ну, и стерва ты!

— Что-что-что?! — немедленно взвилась Аделаида — Кто-кто-кто?!

— Дрянь, говорю!

Пока потерявшая дар речи княжна соображала, что бы этакое ответить пообиднее, да позаковыристее, Бурцев вытащил из кабины ящик с инструментами, сгреб рассыпавшееся железо, прихватил меч (от греха подальше, в смысле — от злющей пунцовой женушки). Потом сбросил из кузова запаску.

Пробитое колесо — переднее левое — нависало над толстым трухлявым стволом. Поменять будет не трудно. Бурцев приступил к работе.

Аделаида из машины не выходила. И помогать не собиралось. Ладно, лишь бы не мешала. Проку-то от ее помощи…

Справился сам. И довольно быстро. Закончив с колесом, Бурцев снова распахнул дверь кабины.

— Вылезай, княжна. Поднимемся на пригорок — оттуда хорошо видно должно быть. Посмотрим, что за дорога впереди. Можно ли проехать.

Чтобы не гробить зря машину на незнакомом маршруте, да с такой попутчицей на пассажирском сиденье. А то ведь больше запасок нет.

— Тебе надо — ты и смотри, — зло процедила Аделаида сквозь зубы.

Нет, ну в самом деле, не стерва ли?!

— Как хочешь, — глухо сказал Бурцев. Упрашивать или тащить строптивицу с собой силой он не собирался. — Тогда жди здесь. Случится что — зови.

Он с грохотом захлопнул дверь.

И тут же изнутри, из кабины, по двери стукнули. Ногой. Сильно. Ответно… Последнее слово княжна желала оставить за собой.

Бурцев поднимался по редколесью на холмистое взгорье и качал головой. Рубил со зла рыцарским клинком кусты. Успокаивался. Невеселую думу думал.

Ох, и «повезло» же ему с женушкой! Отвык, блин, расслабился, пока на Аделаиду действовала успокаивающая магия арийской башни. А кончилось пресловутое просветление — и княжна словно с цепи сорвалась! На первых порах после бегства из эсэсовского хронобункера, вроде бы, ничего, радовалась спасению, довольна всем была, но чем дальше — тем хуже. Или ментально-магический транс, которому подвергли Аделаиду эсэсовские эзотерики, в том виновен? Да нет, она такой была и до просветления. Просто как-то прежде он не придавал этому значения. Любовь-с… Но ведь любой любви и любому терпению может прийти конец. Особенно, если ультиматум ставят: или-или. Или верная дружина, или капризная жена. И если, елки-палки, так не вовремя начинается обострение стервозности.

Бурцев поднялся. Сверху, действительно, было видно далеко и хорошо. Лесок за взгорьем кончался. А колея заброшенного тракта тянулась извилистой, едва заметной ленточкой среди редких деревьев и густого кустарника. Никаких препятствий впереди не наблюдалось. Проехать можно. А там, дальше где-то, должна быть сожженная деревенька. Место сбора. В общем, почти добрались…

Чу! А это что?! Прислушался… Точно — лошадиное ржание. Сзади, с той стороны, где он оставил грузовик с пулеметом и взбалмошную польскую княжну. Неужели немцы? Неужели Аделаида опять в плену? Ну, невезуха! Опять выручать придется. Какая-никакая, а все ж жена. Да, сначала выручать, но уж потом…

К машине он сбежал скрытно, но быстро.

Уф! Пронесло! Во всадниках, круживших возле «Опеля», Бурцев узнал… Освальда. Збыслава. Дядьку Адама. Гаврилу… А вон и остальные. Лошадей на всех не хватало, так что Сыма Цзян с Ядвигой ехали вдвоем на одном коне. И Бурангул с Джеймсом — тоже. Кони были крупные, боевые, рыцарские. Трофейные.

— Ва-а-ацлав!

— Ва-а-асиль!

Его увидели. Поскакали навстречу.

Да, все были в сборе. Кроме ведьмы Берты. Ну, и фиг с ней! Аделаида спокойней будет. Хотя будет ли?

Княжна, надувшись, по-прежнему сидела в кабине. И куда только делся страх перед «колдовской повозкой». Аделаида воротила нос и разговаривать ни с кем не желала. Ладно, пускай. На обиженных, как говорится, воду возят…

— Дмитрий, откуда кони? — спросил Бурцев.

— А за холмами у речки отловили, — доложил новгородец. — К водопою, забрели лошади немецких рыцарей, которых возле замка стрелами посбивало… Ну, мы похватали коней, каких смогли, друг дружку нашли, а тебя с Агделайдой — нет. Смотрим — вокруг замка, да в лесу немцы все еще рыщут. И тевтонское посольство куда-то уезжает. Не похоже, в общем, чтобы вас сцапали. Решили, что вы уже к сгоревшей деревне, как ты говорил, направились. Ну и мы — туда же, подались.

Славно! Пока они с Аделаидой петляли по окрестностям, дружина скакала к оговоренному месту встречи.

— Немцы за вами…

— Нет, не гнались, Василь. Мы заприметили — стороной они поехали — к балвохвальской башне, где нас фон Гейнц встретил. Наверное, думают, и мы все туда двинем. Так что здесь вряд ли объявятся. Безопасно здесь. Пока…

— А Берта где?

— Ведьма-то? По пути отстала. Свернула в сторону — ни здрасьте-пожалуйста — и с концами. А мы вот наткнулись на эту колесницу безлошадную. Сначала думали — немецкие колдуны здесь из тевтонского посольства, потом глядь — Аделаида сидит в повозке. Только она нам сказала, что ты ушел обратно к Шварцвальдскому замку.

— Я? К замку? Зачем?

— Не знаю, не ведаю. Сказала, ушел и все. Мы уж собирались за тобой скакать. А ты из леса выходишь. Совсем с другой стороны.

Бурцев глянул в лобовое стекло кабины. За стеклом отвернулись. Ах, ты ж… супружница, мля, благоверная. Дружину решила отвадить подальше, да, женушка? И тем, значит, разрешить спор? Нет, такого он не ожидал. Даже от Аделаиды. Это уж, знаете ли, чересчур. Это уж слишком.

— Куда ты Василь?

Бурцев Дмитрия уже не слушал. Подошел к «Опелю». Рывком распахнул дверь:

— В чем дело, Аделаида? Что ты себе позволяешь?

— Отстань! — ответ княжны был краток.

Он не отстал. Вытянул Агделайду Краковскую наружу. За ногу, за руку…

— Нет уж, послушай меня, жена. До тех пор, пока я тут воевода…

— Ф-ф-фоевода! — презрительно, будто оскорбление, фыркнула княжна.

Княж-ж-жна…

— …и пока дружина при мне, не смей вносить смуту. Не нарывайся, слышишь!

— Смуту? — глазки полячки прищурились. — Да ты еще не видел смуты, Вацлав. Той смуты, которую я могу устроить. Сейчас я тебе покажу смуту! Всем вам покажу. Такую смуту — рады не будете!

Лицо Аделаиды снова пылало от гнева.

— Освальд! — позвала малопольская княжна. — Пан Освальд Добжиньский!

Добжинец подошел, пялясь в изумлении, на разъяренную землячку-полячку.

— Чего это она, Вацлав?

Подбежала встревоженная Ядвига. Остальные тоже подтягивались.

В воздухе запахло… Нехорошо, в общем запахло.

— Агделайда, уймись, — холодно сказал Бурцев. — Хуже ведь будет.

Агделайда Краковская униматься не желала.

— Пан Освальд Добжиньский, известно ли тебе, что твой обожаемый воевода спал с твоей женой? — звонко и торжественно объявила княжна.

— Ты бредишь, Агделайдушка? — сначала в словах пана звучало сочувствие.

— О, нет, благородный пан! Я видела все собственными глазами. Не веришь мне — спроси у Вацлава. И у Ядвиги. О заброшенной кульмской мельнице спроси. Только в глаза им смотри повнимательней, чтоб не соврали, любовнички.

Освальд нахмурился.

— Это правда?

Взгляд на Ядвигу, взгляд на Бурцева.

— Ядвига? Вацлав?

Ядвига смотрела спокойно, наивно и невинно. Бурцев так не умел.

— Ядвига тогда еще не была твоей женой, Освальд, — сказал Бурцев.

— Но она уже была моей, — сказал Освальд.

— Я об этом знать не мог. На Кульмский турнир ты, как и я, прибыл тайным рыцарем и никому не открывал ни лица, ни имени.

— Было?! — с ненавистью выдавил Освальд. — Значит, все-таки было?! И ты молчал, Вацлав?

Поляк снова глянул на Ядвигу.

— И вы вдвоем молчали? Все это время?

— Освальд, успокойся. Не горячись.

— Молчали… не говорили…

Вообще-то о таком не принято рассказывать. Тем более вспыльчивым ребятам, вроде пана Освальда. Или все же стоило обсудить это раньше? Наверное, стоило. Но…

— Что бы это изменило? Если б сказали? Ну, узнал бы ты. Ну, перессорились бы мы. Не сейчас — раньше. И кому от этого легче?

— Не говорили… Мне… Ничего…

Это была нет, не ревность даже обманутого мужа. Удивление. Недоумение. Обида. Злость. И всепоглощающая ярость.

В сторонке улыбалась малопольская княжна. Агделайда Краковская знала, как мстить. И куда бить, знала. Коварная дочь Лешко Белого попала не в бровь, а в глаз. Точнехонько.

Да, ситуевина! Бурцев сокрушенно покачал головой. Он-то за столько лет и думать забыл о той ночи на Кульмской мельнице. О ночи, проведенной в хмельном угаре и в сладких объятиях Ядвиги Кульмской — опытной мастерицы любовных утех без любви. Да, по большому счету, Бурцев никогда и не придавал случившемуся большого значения. Ну, было. По пьяни. Случайно. Когда добжиньский рыцарь еще не был связан никакими обязательствами с постельной разведчицей Ядвигой Кульмской.

Ну, так и что? Убиться теперь? В конце концов, Освальд ведь тоже, помнится, ухлестывал во Взгужевеже за Аделаидкой. Правда, без особого успеха.

И все же…

Все же Бурцев чувствовал себя сейчас препаршиво. Предатель — не предатель, подлец — не подлец, а как-то так, этак… Такое бывает. И до чего ж неприятно такое.

Крепкая мужская дружба рушилась. Из-за былого грешка одной девчонки. Из-за несдержанного язычка другой.

— Молчали… вы… оба…

Добжинец — красный, дрожащий, взбешенный — выступил вперед. Сжал кулаки. «Хорошо, что меча сейчас у Освальда нет», — пронеслось в голове Бурцева. Меч был у него, но трофейное оружие Бурцев демонстративно сунул за пояс. Небольшая — нерабочая и незаточенная — часть клинка у самой крестовины, в общем-то, позволяла носить меч вот так, по-пацанячьи, без ножен. С известной долей осторожности, конечно.

— Освальд, я не собираюсь с тобой драться.

Добжиньский рыцарь, однако, пер на него, как танк.

— Освальд, не дури! — пробасил рядом Гаврила.

Поляк даже не взглянул в его сторону. Поляк видел сейчас только Бурцева. И Ядвигу. И снова Бурцева. И снова Ядвигу.

Поляк шел в рукопашную. За Освальдом топали верные своему пану Збыслав и дядька Адам. Посерьезневшие, помрачневшие. Глаза отводящие. Но готовые все же прикрыть тылы господину, коль уж начнется драка.

Елы-палы, этого еще не хватало!

— Эй, вы трое! Что, совсем белены объелись? — перед Бурцевым встал Дмитрий. Влезли и остальные. Разнимать.

Успели. Развели… Драки не вышло. Мордобой погасили в зародыше. На литвинского медведя-Збыслава навалились новгородские богатыри Гаврила и Дмитрий. Против силы — двойная сила.

Дядьку Адама скрутили Бурангул и Сыма Цзян.

На Освальде тоже уже висели Джеймс и Хабибулла.

Недолго, впрочем. Рыцарь стряхнул обоих. Говорят, в состоянии аффекта в человеке пробуждается небывалая сила. Правильно, в общем-то, говорят…

Но первый — самый опасный — запал был истрачен. Пар ушел. Освальд глянул в глаза Бурцеву. Покачал головой. Процедил сквозь зубы:

— Слишком много мы с тобой пережили, Вацлав. Много дорог вместе проехали и много общих врагов изрубили. Благодари за то Бога.

— Освальдушка, не надо, успокойся, а? — попыталась приластиться к своему пану Ядвига.

Раньше ей это удавалось. Всегда. Теперь — нет.

— Уйди! — прорычал Освальд.

И ушел сам.

Вскочил в седло трофейного тевтонского коня.

— Пан Освальд! Обожди! — Збыслав и дядька Адам тоже рванулись было к лошадям.

— Назад! — страшным голосом взревел добжинец. — Не желаю никого видеть. Я уезжаю! Один! Все!

Литвин и прусс понуро отступили.

— Не поминайте лихом, чтоб вас всех… — зло крикнул на прощание шляхтич.

И что было сил стеганул коня.

Боевой жеребец с пронзительным ржанием ломанулся через кусты, пролетел меж деревьями.

Вскоре треск ветвей и стук копыт смолкли.

— И куда он теперь, сердешный? — покачал головой Гаврила.

— А кто ж его знает? — тихонько ответил Дмитрий. — Коли не отойдет, не остынет — сгинет, как пить дать, сложит буйну головушку в немецких краях.

— Дура! — вздохнул Бурцев. — Какая же ты дура, Агделайда Краковская!

Подавленно молчала дружина.

Бурцев хмуро глянул на жену. И словно увидел ее впервые. Жена все еще улыбалась холодной надменной улыбкой. А он смотрел и думал. Думал и смотрел. А подумать было о чем.

Надо ж, как оно все обернулось…

Столько сражений с Освальдом пройти и потерять верного друга не в бою, а вот так, по-глупому. Из-за этой капризной, избалованной княжны…

И что обидно — сам ведь шею подставил спесивой девчонке! А подставив, не заметил, как охомутали. Эх, и угораздило же тебя в такой переплет угодить, Васька Бурцев! Словно в дурацкий рыцарский роман попал с ментом особого назначения, мля, в главной роли. Роман… рыцарский… Ну, да, именно… Любовь до гроба, прекрасная дама, самозабвенное служение оной, горы трупов и все такое…

Представилось как наяву: вот он, подлый авторишко, сидит за компьютером, чешет в затылке, пялится задумчиво то в потолок, то на экран монитора и выдумывает себе, выдумывает, высасывает из пальца и ваяет страницу за страницей. То ли по собственному почину, то ли по заказу издательства. И хоть бы хны мерзавцу, а Васька Бурцев — расхлебывай потом, отдувайся! Эх, добраться бы до тебя, пис-с-сатель!

Не-е-е, дальше так дело не пойдет, дорогой ты мой борзописец. Потому как не устраивает больше твоего героя такой расклад. Сколько ж можно терпеть-то! Даже у самого правильного омоновца, даже у самого развлюбленного и благородного героя рыцарских романов нервишки-то не железные. А Аделаидка эта, его, с позволения сказать, женушка доведет до ручки кого угодно.

Хватит! Он долго был непробиваемо спокойным и толстокожим. Долго жалел эту юную стервозу княжьих кровей и потакал ее капризам. Но после сегодняшняшнего… Хва-а-атит!

Пришло время не прыгать вокруг супруги зайцем, а посылать ее на… На три буквы, в общем. На три «к». По старому мудрому немецкому обычаю. Киндер-Кирхе-Кюхе[12]. Правда, вот с «киндер»… Да, неувязочка. Значит, на две «к». Хотя церкви и кухни тоже поблизости не наблюдается. И плевать!

Говорите, ушло просветление арийской магии вместе с колдовским ключом-шлюсселем? Что ж, просветим супругу по-иному.

— Пойдем-ка, княжна, — сухо бросил Бурцев.

— Куда это? — уперев руки в боки, сварливо осведомилась она.

— Со мной. Поговорить надо.

Аделаида усмехнулась:

— Поговорить захотел. Ну, давай-давай, поговорим.

— Куда вы, Василь? — встревожено окликнул Дмитрий.

— Прогуляемся. Надо нам. Очень.

— А?

— Побеседуем. Если будет слишком громко — не обращайте внимания.

— О, будет громко, — предвкушая ярую перебранку, пообещала княжна.

— Будет, — согласился Бурцев.

Дмитрий понимающе кивнул.

— Поосторожней там.

Типа, не поубивайте друг дружку…

— Вы тоже… здесь, — буркнул Бурцев. — По сторонам посматривайте. На всякий случай. Там, в повозке колдовской, пуле… громомет есть. Немецкий. Сыма Цзян разберется. Если что — стреляйте. А мы — скоро.

Шли по лесу долго и молча. Аделаида смотрела дерзко и насмешливо. Бурцев — угрюмо, мрачно. Отошли подальше. Спустились в ложбинку. Вот — укромное местечко. И подходящее. На одно дерево навалено другое. Толстый сухой ствол. Не бревно — кровать целая. Да, сгодится. Вполне…

— Ты, вроде, говорила, что не беременна?

— Я? Да чтоб я? Да чтоб теперь! Да чтоб от тебя!

— Вот и хорошо.

— Ах, хорошо?! Хорошо тебе, значит, да? Хоро…

— Цыц! — рявкнул Бурцев.

Полячка подавилась невысказанной бранью, вытаращила глаза.

— Как ты сме…

— Заткнись, говорю!

Она замолчала. Только безмолвно, как рыба, разевала и закрывала рот. Красная от гнева, глаза мечут молнии, высокая грудь шумно гоняет воздух туда-сюда. Ладно, попыжься, попыжься пока, милая…

Пауза была весьма кстати. Бурцев воспользовался молчанием супруги. Объяснил. Популярно.

— Значит так, Аделаидка. Слушай меня внимательно. Слушай и запоминай. Дважды повторять не буду. Пока ты капризничала в Силезии, я терпел, потому как жалко было тебя, дуреху несчастную…

— Сам дурак! — прошипела полячка.

— Скрипя зубами, терпел и твои выходки в замке Освальда. Надеялся — образумишься. И начало супружеской жизни портить не хотел. Совсем уж несносное поведение в Пруссии тоже в общем-то сошло тебе с рук. Ну, в основном. Уж больно люблю я тебя, Аделаида…

Ее демонстративное хмыканье он пропустил мимо ушей. Пусть себе… На любом эшафоте сначала полагается зачитать приговор.

— Но дальше — больше. Шуры-муры с вестфальцем Фридрихом фон Бербергом…

— Шуры-муры?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я. Ну да, ладно, фон Берберга тоже проехали. Будем считать это скоротечным романтическим увлечением несознательной и незрелой юной особы.

— Ах, ты… ты… ты… Вспомни себя с Ядвигой в Кульме.

— Помню. Прекрасно помню. Ох, и довела же ты меня тогда!

— Так это я тебя до ее постели довела?

— Разве нет?

— Значит, по твоему…

— Молчать! — приказал Бурцев. — И слушать дальше. Пару лет мы с тобой прожили нормально. Потом опять — двадцать пять! Удрала из Пскова с тем монахом — отцом Бенедиктом. В Святые Земли намылилась! Бежала, можно сказать, прямо из супружеского ложа. И такую кашу заварила. Мало того, что сама чуть не погибла… Но пусть, забыли… Намерения благие, хоть и дурные — не грех простить ту отлучку.

— Ах, спасибо, благодетель! — Аделаида и здесь не смогла смолчать. — Да только я сама себе того простить никак не могу. Как подумаю, что ребенка от тебя хотела — стыдно становится! Ребенка от такого…

— Вообще-то я еще не закончил, — скрипнул зубами Бурцев.

— Правда? Так я вся внимание!

Зеленые глаза смотрели на Бурцева по-прежнему зло и насмешливо.

Ох, распоясалась, ох, распустилась! Он сжал и разжал кулаки. Ладно, в самом деле, ведь не закончил.

— Но последние твои выходки вообще ни в какие ворота не лезут.

— Нешто так проняло, а?

Аделаида откровенно паясничала. Бурцев закипал.

— Проняло. Поэтому мы с тобой здесь. С друзьями меня не ссорь, Агделайда, и раскола в дружину вносить не смей. Этого тебе я прощать не намерен.

— Да я твою дружину… — с искаженным лицом перебила она. — Всех этих язычников твоих, еретиков, мужланов, разбойников и… Ой…

Он просто расстегнул ремень, сбросив меч в траву, и просто сграбастал жену в охапку. Потом, зажав обе руки полячки у себя под мышкой, быстро и крепко накрутил ремень на тонкие запястья княжны.

Дальше — готовился уже основательно, не торопясь. Пронзительный визг, возмущенные возгласы, брызганье слюной, конвульсивное дерганье и безуспешные попытки кусаться игнорировал. Уложил связанную жену на поваленный ствол. На живот. Спиной кверху. И тем, что пониже спины — тоже. Затем примотал конец ремня к толстому суку. Чтоб никуда не делась благоверная. Так-то оно удобнее будет…

Полячка рычала диким зверем и рвалась из пут. Выворачивая шею, силясь поймать мужа в поле зрения. Смотрела затравленно, дышала тяжело. Когда же Бурцев поднял с земли меч, в гневливых очах малопольской княжны Агделайды Краковской промелькнуло… Нет, это был не страх, но крайнее изумление.

— Ты что же, голову мне рубить надумал, да?

— Не-а.

Изумление переросло в негодование, когда Бурцев срезал мечом прочный гибкий прут.

— Что?! Что ты собираешься делать? Мужлан?! Вацлав!

— Голова мне твоя сейчас ни к чему, Аделаида, — спокойно объяснил Бурцев. — А вот…

Он откинул на голову княжны подол черного балахона, обнажив ягодицы. Седалище было белым, мягким и нежным. Небитым, нестеганым еще. Что ж, надо когда-нибудь начинать.

— Да я тебя! Да ты меня! Да я же княжна! Краковская! А ты! Смерд! Кмет!

Ну, ты и напросилась, колбаса краковская! Бурцев поднял хворостину.

Аделаида задергалась пуще прежнего. Похоже, розги гордую княжну страшили больше, чем обезглавливание. Но не обессудь, Ваше Высочество. Есть слова и поступки, за которые приходится отвечать. И есть простые науки, которые вколачиваются только так — через пятую точку, раз уж иными путями понимание не приходит.

Княжна была слишком разъярена и растеряна, чтобы сразу прибегнуть к испытанному средству — слезам в три ручья. И это — к лучшему. Бурцев терпеть не мог, когда жена плакала. Слезы беззащитной девчушки, в которую неизменно, словно по мановению волшебной палочки, превращалась ревущая дочь Лешко Белого, подтачивали его решимость. Что, наверное, тоже не есть хорошо. Пора вырабатывать иммунитет и на слезы любимой.

— Ты чего?! — Она не могла поверить в происходящее в то, что занесенный гибкий прут опустится, стеганет. — Чего ты творишь-то?!

— Уму-разуму учу тебя, милая.

— Подонок!

Ну что ж, приступим, помолясь…

— Мерза…

Ать!

— А-а-а!

На белоснежной коже проступил первый багровый рубец.

Ать!

— А-а-а! — вначале она кричала грозно, басовито даже, будто обезумевший берсерк в битве, обещающий врагу неминуемую смерть.

— Ничего, родная. Потерпи малость. Бьёть — значит, любить.

Ать!

— Ай-ай-ай! — а теперь, порастеряв былую спесь, княжна просто ревела. Взахлеб. По-бабски. Полились, покатились по щекам первые слезы. Большие. Крокодильи.

Бурцев старался не раскисать и не поддаваться. Начатое дело нужно было закончить. Чтобы впредь ничего подобного не начинать сызнова. Он смотрел сейчас только на дергающийся под крепким прутом зад. И настегивал, настегивал. Уж прости, любимая, но надо, надо… А то ведь и в самом деле вынудят, блин, выбирать между дружиной и супругой.

Ать! — за все хорошее.

— Ай!

Ать! — за все плохое.

— Ай-ай!

И за остальное тоже — ать! ать! ать!

— Ой-ой-ой! Пес вонючий! Скот козлорогий! — вовсе уже и не страшно, а жалобно верещала княжна.

Ладно, чего уж. Слова — они слова и есть. Пусть выкричится — легче станет. А то ярость копить вредно. Это Бурцев знал по себе.

И еще разок — ать!

— А-а-а! Фа-а-ашист! — заливаясь слезами, прорыдала княжна.

Ух ты, новенькое бранное словечко появилось в лексиконе Ее Высочества? Словечко, в сердцах брошенное Бурцевым штурмбанфюреру СС.

— Фа…

Ать! Ать! Ать!

— Фа-а-а-ай-ай-ай!

Фашист, говоришь? Ну, это ты, вообще-то, напрасно подруга. Вот в эсэсовском хронобункере над тобой измывались фашисты. Настоящие. А здесь — так… Любящий муж поучает любимую жену. Любя поучает. И только-то. Так что…

Ать!

— А-а-а!

Визгу-крику было много, хотя флагеляция продолжалась недолго. И притом, сказать по правде, Бурцев не особенно-то и усердствовал — крови, вон, почти нет. Только красные рубцы на красной попе. Все-таки намерения сечь по-настоящему и спускать шкуру с негодницы у него не было. Требовалась просто показательная порка.

Ну, все, хватит, пожалуй. Экзекуция закончена.

Он прикрыл подолом горящий зад жены, развязал руки. Помог всхлипывающей страдалице сползти с дерева. Сейчас надо держать ухо востро и глаза беречь. Чего доброго вцепится Ее Высочество ногтями в лицо.

Аделаида, однако, в драку не лезла. Одной рукой оглаживала через ткань посеченные ягодицы, другой — утирала слезы. И смотрела омытыми глазами как-то по-новому. С удивлением и опаской. Не отводила боязливого взгляда от прутика, которым Бурцев задумчиво похлопывал себя по сапогу. И за язычком следила — не ругалась больше. Таких разборок в их бурной семейной жизни еще не было. Вот и не знала Аделаида, как реагировать на подобное. Не знала и страшилась повторения.

— Ты… ты плохо со мной поступил, Вацлав, — осторожно сказала она. — Очень-очень плохо.

— Угу, — Бурцев сорвал травинку, сунул в рот.

Спорить он не собирался. Да, хорошего мало. Но почему-то не жалелось о содеянном. Ничуть. Душу отвел, в общем. За столько-то лет разок — можно. Нужно даже.

— Я… Я ведь плачу, Вацлав! Ты что не видишь?

Видел. По лицу Аделаидки, действительно, текли не слезы — слезищи целые.

— Я же пла-а-ачу… — она ревела и дивилась непривычному спокойствию мужа.

— Угу…

Нет, слезками своими она его теперь точно не проймет. «Нет больше твоей власти надо мной, Аделаидка», — думал Бурцев. Была, да вся вышла. Он все еще любил ее, но в любви этой и о себе не забывал. И о верных товарищах. Наверное, пришло время строить другие отношения. Как в домострое прописано, а не в слюнявых рыцарских романах.

— Я ведь убегу сейчас! — вскинулась княжна. — Возьму вот и убегу. Навсегда.

— Угу, — Бурцев жевал травинку и делал вид, что не смотрит на жену.

Бегать-то Агделайда Краковская всегда была горазда. Да только куда ей тут бежать-то? А если и дернет сдуру, так поймаем. И — Бурцев щелкнул прутиком по сапогу — продолжим науку. Догнать будет не трудно — с постеганной попой, да в неудобном длинном балахоне шибко не побегаешь.

— «Угу»?! Да я! Ах, так… Так, да?

Бурцев спокойно наблюдал, как жена повернулась побежала — демонстративно, но не очень убедительно. Собственно, она и не бежала даже, а быстро-быстро шагала. При этом Аделаида придерживала подол руками. Сзади. Чтобы грубый черный балахон не тревожил горящую кожу пониже спины. И чтобы не путался в ногах. Княжна прихрамывала, ойкала и особой прытью похвастать не могла.

В редколесье видно далеко, так что Бурцев решил пока не преследовать артистку. Дал время образумиться. Авось, сама вернется. Ну а уж коль не вернется…

Он срезал мечом еще один прутик. И еще.

На пару секунду, буквально, отвлекся и…

— О, Матка Бозка!

Сначала позвали Божью Матерь. Потом…

— Ва-а-ацлав!

Потом — его.

— Ми-и-илый! Спа-а-аси!

Крик был громким, звонким. Неожиданным был этот крик обиженной княжны. И — оба-на! — теперь Аделаида бежала по-настоящему — вприпрыжку, забыв о битой пятой точке. К нему бежала.

— Вацлав! Ва-а-ацлав!

С перепугу княжна металось меж деревьев, не видя, не слыша ничего. А за ней…

Бурцев присмотрелся. Люди какие-то за ней. И немало — несколько десятков. А то и добрая сотня наберется. Кое-как одеты, кое-как вооружены. Н-да, вооружены… На поясах — кинжалы, короткие мечи. Почти у каждого — арбалет за спиной. И по сумке на боку, набитой короткими стрелами. У некоторых — луки, но лучников немного. Бурцев насчитал их не больше полудюжины. Здесь все-таки уважали арбалеты. Луки — не жаловали.

Интересно, кто такие? Разбойники, что ли? Что-то вроде лесной братвы Освальда Добжиньского или, скорее уж, робин гуды швейцарской закваски.

Щитов, с которыми по лесу не больно-то и побегаешь — нет. Доспехи есть. Но постольку-поскольку. Фрагментарно. У кого шлем поблескивает, у кого нагрудник, у кого кольчуга, у кого — наручи и поножи. Один арбалетчик красуется с латной перчаткой — вот и весь защитный комплект. Видно, что оборонительное вооружение — все сплошь трофейное, с чужого плеча снятое. И еще, похоже, лишним железом незнакомые бойцы старались себя не обременять. Некоторые и вовсе были облачены в легкие кожаные панцири или стеганые куртки. А кое у кого вместо шеломов на головах — повязки из плотной грязной ткани. Что-то вроде тюрбанов. С сомнительными защитными свойствами, зато кокетливо украшенные перьями.

Да, странные ребята. Идут не спеша, как на прогулке, — жиденькой, но длинной цепью. Облава — не облава, погоня — не погоня. А впереди — два всадника.

Один — при полном доспехе и при оружии. Другой безоружен. Всадники тоже не торопятся — шагом едут.

Аделаида подбежала…

— Вацлав-Вацлав-Вацлав! Спаси-спаси-спаси!

Впечаталась в него с разбега, вцепилась клещом — рук не высвободить. И как спасать-то? Бурцев стряхнул жену. Бросил прутья, схватил меч.

— Что за люди?

— Да не люди то! — взвыла жена. — Сатанинское отродье! Рожи страшны-ы-ыя. Я бегу — а они из кустов. Навстречу. Отовсюду. Мало, что рукой не достать. Ой-ой-ой, жуть какая!

И сразу же, без перехода:

— Ми-и-и-иленький, ты прости меня за то, что дурехой была неразумной, глупой. Прости, а? Господь, видать, карает меня за гордыню и неуважение к мужу, но, Божьим именем молю, Вацлав, не выдай на растерзание адовому племени.

Ого! Напугать-то Аделаидку немудрено, но вот довести до такого… Чтобы гордая княжна сама винилась и прощения просила, да еще после порки!

А лесной народец — все ближе.

Отступить? Поздно. От боя не уклониться. Не убежать. Их взяли в клещи и отсекали от дружины, не ведавшей, что происходит. К ним уже приблизились достаточно, чтобы…

Бурцев присмотрелся к лесным арбалетчикам. И разглядел, наконец, что нагнало на Агделайду Краковскую такого страху.

Да уж… Уж да… Любой средневековый человек принял бы этих ребят за выходцев из ада. Бурцев и сам поначалу решил, будто Аделаидку преследуют порождения иного мира. А что прикажете думать при виде парада уродов, словно повыскакивавших из колб и пробирок разгромленной кунсткамеры?

Они шли, они ковыляли. Они были разные. И страшные. Непропорционально сложенные, скособоченные, искривленные, перекрученные, маленькие и высокие, разбухшие, как утопленники, и наоборот — худющие, костлявые. Трехногие, четырехрукие, с атрофированными, усохшими, но вполне различимыми лишними конечностями. Покрытые с ног до головы не волосом даже — шерстью, словно дикие звери, и совершенно безволосые. Шести— и семипалые. И беспалые. И с жуткими клешнями из сросшихся пальцев.

А морды-то! Морды! Чудовищные наросты на пол-головы, деформированные черепа, безносые лица, безгубые рты. Пучеглазые, одноглазые… Таких дефектов человеческого тела и в фильме ужасов не увидишь. А тут… тут все уродства словно напоказ выставлены.

Впрочем, нет, не все.

Бурцев вздохнул с облегчением. Он узнал безоружного всадника. Всадницу.

— Успокойся, Аделаида, — процедил Бурцев. — Кажется, не все так плохо. Глянь на того вон… на ту…

— Ведьма! — ахнула княжна.

И…

— Ой!

…осеклась, с опаской покосившись на Бурцева. На свежесрезанные прутики у его ног.

— Никакая она не ведьма! — убежденно сказал он. — Ведьм, ведьмаков и прочей нечисти здесь нет. Просто…

Просто мутанты. Просто целая толпа мутантов, родившихся и выросших на земле, отравленной радиацией.

— Просто поверь мне. Пойдем.

— Куда?

— К ним.

Бурцев шагнул вперед. Навстречу.

Агделайда Краковская, всхлипывая от ужаса, покорно тащилась за мужем.

Говорить пришлось не с обладательницей «сиськи дявола». Ведьма Берта ждала в сторонке. Вместе с остальными мутантами.

К Бурцеву и перепуганной княжне подъехал другой всадник — который в латах. Да, предводитель цирка воинствующих уродов был вооружен лучше всех. У седла — арбалет в кожаном чехле и закрытый колчан. На поясе — крюк для натяжения тетивы, меч.

«Так… — пронеслось в голове у Бурцева, — колчан закрыт, арбалет зачехлен, меч — в ножнах. Выходит, не все так плохо?»

Одет конный арбалетчик был в кольчугу с длинными рукавами. Поверх кольчуги — кирасный нагрудник с изрядной вмятиной под правым боком. Над кирасой выступает подбородник, защищающий нижнюю часть лица. Верхнюю скрывает надвинутый по самый нос шляпообразный шлем-шапель с высоким, чрезмерно даже высоким заостренным верхом и обзорными прорезями в полях. Из щели между подбородником и полями островерхой стальной шляпы виднелся только кончик носа. Нос, вроде, как нос, без изъянов, но вот что за лицо скрывается за броней?

Вожак мутантов вскинул вверх латную перчатку с раструбом. Просипел по-немецки, что…

— Благородному воителю и его спутнице нечего опасаться…

И что…

— У нас общий враг и нет поводов для вражды.

И еще что…

— Я благодарен неизвестному рыцарю в тевтонских одеждах, но не являющемуся тевтоном, за помощь.

С этими словами всадник ловко, почти не звякнув железом, соскочил с лошади. Поклонился. Если, конечно, можно считать поклоном чуть заметный кивок. Легкое движение верхушки широкополой стальной шляпы туда-сюда, вниз-вверх. То ли незнакомец не привык кланяться, то ли мешал подбородник.

— Помощь? — удивился Бурцев.

— Оказанную моей супруге.

Супруге? Бурцев не сразу понял. Какой супруге? Когда это он успел?

— Какой супруге? — тихо спросила Аделаида. — Когда это он успел?

— Помолчи, — кинул Бурцев через плечо.

Новых семейных сцен на почве ревности им сейчас только не хватало!

Сцен не было. Не было и намека на сцену. Княжна прикусила язык. Поспешно отступила. Чтобы не мешать. Не злить чтобы. Аделаида стала понятливой и послушной. Образцовой женой стала теперь княжна. Простая хворостина сделала то, с чем не справилась древнеарийская магия. Такая вот мораль-с.

Но хоть и демонстрировала супруга-спесивица необычайную покладистость, любопытство ее никуда не делось. Отойдя в сторонку, Аделаида вытянула шею и навострила ушки. Да, сма молчать-то княжна будет, но не пропустит ни единого чужого слова.

— О какой даме идет речь? — спросил Бурцев.

— О ней… — незнакомец кивнул назад — на ведьму, спасенную Бурцевым от костра. — О Берте…

А-а-а… ну, да, конечно. Теперь все понятно. Жертва местной инквизиции оказалась супругой местного… Кого, интересно?

— А вы вообще откуда взялись, господин хороший?

— Я? Взялся?

— Ну, в смысле, с кем имею честь?

Незнакомец снова чуть склонил голову.

— Я — из швейцарского кантона Ури, из рода Теллей, — с достоинством и непрекращающимся сипением ответствовал лесной арбалетчик.

Бурцев нахмурился. Род Теллей… А ведь что-то знакомое.

— С недавнего времени я и мои люди промышляем… м — м-м охотимся в этих лесах.

Промышляем? Охотимся? Ну и к чему такие иносказания? Говорил бы уж прямо: швейцарские разбойники, мол, с не очень большой дороги. Или это какие-нибудь народные мстители-партизаны? Что зачастую, впрочем, — суть одно и то же.

Ростом этот, из кантона Ури и из рода Теллей, уступал Бурцеву. Уступал бы, если бы не нелепый островерхий шлем. Но вот гонору в словах конного арбалетчика хватило бы на целого великана.

Блин! Хоть бы шляпу свою снял, что ли, раз так признателен за избавление жены от костра. Неудобно все-таки разговаривать с торчащим из-под шлема кончиком носа и с черными прорезями для глаз.

— Ну, а я — Вацлав, — угрюмо пробормотал Бурцев. — Василий. Из рода м-м-м… Бурцевых.

— Вацлав из рода Бурцев?

Так его еще не коверкали. Но — ладно, переживем.

— Да. Вацлав. Из Бурцев.

И — добавил. Заставил себя добавить:

— Рад знакомству. Очень приятно.

Он еще раз оглядел отнюдь не самые приятные рожи лесной братвы, толпившейся за вожаком.

— Я тоже рад, и мне тоже приятно, — прогундосил нос в шлеме. — Познакомиться с достойными людьми всегда приятно. Могу ли я узнать, с кем ты вступил в этот лес, Вацлав из рода Бурцев?

— Это — Агделайда Краковская из Малой Польши, — представил полячку Бурцев. — Княжна. Жена.

Жена — это так, на всякий случай. Чтобы не возникло недоразумений.

Шлем повернулся. Смотровые щели глянули на Агделайду. Потом — на место недавней экзекуции, на флягеляционный прутик.

Видел. Знает…

— Княжна? — с некоторым сомнением вопросили из-под шлема.

И — уже без тени сомнения:

— Жена?

— Да, княжна и жена.

— А остальные? Те, что ждут вас у заколдованной бесконной колесницы тевтонского посла?

Ё-моё! И это не укрылось от глаз лесных уродцев!

— Остальные — моя дружина. Разный народ. Есть русичи и поляки, есть литвин и прусс, есть англичанин и сарацин, есть татарин и мудрец из далекой страны Китай.

— Немцев нет?

— Нет.

— Это хорошо, — удовлетворенно отметила шляпа ос смотровыми прорезями. — Ненавижу немцев.

— Личные счеты?

— Да. И у вас, верно, тоже?

— Ну-у-у… — неопределенно протянул Бурцев.

— Вы ведь бежали из Шварцвальдского замка, не так ли?

Бурцев покосился на Берту. Отпираться бесполезно. Да и незачем. Кивнул:

— Бежали. Благодаря помощи неведомых стрелков.

Взгляд Бурцева скользнул по зачехленному арбалету у седла Телля, по заспинным самострелам пехотинцев.

— Если бы не они…

— Ты правильно обо всем догадался, Вацлав из рода Бурцев, — перебил Телль. — Этими стрелками были мы. До нас слишком поздно дошла весть о пленении Берты и мы не успели выйти к замку в тот день, когда ее схватили. Но уже следующей ночью я и мои люди наблюдали из леса за крепостью барона фон Гейнца. Так что переполох в замке, стычка на башне, где барон обычно держит заключенных, и ваше бегство не осталось незамеченным. Надеясь, что вместе с другими пленниками бежала Берта, мы помогли, чем смогли. Обстреляли погоню, постарались отвлечь на себя внимание преследователей. Но когда из ворот выехала колдовская повозка, которой не нужны лошади, и когда загрохотала адова бомбарда, которую нет нужды заряжать после каждого выстрела, нам пришлось отступить. Было слишком много потерь…

— Мне жаль, что твои люди погибли, — сказал Бурцев.

— Мы давно воюем с немцами, — голос швейцарца посуровел. — А на войне умирают.

Что ж, верное замечание.

— По Швабии ходят слухи, будто у барона фон Гейнца гостит некая знатная особа, — после недолгой паузы продолжил предводитель лесного братства.

Надо же! А ведь визит кайзера Священной Римской Империи, вроде бы, держится в секрете. Наверное, недостаточно хорошо держится.

— Нам неизвестно было, кто именно посетил Шварцвальдский замок и с какой целью. Это тайна слишком хорошо охраняется. Но мы все же решили выяснить, кем является гость барона. И как до него добраться.

— Зачем?

— Убить, — глухо выдохнул арбалетчик. — Один меткий выстрел — и одним важным немцем меньше. Разве это плохо?

Нет, определенно, это все-таки идейный разбойник. Террорист пятнадцатого века, вместо «калаша» вооруженный самострелом.

— Вообще-то гостем барона был император Рупрехт Пфальцский, — сказал Бурцев. — Но, думаю, он уже мертв. У меня, по крайней мере, есть все основания так полагать. Я лично всадил в него… м-м-м… В общем, в Его Величестве сейчас должно быть слишком много дырок, несовместимых с жизнью.

— Знаю, — кивнул Телль. — Теперь — знаю. Берта обо всем рассказала.

— Обо всем? — не понял Бурцев.

— И о том, как ты убил Рупрехта из заколдованной бомбарды тевтонских колдунов, носящих знак изломанного креста, она рассказала тоже. После бегства Берта вернулась к Шварцвальдскому замку. Она наблюдала за крепостью. Видела, как из ворот выехал император со свитой. Потом тайком следовала за отрядом Рупрехта и стала свидетелем вашей стычки там, где дорога проходит меж двух холмов.

Бурцев только покачал головой. Отчаянная, наверное, баба эта ведьма Берта.

Телль вздохнул:

— Жаль, что об императоре нам не было известно раньше — когда Берта отправилась в замковые предместья послушать молву и развязать говорливые языки.

— Почему жаль? — не понял Бурцев.

— Знали б, что в Шварцвальдский замок прибыл сам Рупрехт — были б осторожнее. Берту бы не схватили. И не случилось бы всего… того…

Голос лесного стрелка дрогнул. Зазвучал глухо-преглухо, обещая кому-то бо-о-ольшие неприятности. Бурцев вспомнил Дитриха Лысого, костер перед замком, камеру в башне. Да, много чего пришлось пережить Берте. И можно представить, каково сейчас ее супругу.

— Но никто тогда и предположить не мог, что немцы будут так тщательно охранять дороги.

— Погоди-погоди, ты что, жену на разведку посылаешь? — вдруг сообразил Бурцев.

— Посылаю, — спокойно ответил Телль. — А что делать, если из всех нас лишь Берта может пройти там, где остальным путь заказан. Ее м-м-м изъян не бросается в глаза столь явно.

Собеседник Бурцева снял, наконец, шлем. Отстегнул ремешок под подбородком и… М-да, лучше бы он этого не делал. Ну, не так сразу, по крайней мере.

Вскрикнула и отвернулась Аделаида. Бурцеву тоже стоило немалых усилий не отводить взгляда. Все-таки смотреть на подобных представителей рода человеческого… Не то чтобы противно — трудно. Неприятно. И оттого не хочется вовсе. Люди в таких случаях инстинктивно прячут глаза и воротят носы. Ох, и жутковатым же типом был этот Телль. По сравнению со своим предводителем остальные лесные стрелки казались теперь довольно милыми созданиями.

Лицо, прятавшееся под шлемом и подбородником, перекошено, словно от непрекращающейся зубной боли. Сами зубы, большие и неровные, выступали изо рта. Натянутые на них губы изогнуты в вечной улыбке. Печальной и страшной одновременно. Да, с таким речевым аппаратом трудно сохранить безупречную дикцию. Отсюда, наверное, и сипение, сопровождавшее каждое слово инвалида-арбалетчика.

И ведь это еще не все. Лицевые кости справа вмяты внутрь. Не понять даже — то ли врожденный дефект, то ли последствие тяжелого ранения. Удара булавой, например. Нет, пожалуй, это все-таки врожденное, потому как после таких ударов булавой люди попросту не выживают.

А на голове — на самом темечке — здоровенный, с кулак Гаврилы Алексича, затверделый нарост. Словно плоть и кость, вдавленные в череп справа, выпятились наружу сверху… Что ж, теперь понятно, зачем несчастный калека носит такой высоченный шлемак. А чтоб шишка помещалась.

Шишка была голая, без единого волоска и оттого особенно сильно выделялась на фоне пышной шевелюры рано седеющего брюнета. А может, и не рано. Возраст по изуродованному лицу определить трудно. На шишке виднелся старый шрам — небольшой, неглубокий, но отчетливо различимый на бледной коже, обтягивавшей чудовищный нарост.

Ох-хо-хо… Вот о каких говорят «как бог черепаху»… Вообще удивительно, что миловидная на личико Берта, уродство которой под платьем вовсе и не заметно, выбрала в супруги этакого Квазимодо. Явно не за внешность полюбила. Бурцев сглотнул. Что ж, будем считать — перед нами достойный человек с прекрасным внутренним миром. Повезло, будем считать…

— Не нужно скрывать своих чувств, — оскал на искореженном лице мало напоминал улыбку. — Я привык, что при первом знакомстве люди от меня шарахаются.

Судя по голосу — сиплому, спокойному и немного насмешливому, действительно привык. Воспринимает это как должное, естественное, само собой разумеющееся, не обижается. Ладно, уже лучше…

— Да и не только от меня шарахаются.

Кивок назад. Туда, где стояли стрелки, напугавшие Агделайду Краковскую.

— Поэтому если у тебя, Вацлав из рода Бурцев, есть сомнения в целесообразности нашего союза, мы можем разойтись мирно, забыть друг о друге и дальше вести свою борьбу порознь.

— Ты предлагаешь союз? — заинтересовался Бурцев.

Союзники им сейчас нужны. А уж какие физиономии будут у тех союзников — дело десятое. Для устрашения врага — так вполне сгодятся и эти.

— Да, предлагаю. Тебе известны секреты тевтонских колдунов. Ты смог воспользоваться их бесконной колесницей, тебе подвластна зачарованная бомбарда. Но у тебя мало людей. У меня их больше. Почти все великолепно владеют арбалетами. И они храбры. С ними можно устраивать засады и с ними можно идти в любую атаку.

Ага… особенно в психическую. С такими рожами и стрелы не понадобятся. Мутанты обратят врага в бегство и без арбалетов. А уж если меткость лесной братвы столь же убийственна, как и внешний вид…

— Ты, наверное, тоже неплохо стреляешь? — в раздумьях спросил Бурцев.

— Телль и арбалет — неразделимы, — прозвучал гордый ответ.

Стоп! Телль и арбалет?

В голове, наконец, что-то замкнуло. Сработал контактик. Вот оно откуда… Телль… Бурцев вспомнил. Сопоставил… Нет, не может быть! Тот самый знаменитый Телль, вроде бы, должен был жить раньше. Веке в четырнадцатом, наверное. Хотя кто его знает… Точно — никто.

— Тебя, случаем, не Вильгельмом кличут? — спросил Бурцев.

— А что? — подобрался арбалетчик.

— Не ты ли, случайно, попал стрелой в яблоко на голове сына?

Телль помрачнел:

— Случайно не я. И зовут меня Вальтер.

Ошибся. Бурцев кивнул. Бывает… Мало ли в Швейцарии Теллей.

— Я — тот самый сын, в яблоко на голове которого стреляли… стрелял… отец.

— Что?! — а теперь глаза у Бурцева полезли на лоб.

— Вот, — швейцарец ткнул пальцем в безобразный нарост на темени, — то самое яблоко.

Вообще-то, по форме голая шишка, в самом деле, отдалено напоминала яблоко. Отдаленно, но напоминало. Большое такое, крупное… Спелое.

— А это, — Телль тронул шрам на «яблоке», — след отцовской стрелы. Мое яблоко, как мое проклятие, — всегда со мной. И этот след — тоже. Он не дает забыть… Ничего. Ни о чем. Никогда.

Глаза предводителя лесных стрелков горели. Телль рассказывал…

— Шла охота. На таких, как я. На таких, как мы. На тех, кто не похож на остальных. Нас было много. Из года в год дети в кантонах рождались такие, что… — Вальтер сглотнул, не договорив. Продолжил после недолгой паузы, — Многих изгоняли из общин. Иногда — вместе с семьями. Многих убивали. В наших уродствах люди видели печать врага рода человеческого. А немцы разглядели в этом свою выгоду.

Императорский лизоблюд ландфогт Герман Геслер под предлогом борьбы с порождениями дьявола привел в наш кантон войска. Вожди и старейшины не противились. Наоборот — помогали германцам. Нас боялись. От нас хотели избавиться. Все. Потом пришлые немецкие и австрийские отряды пришлось изгонять с оружием в руках. Но то было потом…

Вальтер говорил, сжимая и разжимая кулаки:

— Отец никому не позволял причинять мне вред. В наших общинах Альтдорфа и Бюрглена его уважали и боялись. Особенно боялись его арбалета. Во всей округе, во всем кантоне Ури, а, может, и во всей Швейцарии не нашлось бы второго такого меткого стрелка. На состязаниях арбалетчиков отцу не было равных. Меня он тоже сызмальства учил метать стрелы.

Снова пауза. Снова недолгое молчание.

— Когда в наши края вступил отряд Геслера, отец зарядил два арбалета. Свой и мой. Он догадался, что это пришли за мной. Императорский наместник повесил на шест посреди рыночной площади свою шляпу, после чего разослал гонцов по окрестностям. Геслер объявил, что начинает дознание и поиск приспешников сатаны. Ландфогт сказал, что любой, кто попытается укрыться и по доброй воле не выйдет поклониться его шляпе, будет корчиться в муках и найдет смерть под этим столбом.

— Ты не вышел? — спросил Бурцев.

— Нет. Сразу — нет. Первым вышел отец. Со ста шагов он сбил из арбалета шляпу со столба. Потом взял второй арбалет. И пообещал вогнать следующую стрелу в голову Геслера, если тот не уберется восвояси. А я тем временем взводил разряженный самострел.

Геслер сразу смекнул, с каким стрелком имеет дело. Рисковать своей головой он не желал. Но и уезжать с пустыми руками было не в правилах ландфогта. Геслер приказал своим воинам опустить оружие и предложил Божий суд.

Увидев меня, он сказал отцу так: «Если вторая твоя стрела окажется столь же меткой, как первая, и со ста шагов попадет в яблоко, вросшее в голову твоего сына, я покорюсь воле Господа и не стану преследовать никого из вас. Если же ты промахнешься — умрешь вместе со своим уродцем, ибо всем будет ясно, что шишка на его голове — нечистая метка, из коей рано или поздно вырастут рога». Эти слова я не забуду вовек.

Вальтер тронул нарост на своей голове. Нахмурился, вспоминая и переживая все заново.

— Расстояние было приличное. А шишка — это все-таки не шляпа. Но шанс…

— Шанс? — переспросил Бурцев.

— Возможность раз и навсегда доказать при свидетелях, что никакого отношения к нечистой силе я не имею… Это было важно и для отца, и для меня. Отец согласился на условия ландфогта.

— А ты?

— Я верил в меткость его глаза и твердость его руки. И в Божий суд тоже верил. Я вышел к столбу, под которым лежала дырявая шляпа Геслера. И отец выстрелил.

— Но он ведь не сбил… э-э-э… яблоко.

— Если бы сбил, я, возможно, не разговаривал бы сейчас с тобой. Не знаю, смогу ли я вообще жить без этой шишки. Но речь шла не о том, чтобы сбить яблоко — а о том, чтобы попасть. Отец попал. Он выполнил условия договора. Наконечник стрелы лишь содрал кожу. Потекла кровь, которую видели все. Этого было достаточно для определения правого в споре. Было бы достаточно, если бы Геслер оказался человеком чести. Но Геслер был подлецом. Забыв о договоре, забыв о своем обещании, он приказал меня схватить. Мерзавец надеялся, взяв меня в заложники, вынудить отца сдаться.

Отец не сдался. Отец сказал, что ни ему, ни мне терять больше нечего и что отныне он не верит ни единому слову немцев. Перезаряженный мною арбалет смотрел в лицо ландфогту. Отец обещал спустить тетиву, если Геслер меня не отпустит. Слова отца звучали убедительно. И Геслер меня отпустил.

— Вы с отцом спаслись?

Телль-младший повесил голову. Бурцев невольно отвел глаза от уродливой шишки со шрамом.

— Спасся я. Один. «Иди, сынок, — сказал отец. — Если мы останемся здесь вместе, погибнем оба. И оба погибнем, как только я опущу арбалет. Только тогда некому будет мстить». Возразить было нечего. И противиться воле отца я не осмелился. Я ушел. А отец держал на прицеле Геслера, чтобы тот не мог послать за погоню. Отец давал мне время. Арбалет перезаряжается медленно, и он успел бы пустить только одну стрелу. Но и одной стрелы Вильгельма Телля было бы достаточно, чтобы отправить Геслера в ад. Это понимали все. И Геслер — тоже.

Потом я узнал, что отец не опускал арбалет до темноты. До поздней ночи Геслер не смел пошевелиться и открыть рта. Лишь когда мрак укрыл фигуру ландфогта, он приказал взять отца. Отец пристрелил кого-то из нападавших. Но сам Геслер в тот раз избежал кары.

— Твой отец убил его позже, так ведь?

— Не так. — Телль-младший хмуро смотрел в землю. — Мой отец не мог его убить. Отца утопили в озере. Бросили связанным в воду при переправе. Но было слишком много свидетелей Божьего суда и вероломства Геслера. В кантоне назревало восстание. Весь Ури требовал освободить Вильгельма Телля, и люди Геслера распустили слух, будто отец спасся. Сбежал прямо из лодки.

— Немцам поверили?

— Поверили. Когда Геслера настигла арбалетная стрела. Все говорили, что это стрела Вильгельма. На самом деле это была моя стрела. Но какая разница?

Бурцев кивнул. Действительно, никакой. Телль-младший завершил то, чего не успел Телль-старший. Все, правда, выходило не совсем так, как в классической легенде. Но ведь та легенда, и тот Телль — миф. А этот — вот он, настоящий.

Они молчали еще некоторое время.

— А дальше? — этот вопрос задала Агделайда Краковская. Княжна слушала повествование Телля, затаив дыхание. — Что было дальше?

— Дальше? — Вальтер невесело оскалился. — А дальше все обернулось против меня. — Вернуться в общину мне не позволили. Обвинили в трусости. В том, что я предал отца, оставив его одного против Геслеровских головорезов. Странно было слышать такое от соседей, которые сами покорно кланялись немецкой шляпе и молча наблюдали, как вяжут отца.

Что ж, я на них не в обиде. Простым людям нужен простой герой. Красивый, сильный, здоровый, а не страшилище вроде меня. Отец стал героем. Я остался всего лишь ходячей мишенью. Недостойным носителем яблока для стрельбы.

— Но тебя эта роль не устраивала? — спросил Бурцев.

— Нет. Я собрал таких же изгоев из разных общин.

Вальтер указал на свое лесное воинство.

— Кантоны не хотят нас видеть в составе своих баталий. Многие по-прежнему считают нас исчадиями ада, хотя, как видишь, никаких рогов из моей шишки так и не выросло.

— И вы создали свою общину?

— Да, и ведем свою войну. У каждого из нас есть повод ненавидеть немцев. Впрочем, если в наши руки попадется член кантона, причинившего вред кому-либо из нас, ему тоже не будет пощады.

Вот уж настоящие лесные братья. Ни за ваших, ни за наших. Сами по себе. Что ж, с этим — ясно. Но надо было спросить еще об одном… Проверить, уточнить, получить подтверждение. Тому, что известно и так. И все же…

— Вильгельм, а откуда в этих краях столько э-э-э… — Бурцев замялся, подбирая слово помягче.

— Уродов? — спокойно подсказал Телль-младший. — Все началось после того, как под ногами рыцарей герцога Леопольда Третьего, вошедших в наши земли, разверзлась бездна, и геенна огненная поглотила австро-германское воинство.

Ну-ну… А отец Бонифаций, помнится, говорил, что геенна разверзлась на погибель швейцарцам, посмевшим выступить против герцога. Впрочем, кого спалил огонь, уже не важно. Важен сам факт. Все сходилось. Каноник, намеревавшийся сжечь трехгрудую Берту, не сочинял. И штурмбанфюрер из тевтонского посольства тоже говорил правду.

«Атоммине» выброшена в прошлое. И где-то неподалеку, в самом деле, имел место ядерный взрыв. Последствия которого сказываются до сих пор. Налицо, блин, те последствия.

Бурцев смотрел на изувеченное еще до рождения лицо Телля, на жуткого вида арбалетчиков за его спиной. Мутации, мутации, мутации…

— Отец рассказывал, как в долине меж трех озер до небес поднялся столб огня, похожий на…

— На гриб?

— Да, точно… — во взгляде Вальтера промелькнула удивление.

— А твой отец сам-то видел этот гриб?

— Видел. Он вел небольшой отряд стрелков из горных районов для борьбы с герцогом Леопольдом. Через перевалы отец направлялся к Гисликону и Земпаху. Мать, уже носившая в то время меня под сердцем, сопровождала его. Многие женщины, не желая оставаться в беззащитных селениях, ушли тогда со своими мужьями. Но отряд отца не принимал участие в битве. Сражение началось раньше срока, и его стрелки не успели миновать горы. Отец и мать видели только адское пламя, опалившее Гисликонскую долину.

«И схватили приличную дозу радиации, — подумал Бурцев, глядя на Телля-младшего. — Дозу, после которой уже не рождаются здоровые дети».

— В долине трех озер, где горела земля и плавились камни, люди больше не живут. Из окрестностях земель тоже ушли целые общины. Эти места теперь считаются проклятыми. Туда боятся заходить и немцы, и ополчения кантонов. И… — снова на смятом лице Вильгельма появился широкий жуткий оскал, — и нам это только на руку. Возле долины трех озер удобно прятаться.

— Лучше бы вы этого не делали, — сказал Бурцев.

— Почему?

— Да так…

Он не стал объяснять. Не сказал того, о чем подумал. А подумал Бурцев о ребенке, который со временем родится у этой пары мутантов — у трехгрудой красавицы и стрелка с изувеченным еще в утробе матери лицом. Страшно даже предположить, каким будет тот ребенок. Хотя, скорее всего, Вальтер и Берта останутся бездетными. Так, пожалуй, было бы к лучшему.

Бурцев спросил:

— Как далеко отсюда долина трех озер?

— Два-три дня хорошего ходу. Потом нужно перевалить через горный хребет. Если хочешь там укрыться…

— Нет, — отрезал Бурцев. — Там укрываться я хочу меньше всего. Наоборот, я бы предпочел держаться от тех мест подальше. И вам советую.

— Ну почему же?! Туда, где из земли било адово пламя, мы же и не ходим…

Ну, хоть на это-то ума хватило — не соваться в эпицентр атомного взрыва!

— … а окрест… Знаешь, какая там крупная рыба водится?

— Да уж представляю себе!

— А грибы, а ягоды? А яблоки? — взахлеб расхваливал свои угодья мутант.

Бурцев невольно покосился на «яблоко», что украшало голову Телля.

Похоже, тратить время на разубеждение этого ходячего накопителя бэров — занятие бесполезное. Лучше сейчас порешать иные вопросы.

— Вальтер, ты, кажется, говорил о союзе, — напомнил Бурцев.

— Говорил.

— Идем в наш лагерь. Там все и обсудим.

Вальтер Телль не возражал.

— Только не лезь впереди меня, — попросил Бурцев. — И своим стрелкам скажи. А то мои ребята, чего доброго, встретят вас не так, как должно встречать союзников.

Сыма Цзян, к примеру, пулеметной очередью может поздоровкаться. От неожиданности-то. И с перепугу…

Сначала надо было подготовить дружинников к такому зрелищу.

— Что тама у ваша? Как тама у ваша? — встревожено-озабоченным квохтаньем окликнул их из кузова Сыма Цзян. Китаец, в самом деле, стоял за пулеметом.

— Помирились, — хмуро ответил Бурцев. — И будет теперь нам счастье. Верно говорю, Аделаида?

Княжна послушно кивнула. Оглянулась только через плечо. На заросли позади.

— Почему така долго? Вся наша о ваша беспокоилась. Искаться хотелась.

— Сказал же — мирились. Ну, и еще кое-какие дела попутно решали. Топайте все сюда. Новости есть.

К воеводе подтягивался народ.

Дружина ждала разъяснений. Все смотрели на Бурцева.

Впрочем, и дочь Лешко Белого не осталась обойденной вниманием.

— Агделайдушка, — позвала Ядвига. — Чего глазки такие красные? Плакала, что ли? Ну-ка, присядь, расскажи…

Княжна тронула через грубую ткань балахона постеганные ягодицы:

— Нет, я постою лучше. Пока.

Ядвига нахмурилась:

— Вацлав, ты чего с женой сотворил?

— Да так… Поговорил. По душам. Присмотри пока за ней, Ядвижка. Помоги, если надо.

— Все правильно, — одобрительно крякнул Дмитрий. А то я смотрел на тебя, Василь, и понять никак не мог. Вроде нормальный мужик, а бабу свою приструнить не могешь. Совсем от рук отбилась.

— Варежку прикрой! — приказал Бурцев.

А то разговорчики, блин, в строю…

— Так что за новости, Вацалав? — деловито осведомился Бурангул.

— У нас появились союзники.

— Хороший новостя! — обрадовался Сыма Цзян. — И большая союзника?

— Около сотни.

— Ай, какой хороший новостя!

— Хороший-то хороший. Да только…

Как бы это сказать…

— Кто такая наша союзника, Васлав?

— Стрелки. Арбалетчики. Но немного э-э-э… не такие как все.

— А что с ними не так? — нахмурился Гаврила.

— Ну… Помните ту ведьму с третьей грудью? Так вот…

Закончить он не успел.

— Трево… — вскинулся стоявший на страже Збыслав.

И обомлел. И утратил дар речи.

— Трево-а-а-а?!

Бурцев выругался. Ну, просил же! Немецким языком просил подождать! И чего у теллевцев этих нетерпячка такая?

Из зарослей один за другим возникали лесные стрелки. Братство мутантов-арбалетчиков. Зачехленные самострелы — за спинами, мечи и кинжалы — в ножнах. На лицах — улыбки. Правда, на таких лицах даже самые дружелюбные улыбочки смотрятся зловеще.

Впереди — Вальтер Телль. Конь — в поводу. Шлем — в руках. А потому предводитель мутантов производил самое сильное впечатление.

Народ подскочил. Изготовился к бою. У кого было какое оружие, захваченное при бегстве из замка, — похватали. Сыма Цзян побежал к грузовику, к пулемету.

— Эй! Эй! Эй! — закричал Бурцев. — Отставить! Это ж союзники. Те самые. Друзья это.

— Это? Друзья? — недоверчиво прогудел Гаврила.

— С кем ты дружбу водишь, Василь? — подхватил Дмитрий.

— Что за нечисть в лагерь привел? — вознегодовал папский брави Джеймс Банд.

— У-у-у, страхолюдины, — промычал дядька Адам.

— Шайтаново отродье! — прошипел по-татарски Хабибулла.

Даже их разношерстому интернациональному отрядику трудно было сохранять толерантность при виде такого. А придется.

— Молчать! — рявкнул Бурцев.

Неприязнь, междоусобицы и всяческие дрязги следовало пресекать на корню.

— Всем молчать! — повторил Бурцев.

И представил союзников:

— Это — Вальтер. Это — Берта. Это — вольные швейцарские стрелки. Прошу любить и жаловать. Приказываю. Любить. Жаловать. Всех. Ясно? Кому нет — два шага вперед.

Никто не вышел.

— А-а-а, Берта, — дружинники узнали старую знакомую.

Напряжение сразу спало и…

— Не-е-емцы! — донеслось вдруг из зарослей.

Оп-с! А это уже не Збыслав.

Это уже… неужто Освальд?! Вернулся-таки пан!

…и — топот копыт.

Примолкли, подобрались все — и дружина Бурцева, и стрелки Телля. Арбалетчики-мутанты схватились было за самострелы. Бурцев выразительно покачал головой — нельзя.

Из зарослей к грузовику на взмыленном коне вылетел — да, Освальд Добжиньский собственной персоной! Бросил повод Збыславу, соскочил с седла.

Отшатнулся при виде арбалетчиков Телля.

— Иезус Мария! — перекрестился.

— Не пугайся, пан, — гыгыкнул Збыслав, больше всех довольный нежданным возвращением Освальда. — Наши это хлопцы. Союзнички. Вацлав их в лесу нашел. Вон, и Берта с ними, вишь?

Добжинец перекрестился повторно. Пробурчал:

— Да вы тут, я смотрю, времени даром не теряете!

— Что? — Бурцев уже стоял рядом. — Что за немцы объявились, Освальд?

— Да все те же. Тевтонские рыцари, кнехты и немецкие колдуны на малых трехколесных самоходных повозках прочесывают лес. Согнали себе в помощь мирный люд из предместий Шварцвальдского замка, идут сюда. Вроде бы, даже собаки у них есть.

Бурцев сжал кулаки. Облава! Похоже, уцелевшие орденские братья из тевтонско-фашистского посольства вызвали подмогу — основные силы, ожидавшие послов у платц-башни.

— Уйти-уехать можно? — быстро спросил он.

— Нет, — качнул головой добжинец. — Сейчас — уже нет. Поздно. В клещи нас, поди, взяли. Я-то, может быть, и смог бы проскользнуть, сразу как ускакал.

— Что ж не проскользнул?

Освальд вздохнул, потом сплюнул:

— А как бы вы тогда без меня, а? Кто бы вас предупредил, охломонов? Збыслава? Дядьку Адама? Ядвигу? Тебя, Вацлав, пся крев, и остальных?! Ну не мог я вот так просто уехать, спасая свою шкуру. Покрутил, повертел коня — да и вернулся. Знать, на роду нам с тобой писано драться плечом к плечу.

Молчали все. Даже мутанты с арбалетами почувствовали патетичность момента. Никто не проронил ни звука.

— Негоже нам ссориться из-за баб, Вацлав, так я решил, — торжественно провозгласил вспыльчивый, но отходчивый шляхтич.

— Ай, Освальдушка, ай, правильно решил, — подбежала к своему рыцарю Ядвига. — Чего ссориться из-за нас, дурех. Я ж все равно тебя одного люблю! А то, что было, — быльем поросло!

Освальд отстранил жену. Молча пожал руку Бурцеву:

— Ну, спасибо, брат, — искренне, с чувством поблагодарил тот. Не держи зла.

Все, вроде снова мир, слава Богу. Мир и опять война.

— Когда немцы сюда доберутся, Освальд? — спросил Бурцев.

— Скоро уже. Слышите?..

Затихли, затаили дыхание все. Птицы не пели. Зато где-то далеко, на грани слышимости доносился невнятный гул. Крики, шум моторов, ржание лошадей, даже, вроде бы, лай собак… Пока еще далеко. Но скоро будет близко.

— К бою!

Этот приказ Бурцев и Вальтер отдали одновременно. Бурцев — по-русски. Вальтер — по-немецки.

Решили не прорываться. Слишком опасно переть всей толпой на пули цайткоманды и стрелы тевтонских арбалетчиков. Слишком много будет неоправданных потерь. Уговорились действовать иначе. Принять бой и лишь создать иллюзию прорыва. Убедить немцев, что добыча ушла из-под носа. Заставить развернуть облавную цепь, а уж потом выскользнуть под шумок.

Теллевцы поделились оружием с новыми союзниками. Досталось всем понемногу. Кому — кинжал, кому — топор, кому меч. Бурангул и дядька Адам разжились луками и парой пухлых колчанов. Грузовик оставили в тылу — под охраной дружины Бурцева. Грузовик, коней и женщин — Аделаиду, Ядвигу, Берту. Вальтер тоже выделил для охраны десяток своих бойцов.

Дружинники недовольно ворчали и рвались в драку. Но Бурцев популярно объяснил, что ставку сейчас надо делать не на рукопашку. В предстоящем бою, нужны будут хорошие стрелки. Такие, что смогут, не высовываясь и не подставляясь, внести в ряды противника сумятицу и — при необходимости — прикрыть и поддержать главную ударную силу. А силой такой сейчас стал он сам. Он и «MG-42», вынутый из турели «Опеля».

С Бурцевым и арбалетчиками Телля пошли только Бурангул и дядька Адам. Отряд выдвинулся навстречу приближающейся облаве, так далеко, насколько это было возможно.

— Это будет необычный бой, — честно предупредил новых союзников Бурцев, — будет громко и страшно. Опасно будет.

— Колдовские бомбарды? — понимающе кивнул Телль.

— Да. И если ты и твои люди дрогнете, отступите и побежите — погибнем все.

— На этот счет не беспокойся, Вацлав из рода Бурцев. Каждому из нас довелось пережить такое, после чего даже колдовские бомбарды не страшны.

Что ж, возможно. Вечные изгои, которых в каждом городке и селении ждет не приют, а костер, уроды-мутанты, обретшие славу исчадий ада, жертвы непрекращающейся охоты, они, действительно, могли пережить «такое».

— И все-таки… — пробормотал Бурцев. — Вы ведь необстрелянные…

— Это мы-то не обстрелянные? — горько усмехнулся Вальтер. Тронул оцарапанный нарост-яблоко на голове. — Ошибаешься, Вацлав, еще как обстрелянные! В нас стреляли из луков и арбалетов, из ручных бомбард и крепостных орудий. Нас кололи копьями и рубили мечами. Жгли огнем и травили собаками. И, как видишь, мы выжили.

— Но…

— Нас именуют порождением тьмы, так нам ли бояться немецких колдунов? Все, хватит об этом. Не оскорбляй нас больше такими речами, Вацлав из рода Бурцев. Немцы близко. Пора готовиться к битве.

Они наскоро расставили, вернее, разложили бойцов по укромным местечкам.

Сам Бурцев с пулеметом занял позицию под корявым дубком с раздваивающимся у самой земли стволом. Толстая рогатина служила удобным упором, позволяла вести огонь по приличному сектору и при этом надежно укрывала пулеметчика. Бурангул и дядька Адам с швейцарскими луками залегли справа и слева. Так — с прикрытыми флангами было как-то спокойнее.

Вальтер Телль тоже пристроился рядышком. Остальные швейцарцы будто растворились в зарослях — не видать никого. Что-что, а маскироваться эти лесные братья умели мастерски…

Где-то неподалеку заржала лошадь. Залаяла собака. Кто-то что-то крикнул по-немецки. Не смолкая, тарахтел двигатель «Цундаппа». Да, близко уже. Совсем близко. Но пока никого не видно.

Бурцев ждал, прильнув щекой к пулеметному прикладу. Радовало одно: от рыцарской конницы в лесу, даже таком редком, как здесь, большого проку не будет.

А вот все остальное — не радовало. Мало патронов. Мало людей. Мало надежды. Мало было времени для подготовки. Слишком мало всего.

Впереди шевельнулись кусты. Бурцев чуть прижал спусковой крючок. Сейчас! Вот сейчас! Появятся!

Уже…

Туды ж растуды ж!

Появились…

Крестьянские бабы. Детишки. Впереди шли женщины и ребятня. Сосредоточенно, молча, покорно. Живым щитом. С топориками и серпами. Там, где кустарник рос особенно густо — расчищали дорогу.

Между бабами и детьми — в самой гуще — Бурцев увидел двух эсэсовцев. Закатанные рукава. На груди — «шмайсеры». В поводу — свирепые овчарки. Видать, специально натасканные на такие вот облавы. Носы — к траве. Псы спешат по следам «Опеля», ярятся, рвутся с поводка, чуя жертву. Но псов не пускают. И эсэсовцы не желают покидать живое прикрытие.

А вот за крестьянскими платьями и плохонькими рубашонками детей замелькали доспехи, каски, плотные черные куртки и накидки с «Т»-образными крестами. Это шла вторая шеренга… Не господа. Не оруженосцы даже. Пушечное мясо. Кнехты, слуги. Пешие. С арбалетами. У некоторых в руках тоже — топорики и короткие мечи. Тоже прорубаются сквозь кусты и ветки. Но попробуй достать их, не задев первую линию.

А первую линию гнали на убой. Два эсэсовских кинолога, затесавшиеся меж бабских юбок и детворы, не в счет. Собаки-то по любому должны идти впереди и указывать дорогу всей облавной цепи, так что тут уж ничего не попишешь. Впрочем, даже собак сейчас надежно закрывал живой щит. И ведь все это с расчетом — на него, на Василия Бурцева, более других размягченного цивилизацией. Чтоб не вздумал палить из пулемета.

— У-у-у, злыдни! — прошипел справа дядька Адам.

— Нехорошо, — процедил Бурангул слева, — ай, нехорошо…

Бурцев скривился. Отвратно было на душе. Оттого, наверное, и осадил степняка:

— Нехорошо? Кто бы говорил, юзбаши? Кхайду-хан ваш, помнится, тоже гнал пленных впереди войска на стены и лесные засеки.

— Пленных — да, — спокойно возразил кочевник. — Но лишь тех пленных, от кого была польза. От женщин и детей при штурме крепостей и разборе завалов мало пользы.

Логика, далекая от гуманизма, но — все же логика…

Дальше Бурцев не слушал. Думал. Соображал лихорадочно. Неужели придется стрелять? Однажды на мосту через Волхов ему довелось разгонять при помощи пулемета толпу — простой, но раззадоренный вечевыми баламутами мирный новгородский люд. Хорошего в этом мало. А ведь на Волхове не было баб и детей. Тут же…

То тут, то там зазвучали «шнели». Кнехты и эсэсовцы поторапливали идущих впереди. Собаки едва не кусали несчастных за пятки.

Проблему разрешили стрелки Телля. Вот с кем, наверное, не чаяли столкнуться в лесной чаще фашики, вот кого не приняли в расчет.

Мутанты, порожденные оружием будущего, являлись, тем не менее, истинными детьми своего времени. И их сердца отнюдь не были смягчены вечным изгнанием. Просвистели первые стрелы. Упали первые жертвы.

Бурангул, дядька Адам, да еще Вальтер Телль смогли достать вторую шеренгу, не задев первой. Другим это не удалось. А может, и не пытались особо.

Рухнула, пронзенная коротким болтом швейцарского арбалета, какая-то старуха. И мальчишка лет шести. И женщина, державшая пацаненка за руку. В образовавшейся бреши показался толстый нерасторопный тевтонский кнехт. Отскочить кнехт не успел. Упал тоже.

Один убитый враг — и три ни в чем не повинные жертвы. Слишком жестокая арифметика!

Два эсэсовца за живым щитом, спустив овчарок, схватились за «шмайсеры». Ворочая стволами, оба отходили назад — уже за спины кнехтов. Свою миссию эти двое выполнили: добычу нашли. Укрыться, впрочем, им не дали. Бурангул и дядька Адам свалили фашистов. Подскочивших с рычанием псов Телль срубил двумя взмахами меча.

А из зеленки все летели арбалетные болты. В неожиданном для немцев количестве.

Люди падали. Но большей частью — из первой шеренги.

Вой. Визг. Крики…

— Стоять! — фельдфебельскими голосами орали кнехты. — Идти! Вперед!

Кто-то пытался юркнуть в сторону и улизнуть. Кнехты нещадно били непокорных. Били, рубили, кололи. Гнали дальше.

Живой щит шел…

— Ложись! — проревел Бурцев по-немецки. — Всем лежать!

И — две арбалетные стрелы в ответ. Обе с сухим стуком ударили в дуб.

Скверно! Из пулемета не выпущено еще ни одной очереди, а укрытие пулеметчика уже обнаружено.

— Да ложитесь же, мать вашу!

Бурцев махнул рукой. Сверху вниз. Давая понять, что требуется.

Руку едва не пронзил третий болт. Немцы тоже умели стрелять. Особенно с такого расстояния. Близко ведь! Через головы детей и женщин.

— Вперед! — надрывались из второй шеренги. — Быстро!

В отчаянии Бурцев дал очередь — тоже поверх голов. Над головами живого щита.

Свист пуль. Треск пробитых стволов. Срезанные пулями ветки и листва…

Сработало! Женщин и детей, покорно шедших на стрелы, остановил грохот «колдовской бомбарды». Пулеметов в действии они прежде не видели и не слышали. Ужас перед неизвестным оружием оказался сильнее страха перед кнехтами.

Люди падали ниц. И упрямо лежали. Прикрыв головы руками, шепча молитвы, быстро-быстро крестясь. Прежде, чем кнехты успели что-либо предпринять, Бурцев вдарил по второй шеренге. На поражение.

И по третьей — уже выходившей из зарослей. Под пулями «МG-42» ложилась еще одна цепь вооруженных кнехтов…

О, тевтонскую пехоту он валил от души. Перезаряжал и менял магазины. И валил снова. Выкашивал вместе с кустарником и молоденькими деревцами.

Никто из живого щита не смел поднять головы. Никто не мешал.

А темные фигуры кнехтов падали. Под пулями, под стрелами. Падали, пятились, бежали.

— Здесь! Здесь они! — орал благим матом кто-то из отступавших.

И призывал кого-то.

Хотя мог бы не орать и не звать. И так ведь ясно, где «они».

Бурцев пустил короткую очередь вслед убегающему противнику.

Крикун подавился собственным криком. Споткнулся, свалился.

Все, нет больше немцев. Отступили. Попрятались.

Ненадолго стало тихо. Зашевелились девки, бабы, старухи, ребятня. Которые еще живы.

— Пошли вон! — рыкнул Бурцев. — Прочь! Прочь отсюда!

Перепуганный народ уползал в кусты, забивался в щели, прятался за деревья. Спасутся ли, далеко ли уйдут — это теперь их забота. Живой щит исчез. В посеченных пулеметом зарослях, среди утыканных стрелами деревьев теперь лежали только трупы и несколько раненных.

Что ж, можно считать, первый натиск отбит. Но кнехты, бабы с ребятишками и два эсэсовца с овчарками — это лишь авангард. Даже нет — разведка. Бурцев нутром чуял — сейчас пойдет новая волна. Значит, надо успеть…

— Сменить позицию, — приказал Бурцев.

С пулеметом в обнимку откатился на запасной рубеж — назад, за невысокий кустистый холмик. Бурангул и дядька Адам снова расположились рядом — под пенек, под поваленное бревно. И Вальтер Телль — здесь же.

Справа-слева шевелилась листва: арбалетчики перезаряжали самострелы, самые осторожные переползали с места на место.

И вот тут-то их накрыло.

Сначала был свист. Пугающий, нарастающий. Приближающийся. Свист, который ни с чем не спутаешь. Свист, в котором даже штатский мигом признает…

— Что это? — инстинктивно вжал голову в плечи Вальтер Телль.

…миномет. Признает — и не ошибется.

— Миномет! — одними губами прошептал Бурцев.

И — во всю глотку. Чтоб слышали все:

— Мордой — в землю! Головы не поднимать!

Это — единственное, что они могли сейчас сделать. Ну, и еще…

— Молиться и не шевелиться!

Дрогнула земля. Рвануло буквально в нескольких шагах. Посыпались сверху влажные комья, ветки, щепки, листья. Если б не деревья вокруг, если б не спасительный холмик, осколками достало бы и Бурцева, и бурангула, и дядьку Адама, и Телля.

А так… Присыпало только так.

Снова свист. Снова взрыв. Крики. Страшные. Жуткие. Так кричит человек с вывороченными внутренностями, но уцелевшими легкими и глоткой. Не повезло кому-то из вольных лесных стрелков. Тем, кто умирал сейчас молча, везло больше. Молча — значит, сразу, без боли.

И — опять нарастающий свист, от которого, кажется, падает само небо.

Небо упало. Небо взорвалось. В очередной раз. И вместе с землей и щепой вверх полетели чья-то оторванная рука, разбитый арбалет и брызжущие кровью клочья. Кишки. Потроха. Человеческие…

Кишки повисли на ветвях, окрасив зеленую листву красными пятнами.

Похоже, немцы вовсе не боялись убить под горячую руку анкер-менша. Человек-якорь Агделайда Краковская для их целей годилась и мертвой. И ежели что — перелопатят останки. Найдут среди окровавленных трупов нужный, опознают — визуально ли или при помощи магии. В цайткоманде, небось, полно эзотериков, читающие астрал и ментал, как книжку. Таким это — раз плюнуть.

Минометы долбили без перерыва. Мины ляпались часто и строго по квадрату. По обширному вытянутому прямоугольнику. По тому самому, где Бурцев расстреливал тевтонских кнехтов, где остались еще почти все Теллевские арбалетчики. И откуда так не успели убраться крестьянские бабы и ребятня.

Дубок-укрытие, из-за которого Бурцев полосовал врага очередями — разнесло в труху. Землю вокруг перепахало. А воздух все свистел. Вздрагивали от взрывов вековые деревья.

Потом — как глушащий удар ладонями по ушам — тишина.

Секунда, вторая, третья. И — новая волна. Новая облавная цепь. Слышны крики и тарахтенье мотоциклетных моторов…

По изрытой земле через посеченные кусты к Теллю сползались уцелевшие лесные стрелки. Собирались в единый кулак, занимали позиции. М-да… немногие выжили после минометного чёса. Те, кто, как Бурцев, успел сразу отползти подальше — выжил. Кто остался — погиб. На обстрелянном участке даже раненых не слышно. А и не будет раненых там, где мины ложились одна подле другой.

Бурцев стряхнул землю, выглянул из срезанного наполовину холмика. Поставил пулемет на сошки.

Как раз вовремя. В редколесье вновь замелькали фигуры наступающих. Шли не очень ровно. По-особому. Впереди — щитоносцы. С громадными — почти в рост человека переносными щитами-павезами, обтянутыми кожей, размалеванными крестами и гербам.

На одном Бурцев разобрал немецкую надпись «Спаси, Святая Мария». Надпись была выведена красным. По-готически вычурно, жестко, остро.

За павезами укрывались арбалетчики и жиденькая цепь автоматчиков.

Тряслись по кочкам три «Цундапа». У каждого — по пулеметному рыльцу в коляске. Мотоциклы прикрывали небольшие отряды всадников. Закованные в латы тевтонские рыцари — орденские братья в белых плащах и полубратья — в серых. Легковооруженные слуги и оруженосцы, готовые по первому приказу ринуться в бой. А где-то сзади, за деревьями, ждали невидимые минометчики. Чтоб добавить, если понадобится.

Да, с этой цепью так просто не совладать. Это не кнехты первой волны. Это будет уже не разведка боем.

Будет просто жестокий бой, драка не на жизнь, а на смерть.

Первыми не выдержали стрелки Телля с правого фланга. Короткие болты мелькнули в воздухе, сбивая листья и срезая ветви. Ударили по павезам, отметившись на раскрашенной поверхности оперенными хвостами.

Около полдюжины стрел легли удачнее. Упал щитоносец, неосмотрительно поднявший голову над краем щита, упал арбалетчик позади него. И еще один тевтонский стрелок. И два конных латника, чьи доспехи не смогли устоять перед болтами швейцарских самострелов. Упал автоматчик.

Ответный залп был плотным и яростным. Стрелы, пули…

Когда стрельба прекратилась, правый фланг больше не подавал признаков жизни. В живых теперь оставалось с полтора десятка швейцарцев.

Вальтер скорбно покачал головой.

— Боюсь, Вацлав из рода Бурцев, нас теперь легко обойти справа.

— Что ж, пускай обходят. Нам сейчас главное брешь пробить и запутать немцев. — Бурцев повернулся к лежавшим рядом: — Бурангул, дядька Адам, стреляйте туда, куда укажу я. Выбивайте в первую очередь тех, кого валю я. И ты, Вальтер, тоже. И людям своим скажи. Не спорь — так будет правильно. Пустите стрелу — и в укрытие. Перезаряжать самострелы, менять позицию. Обязательно менять. Не сидеть на месте. Иначе — опять накроют.

Первую цель уничтожили лихо. Мотоцикл с коляской, что ехал прямо на них в сопровождении двух десятков всадников. Рыцари и оруженосцы держались плотной кучкой, прикрывая мотоциклистов по бокам и сзади, но не загораживая дорогу впереди, не мешая обзору, не выезжали под пулеметный ствол, торчавший из коляски. Вот в эту-то группку Бурцев и ударил из своего «МG-42». А мгновение спустя туда же полетели стрелы.

Потерявший управление «Цундапп» налетел на пень. Подскочил, перекувыркнулся, вывалив экипаж на землю. Рядом падали сбитые стрелами и пулями всадники, кони. Бурцев полоснул второй очередью, добивая.

И…

Ответный огонь. Шквал огня. И арбалетные болты. Еще два арбалетчика Телля пали под немецкими пулями и стрелами. Из полутора десятков храбрецов оставалась дюжина. Чертова.

Эх, быстро все-таки таяли силы. Непозволительно быстро.

Не умолкая, били «шмайсеры», свистели тевтонские стрелы. По флангам длинно, долго пролаяли пулеметы. Только минометы молчали. Пока.

Бурцев, а за ним остальные, не высовываясь, переползли к густым кустистым зарослям, развороченным взрывами. Оттуда — немного вперед. И еще немного.

Заросли — это хорошо. И воронки — одна на другой — тоже. Можно незамеченными лезть вперед и вперед… По участку, изрытому минами, усеянному трупами.

Чем ближе они подберутся к прорванной облавной цепи — тем лучше. Близко их там не ждут. От них ждут другого — отступления вглубь леса. А они — вот они, под самым боком. Под кустиками. Под ногами затаились. Сейчас нужен бросок. Забраться в тыл немцам нужно. Развернуть врага, погнать по ложному следу.

Но брешь впереди быстро затягивалась. Место расстрелянных мотоциклистов и рыцарей заняли пехотинцы. Автоматчик, три щитоносца, пара арбалетчиков.

Жиденькая, в общем-то, цепочка. Спешно наложенная заплата. Взрезать такую пулеметной очередью — пустяк. Если б не вражеские «Цундаппы» по флангам. Там ведь тоже — пулеметы. И если бы не конница. Впрочем, конница — фиг с ней. Всадники сюда быстро не прискачут — лошади переломают ноги. А вот пулеметы…

— Вальтер, — шепнул Бурцев. — Скажи своим — пусть уберут тех вон, с правого фланга. Бурангул, дядька Адам, вы тоже туда цельте. Сначала бейте людей в бесконной колеснице. Потом — пешцев с колдовскими бомбардами. Потом — всадников и арбалетчиков. Я займусь левым флангом. Как очистим фланги — прорываемся. Приготовьтесь. По моей команде…

Бурцев примкнул к пулемету магазин. Последняя барабанная коробка, кстати, осталась. С последней полусотней патронов.

— Начали!

Вальтер Телль, сын прославленного стрелка Вильгельма Телля, не посрамил чести отца. Стрела предводителя лесной братвы вошла в щель между закованными в латы всадниками, прикрывавшими «Цундапп» телами и щитами. Пробила край белого плаща с черным крестом, чуть задела оперением тевтонскую броню и разворотила шею пулеметчика в мотоциклетной коляске.

Звякнули тетивы на других швейцарских арбалетах. Три стрелы сбили рыцарей, заслонявших мотоцикл. Еще две достали эсэсовцев — водителя и спрыгнувшего с заднего сиденья автоматчика. Бурангул, дядька Адам и швейцарцы, не успевшие еще разрядить самострелы, выбивали пеших стрелков и всадников.

Но Бурцев этого уже не видел: он обрабатывал свою цель.

Бурцев сделал ставку не на меткость, а на скорострельность и мощь пулемета. Возможно, «Цундапп», попавший под огонь «МG-42», успел бы огрызнуться. Но для этого надо развернуть мотоцикл и разогнать рыцарский строй слева. Нужны были секунды, хотя бы доли секунд, Которых уже нет.

Бурцев действовал просто. Валил и решетил. Решетил и валил. Всех скопом. Тевтонских всадников, лошадей, «Цундапп» и мотоциклистов.

Потом — размашистая очередь по фронту. По автоматчикам цайткоманды, по заметавшимся в панике рыцарям, по арбалетчикам, по щитоносцам.

А покончив с этим…

— Вперед! — он вскочил первым.

— За мной!

За Русь, за Польшу, за Пруссию, за Венецию, за Швейцарию, за Святые Земли. За что еще? За Родину, за Сталина, короче…

В магазинной коробке еще оставалось — так, кое-что.

Две короткие очереди Бурцев выпустил по щитам-павезам, которыми тевтоны пытались преградить им дорогу. Обтянутые кожей, разрисованные деревянные щиты были вбиты в землю и удерживались в стоячем положении на шипах и подставках. В каждой павезе уже торчало по арбалетному болту. Но от пулемета дерево и кожа не уберегут. И «Спаси Святая Мария» — не поможет. Из-за простреленных щитов повалились кнехты-щитоносцы и орденские арбалетчики.

Последние пули Бурцев выпустил по двум несущемся наперерез тевтонским рыцарям. Всадники попадали с седел.

Ну, а дальше…

Конечно, для рукопашной длинный, неудобный и тяжелый «MG-42» подходил плохо. Но, с другой стороны, пулемет ведь ничуть не хуже ручной бомбарды, успешно использованной в ближнем бою на башне Шварцвальдского замка. Так что если совместить боевые навыки, полученные в десантуре и ОМОНе, с искусством фехтования, которое Бурцеву пришлось осваивать в прошлом. Если вспомнить опыт палочных схваток, уроки поединков на шестах, что давал у-шуист Сыма Цзян, и если к этой гремучей смеси прибавить солдатскую смекалку…

Когда слева атаковал конный рыцарь, закованный в латы и уже заносящий для смертельного удара боевой топор, Бурцев долго не раздумывал. Ткнул раскаленным пулеметным стволом под маску вражеского коняги, обжигая животному морду…

С диким ржанием конь шарахнулся в сторону, вскинулся на дыбы. Замолотил ногами по воздуху. Сбросил седока.

Всадник запутался шпорой в стремени. Высокое седло перекосилось и сбилось набок. Конь понес рыцаря по кочкам, громыхая тевтоном, как кошка — привязанной к хвосту консервной банкой.

Краем глаза Бурцев заметил движение справа. Немецкий арбалетчик, бросив разряженный самострел, бежал к нему, размахивая коротким мечиком.

Бурцев развернулся всем телом, придавая трофейному «МG-42» максимальную центробежную силу. Ударил. Угодил в шапель кнехта. Расшиб пулеметный приклад в щепу… Быть может, череп тевтонского стрелка и уцелел, но его обладатель отлетел в кустики и вставать уже не торопился.

Подоспели Бурангул, дядька Адам, Телль со своими ребятами. Только с Вальтером было уже не тринадцать человек — двенадцать. Потеряли-таки еще одного.

И все-таки сразу стало легче. Разъяренные мутанты внушали ужас врагу одним своим видом. А уж когда вступали в рукопашку, да под прикрытием двух лучников…

«Шмайсерская» очередь. Справа!

Вскрик за спиной. Повалился боец Телля.

Один фриц уцелел-таки в зоне прорыва. А может, и не один.

И некогда даже выругаться: что-то длинное кувыркаясь, летит в их сторону из-за кустов боярышника. Железный цилиндр на деревянной рукояти. «Колотушка». «М-24». Граната…

— Ло-жись!

Бурцев повалил Вальтера. Еще кого-то. Бурангул и дядька Адам упали сами — тоже признали опасность.

А вот швейцарцы залегли не все. Не поняли — зачем. Не смогли, не успели понять.

Взрыв. Свист осколков.

Зараз выкосило половину отряда. Из дюжины швейцарских стрелков — полдюжину. Так-то…

Бурцев лежал меж двух трупов. Слева — щитоносец под простреленной павезой. Той самой со «Спаси, Святая Мария».

Справа — эсэсовский автоматчик с арбалетным болтом в глазу. И с двумя готовыми к бою осколочными «колотушками» за поясом.

А в воздухе крутится-вертится еще одна граната.

Еще один взрыв.

Подпрыгнула павеза, прошитая осколками, но, к счастью, мертвый кнехт-щитоносец прикрыл Бурцева подобно брустверу.

Кто-то кричит рядом. Дико, истошно. Задело кого-то…

И не видно ничего за треклятым боярышником.

Ладно, мы тоже покидаемся…

Бурцев вырвал гранату из-за пояса мертвого эсэсовца. Дернул из деревянной ручки фарфоровый шарик-чеку. Отсчитал. Секунду. Вторую. Тре…

Швырнул гранату из положения лежа.

В те самые кусты. В боярышник.

Запал немецких «колотушек» горит долго. Но не так, чтоб очень.

Кусты разнесло. В кустах закричали.

Вместе с листвой к небу взметнулись красные ягоды и красные брызги. И — все.

Бурцев рискнул поднять голову.

Мля! А ведь не зря их уложили. Немцы времени даром не теряют: снова смыкают разорванную цепь.

Эсэсовцы с флангов, правда, к месту прорыва еще не подтянулись. А вот несколько тевтонских всадников уже ломанулись через заросли с обоих сторон.

За конными рыцарями спешили пешие кнехты.

Бурангул и дядька Адам уже натягивали луки.

— Телль? Вальтер? Жив?

Бурцев озирался вокруг, но видел лишь неподвижные тела. Все вперемешку — немцы, швейцарцы…

— Вроде как, — над телами качнулся арбалет. Один только. Зато уже заряженный.

А всадники — те, что слева, — уже метрах в сорока. Были бы в поле, а не в лесу — давно бы изрубили всех в капусту. И те, что справа, скоро доберутся.

Закопошились уцелевшие швейцарцы. Человек пять еще живы. Правда, пока эти пятеро зарядят свои самострелы…

— Вальтер, прикрой справа! — крикнул Бурцев.

Левым — самым опасным — флангом займется он сам. С Бурангулом и дядькой Адамом — они уже мечут в атакующих стрелы со скоростью, на которую способны лишь опытные лучники. Но одних стрел мало… Стрелами приближающихся всадников уже не остановить. Слишком много противников, и слишком они близко.

И — эх! Вторая граната мертвого эсэсовца полетела под копыта вражеских лошадей.

Бухнуло.

Рыцарскую конницу разметало. Завалило на полном скаку. Снесло и посекло осколками.

Из свалки и дыма вырвался один-единственный жеребец. Обезумевший, с кровавыми потеками на белой попоне и бляхах доспеха, с разбитым седлом и порванным поводом.

Бурцев подхватил с земли автомат убитого солдата цайткоманды. Саданул очередями по отставшей пехоте. Пехота отступила.

Есть! Слева — чисто!

Он обернулся. М-да… Вообще-то под «прикрой справа» Бурцев подразумевал нечто другое. Арбалет Вальтера он подразумевал.

Телль, однако, понял его слова буквально.

Телль бросил арбалет под ноги. И прикрыл. И заслонил. Как просили. И себя прикрыл, и Бурцева с лучниками. Поднятой павезой с красной надписью. Дырявой, как решето, от пуль и осколков. Но тоже, в общем-то, неплохо: в здоровенном щите застряли две тевтонские стрелы.

«Спаси, Святая Мария»…

Тум-п, — с сухим стуком ударила в павезу третья.

На этот раз Святая Мария спасала…

Так они и отбивались. Вальтер — в роли щитоносца. Присев на колено, удерживал дырявую повезу. Бурцев, вскрыв подсумок мертвеца, быстро перезарядил «шмайсер», положил ствол на верхний край щита и шмалял короткими очередями. Упор был хорош. И пули редко летели мимо цели.

Бурангул с дядькой Адамом прикрывали тыл.

Рядом залегли уцелевшие арбалетчика Телля. Один — контуженный. У другого — кровит шестипалая рука. Но швейцарцы помогали, чем могли. Одни перезаряжали самострелы, другие слали из арбалетов стрелу за стрелой. Редко, но метко.

Общими усилиями удалось отогнать врага.

Зона прорыва ширилась. Эсэсовцев здесь больше видно не было — немногочисленные солдаты цайткоманды не успели сюда подтянуться. По флангам среди зеленки лишь изредка метались рыцари в белом и темные одежды кнехтов. И справа, и слева царила сумятица. Облавная цепь смешалась. Немцы утрачивали контроль над ситуацией.

Спохватившись, ударили минометчики. Безрезультатно: мины со свистом перелетали через головы Бурцева и его бойцов и ложились где-то перед взломанным строем. Нещадно секли деревья осколками. А если и доставляли кому-то беспокойство, так это кнехтам и рыцарям, выдвинувшимся на свою беду вперед — дальше чем следовало бы.

Что ж, пока царит бардак — самое время имитировать прорыв. И прятаться. И сматываться. Благо, брешь уже такая, что хоть целый татарский тумен выводи.

С дикими воплями — каждый орал за десятерых — они бежали по лесу. Уводя немцев за собой. Дальше, дальше… Бурцев палил на ходу. Во все что двигалось. В белые и серые плащи с черными крестами. В черные куртки кнехтов.

Потом «шмайсеровский» магазин опустел. Бесполезный «МП-40» полетел в кусты. Дальше они бежали тихо и молча. Теперь кричали и стреляли сзади. Немцы клюнули, погнались. Отчаянный бой, неожиданно большие потери и пробитая брешь, убедили врага в том, что добыча ускользнула. Наспех восстановленная облавная сеть разворачивалась, чтобы заново прочесывать лес. Но уже в обратном направлении.

Им удалось оторваться и скрыться из виду. Однако среди швейцарцев были раненные. А с раненными далеко не уйдешь. Нужно было укрытие. Надежное. Срочно.

Вальтер вел за собой. Говорил — знает куда. Обещал спрятать.

Долго шли по ручью, потом — по краю небольшого болотца, потом снова выбрались на сухое.

— В овраг, — крикнул Бурцев. — Туда! Бегом!

Овраг прямо по курсу был хороший — большой, глубокий, густо заросший. Подходящий. Может укрыть не один десяток беглецов. Если повезет — укроет и их.

— Нет, — неожиданно возразил Телль. — Не туда! В ту сторону!

Вальтер указывал на холм чуть поодаль. Лысый такой, с чахленькой растительностью.

— Ты что, сдурел?! — Замахал руками Бурцев. — Там и одному человеку спрятаться негде.

— Есть где. Поверь, я знаю этот лес. И его тайные места знаю тоже. Бежим!

…Да, укрытие было. Основательное такое, заранее подготовленное, надежно замаскированное. Низенькая, но просторная землянка — подземный схрон на добрый десяток человек. Под крышкой из толстых досок. Под слоем дерна со свежей зеленой травкой. Сверху, над головой, стоять будешь — ничего не заметишь. Предусмотрительные ребята мутанты эти! У них, оказывается, тут везде норы укромные понарыты! Потому, наверное, и не пожгли всех до сих пор.

Телль пошурудил мечом, подцепил крышку. Приподнял, поднатужившись.

— Пр-р-рошу…

В узкую щель-пещерку Бурцева впустили первым. На правах гостя.

Внизу оказалось темно, прохладно и пахлот погребом. Уютно не было. Но сейчас — не до жиру.

В потаенный схрон вползли Бурангул, дядька Адам, бойцы Вальтера. Сам Телль спустился последним — ногами вперед. Предводитель лесных стрелков осторожно — чтобы не потревожить тщательно уложенный сверху дерн — прикрыл за собой крышку.

Полумрак стал мраком. Звуки леса — как отсекло. Лишь слышалось — издали, словно сквозь вату — беспорядочная пальба и злые крики немцев, потерявших след. А вот лая слышно не было. Кроме двух псин, зарубленные Вальтером, овчарок у облавной группы не было. И слава Богу!

Бурцев поднял руки, потрогал замшелую крышку. Спросил вполголоса:

— Не обвалится?

— Не должно, — отозвался Вальтер. — Доски прочные — конного рыцаря выдержат.

Потом все молчали, вцепившись потными ладонями в оружие.

Прислушивались. Крики приближались.

Где-то совсем рядом простучали подкованные копыта. Потом какой-то пехотинец прошелся по мягкой траве и дерну на дощатом настилу. Прошелся, не остановившись.

На голову и за шиворот посыпалось.

— Овраг проверить! — проорал кто-то.

— Вперед и по сторонам смотреть! — рявкнул еще один хорошо поставленный командирский голос. — И наверх тоже! Они на деревьях прятаться могут!

Бурцев усмехнулся. Вообще-то смотреть немцам следовало бы вниз. Под ноги…

Окрики, приказы, раздраженная ругань удалялись все дальше, дальше… И — стихло, наконец. Пронесло что ли?

Выждали еще минут пять. Десять… Выползли…

Никого вокруг. Сработало!

— Возвращаемся, — сказал Бурцев.

Из леса выехали на немецком грузовике, бросив лошадей. Сторонкой-сторонкой выворачивали, подальше от уходящей облавы. Стрелки Телля поместились в кузове «Опеля» — швейцарцы лежали там вповалку вместе с дружинниками Бурцева. Оружия теперь было больше, чем требовалось. У каждого — по арбалету и приличный запас стрел. Мечи, кинжалы, топоры… Только вот пулеметная турель пустовала. И ни одного «шмайсера» на месте боя найти не удалось. Фашисты, ушедшие вместе с облавой, собрали стволы все до единого. Гранаты — тоже.

Вальтер довольно быстро освоился в «колдовской повозке» и теперь сидел в кабине — с Бурцевым и Аделаидой. Княжна морщилась, когда машину трясло особенно сильно — видать, после порки болела пятая точка. А трясло основательно и всю дорогу: они ехали по извилистому ручейку с каменистым дном, чтобы не оставлять следов. Надежный немецкий грузовик — военный, рассчитанный на бездорожье — тянул. Пока…

Телль указывал путь:

— Теперь направо… Тут глубоко слишком. Обогнуть надо. По тем вон камням лучше. Там и колеи от колес не останется. Прямо… прямо… не бойся, здесь две таких колесницы, как эта, пройдет.

Бурцев ворочал непослушный руль.

Дорога из предгорий уводила в горы. Телль обещал ночевку в укромном месте.

— Долго еще, Вальтер? — хмурился Бурцев. — Этак ты завезешь нас аккурат туда, где эта, как ее… геенна огненная разверзлась. Укромнее местечка и не придумаешь.

— Нет, туда слишком долго добираться, — на полном серьезе ответил арбалетчик. — И на повозке, даже колдовской, — не доехать.

— Ну, спасибо, утешил!

Укромное место Телля оказалось неприметной пещеркой, из которой, собственно, и вытекал путеводный ручеек. Вход закрывали густо разросшиеся кусты, так что пришлось прокладывать дорогу бампером. С треском и скрипом, царапнув каменистый свод, они въехали внутрь…

Бурцев не удержался — врубил фары. Надо же осмотреться.

— Ого! — подскочил Вальтер, — Колдовская колесница мало того, что без лошади ездит, так еще и без огня светит!

Бурцев дивился другому.

За лобовым стеклом, забрызганным водой и грязью, заляпанным мокрыми листьями и трухой, был грот. Тесноватый, вообще-то, для гаража, но достаточно просторный для небольшого отряда. В темноте виднелись лазы, ведущие невесть куда. Под колесами тихо журчало.

Бурцев выкатил грузовик из воды, поставил на сухое. Выбрался из машины. В пещере сильно воняло выхлопами — надымили. Но ничего, должно скоро выветриться. Вентиляция тут отменная. Подземные ходы затягивали воздух как в трубу.

— Здесь мы прячемся, — тоном гостеприимного хозяина объяснил Вальтер. — Иногда.

— Что за лазы? — спросил Бурцев. — Куда ведут?

— В другие подземелья. Там — можно отдохнуть. Там вон — уйти незаметно по тайному ходу, а там у нас — арсенал и мастерская.

— Мастерская? — заинтересовался Бурцев. — Какая еще мастерская?

— Оружейная. Запас болтов пополнить, арбалет починить, ну или новый сделать. Хороший самострел — это ведь не лук. Его из ветки голыми руками не смастеришь.

Ну, вообще-то лук луку рознь… Бурцев видывал композитные татарские луки из дерева, кости, рога и жил, что бьют не хуже арбалетов. Да и у сарацин тоже есть неплохие сложносоставные луки. Но Вальтер прав: для производства арбалета, конечно, нужна небольшая мануфактурка. В походных условиях толковый самострел не сварганить.

— Покажешь? — попросил Бурцев. — Арсенал и мастерскую вашу?

— Лезь за мной, — Вальтер нырнул в крайний, самый широкий, лаз.

Да, нехилый это был схрон! Служба обеспечения у партизан-мутантов работать умела. В нишах-тайниках лежало оружие на любой вкус, бережно завернутое в промасленную ветошь и шкуры. Остроконечное, шипастое, режущее, колющее, рубящее, стреляющее… Были и доспехи — не полные, правда, — частями и кусками. Была даже ручная бомбардочка, впрочем, без порохового запаса.

Все — явно трофейное, у немцев отнятое.

У другой стены пещерного зала располагалась арбалетная мастерская. Тут находился целый склад запчастей, инструментов и прочий материал — дерево, железные детали, толстые связки тугих жил… Все, что потребно для починки и производства арбалетов. Обнаружились и несколько незаконченных заготовок. Имелся даже тигль и наковаленка с набором молоточков. Вальтер убеждал, что снаружи — над пещеркой звона металла почти не слышно. И дым сквозняком уносит. Такие вот, незримые гномы-оружейники водились в швейцарских горах.

Тайная мастерская мутантов-партизан очень заинтересовала Сыма Цзяна. Восторгу китайца не было предела. Впрочем, мудрец из Поднебесной всегда любил все этакое, диковинное…

— Сема, не отвлекайся, — посоветовал Бурцев, — сейчас думать надо, что дальше делать…

Вообще-то думать на спешно собранном военном совете предоставили ему самому: ты, мол, воевода, — ты и ломай голову. А поскрипеть мозгами было над чем. Несмотря на нежданный союз с бойцами Телля, в совершенстве владевшими тактикой партизанской войны, Бурцев чувствовал себя загнанным в ловушку зверем.

Да, мутанты-арбалетчики до сих пор успешно прятались от императорских ставленников и мелкопоместных немецких феодальчиков. Но теперь все изменится. Та облава, от которой они чудом ушли сегодня, — это так, цветочки. Ягодки начнутся позже.

После небольшой передышки, — может быть завтра, может, послезавтра, может, через неделю, а, может, уже сегодня под ногами беглецов запылает земля. Их будут искать. Рьяно, упорно, отчаянно. Обшарят каждый лесок, каждую пещерку, каждую деревеньку.

Будет искать цайткоманда, которой позарез нужен анкер-менш… Бурцев покосился на Аделаиду. Вон он, тот менш, лежит на животе, отстеганным седалищем кверху.

Будут искать тевтонские рыцари, выполняя союзнический долг перед гостями из будущего.

Будет искать барон фон Гейнц и прочие верные вассалы Рупрехта Пфальцского, горя желанием отомстить за смерть императора.

Будут искать вассалы не очень верные, а также влиятельные соперники погибшего императора в надежде выяснить, за кем охотится на швейцарско-швабской границе могущественный орден Святой Марии. Выяснить и заполучить ценных пленников, имея которых, можно торговаться за лишний клочок земли. За замок. Или даже за императорскую корону.

В травле будут участвовать все.

Рыцари, жаждущие славы, монахи, стремящиеся сжечь очередное исчадие ада, простолюдины, которым непременно пообещают щедрую награду.

На помощь швейцарских кантонов в этой ситуации рассчитывать не приходится. Вряд ли они примут с распростертыми объятиями изгоев-мутантов, у которых третий сосок на груди считается самым безобидным уродством. И вряд ли помогут тем, кто водится с неприкасаемыми. И за кем гоняются рыцари креста и колдовские повозки с магическими бомбардами, способными выкосить целую баталию.

Наверняка уже сейчас перекрываются дороги, а по окрестностям рыскают дозоры. И сидеть на месте нельзя. И выбираться из пещеры опасно.

Нет, их положение не было безвыходным. Можно, к примеру, последовать совету Телля и вместе с мутантами укрыться на зараженных землях. И ждать там сколько потребуется. Вряд ли туда, где четверть века назад прогремел ядерный взрыв, сунутся солдаты цайткоманды. Но и Бурцеву приближаться к атомному полигону пятнадцатого столетия не хотелось. Ну ни капельки. Ни идти самому, ни вести остальных. Особенно глядючи на физиономии швейцарских стрелков, изуродованные радиацией…

Был правда еще один путь. Еще одна возможность убраться из растревоженного осиного гнезда. Платц-башня, утратившая функции машины времени, но способная перебросить посвященных в ее тайну за многие тысячи километров отсюда. Куда именно?

Бурцев думал о Взгужевеже. Если бы удалось добраться туда… Взгужевежевская платц-башня, анкер-менш и шлюссель-менш — вот тот набор, которой мог бы открыть им дверь не только в пространстве, но и во времени. Дверь, через которую можно уйти хоть в привычный, обжитой уже тринадцатый век, хоть в родной, правда, немного подзабытый век двадцать первый, хоть в любое другое столетие. В прошлое, в будущее… Уйти самому. Увести дружину. Или хотя бы спрятать Аделаиду — анкер-менш, континиумный стабилизатор. Укрыть Аделаидку в ином времени и разрушить тем самым генерируемый ею здесь защитный кокон. И много ли после этого навоюют фашики?

Да, так было бы хорошо. Для всех.

Нужна только Взгужевежа, анкер-менш и шлюссель-менш. Причем, шлюссель-меншем ведь может быть не только магистр и бригаденфюрер СС Томас Зальцман, похитивший у Аделаиды магический ключ. Шлюссель-меншем может быть и он сам, Василий Бурцев. Или Ядвига хотя бы. Они тоже являлись шлюсселями, порожденными Взгужевежей. Наверняка, и сейчас в них еще что-то осталось. Какой-нибудь магический след, способный…

Попытаться, в общем, стоило.

Бурцев высказал свои соображения. Объяснил как смог.

— Взгужевежа разрушена, — хмуро напомнил ему Освальд.

— Но сейчас, именно сейчас, она, возможно, вновь обрела прежнюю силу, — Бурцев глянул на Аделаиду. Континиумный стабилизатор, реаниматор древней магии в локальном временном периоде — не об этом ли говорили секретные бумаги Гиммлера?

— А хоть бы и так, — скептически встопорщил усы добжинец. — Все равно… Насколько я понимаю, мы можем воспользоваться лишь теми башнями, в которых бывали прежде, и которые пометил своим колдовством Сыма Цзян. Взгужевежа — не помечена. Не успел Сыма ее пометить. Не ставил он там магической защиты от немецких колдунов. Только сказал в подземелье заклинание перехода, когда мы оттуда драпали, и все.

— Но ведь есть же м-м-м… помеченные башни. И не очень далеко от Взгужевежи.

— В Кульме и Дерпте? Это — немецкие города. И нас там встречать с распростертыми объятиями не станут.

Да, действительно, свои магические блоки китаец ставил на Кульмской и Дерптской платц-башнях. Но не только там.

— Ты забыл еще об одной башне, которой мы можем воспользоваться, Освальд, — сказал Бурцев.

— Еще? Об одной? Куда ты хочешь нас затащить, Вацлав?

— В Пруссию. В Священный лес вайделотов.

— На языческое капище? — поморщился поляк.

— Да. Там Сыма Цзян тоже оставил свою метку.

Сколь бы неприятные воспоминания не были связаны у Бурцева с тем местом, но сейчас древний мегалит, затерянный в прусских лесах и использовавшийся жрецами-вайделотами для тайных обрядов, — самый оптимальный вариант.

— Там вообще-то может быть засада или стража, — подумав, сказал Освальд.

— Может, — согласился Бурцев. — Но и здесь нас скоро обложат со всех сторон. Так что придется рискнуть. Или пан, или пропал, как говориться.

— Ну, тогда уж лучше пан, — здраво рассудил пан Освальд.

В беседу вмешался Телль, плохо улавливающий суть разговора:

— Подождите-подождите. Правильно ли я тебя понимаю, Вацлав из рода Бурцев? Ты хочешь отправиться отсюда в прусские земли ордена Святой Марии?

— Ты понимаешь правильно, Вальтер.

Телль посмотрел на него, как на умалишенного.

— Путь туда долог и опасен. Особенно, сейчас.

— Не волнуйся, Вальтер. Я знаю короткую дорогу. Очень короткую. И не очень опасную. Надеюсь, что не опасную.

Вальтер прищурился:

— Через Австрию? Баварию? Саксонию? Моравию? Мадьярское королевство?

— Через колдовскую башню магов древнего народа. Через арийскую платц-башню…

Телль озадаченно почесал шишку на голове. Не сказал ничего. Такие пути ему известны не были.

— Объясните ему, — попросил Бурцев.

— Значит, из одной колдовской башни, расположенной за здешним Черным лесом, вы, посредством магии, можете перенестись в другую башню, что стоит уже в тевтонских владениях, — подытожил Вальтер.

Бурцев кивнул:

— Можем.

— В такое трудно поверить. Но я верю. Я видел, как многократно стреляет бомбарда, заряженная лишь единожды. Я ездил на безлошадной повозке людей сломанного креста, движимой неведомой магией. После этого слова о путешествии, которое ты задумал, Вацлав из рода Бурцев, не кажутся мне столь уж невероятными.

— Ты проведешь нас за Черный лес, Вальтер? — спросил Бурцев.

— Это не трудно. До развалин старой Шварцвальдской башни отсюда — рукой подать. Но я бы на твоем месте все же не торопился, — ответил швейцарец. — Если немцы знают о том, что знаете вы, они, наверняка, охраняют древние камни, к которым ты рвешься.

Бурцев задумался. Вальтер прав. Облава — облавой, но охрану в башне фашисты и тевтоны оставить могли. Вполне… Платц-башня — это ведь тоже дорога. Возможный путь отхода анкер-менша. Путь, который следовало перекрыть.

— Сначала нужно все проверить, — сказал Вальтер, — выслать за Черный лес разведчиков. А уж потом…

— Я понял. Что ж, так мы и поступим, — Бурцев поднялся.

— Нет, Вацлав, — покачал головой Телль. — Ты неправильно меня понял. Будет лучше, если ты и твои воины останетесь здесь. Вы не знаете этих мест. Вы не сможете подобраться к холму с башней незамеченными. Вы не сумеете быстро спрятаться там, где прятаться негде.

— Так дай нам проводника. Мы были бы очень благодарны и…

— Я не дам вам проводника…

Бурцев испытующе посмотрел на швейцарца. Все? Дружба кончилась?

— …ибо один не спасет многих, — продолжал тот. — Вы можете погибнуть сами и погубите его. Мы поступим по-другому. Я со своими людьми разведаю дорогу и подберусь к колдовской башне так близко, как это возможно. А после — вернусь сюда и обо всем расскажу.

Вот как? Очень благородно, но…

— Не пойдет, — покачал головой Бурцев. — Зачем вам рисковать ради нас? Спасибо, конечно, но я не могу согласиться. На разведку отправлюсь я и моя дружина.

— Я тоже не согласен с тобой, Вацлав из рода Бурцев. Вы не проехали мимо костра, на котором едва не сожгли Берту. И мы не пустим вас туда, где лучше справимся сами.

— Вообще-то он прав, Вацлав, — негромко сказал Освальд. — Эти люди воюют здесь давно, и они хорошо знают Шварцвальд. Если мы наткнемся на немцев, то погибнем. Вальтер же со своими стрелками ускользнет от погони. И сделать это им будет легче, если мы не станем обременять их своим присутствием. Пусть на разведку идут они.

Бурцев вспомнил схрон-землянку, в которой мутанты укрыли его от облавы, оглядел грот. Вздохнул. Да. Наверное. Пусть. Убедили…

Телль взял с собой всех своих, кто уцелел после облавы. Даже Берту прихватил.

— Ее-то зачем? — изумился Бурцев.

— За тем же, за чем и всегда. Если понадобится разузнать что, поговорить с поселянами или солдатами, не выходить же из леса нам — народ пугать.

Вальтер невесело усмехнулся. Потом его улыбка стала теплее и добрее.

— Да и вообще. Привыкли мы уже с Берточкой вместе. Она мне спину прикроет лучше, чем кто-либо другой.

Похоже, Берта эта Теллю была не только женой, но и верной боевой подругой. Гармония, блин, царит у этих мутантов. Завидная.

Бурцев покосился на Аделаиду…

— Мы скоро вернемся, — пообещал Телль. — Располагайтесь как дома. Берите в арсенале все, что приглянется. Мастерская тоже в вашем распоряжении.

— Спасибо, конечно, Вальтер, и все же…

— Мы скоро… — повторил Телль.

И гостеприимные хозяева покинули пещеру.

Однако Теллевское «скоро» затянулось. Время шло. Никто не возвращался.

«А не сдадут ли нас швейцарцы? — упрямо лезла в голову нехорошая мысль, — За прощение ради?» Бурцев как мог отгонял настырную подленькую мыслишку — не сдадут. Не рискнут. С такими рожами, с таким партизанским прошлым. Не дураки ведь. Должны понимать, что амнистии «исчадиям ада» не будет и спокойного житья им все равно не подарят. Самих же первыми на костер и отправят.

Дружинники тем временем набрали из партизанского арсенала оружия — привычного, кому что по душе. Гаврила не смог найти булавы, но вытащил из груды железа солидный шестопер. Дмитрий взял секиру. Збыслав нашел шар от кистеня. За неимением цепи привязал увесистую гирьку к крепкому ремню. Джеймс откопал себе небольшой стилет, напоминавший так любимый брави нож-кольтэлло и удобно ложившийся в рукав. Бурцев взял небольшой меч с широким клинком и простыми — дерево с кожей — ножнами. Нашел и кольчужку, пришедшуюся впору и не стеснявшую движений.

Кто-то тоже подобрал себе по размеру кольчугу, кто-то — кожаный панцирь, кто-то — легкий шлем. Щиты и тяжелое рыцарское снаряжение не стали даже смотреть. Это добро — не для тех, кто в бегах.

Бурангул в арбалетной мастерской возился с швейцарскими луками, усовершенствуя на скорую руку метательное оружие. На свой, степняцкий лад. Для себя и для дядьки Адама. И действительно, — благодаря дополнительным накладкам, обмотке из жил и переплетенной заново тугой тетиве, простенькие луки обрели бо’льшую упругость. Стрела из таких полетит дальше и ударит сильнее.

Сыма Цзян тоже не вылезал из мастерской. Выстукивал что-то молоточками, строгал и пилил дерево, точил металл. Чем занят — не говорил. Да никто и не спрашивал. Всяк убивал время по-своему. Отсыпались, в основном.

Только Бурцеву было не до сна. Ходил, маялся у входа. Все высматривал, не возвращаются ли разведчики. Вот уж, действительно, хуже нет, чем ждать и догонять. На душе было мерзко, неспокойно. Нехорошее предчувствие не давало лечь и расслабиться.

Часовые сменялись. Аделаида звала поспать хоть немного. Бурцев отмахивался и от входа в пещеру не уходил. Пока не заметил… Да, там вон, в ручье!

По ручью, пошатываясь, брел человек. Один.

Раз по ручью — значит, следы скрывает. Свой, значит. Но вот почему один?

Вальтер Телль вошел в грот как чумной. Весь в кровищи. Обвел сбежавшихся дружинников дурным взглядом. Снял из-за спины арбалет. Сбросил кожаную суму с короткими толстыми стрелами. Тяжело опустился на камни. Застонал умирающим зверем.

— Стряслось что? — встревоженно спросила Аделаида.

— Отойди, — попросил жену Бурцев.

Можно было не спрашивать — и так видно: беда.

— Ранен? — склонилась над швейцарцем Ядвига.

Вальтер тряхнул головой. Поднял изуродованное лицо.

— Это не моя кровь, — просипел Вальтер.

Бурцев содрогнулся. Страшно, когда на таком лице — слезы. Вдвойне, втройне страшнее, когда под слезами — ярость, ненависть и бессильное отчаяние.

— Дошли спокойно, — глухо звучал под каменными сводами голос Телля. — Никого по пути не встретили. И на холме, у развалин башни колдовской, никого. Решили подняться. Осмотреть, проверить, что за камнями. Взошли на холм осторожно, без шума. Осмотрели, проверили. Там тоже — никого…

Молчание длилось долго. Слышно было, как журчит ручей и где-то в глубине пещеры капает вода. Вальтер Телль тяжело дышал.

— Они прятались рядом, в овраге, — с заметным усилием продолжил он. — Выжидали, пока мы все не покинули укрытие.

«В овраге, — пронеслось в голове Бурцева, — там, где наш лагерь был!»

— Потом напали… Десятка два. Тевтоны. И их союзники с колдовскими ручницами-бомбардами. Хотели взять живыми. Мы отстреливались. Я подстрелил того, кто отдавая команды. Тогда они тоже… Стрелять стали. Из своих проклятых бомбард.

Если бы наши самострелы пускали стрелы столь же быстро, мы бы отбились. Хоть вполовину, хоть вчетверть от того. А так… Арбалет перезаряжать долго. А дьявольское оружие бьет без перерыва. Мы отступили, в разные стороны. Но уйти и укрыться в Черном лесу смогли только я и Берта.

— Где она? — спросил Бурцев.

— Не дошла, — голос Вальтера стал еще глуше и надсаднее, не донес я ее, — Проклятые колдовские бомбарды… Две раны в животе, одна — в груди. Берта испустила дух. Я схоронил ее как мог. У-у-у…

Швейцарец застонал. Дружинники хмуро переглянулись. Обнажили головы. Сняли найденные в пещере шеломы. Бурцев вздохнул.

— За тобой гнались, Вальтер?

— Долго, — совладать с собой и ответить Телль смог не сразу. — Я уводил их в другую сторону — к замку фон Гейнца. Потом подкараулил и сбил стрелой конного тевтона. Забрал лошадь, скакал, пока вконец ее не загнал. Потом шел сюда по ручью…

Вальтер помолчал еще немного, продолжил:

— И вот что я скажу тебе, Вацлав из рода Бурцев. Если ты твердо решил ехать к колдовским развалинам, лучше сделать это не медля. Пока еще путь свободен. Я поеду с тобой и твоими людьми. Укажу самую короткую дорогу для колесницы, которой не нужны кони. И дальше поеду тоже.

— Дальше — это куда? — осторожно спросил Бурцев.

— Туда же, куда направляетесь вы. В Пруссию, в тевтонские земли. Люди сломанного креста ведь пришли оттуда?

— Оттуда.

— А у меня к ним теперь особые счеты. И я не я буду, если их не сведу.

— Похвальное желание, но…

— Меня не страшит магия древних башен, Вацлав из рода Бурцев. Берта не должна остаться неотомщенной.

— У развалин старой башни, которая откроет нам дорогу в Пруссию, стоит стража, — вмешался в разговор Дмитрий. — Ты сам говорил об этом, Вальтер.

— Говорил. Стоит, — согласился Телль, — Но вряд ли немцы ждут сейчас повторного нападения. Зато мы знаем, где их засада. И сможем прорваться. Пусть не все, но хоть кто-нибудь да доберется до башни.

— Э-э-э, нет, так дело не пойдет, — покачал головой Бурцев. — Хватит жертв. Я понимаю, Вальтер, тебе не терпится поквитаться за Берту. Но, видишь ли, переход от башни к башне осуществляется не молниеносно. У немцев будет время, чтобы расстрелять тех, кто сумеет прорваться. К тому же воспользоваться древней магией сможет не каждый.

Он повернулся к дружине, спросил по-русски:

— Есть у кого-нибудь мысли, как добраться до башни, но чтобы без потерь.

— Перебить немецкую стражу, — насупился Освальд, — и дело с концом.

— Как? — спросил Дмитрий. — Как перебить-то?

— Подкрасться к овражку незамеченными и сразу — в рукопашную, — предложил Гаврила, грянув шестопером по камню. — Чтобы немцы громометы свои похватать не успели.

— Не выйдет, — прогудел Збыслав, — Не дадут нам подползти незамеченными. Места вокруг башни хорошо просматриваются на расстояние выстрела.

— Значит, надо подобраться на это самое расстояние, — предложил Бурангул. — И выстрелить самим.

— Ну? — хмыкнул Дмитрий. — Подползем, предположим, выстрелим. А дальше что? По нам тоже выстрелят. И перестреляют всех из адовых громометов.

— Два хороших лучника у нас всего, — задумчиво проговорил Джеймс, — Бурангул и дядька Адам шлют стрелы быстро и метко, но два лучника — это слишком мало. А остальным проще с арбалетами управляться. Но Вальтер прав: наши самострелы слишком долго заряжать По одной стреле пустим, а после — погибнем.

Бурцев кивнул:

— Было бы у нас оружие простое в обращение, как арбалет и скорострельное, как лук, хотя бы.

А еще лучше — трофейный «шмайсер» или «МG-42». И совсем хорошо — какой-нибудь счетверенный зенитный пулемет или система залпового огня… Чтоб сразу весь овраг накрыть. Эх, размечтался, блин!

Поднялся Сыма Цзян. Все это время китаец лишь загадочно улыбался и молча кивал седой головой. А тут вдруг решил взять слово. Поднял руку, провозгласил торжественно:

— Естя такой оружие, Васлав! Моя для наша уже сделайся пять такой оружия, — китаец растопырил пятерню, чтобы понятней было. — Ваша помогай — моя делайся еще.

— Что-что ты сделайся, Сема? — не понял Бурцев.

— Ну, не сделайся, — смутился мудрец, — переделайся. Моя нашел в та пещера недоделанный самострела и сделайся самострела доделанный. Как у наша, в моя родная земля. Наша самострела быстро-быстро стреляйся. «Малый ну» называйся. Или чи-ко-ну.

Чиконутый самострел? Бурцев удивленно смотрел на улыбающегося азиата. Опять какие-то боевые китайские хитрости? Что ж, сейчас нужно цепляться за любую соломинку.

— Ну? — поторопил Бурцев.

Надо бы взглянуть…

— Така-така. «Ну-ну-ну», — довольно закивал китаец. — «Малый ну»…

— Ну, так тащи, говорю, сюда, свои поделки!

Сыма Цзян аж раздувался от гордости, демонстрируя соратникам странного вида арбалет. Китаец торопливо объяснял принцип действия чудного самострела. Хвалился сильными сторонами, не утаивал слабых:

— Моя ослабляй тетива. Не така сильно будет стрела ударяться, не така далеко лететься. Зато легко заряжайся, быстро стреляйся. Эта рычага тягай сюда. Стрела падай сюда. Жать сюда. Стрелять туда. Вся просто. Сильнее, чем просто.

Да уж, сильнее. Более, чем просто.

Достижение китайской инженерной мысли, воплощенное на основе швейцарского самострела, выглядело весьма колоритно.

Сразу бросалось в глаза торчавшая вверх рама с рукоятью — рычаг, посредством которого производилось натяжение тетивы. Китайский вариант «козьей ноги»[13]. Рама крепилась к деревянному ложу, и позволяла легко подцеплять и натягивать тетиву. Ворочать такой рычаг удобно даже одной рукой.

Впереди — сильно изогнутый маленький, но толстый и тугой лук. Составной. Из тройной обвязанной жилами деревянной основы. Сзади — для упора — деревянный костыль. Иначе не скажешь. Альтернатива прикладу, видимо. Внизу — под дугой лука — деревянная рукоять. Вместо цевья.

Нехитрый спусковой механизм, отличный от привычной скобы европейских ручных самострелов и больше смахивавший на курок, располагался в центре конструкции.

— «Висячая ножа» — с довольной улыбкой представил техническую новинку Сыма Цзян.

Над курком марки «висячий нож» — между ложем и ручкой рычага — была смонтирована… М-м-м… коробка — не коробка. Футляр — не футляр. Узкий такой, длинный, высокий. Две дощечки, а промеж — щель. Как раз чтоб стрела свободно легла. Несколько стрел. Чтоб одна на другую. Сами по себе стрелы из этого деревянного кармана выпасть не должны. Вкладываются они сверху и под собственной тяжестью оседают вниз. Туда, где между футляром и ложем арбалета имеется прорезь, по которой при стрельбе свободно ходит туда-сюда толстая тетива.

Зарядный рычаг-рама позволяет взводить арбалет одним рывком. И взводить, и заряжать и заряжать одновременно.

Р-р-раз — и тетива натянута. Сверху, из узкой коробочки, прямо на ложе, в аккуратно вырезанный желобок скользит короткая стрела.

Щелк…

Тетива спущена. Стрела летит.

А рычаг — р-р-раз, — натягивает пучок тугих жил по новой, и на освободившееся место ложится очередная стрела.

Щелк…

Еще один выстрел.

Перезарядить — секундное дело. И опять вкладывать вручную снаряд не надо: стрела уже лежит… Где надлежит.

Только в узком деревянном футляре тает и проседает запас болтов.

Ха! Да какой там футляр! Магазин — вот, что это! Точно! Рожок. Вроде автоматного, только для арбалетных болтов предназначенный.

По сути, у Сыма Цзяна получилась этакая ручная аркабалиста с магазином где-то на десяток стрел-болтов. С примитивной автоматической системой подачей боеприпасов. Китайский арбалет-автомат… Ну, или полуавтомат, если уж быть точнее.

Навороченный самострел вовсе не был большим и тяжелым. Наоборот — он оказался миниатюрнее и легче швейцарских арбалетов. Возможно, потому, что под маленькую руку китайца сделан. Стрелы Сыма Цзян тоже подобрал из арсенальных запасов соответствующие — покороче, потоньше, полегче.

Испытательные стрельбы провели возле грота. Поставили большой щит и…

Нет, это было что-то! Даже безутешный Вальтер на время забыл о гибели Берты. Ничего подобного швейцарскому стрелку видеть еще не доводилось. Как и дружинникам Бурцева. Как и самому Бурцеву.

Скрипел рычаг перезарядки. Щелкала тетива. Стрелы из «малого ну» вылетали с поразительной скоростью. Не так быстро, как из лука Бурангула, но за полминуты — пару десятков болтов Сыма Цзян все же выпустил. И притом, довольно метко. В щит вошли все стрелы. Со ста шагов.[14]

Правда, навылет щит-мишень не пробила ни один болт. Цельнометаллический рыцарский доспех малыш «ну» тоже одолеет вряд ли. И все же простая, но действенная конструкция внушала уважение. К тому же ведь обладатели «колдовских бомбард», которые представляли сейчас наибольшую опасность, не носят лат.

— С такой штукой мой отец перестрелял бы всех гесслеровских вояк, — с тоской проговорил Вальтер, — и сам бы жив остался. И мы с Бертой сегодня бы отбились.

Телль-младший опять загрустил. А не время сейчас для грусти!

— За работу, — приказал Бурцев. — Сема, говори, что и как делать. К вечеру у каждого должен быть такой самострел.

А до вечера оставалось совсем ничего.

…От китайских новинок отказались только лучники Бурангул и дядька Адам, предпочтя более привычное метательное оружие. Вальтер Телль решил вооружиться сразу двумя самострелами. Своим — тяжелым, проверенным, дальнобойным и бронебойным, и легким — китайским. Остальные в спешном порядке осваивали «малый ну».

Попрактиковались немного… Еще одним неоспоримым преимуществом модернизированного арбалета было то, что для сносной стрельбы не требовалось особых навыков.

А требовалось всего-то…

Дернуть рычаг. Навести на цель. Нажать на спуск. Дернуть рычаг. Навести на цель. Нажать на спуск. Дернуть, навести, нажать… Просто, как дважды два. С луком у новичков такой номер не прошел бы. А тут… тут большинство стрел летели туда, куда нужно. Засыпать кого таким дождиком — мало не покажется.

К Черному лесу добрались на «Опеле», когда солнце уже закатывалось за горизонт. План операции был прост: Бурцев на грузовике отвлекает внимание засады. Остальные подползают к немцам так близко, как только смогут, а подобравшись…

Впрочем, дальше они не загадывали.

Десант, вооруженный многозарядными китайскими арбалетами, высадился за лесом. «Опель» по широкой дуге начал огибать невидимый пока холм с развалинами древней башни наверху и с фашистско-тевтонской засадой внизу.

Машина должна была появиться с другой стороны.

Вместе с Бурцевым ехали Аделаида и Ядвига. Дамам ни к чему лезть в битву. Хватит подстреленной Берты. Непреклонность Бурцева в этом вопросе дам огорчила. Любопытно, видите ли, им посмотреть вблизи, каково это — с китайскими самострелами против «громометов». В утешение Бурцев сунул женщинам по арбалету. Сказал, что, возможно, самим придется отстреливаться прямо из колдовской повозки. Но — это вряд ли. Подставлять под удар машину он не собирался.

Бурцев намеревался лишь подразнить немцев и при благоприятном стечении обстоятельств — выманить противника из оврага на открытое пространство. А потом — сразу по газам.

В общем, машина была сейчас безопасным местом. Настолько, что аж самому противно. По хорошему-то воевода должен вести свою дружину в атаку, а не раскатывать в стороне от места стычки. Но приходилось кататься. Кроме него за руль сесть некому: в средневековье на водителей не учат.

Сумерки сгустились. Что под колесами — не видать. А десант уже должен бы выбраться на позиции. Пора проводить отвлекающий маневр.

Бурцев врубил ничем не прикрытые фары. Вывернул из подлеска. Попер по ухабистой целине.

Его уже заметили, наверное. Мудрено не заметить горящие фары на пустой равнине, мудрено не услышать в тишине наступающей ночи шум мощного движка. И пусть… Пусть немцы смотрят, пусть слушают. Пусть дадут арбалетчикам подобраться поближе.

Он повернул. Вправо, влево. Полосуя сумрак яркими лучами. Устраивая иллюминацию для незримых наблюдателей.

Наверное, он слишком увлекся. Не заметил опасности.

И — хрясь! И — бумп-ш-ш-ш!

В глубокую промоину, скрытую в траве, многострадальный «Опель» влетел всем передком. Уткнулся бампером в земляную стенку. По лобовому стеклу пошла трещина.

Движок ревел. Колеса крутились, выбрасывая вверх комья грязи. Машина дергалась, но с места не двигалась.

Бурцев выскочил из кабины посмотреть Ну, посмотрел… Застряли! Плотно засели. Втроем — с двумя женщинами не вытолкнуть. Надо откапывать передние колеса.

Бурцев погасил фары. Поздно.

В темноте уже мелькали другие огни. Фары «Цундаппов». Огни факелов. Но не впереди — не в овраге, где по плану должен начаться бой. Сзади. И справа. И слева тоже.

Немцы выныривали из ближних балок. Выезжали из-за дальних холмов, из массива Черного Леса, из небольших рощиц.

Бежали, ехали, скакали…

Машину обложили со всех сторон. Только теперь Бурцев понял, что настоящая засада скрывалась вовсе не в овраге под платц-башней. Овраг — это так… Приманка. Как «Опель».

Немцы знали, что после неудачной разведки Вальтера Телля сбежавшие пленники шварцвальдского замка вернутся сюда. Или сами догадались, или взяли в плен кого-нибудь из теллевских стрелков. Выпытали? Вызнали под каким-нибудь магическим гипнозом? Это уже не важно.

На темной равнине мелькали конные фигуры в белых тевтонских плащах и размытые силуэты мотоциклов с колясками. Сзади бежала цепь пехотинцев. Эсэсовцы? Кнехты? Не разобрать. Преследователи не стреляли. Пока.

Путь к отступлению отрезан. Бежать теперь можно только вперед. Но на своих двоих — далеко не убежишь.

А грузовик застрял!

В кузове — оттуда удобно бить во все стороны — с арбалетами наготове уже затаились Ядвига и Аделаида. Ждали молча, не высовываясь.

Бурцев руками разгребал землю под колесами. Дохлый номер. Промытая дождями глинистая почва уже затвердела и не поддавалась. Вот для чего фашики возили в машине саперную лопатку!

У Бурцева лопатки не было. Он рванул из ножен меч. Принялся сковыривать землю клинком, стараясь не пропороть скаты.

Немцы приближались. Отточенный клинок взрезал дерн и рубил плотную глину. Ну, вроде, сойдет. А если нет? А враг уже — вот он!

Первыми были «Цундапп» и пара тевтонских рыцарей. Эти намного опередили остальных. Метался туда-сюда свет одинокой фары. Мотоциклетная коляска скакала по кочкам. Может, поэтому пулеметчик и не стрелял до сих пор — не мог прицелиться? Или немцы надеялись взять беглецов живыми? Или никого не видели в темноте возле машины с погашенными огнями?

Однако тевтоны на скаку уже опускали копья, готовые сбить любого, кто высунется из-за «Опеля». Белые плащи и попоны выделялись в ночи.

Ну, вашу мать… Бурцев бросил меч. Схватил арбалет. Скомандовал негромко:

— Эй, там, в кузове! По рыцарям изломанного креста в колдовской повозке — пли!

Три стрелы — две из кузова, одна — из-под кабины — бесшумно устремились к цели. К яркому пятну в ночи. Видимо, что-то попало. Куда-то… Луч мотоциклетной фары прочертил диковинный зигзаг. Кто-то закричал. Коротко взлаял пулемет в коляске. Куда ушла очередь? Не понять. Наугад, видать, пальнули, с перепугу.

Щелкнули рычаги перезарядки. Еще три стрелы… На свет… Три незримых ночных мотыля со стальными жалами.

«Цундапп» перевернулся.

Еще три выстрела. «Рыцари изломанного креста» больше не подавали признаков жизни.

Зато тевтоны — Готт мит у-у-нс! — гудят из закрытых яйцеобразных шлемов и несутся тяжелым галопом, выставив копья. Длинные копья всадников легко достанут и Бурцева, укрывшегося за капотом, и Аделаиду с Ядвигой, сидящих в кузове. Секунды через три уже достанут. Но три секунды — достаточно, чтобы сделать из скорострельных китайских арбалетов еще пару залпов.

А это — шесть стрел. Почти в упор.

— По коням бейте! — Выкрикнул Бурцев. — По ногам!

Там, пожалуй, самое уязвимое место.

Снова свистят стрелы. Рыцари и кони с грохотом летят наземь. Катятся, звеня металлом, чуть не к самым колесам грузовика. Кони — ранены. Тевтоны же, обвешанные латами… Ладно, нет времени проверять тевтонов.

Бурцев уже в кабине. Ревет мотор. Протекторы цепляются за расковырянную землю. Сзади густо дымят выхлопы, окутывая и скрывая машину. Сзади палят немцы. Мимо пока.

А вот — стукнуло — в кузов. Раз, другой…

Быстрый взгляд назад. Нет, девчонок, вроде, не задело.

Аделаида и Ядвига надсадно кашляют, и — щелк-щелк — шлют стрелу за стрелой, опустошая магазины самострелов. Бьют — уже не целясь, наобум. Трудно прицелиться, когда от выхлопных газов нечем дышать и слезятся глаза, а кузов под ногами ходит ходуном.

Все же в зеркало заднего вида Бурцев успевает заметить, как еще под одним всадником, вырвавшимся вперед, упал конь.

В расширенной, изрубленной мечом промоине Бурцев бросает машину вперед. Назад. Вперед. Назад. «Опель» раскачивается, используя мощь двигателя и инерцию собственного веса, чтобы вырваться из западни.

И…

И вырывается, наконец!

Бурцев снова включил фары. Надо. Надо видеть дорогу перед собой, чтобы опять не влететь. Теперь он ехал не в объезд по дуге, а напрямую — самым кратким путем. К башне перехода на холме. К оврагу под холмом.

В овраге, где ожидалась засада, было тихо. Вероятно, там бой уже закончился. Или не начинался вовсе?

Впереди — в свете фар — мелькнуло жуткое, будто из ночных кошмаров, лицо. Изуродованное, со страшным оскалом. Телль! Вальтер Телль стоит на пути и машет рукой. А вон и остальные выскакивают из оврага, бегут к машине.

Бурцев притормозил. Ненадолго — ровно настолько, сколько требовалось дружине, чтобы заскочить в кузов.

В кабину ввалился Вальтер.

— Ну что? — Бурцев кивнул на овраг. — Никого не потеряли?

— Никого. Там всего-то с полдесятка кнехтов было. А остальные…

— Остальные там, — Бурцев указал назад, на огни.

«Опель» сорвался с места. Движок взревел. Машина шла на подъем, на холм к мегалиту. Враг догонял.

Они едва скрылись за камнями, едва вогнали «Опель» в центр каменного круга, как по глыбам забарабанили пули. Под прикрытием пулеметов и «шмайсеров» цайткоманды на холм въезжала рыцарская конница.

Дружина Бурцева заняла круговую оборону. Дала ответный залп из арбалетов. Перезарядила и еще дала…

Падали кони и люди. Катились по склону, путаясь в плащах, взбрыкивая ошпоренными сапогами, орденские братья, не удержавшиеся в седлах.

— Сыма Цзян, твори заклинание! — проорал Бурцев. — Открывай башню!

— Моя уже пыталася, моя не можется! — жалобно вскрикнул китаец. — Магия эта места моя не слушайся. Здеся чужая колдовства. Мешается для моя!

Блок! Магический блок! Ну, конечно, раз немцы их здесь поджидали, то должны были поставить защиту. Чтобы остановить? Нет, задержать. Остановить не получится. С ними ведь Аделаида. Континуумный стабилизатор. «Анкер-менш». Человек-якорь, всем якорям якорь, которому по фиг любые магические блоки.

— Аделаида, тогда — ты! — приказал Бурцев. — Открывай колдовские врата!

— Как? — испуганно вскинула голову княжна.

Как? А, действительно, как? Эзотерики от СС обратили Агделайду Краковскую в ходячий якорь-заклинание, но не дали знаний, как использовать свою новую суть. И в Гиммлеровской папке об этом ничего не сказано.

— Как, Вацлав?

Что ж, Бурцев знал только один способ. Будучи шлюссель-меншем, он покорял время и пространство силой мысли. Так, может, и сейчас? Тоже? Так же? Ментальный контакт? Надо учиться, пробовать. И, притом, быстро.

— Вспомни, Аделаида! Представь! Языческое капище прусских вайделотов. Хорошо вспомни. Хорошо представь. Постарайся. Захоти! Пожелай! Попасть! Туда!

Аделаида зажмурилась. Напряглась.

Ну? Ну же? Сработает? Нет?

— Сыма Цзян, помогай! Читай заклинание!

Ну же!..

В камень били пули. В воздухе свистели стрелы. Аделаида кусала губы. Старый китаец, отрешившись от всего и сосредоточившись в медитации, раскачивался, как маятник, бубнил одну за другой сакральные формулы.

И — засветилось, заструилось-таки знакомое багровое сияние. Образуя круг, замыкая кокон перехода.

Оживали древние камни. Высвобождалась магия, сокрытая в них.

Есть! Е-е-есть! Путь от развалин одной арийской башни к развалинам другой от-кры-вал-ся.

Бурцев перевел дух. И завел двигатель.

— Все в колесницу! Живо! Арбалеты-луки не убирать! Сами — спрячьтесь пока.

Возможно там, куда они направляются, сразу же по прибытии, тоже придется уносить ноги… колеса, то есть. Возможно, придется драться. А может, и драться, и драпать одновременно, пробиваясь сквозь заслоны тевтонов и фашистов.

Но там их, по крайней мере, не ждут. А здесь… здесь немцы уже почти влезли на холм. Стрельба стихла. Эсэсовцы боялись зацепить крестоносцев, которые вот-вот доберутся до цели.

— Сема! — прокричал Бурцев из кабины. — Теперь магия тебя слушается?!

За багровой пеленой расплывались фигуры первых конных рыцарей, взобравшихся на высотку.

— Слушайся, слушайся, Васлав, — радостно откликнулись из кузова. — Хорошо слушайся. Чего нужно?

Щелк-щелк-щелк…

Там, в кузове, кто-то еще пускал арбалетные болты. Сквозь красноту, что становилась все ярче и насыщеннее. Смутные фигуры, появляющиеся меж камнями, падали.

— Быстро ставь магический блок! Наш блок взамен немецкого!

Чтобы, не дай бог, погони какой по астральному следу не было! Чтобы вовек не выбрались из шварцвальдских земель тевтонско-фашистское посольство и его облавный отряд.

Впереди их ждала неизвестность. Так пусть хотя бы тылы будут прикрыты. Без анкер-менша немцам через заблокированную башню не пробиться.

Сыма Цзян успел поставить блок.

Кокон перехода сформировался. Полностью. Окончательно.

Бурцев знал, что последует дальше. И все же веки прикрыл на мгновение позже, чем следовало бы. Резкое, яркое, красное резануло по глазам.

Наверное что-то вроде этого видели в последний миг своей жизни солдаты швейцарских кантонов и рыцари герцога Леопольда Третьего, сгоревшие в атомном пламени.

У начальника караула шарфюрера СС Германа Вогта, возглавлявшего сменный сторожевой отряд из дюжины пеших тевтонских кнехтов и пары конных гонцов, было два приказа.

Первый — задерживать любого, кто попытается пробраться к бесполезной, давно утратившей магическую силу платц-башне — древнему кольцу из гигантских глыб, окружавшему плешивую поляну. Второй — задерживать любого, кто выйдет из мегалита. Если же этот самый любой задерживаться не пожелает, его надлежало уничтожить. Коротко и ясно. В объяснения начальство не вдавались, полагая, видимо, что краткий и ясный приказ, сколь бы он не был странен, трудно истолковать двояко.

А оба приказа были странными. Весьма… На здешний участок орденской дороги, что вилась внизу — под заросшим лесом холмом с мегалитом на вершине, никак не мог прорвать потенциальный противник. Этот участок располагался в стороне от беспокойных границ с Литвой и Польшей. К тому же дорогу здесь оберегали болота. А неподалеку… ну, относительно неподалеку стоял старый тевтонский замок с небольшим, но хорошо вооруженным и обученным гарнизоном. Усиленным к тому же моторизированной группой цайткоманды. Более чем достаточная охрана. Нет, прорыв здесь исключен. И дальше, на юго-востоке орденскую дорогу и обозы, следующие по ней, надежно защищает передвижной конно-моторезированный дозор. Так что вряд ли кому-то придет в голову соваться в эту глушь. А уж платц-башней, затерянной в лесу, насколько знал Герман Вогт, воспользоваться и вовсе невозможно. Говорят, раньше тут было капище прусских жрецов. И они, сами того не ведая, случайно затворили башню своим бестолковым камланием.

Ну и зачем, спрашивается, после этого вообще ставить здесь заставу? Зачем прорубать сюда проезжую просеку? Неужели кто-то всерьез считает, что к заброшенной платц-башне когда-нибудь придется гнать подмогу? Наверное, считает: в случае тревоги Герману Вогту надлежало слать в ближайший замок гонца. А в небо — красную сигнальную ракету.

Впрочем, начальству виднее. А дело шарфюрера — маленькое.

И-эх! Спать хотелось зверски. От зевоты ломило челюсти. Но — служба… Герман Вогт на посту не спал никогда. Вот сменят — тогда.

— Хэр Герман! Хэр Герман! — вдруг истошно завопили часовые — два кнехта, дежурившие у башни.

Шарфюрер подхватил «МП-40», выскочил из тесной избушки-караулки. И встал, как вкопанный. Вокруг уже толпились тевтонские пехотинцы. С опущенным оружием, с отвисшими челюстями, с выпученными глазами. Прибежали поглазеть и оба гонца.

А было на что глазеть.

Камни светились. Мертвая платц-башня, запертая по неразумению пруссами и не покорившаяся эзотерикам цайткоманды, щедро выплескивала магическую силу. А из колдовского багрового сияния в ночь бил свет… Фар?!

Точно! Из платц-башни выезжал грузовик. Немецкий. «Опель». Грязный, помятый, с разбитым боковым стеклом, с трещиной на стекле лобовом. С дырявой дверцей. С пустой пулеметной турелью над крышей кабины. Со стрелой в борту кузова.

Из какой, интересно, переделки выбралась машина? И что, ее тоже надлежит задерживать?

Свет мощных фар резал по глазам, и все же Герман Вогт разглядел флажок со свастикой на кабине.

В кузове, похоже, — никого. Кто за рулем — тоже не разоберешь, пока фары — в глаза. Да и какая разница-то? Кто, кроме солдат цайткоманды, способен водить машину? Местные аборигены из пятнадцатого столетия за руль не сядут. А сев, не смогут сдвинуть автомобиль с места. А сдвинув, вряд ли проедут дальше ближайшего дерева.

Но есть приказ. Задерживать. Любого.

Шарфюрер замахал руками и побежал к грузовику.

— Стойте! Да стойте же, кретины!

Шнапса они перепили на каком-нибудь пиру, что ли?

Водитель остановился, не глуша мотора.

Вогт, щурясь от яркого света, вглядывался в черное лобовое стекло. Нет, не видать, ничего не видать. И из кабины никто не выходит. Неужто в самом деле, пьяные в доску? Ох, не избежать кому-то трибунала.

— Выйти из машины! — потребовал Герман Вогт.

В ответ раздался глухой стук. Невидимый водитель зачем-то ударил в крышу кабины. Крикнул что-то.

И сразу — по сигналу будто… По сигналу?

Шарфюрер СС Герман Вогт поднял пистолет-пулемет.

Над бортом кузова грузовика поднялись люди.

В руках — небольшие диковинные арбалеты. У двоих — луки. Нет, это — не цайткоманда! И не тевтонские союзники даже!

Щелканье тетивы. Шелест оперения.

— Тревога, — прохрипел шарфюрер, нанизанный на стрелу татарского юзбаши Бурангула.

Хрип начальника караула был не громче ворчания двигателя.

Кнехты, окружившие машину, тоже кричали недолго и негромко. Осыпанные градом стрел из многозарядных китайских арбалетов, тевтоны попадали в считанные секунды. И — ни одной стрелы в ответ.

Двух заставных гонцов, метнувшихся было к неоседланным коням, тоже настигли короткие болты. Каждому досталось промеж лопаток.

…Бурцев забросил в кабину «шмайсер» убитого шарфюрера и пару запасных магазинов. Покрутил в руках и швырнул в кусты тяжелую однозарядную ракетницу. В бою проку от нее проку меньше, чем от арбалета.

Потом была тряская дорога. По неширокой — машина проходила едва-едва — но наезженной и утрамбованной колее они ехали через лес. Арбалетчики в кузове были настороже. Вглядывались в темноту. Смотрели вперед, назад, по сторонам. Не убирали рук со спусковых крючков.

Бурцев не узнавал вайделотского леса. А собственно, и не старался особенно. Здесь, на узкой, петляющей в ночи между деревьев колее, все его внимание было сосредоточено на другом. Не врезаться бы, не пропороть скаты…

Лесная дорожка, ведущая от заставы и платц-башни оборвалась, уткнувшись почти под прямым углом в широкий ровный тракт. Пока — пустынный.

По обочинам валялись срубленные деревья и сиротливо торчали корявые низенькие пеньки. Расширяли тут магистраль основательно, не жалея леса. На такой средневековой трассе запросто разъехались бы и две, и три повозки. И пара танков даже. Кстати, судя по глубоким отпечаткам траков, гусеничную технику здесь, в самом деле, гоняли, причем, совсем недавно. Жаль, не понять, в какую сторону.

Бугристые следы гусениц были побиты многочисленными следами тележных колес и подкованных копыт. Тоже свежими. Впечатление такое, будто по тракту прошел целый обоз. И притом немаленький.

Бурцев остановил грузовик. Вылез из кабины.

— Ну что, куда теперь?

Кто бы подсказал?

Подсказчик, однако, нашелся быстро. Через борт кузова перегнулся пан Освальд. Показал куда-то на юг:

— Польша, должно быть, там.

Что ж, может, и так.

— А там вон, стало быть, Добжиньские земли, — теперь палец поляка уткнулся на юго-восток. Куда, собственно, и вел тракт. — И Взгужевежа там.

«Значит, с дорогой этой нам пока по пути», — решил Бурцев. А по немецкому тракту безопасней передвигаться на немецкой же машине. Да и быстрее оно будет.

Решено…

— Едем дальше!

Пока бензин в баках не кончится.

Бензина пока хватало. Бурцев снова залез в кабину. Погасил фары — так оно спокойнее будет, а дальше можно двигать и без света. Дорога — как скатерть — прямая, широкая, ровная, просматривается хорошо.

Уже светало, когда они подъехали к повороту. Здесь магистраль сильно изгибалась вправо.

Бурцев повернул машину…

И, не сдержавшись, зло выругался, на польско-русский манер:

— Пся крев, мать твою!

Нарвались-таки на обоз! Вывернули из-за поворота и — вот он, родимый.

Это было что-то с чем-то! Впереди — тягач «Фамо»[15]. Мощный грузовик с основательными такими колесами впереди, с широкими гусеницами сзади. С открытой кабиной, плавно переходящей в открытый же кузов. Небольшой кузов был нагружен здоровенными каменными шарами непонятного предназначения.

За машиной волочился прицеп…

Восемь колес, жесткая сцепка. По бокам, лишенных бортов, прикреплены буксировочные тросы и ящики с инструментом. Сзади — кабинка с брезентовым верхом и лебедкой. В общем немецкий тягач тащил за собой — не прицеп даже, а целую платформу. На такую и танк встанет. Легкий, по крайней мере. Хотя средний танк — наверное, тоже.

Но сейчас в прицепе…

Бурцев тряхнул головой, пытаясь привести мысли в порядок и сообразить, что за хреновина уложена в прицеп? Эта громадная цилиндрическая бандура, окованная железными кольцами и обмотанная тросами напоминала ему…

Ну, трубу напоминала.

Еще — ракету на стартовой платформе. Без боеголовки. В походном положении. А что? После «магиш атоммины» от цайткоманды можно ждать чего угодно. Снарядят вот сейчас фашики какую-нибудь свою «Фау-2», поднимут над кабиной тягача и долбанут… Хоть по полякам, хоть по литвинам. А хоть бы и по Господину Великому Новгороду, к примеру.

Хотя нет, не полетит такая дура. Аэродинамика — не та. Не ракета это.

— Модфа-а! — донеслось из кузова. Первым высказался Хабибулла. — Это же модфаа!

— Бомбарда! — подтвердил догадку сарацина швейцарец Телль. — Великовата только… малость.

Великовата? Малость? Ага, самую малость великовата!

И ведь, действительно, бомбарда. Но какая! Гаубица пятнадцатого столетия!

Средневековое осадное орудие чудовищных размеров лишь немногим уступало кремлевской царь-пушке. Оно было без лафета и без колес. Только ствол. Метров пять в длину. Тонн пятнадцать весом.

А в кузове лежали — только теперь Бурцев понял это — ядра. Самые настоявшие ядра к артиллерийскому монстру! Каменные, грубо отесанные. Калибр — пятьдесят-шестьдесят сэмэ.

Да уж, бомбардочка… Можно было бы догадаться самому, без подсказки Хабибуллы и Телля. Но сразу понять и принять очевидное помешали невероятные габариты орудия. И абсурдное сочетание: полугусеничный тягач и царь-бомбарда на прицепе… Это ж надо додуматься!

За вездеходом-спаркой вереницей тянулся более привычный для пятнадцатого века транспорт. Телеги — крепкие, большие, а порой и просто громадные, двигаемые многоконными упряжками. В повозках тоже лежали пушки. Только поменьше, поскромнее.

На соломенной подстилке, в веревочных обмотках и деревянных распорках покоились кованные стволы — толстостенные, ребристые. И массивные колоды-лафеты. И каменные ядра. И большие щиты для орудийных рассчетов. По всему выходило: на позиции выдвигалась орденская артиллерия — тяжелая и не очень.

При обозе имелась солидная охрана — тевтонские рыцари и кнехты. Было много прислуги. А вот эсэсовцев — не видать. Кроме двух — в кабине тягача. Видимо, «Фамо» затесался сюда постольку-поскольку…

Обоз не двигался, а обозный люд располагался на привал после ночного перехода. Судя по тому, что повозок с дороги немцы не убрали, отдых планировался не очень долгий. Но лошадей все же распрягали — лошадкам, тянувшим этакую тяжесть, следовало отдохнуть в первую очередь. Кое-где к утреннему небу поднимались дымки.

На скорую руку ставились редкие палатки, натягивались тенты. Для каких-то шишек в белых орденских плащах возводили пару шатров.

Первым «Опель», вынырнувший из-за поворота, заметил часовой в арьергарде. Это был копейщик, сидевшей на облучке задней повозке и грызший зеленое яблоко.

Бедняга чуть не подавался от неожиданности. Закричал что-то. Замахал руками. Несколько кнехтов побежали к грузовику. Полезли в седла рыцари.

Пока, правда, обозная охрана не демонстрировала враждебных намерений. Охрана, как и застава перед платц-башней, принимала «Опель» за союзный транспорт. Однако это заблуждение продлится недолго.

Ну, и что теперь? Поворачивать обратно? А ни фига! Им кровь из носу надо добраться до добжиньских земель и до Взгужевежи. Причем, желательно — поскорее. Пока не обнаружена расстрелянная из арбалетов застава в вайделотском лесу. Пока не распространилась информация о бегстве анкер-менша. Пока не поднята тревога. Пока по всем землям тевтонского ордена не объявлено чрезвычайное положение. Нет, втихую плестись невесть сколько в хвосте медлительного обоза — это, конечно, не дело. Бросать машину и пробираться через дремучие леса пешком — тоже не вариант.

Но сейчас — благоприятный момент для нападения. А что? Проехать между обочиной и телегами можно без труда. Потом — обогнуть махину тягача с прицепом. И — поминай, как звали. В Иерусалиме, помнится, таким макаром Бурцев к городским воротам проскочили Авось и здесь…

Он приоткрыл дверь кабины. Крикнул:

— Эй, там, в кузовке! Приготовьтесь, прорываться будем. Поедем быстро и тряско. Держитесь покрепче. Луки-арбалеты — к бою. Сможете стрелять — стреляйте.

— С богом, Василий, — отозвался за всех Гаврила.

Аделаиду, сидевшую рядом, Бурцев прогнал в кузов. Там сейчас — безопаснее. Лобовое стекло — это все-таки не щит, от случайной стрелы не укроет. На освободившееся сиденье, под правую руку положил «шмайсер», подобранный на заставе в вайделотском лесу. Это — на крайняк. Это — последнее средство, если остановят. Это будет — Бурцев покосился на громадную бомбарду в прицепе «Фамо» — наша тяжелая артиллерия будет.

А орденская стража уже совсем близко. Мечи — в ножнах. Поднятые забрала, удивленные лица. Понятное дело. Ожидали увидеть небесное воинство изломанного креста, а тут — такое дело. За рулем — водила в кольчуге. Из кузова торчат невиданные арбалеты. И швейцарский мутант — жертва радиации Вальтер Телль поднимает над бортом уродливую голову. И на страшном лице — жуткий оскал.

Немцы кричат. Забрала шлемов падают на лица. Руки тянутся к оружию.

И — началось. И — понеслась.

От рванувшейся с места машины отскочить успели не все. Двух или трех всадников сшибло бампером и отбросило в сторону вместе с лошадьми. Еще двоих подмяло колесами. Кто-то из тевтонских рыцарей бросился на грузовик с боевым топором. Разбил фару, рассек капот. Тоже отлетел, кувыркаясь…

«Опель» въезжал в обоз.

Мельком Бурцев заметил, как с задней повозки упал, опрокидывая корзину с яблоками, арьергардный дозорный. Тот самый, что увидел их первым. Упал — как сидел. Копье — в одной руке. Яблочный огрызок в другой. Короткая стрела — в груди.

А из кузова трясущегося грузовика летели все новые и новые стрелы.

Визжала Аделаида.

Вопили дружинники.

Разбегалась в панике обозная челядь. Прыгали за обочину, прятались в лесу.

Да, колесница на двигателе внутреннего сгорания наделала делов. Тех, кого не сразили стрелы, доставало иное оружие. В зеркало заднего обзора Бурцев видел, как секира Дмитрия выбила из седла всадника, атаковавшего машину с фланга. И как Гаврила сшиб шестопером какого-то цепкого тевтона, повисшего на левом борту.

И все же охрана обоза принимала бой. Несколько пеших — отважных, но дурных — кнехтов даже попытались перегородить путь «Опелю» большими щитами. За щитоносцами показались тевтонские арбалетчики.

Два болта разнесли вдребезги лобовое стекло. Ударило в кузов. В крыло. Из левой дверцы кабины тоже высунулся и уткнулся в спинку сиденья тупорылый наконечник.

Бурцев крутанул руль, вдавил педаль газа до упора.

Толчок. Встряска. Грузовик разметал преграду из щитов и людей. Но удержать машину не удалось. «Опель» вильнул в сторону, скрежетнул бортом о распряженную телегу с крупным бомбардным стволом. Выворотил переднюю ось повозки.

И — зацепился. Увяз, запутался в крепких упряжных ремнях, потерял скорость. Начал пробуксовывать, таща за собой непомерный груз — перевернутую телегу с намертво привязанным орудием. Бомбарда будто якорь цеплялась за землю, не желала отпускать.

А со всех сторон уже бегут-скачут тевтоны.

А «шмайсер» от толчка завалился куда-то между дверцей и сиденьем — так сразу и не достанешь.

А стрелы из кузова больше не летят: магазины арбалетных полуавтоматов опустели. И перезаряжать — нет времени: грузовик уже обступали враги.

Их крепость на колесах, их гуляй-город на бензиновом ходу яростно атаковали. Дружинники в Весь кузов уже был в кровищи. А Бурцев все жал на газ, пытаясь выехать, вырваться. Сбросить треклятый балласт.

Надрывался мотор. Удушливые выхлопы расползались вокруг ядовитым сизым облаком. Из-под буксующих колес взметались фонтаны замешенной на крови грязи. Загребая землю, волочилась за «Опелем» разбитая повозка с бомбардой. Машина едва-едва ползла. Пока…

Дмитрий, перегнувшись через борт, рубанул секирой. Раз, другой… Сво-бо-да!

Злополучная телега отцепилась, наконец. Отвалилась.

Грузовик выпрыгнула из орущего месива.

И вот тут-то Бурцев увидел одинокого всадника на здоровенном боевом коне. Впереди. Рядом совсем. Тевтонский рыцарь при полном доспехе, с небольшим квадратным щитом, с длинным тяжелым копьем во весь опор мчался навстречу машине.

Под наконечником опущенного копья трепетал яркий красный баннер. Кнехты-пехотинцы в черных одеждах разбегалась, уступая дорогу всаднику. А попробуй не уступи: разогнавшаяся, обвешанная железом махина способна снести и растоптать любого. Рыцарь-танк раздавит зазевавшегося пешца не хуже «Опеля».

— Готт мит унс! — боевой клич из-под яйцевидного шлема с вытянутым, похожим на песью морду, забралом был слышен даже в кабине грузовика.

Елы-палы! Тевтонский камикадзе шел на таран! Лоб в лоб. Копье в бампер. И на узком пространстве между телегами и обочиной тракта столкновения уже не избежать.

Бурцев тоскливо глянул на торчавший из-за сиденья ствол «шмайсера». Не-а, не успеть!

Что ж, пусть будет таран! Бурцев бросил грузовик навстречу противнику.

За спиной, в кузове яростно кричали.

Время замерло.

Такое уже было, — отмечало бесстрастное сознание. — И неоднократно. Ну, не такое — почти такое. У деревушки Мооста отчаянные дружинники Домаша и Кербета бросались врукопашную на немецкий танк — бронированную «Рысь».

И сам Бурцев вот так же, как этот всадник в белом плаще с черным крестом, атаковал с копьем наперевес взлетающий «Мессершмитт» в Иерусалиме.

Увы, армейский грузовик — это не танк. И не самолет.

«Так что готовься к смерти, Васька Бурцев», — посоветовало бесстрастное сознание.

Рыцарское копье целило в грудь и голову водителю. Рука в латной перчатке крепко держала копье. Щит с небольшим вырезом вверху служил дополнительным упором. Крюк с правой стороны нагрудника — тоже.

Оставалась секунда. Нет — полсекунды.

У Бурцева копья не было. Не было и щита. Но он вовремя нырнул за приборную доску. Мгновение, доля мгновения еще была у всадника, чтобы изменить направление удара. Тевтонский рыцарь изменил. Использовал этот последний миг.

Бурцев уже не видел, как копейный наконечник кивнул, опускаясь вниз — к передку разогнавшейся машины.

Но всем телом ощутил удар под капот — в решетку радиатора. Сокрушительный удар!

Треск.

Это переломилось хрупкое древко, оставив стальное острие с баннером в потрохах развороченного движка.

И — сразу — грохот, скрежет. Еще более страшный удар.

Это рухнула на капот и смяла кабину лошадиная туша, перегруженная железом.

И — звон металла где-то сзади. Крики.

Это выброшенный из седла всадник, перелетев через кузов, свалился на землю. Головой вниз. Песье забрало на свернутой шее рыцаря было теперь обращено к спине.

Машина еще ехала. По инерции. Некоторое время. Недолго.

Стучало спущенное колесо. Нет, кажись, целых два ската пробиты. Поймали по арбалетной стреле? Напоролись на отточенную сталь? Уже не важно.

Разбитый двигатель заглох. «Опель» встал.

Не прорвались! Не проехали!

Оставалось одно — драться. До конца.

Из кузова с яростными воплями выпрыгивали дружинники.

Скорчившись в перекошенной кабине, царапая руки о разбитое стекло, Бурцев судорожно пытался извлечь из-за сиденья «шмайсер». Извлек…

— Василь?! Ты там как?

В правую дверь ломился Дмитрий.

— Вацалав, жив?

В левую — Бурангул.

— Куда лезете, дурни! Сам выберусь! К бою! Все — к бою! Занять круговую оборону!

Помятые двери заклинило. Обе. Выбираться пришлось другим путем. Бурцев спихнул ногами с капота хрипящую рыцарскую лошадь. Скатился по искореженному, мокрому от крови, скрипучему от блестящих осколков металлу.

Поднял «шмайсер».

Долго оценивать обстановку и выбирать цель не пришлось.

Вся орудийная прислуга и черный обозный люд сбежали.

Два уцелевших тевтонских брата-рыцаря, несколько конных сержантов и оруженосцев носились между телегами, пытаясь организовать пехоту для новой атаки.

С них-то Бурцев и начал. Дважды коротко пролаял «шмайсер», и обозная охрана лишилась командиров в белых плащах с черными крестами. Еще несколько очередей — и с коней попадали прочие всадники…

Еще… — и вот уже орденские пехотинцы, бросая оружие, бегут в лес. Патроны закончились, но, пока Бурцев меняет магазины, беглецов настигают стрелы Бурангула и дядьки Адама. Да и проворный Сыма Цзян уже успел по новой набить оперенной смертью магазин своего самострела. Целится из арбалета Телль…

Кнехты падают на бегу.

Трофейный «МП-40» снова валит тех, кто добрался, кто почти добрался до леса. Быстро опустел второй магазин.

Бурцев прищелкнул третий. Последний.

Вроде, никто не ушел. Никто из кнехтов. Но…

Впереди надрывно заворчал и рванул с места тягач. Длинная платформа с бомбардой осталась на месте. Отцепили! Полугусеничный вездеход без прицепа удалялся неожиданно шустро.

— За ними! — крикнул Бурцев. — Быстро!

Быстро «за ними» не получилось. В открытой кабине «Фамо» сидели двое. Один уводил тягач. Другой, встав на сиденье и поднявшись над уложенными в кузове каменными ядрами, поливал из «шмайсера». Шмалял длинными очередями, не жалея патронов, не целясь, вслепую, в тряске, в пыли.

Что-то свистнуло над головой. Что-то звякнуло о развороченный радиатор «Опеля».

— Лежать! — отдал Бурцев новый приказ.

Попадали все.

Стрельба прекратилась. Похоже, фашики выпустили весь боекомплект. «Фамо» удирал по прямому широкому тракту.

Бурцев, растянувшись на животе, судорожно палил вдогонку. В облако пыли, скрывшее тягач. Потом — бежал и палил снова. Пока не отстрелял последние патроны.

Остановить машину не получилось.

На тевтонского коня под белой попоной с кровавыми пятинами, Бурцев вскочил, не раздумывая. Некогда сейчас думать. Если немецкий тягач скроется, если фашики доберутся до своих, если сообщат о нападении, дорога к Взгужевеже станет во стократ опаснее, тяжелее и длиннее…

Сзади застучали копыта. Бурцев оглянулся. Свои. Бурангул — с луком. Телль — без арбалета, с мечом. Джеймс — вовсе с пустыми руками. Хотя нет — в рукаве что-то оттопыривается… Все трое тоже — в седлах трофейных лошадей. Тоже скачут в погоню. Хорошо…

Машину они настигли. Все-таки полугусеничный тягач, груженный тяжеленными глыбами — это не гоночное авто.

— Живым! — крикнул на скаку Бурцев. — Если получится! — Живым взять! Кого-нибудь!

Язык не помешает. Расспросить — куда и зачем движется обоз. Сейчас им пригодится любая информация.

Как в воду, нырнули в густой шлейф пыли, тянувшийся за машиной. На зубах заскрипело, в горле запершило, засвербело в глазах. Забило нос. И — жутко воняет выхлопами.

Не сговариваясь, разделились. Бурцев и Телль заходили слева. Бурангул и Джеймс — справа.

За пыльной пеленой — над открытой кабиной и каменными ядрами — вновь поднялся человеческий силуэт. Сухо, почти неслышно в лязге гусениц и реве мотора, щелкнуло. Раз, другой.

Пистолет…

Еще раз. Еще, еще…

Нет — два пистолета. Немец палил с обоих рук. За себя и за того парня. Который за рулем.

Под Теллем споткнулась и рухнула лошадь.

Бурангул натянул лук. Что ж, степняки с детства приучены стрелять на скаку, с седла.

Есть! Стрела достала немца. Всплеснув руками, выронив оружие тот, вывалился из машины.

Оставался еще один.

— Пошел! Пошел! — орал Бурцев, глотая пыль и отбивая пятки о конские бока.

Боевой жеребец задыхался. И все же они вынырнули из пыльного облака сбоку, возле самой кабины. Слева. Справа, показались Бурангул и Джеймс.

И что дальше? Перегораживать конем дорогу?

— Стой! — по-немецки. — Стой, кому говорю!

Водитель, вцепившись в руль, и не думал останавливаться. Озирался затравленно. Вправо-влево. Влево-вправо. На поясе хлопала расстегнутая кобура. Пустая.

А Бурангул снова накладывал стрелу на тетиву.

Немец резко рванул руль. Вправо.

Дикое ржание, крики… Лошадь под юзбаши кубарем покатилась за обочину. Бурангул — вместе с ней. Джеймс тоже не удержался в седле. Конь брави шарахнулся в лес. Низкая ветка ссадила Джеймса не хуже турнирного копья.

Проклятье! Бурцев успел натянуть повод, когда эсэсовец бросил машину влево — в его сторону. Чуть приотстал.

Вцепился обеими руками в заднюю стойку кузова — ту, на которую натягивается брезентовый верх. Высвободил ноги из стремян.

Седло выскользнуло.

Бурцев повис…

Вот так, наверное, бандиты влетали в поезда и останавливали фургоны. В кино, в исполнении опытных каскадеров, такие сцены смотрится красиво. А вот в жизни…

Трясло так, что казалось, не разожми пальцев — поотрываются, на фиг, руки. И еще пыль эта… И лязг гусениц по мозгам…

Он все же вскарабкался на груду каменных шаров. Ядра вздрагивали, норовя развалить кузов и смять человека.

Бурцев, вытащив меч из ножен, полз к кабине.

Его заметили. Водитель ударил по тормозам. Тягач дернулся, кузов тряхнуло. Основательно так.

Ой-ё-о!

Бурцев приложился ухом о шершавую поверхность грубо отесанного камня. Выпавший меч улетел из кузова куда-то под гусеницы. Выкатилось на землю несколько ядер. Остальные лишь чудом не размазали Бурцева.

Он поднялся почти сразу. Но в кабине уже было пусто. Немец драпал в лес, в спасительную зеленку.

— Врешь… не уйдешь!

Тратить время на поиски меча Бурцев не стал. Бросился вдогонку.

Ему нужен был этот фриц. И лучше — если живым.

Черный мундир мелькал между деревьев. Безоружный эсэсовец часто оглядывался и быстро выдыхался.

Будет язык! Будет…

Зверь — большой, лохматый — выскочил из-за здоровенной разлапистой сосны. Появился внезапно, встал на пути в тот самый момент, когда беглец обернулся в последний раз. На двух задних лапах встал.

Немец зверя не видел, Бурцев — видел. И…

— А-а-ахр-р-р…

Эсэсовец с разбегу, всей грудью напоролся на…

Из спины, из черного мундира показалось железо.

Не зверь это был вовсе! Звери не разгуливают по лесам с рогатинами в лапах. Перед Бурцевым стоял человек — заросший, грязный, упитанности выше средней, обернутый в звериные шкуры.

А между ними корчился и хрипел, издыхая, водитель «Фамо», нанизанный на толстую палку с широким наконечником.

Незнакомец в шкурах не спешил извлекать рогатину. Проворчал что-то. Глянул на Бурцева, оскалился, сверкнул глазами.

Ну, невезуха! Ну, западло! Без пленника остался!

— Ах ты, зараза!

Бурцев не сдержался. В сердцах, сгоряча — кулаком, да по морде. Сшиб, сбил, свалил. А вот чтоб не лез, гад, к чужой добыче!

Ого! Из-за деревьев, из-за кустов на подмогу избитому выступал народец. Тоже — в шкурах, с рогатинами. Человек десять. Нет, пятнадцать.

Бурцев попятился. Да что же такое получается, господа хорошие? Опять партизаны какие-то? Пруссы? Они, вроде бы, тоже любили в звериных шкурах расхаживать. Или, может, литвины?

Утробно рыча, поднялся поверженный толстяк. «Чем дальше в лес, тем толще партизаны», — промелькнуло в голове.

«Партизан» выдрал рогатину из тела фрица. Наставил окровавленное острие на Бурцева.

— Вы кто такие, мужики? — спросил Бурцев по-немецки.

Нет ответа.

И оружия под рукой никакого — нет!

А наконечник все ближе, ближе…

— Ты кто, спрашиваю? — пятясь, еще раз поинтересовался Бурцев у обладателя рогатины.

— Скирв-ф-ф… — невнятное шипение, фырчание, урчание и зубовный скрежет.

Клич у них боевой такой, что ли?

Дикари, блин, какие-то. Питекантропы! Только вот палки-ковырялки у них не с каменными, а с железными наконечниками.

Железный наконечник клюнул. Прямо в брюхо.

Незамысловатый такой удар.

Ну, тут-то все просто… Что копье, что рогатина, что штык — один хрен! Бурцев подтянул живот, чтоб случайно не напороться. Развернулся, уходя с линии атаки, пропустил толстую палку перед собой. Перехватил там, где кончалось железо и начиналось дерево. Дернул на себя.

Незнакомец по инерции пробежал пару шажков, так что бородатая морда уткнулась Бурцеву в плечо. Теперь разворот… И локтем — в зубы. Толстяк снова грохнулся наземь. Рогатина осталась в руках Бурцева.

Только вот со всех сторон уже подступают другие зверошкурые партизаны-петикантропы, и у каждого в руках по такой же дубинке с наконечником. Обидно, блин! Если дружина не поспеет — забьют как мамонта. Числом возьмут. А ведь дружина не поспеет. Уже не поспеет…

— Пся крев! — процедил Бурцев сквозь зубы.

— Поляк? — вскинулся вдруг обезоруженный толстяк. — Пан поляк?

Толстяк поднялся. Сначала на четвереньки. Потом встал на ноги. По грязной бороде текла кровь. Странный тип во все глаза пялился на Бурцева. Бойцы с рогатинами озадачено переглядывались

— Тебя король Ягайло прислал? — по-польски это чудище лесное говорило сносно, хоть и с сильным акцентом.

Очень мило! У Шварцвальдского леса фон Гейнц принял их за орденских послов. Здесь же, на тевтонских землях, путают с королевскими посланцами.

— Э-э-э… м — м-м… да, вроде того, — соврал Бурцев.

Опыт подсказывал: в такой ситуации разумнее говорить «да», чем «нет».

— Польский лазутчик! — обрадовался зверошкурый.

А этот провокационный вопрос Бурцев на всякий случай оставил без ответа. Спросил сам:

— А вы? Тоже поляки?

Какой-нибудь заблудившийся и одичавший шляхтический отряд?

— Нет, — тряхнул колтунистой гривой толстяк, — мы — жмудь.

— Жуть?

Бурцев усмехнулся. Ага, жуть она и есть жуть!

— Жемайтины мы[16].

Подбоченясь, толстяк, добавил:

— А меня зовут Скирв…

Ах, так это имя, оказывается.

— Ну, а я — Вацлав, — скромно представился Бурцев.

— Я жемайтинский князь, — торжественно объявил Скирв.

Бурцев снова не смог сдержать улыбки. Ишь, раздувается весь от гордости, а сам перемазан с ног до головы. Из грязи в князи, блин… И по бороде — кровавые сопли. И вонючие шкуры — на голое тело. К-х-хнязь…

— Князь, значит?

Толстяк уловил недоверие во взгляде и тоне Бурцева. Вздохнул. Опустил патлатую голову.

— Ну, пусть и не князь пока. Но глава рода. К тому же великий литовский князь Витовт обещал за верную службу дать мне удел. Потом… Когда тевтонов одолеем и Жемайтия отойдет под его руку.

Так… Витовт, значит. Великий литовский князь. Надо запомнить.

— По приказу Его Сиятельства Витовта, — продолжал Скирв, — князя Великого Княжества Литовского и Русского…

— Погоди-погоди… — изумился Бурцев. — Русского?

— Ну, да русского — тоже[17]. Так вот, по приказу Его Сиятельства я послан в орденские земли высматривать, что твориться на главной немецкой дороге, и извещать об увиденном Витовта.

— На какой дороге?

— Да вот на этой же! — Скирв махнул в ту сторону, откуда появились Бурцев и водитель немецкого тягача.

Ага… Тракт!

— Мы по-над дорогой прошли, почитай, уже всю Пруссию. К Добжиньским владениям выходили. Аж до Взгужевежевского урочища добирались.

— Вы были во Взгужевеже? — встрепенулся Бурцев.

— Были.

— И что там?

— Немцы строить крепость замыслили. Перегородили путь заставой. Место от леса расчистили, землю сровняли. Тын ставят. И людей нагнали уйму. Больше, чем гарнизона в ином замке.

«Интересно, — подумал Бурцев. — Очень интересно. Выходит, Взгужевежа отстраивается заново».

— Большая война скоро будет. Литовцы и поляки с русинами против ордена рать собирают. И орден тоже, вишь, готовится. Знаешь, какими союзниками обзавелся орден-то?

— Ну-у-у… — неопределенно протянул Бурцев.

— Вот и мы пока плохо понимаем, что это за люди. Да и люди ли вообще. Ездят на железных повозках без лошадей, из бомбард стреляют без фитилей и запальных огней. Даже по воздуху летать умеют на чародейских птицах. Колдовское племя — одно слово. Называют себя Небесным воинством и Хранителями Гроба.

Бурцев кивнул. Знакомая песня…

— А откуда их призывают под свои знамена тевтонские магистры — никому не ведомо. Сколько лазутчиков сюда ни шли — толку мало.

— А что… — Бурцев осмотрел жмудина, его рогатину, шкуры — У Витовта, кроме вас других разведчиков нет?

— Ну почему же? Есть и другие. Но они все больше по тевтонским градам, замкам и поселениям ходят. А мы, вот за дорогами следим. Кто куда едет, да с какими силами. Мы, жемайтины, с детства привыкли по лесам таиться.

— В самом деле? И кто же вас к этому приучил?

Скирв нахмурился:

— Тевтоны же и приучили. Со своими колдунами. Орден давно уже Жемайтию под себя подминает. Рыцари креста в наших землях творят бесчинства. Режут, жгут… Известное ведь дело: коли народ не покоряется, немцы его истребляют.

— Ну, целый народ-то, небось, не истребят.

— Почему же? Захотят — истребят. Пруссов, вон, извели всех до единого, теперь за нас принялись.

— Пруссов? Извели?

— Ага. Вся Пруссия нынче — сплошь немецкая область. И говорят в ней по-немецки. Ни одного прусса здесь уже не встретишь, даже в самых глухих местах. Никого не осталось.

— Ну, один-то еще есть, — тихо пробормотал Бурцев.

Бедный-бедный дядька Адам… Каково это — узнать, что все твое племя вырезано под корень. Участь последнего из могикан — штука пренеприятнейшая.

— Что говоришь? — спросил Скирв.

— Да я так, о своем. Задумался просто.

— Ты того, Вацлав… не серчай, что бросился на тебя с рогатиной. Ну, сам посуди. Слышим — у тракта палят немецкие бомбарды. Мы — скорее сюда. Глядь, — ты гонишься за немцем, хранителем этим небесным, и догнать никак не можешь. Я и решил подсобить. А ты — в драку. А потом еще по-немецки кричать начал. Ну, думаю, тоже немец. Вот и хотел пропороть тебе брюхо. Откуда ж мне было знать, что ты из поляков?

— Эх, Скирв-Скирв, напрасно ты мне подсобил, — тряхнул головой Бурцев. — Пленный нужен до зарезу.

— А-а-а. Понимаю, — грустно протянул жмудин. — Мне бы тоже полонянина поймать не мешало, да удержаться — веришь? — никак не могу. Надо схватить, допросить, попытать, а после — предать мучительной смерти. Так не выходит, как надо! Только вижу немца — в голове туман, и руки сами к рогатине тянутся. Тевтоны проклятущие и эти… колдуны-хранители, что похуже орденских братьев будут, почитай весь род наш перебили, а баб и детишек заживо пожгли в сарае. Все что осталось от рода — сам видишь. Ничего, почитай, не осталось.

Скирв обвел взглядов своих зверошкурых бойцов. По мнению Бурцева, их было не так уж и мало. Но у людей средневековья, наверное, свои мерки о большом и скудном роде.

— Ладно, не время об этом, — жмудин-жемайтин махнул рукой, утер повлажневшие глаза. — Скажи-ка лучше, Вацлав, что тебе самому-то удалось вызнать в этих землях?

— Вообще-то я не совсем в этих землях был, — осторожно ответил Бурцев.

— Да? — Скирв испытующе посмотрел на него. — А в каких же?

— Швабия. Шварцвальд…

— Хм… Где это? Названия, вроде, немецкие.

— Ну да, немцы там и живут. Да швейцарцы иногда заходят.

— Кто такие? За германцев? Против?

— Скорее против, чем за.

— И что там?

— Посольство было от Великого Магистра ордена.

— Зачем?

— Тевтоны готовили союз с германским императором Рупрехтом Пфальцским.

— С императором?

— Ну, с самым главным немцем.

— О как! — человек в звериных шкурах задумчиво поскреб давно не мытую голову.

Резюмировал:

— Если тевтонам и колдунам-хранителям станет помогать еще и главный немец, совсем плохо будет.

В общем-то человек в звериных шкурах правильно улавливал суть большой политики.

— И что, союз заключен? — спросил Скирв.

— Нет, — ответил Бурцев. — Рупрехта Пфальцского убили.

— Кто?

— Я.

Несколько секунд Скирв хлопал глазами. Потом гыкнул, хлопнул Бурцева по плечу здоровенной лапищей. Едва с ног не сшиб.

— Слушай, а ты молодец, Вацлав! Жаль, конечно, что этот немец Рупрехт не попал под мою рогатину, но и так тоже сойдет. Вовремя ты укокошил того, как его… императора! Это ж, посуди, как оно славно все получается: пока новый объявится, пока то, да се — война с орденом и начаться, и закончиться успеет.

Бурцев только покачал головой. Этот простой, как веник, толстячок все принимал на веру. Лазутчик, блин…

— Держи свою рогатину, Скирв.

Сзади шевельнулись кусты.

— Помощь нужна? — из зарослей выступил Джеймс. Лицо — расцарапано. В руке — кинжал.

Жмудины напряглись.

Ага, помощь… Поспели к шапочному разбору, помощнички, блин!

— Нет, Джеймс, — хмыкнул Бурцев. — Спасибо, не нужно. У меня тут все в порядке. Уже.

Вслед за брави из зарослей вышел Вальтер. При виде Телля лазутчики Витовта дружно попятились. Наверное, драться с мутантами жмудинским шпионам еще не приходилось.

— Скирв, успокой своих бойцов, — попросил Бурцев. — Эти двое — со мной.

— Скирв? — нахмурился Джеймс. — Жмудины?

— Расслабься, брави. Это — наши новые союзники.

— Союзники? — Джеймс недоверчиво оглядел закутанных в шкуры людей.

Покосился на Вальтера. Снова повернулся к Бурцеву. Усмехнулся. Изрек:

— Ох, горазд же ты находить себе союзничков!

— А ты не лыбся, — предупредил Бурцев. — Перед тобой, между прочим, не абы кто, а глава рода и будущий князь. Его Скирвом кличут.

Он указал взглядом на толстяка.

Наверное, Джеймсу стоило больших трудов совладать с эмоциями. Но брави к такому делу привычен.

Телль только пожал плечами: союзники, мол, так союзники. Уяснив, что очередного кровопролития не будет, швейцарец расстегнул колчан на боку.

— Я тут нашел кое-что. Немцы с колдовской колесницы обронили…

Сунул в колчан руку, пошурудил. Вытащил и протянул Бурцеву пистолет.

М-да… Стоит Вальтер с «Вальтером». Каламбур-с.

— Пригодится?

— Спрашиваешь! — Бурцев принял подарок. Проверил. В обойме оставалось три патрона. Негусто, но все равно… — Спасибо.

— Еще вот один есть, — Телль извлек из колчана второй пистолет. — Но по нему повозка колдунов проехалась.

Хм, действительно проехалась. Гусеницей, судя по всему. Второй «Вальтер» был изрядно помят. Обойма со всем содержимым — так вообще в лепешку. Нет, второй «Вальтер» никуда не годился.

Бурцев, покачав головой, отбросил пистолет в кусты.

Сзади подступил Скирв — осторожно, не опуская рогатины.

— Это кто, Вацлав? — спросил шепотом. — Ну, который с помятым лицом и шишкой на голове? Человек? Нет? Нешто это немцы беднягу так изуродовали?

Бурцев подумал о взрыве «магиш атоммине», об обширном радиоактивном заражении, ставшем причиной мутации.

— Ну, можно сказать, и так. Изуродовали…

Еще в материнской утробе. И хватит об этом.

— Бурангул где? — спросил Бурцев — Жив?

— А что с ним станется, с нехристем, — махнул рукой Джеймс. — Жив-здоров. Добычу к нашим потащил.

Что за добыча? На что там юзбаши успел уже лапу наложить? А, впрочем, не важно.

Бурцев обшарил труп гитлеровца. Может, тоже полезный трофей отыщется? Увы, ничего такого при эсэсовце не было. Ни секретных документов, ни оружия. Разве что курево и зажигалка… Цайткоманда, видимо, не знала нужды ни в чем.

Сигареты Бурцев выбросил. Никогда не курил, а уж сейчас начинать не собирался и подавно. Зажигалку взял. В мире, где огонь добывается кресалом, огнивом и трутом, — это вещь нужная.

Джеймс с людьми Скирва отправились к обозу — знакомить зверошкурых с дружинниками. Бурцев задержался возле «Фамо» — хотелось осмотреть тягач в спокойной обстановке. Предводитель жемайтинов тоже пожелал присоединиться. Остался и Вальтер. Швейцарцу немецкая техника еще была в диковинку. А уж какСкирва донимало любопытство!

— Что заставляет двигаться эту повозку без конной упряжки? — приставал жемайтин.

Бурцев объяснил, как мог. Даже отвинтил крышку бензобака, показывая, за счет чего работает двигатель внутреннего сгорания.

— Понимаю, — серьезно кивнул Скирв. — Магия великого духа бензина.

Духан от бензина, в самом деле, стоял превеликий. Бурцев закрыл бак. Вздохнул:

— Да. Магия. Бензина.

Ничего интересного в машине не обнаружилось. Только «шмайсер» под сиденьем. Бесполезный, с расстрелянным магазином. И россыпь пустых гильз.

— Ладно, — махнул рукой Бурцев. — Идем к нашим.

У «наших» было оживленно. И не только из-за прибывших жмудинов. И не из-за победы вовсе. Народ толпился вокруг фрица. Живого. Пленного. Того самого, что палил из кабины тягача с двух рук. Из двух «Вальтеров».

Теперь он так долго еще не сможет: правая рука пленника висит безжизненной плетью. Плечо — перемотано тряпками. На тряпках темнеет кровавое пятно.

Полонянин мотал по сторонам головой — коротко стриженной с оттопыренными ушами. Глаза — навыкате. То ли от страха, то ли от ярости. То ли от природы. Под левым — синяк.

На петлицах гитлеровца — по звезде и паре полос. Погон обшит галуном. Еще один шарфюрер СС, стало быть…

Бледный, как смерть, немец, тем не менее, держался неплохо. Даже пытался кривить губы в презрительной усмешке. Пока не появился Телль. Облик Вальтера у любого отбивал охоту улыбаться. Когда же эсэсовец глянул в сторону Бурцева… Отвисшая челюсть и выпученные зенки свидетельствовали: узнал. Узнал шарфюрер «полковника Исаева»!

Выходит, фашистский посол, отправленный к императору, не врал, насчет картины маэстро Джотто ди Бондоне. Той самой картины, на которой запечатлен Бурцев с мечом и пистолетом. «Шумный палец», — так, кажется, называется полотно из секретных архивов цайткоманды.

Рядом задышали — шумно-шумно, часто-часто. Скирв! Предводитель жмудинов направил в грудь раненому эсэсовцу острие рогатины.

— Даже не думай! — строго предупредил Бурцев. — Убить этого полонянина я тебе не дам.

Толстяк что-то недовольно прорычал. Злобно зыркнул на Бурцева, на пленника, но рогатину все же опустил.

Бурцев подошел к эсэсовцу поближе. Улыбнулся:

— Живой!

Ну, надо же, как подфартило!

— Ты же сам просил кого-нибудь в полон взять, — отозвался Бурангул — ну, я его стрелой и того… не насмерть его я, в общем. Жить будет. Отвечать на вопросы, надеюсь, — тоже. Если попросить хорошенько.

Вот, значит, она какая — добыча татарского юзбаши.

— Пытать супостата без тебя, Василь, мы не стали, — пробасил Дмитрий. — Так просто поговорили… Но — молчит пока, гад.

Судя по фингалу, украшавшему бледную физиономию гада, «так просто разговор» был оживленным. С бурной жестикуляцией.

— Ну, что, железо калить будем? — жизнерадостно осведомился Освальд.

— Не надо. — Бурцев покачал головой. — Пока не надо.

— Кака така не надо Васлав?! — возмутился Сыма Цзян. — Кака хочешь правда узнавай без длинный страшный пытка?

— Сема, не суетись, а, — попросил Бурцев.

И перешел на немецкий:

— Может быть, господин м-м-м… Хранитель из Небесного Воинства сам соизволит все рассказать? Не принуждая нас прибегать к жестким методам, а? Может быть, поведает для начала о том, куда и зачем двигался обоз.

Допрашивать пленных немцев Бурцеву уже приходилось. И вели они себя по-разному. Этот — достойно. По крайней мере, он старался так себя вести. Изо всех сил.

— Вы не заставите меня говорить, — хмуро сказал пленник.

И добавил:

— Кем бы вы там ни были.

Ладно, а если попробовать так… в открытую…

— Слушай, шарфюрер, — Бурцев навис над полонянином и зашипел ему прямо в лицо: — Мне ведь известно и о вашей цайткоманде, и о хронобункере, и о платц-башнях, и об атоммине, и о несостоявшемся открытии цайттоннеля, и о переговорах с Рупрехтом, и о континиумном стабилизаторе — анкер-менше. И о многом другом. Так что эти секреты выдавать тебе не придется. Тратить на них время мы сейчас не станем.

Эсэсовец вытаращил глаза. Фриц был в шоке от такой осведомленности собеседника.

— Да, да. Я знаю все ваши планы, шарфюрер. В общих чертах знаю. Но некоторые детали мне все же хотелось бы уточнить. И ты мне в этом поможешь.

Качание головы в ответ.

— Я не намерен отвечать на ваши вопросы.

Упрямый фриц… Неужто, правда, придется пытать раненого каленым железом? Как-то оно, вообще-то, не по-людски. А что делать?

— Есть один хороший способ, — вдруг подал голос Вальтер Телль.

— Что? — Бурцев обернулся.

— Есть способ разговорить упрямца. Проверенный. Он меня ни разу еще не подводил. Любые языки развязывает быстрее, чем под пыткой.

— В самом деле? — Бурцев заинтересовался.

Пленный германец аж поежился от его искренней заинтересованности.

— Мне нужно яблоко, — сказал Вальтер. — И не одно. На задней повозке обоза я видел целую корзину.

Бурцев вспомнил — точно, была корзина с яблоками. Распорядился:

— Принесите.

Принесли. Поставили перед Вальтером и пленником.

— Хочешь заставить его жрать? — недоумевал Бурцев.

О яблочных сыворотках правды слышать ему еще не доводилось.

— Нет, Вацлав из рода Бурцев, я другого хочу.

Да, яблоки требовались для другого. Фирменный теллевский способ развязывания языков у пленников заключался в следующем.

Немца привязали к дереву на самой обочине тракта.

Положили яблочко на темечко. Зеленое еще, недозрелое, небольшое.

Бурцев поискал глазами Аделаиду и Ядвигу. Женщины стояли в стороне, за повозками. Так стояли, что не сразу и приметишь. Отогнать бы обеих еще дальше. Не для дамских нервишек, все-таки подобное зрелище. Хотя… С чего он взял-то? Дамы тянут шеи. В глазах — любопытство. На турнирах, наверное, и не такое видывали. Да и на сражения уже насмотрелись по самое не хочу. На сегодняшнюю, вон, к примеру, бойню. Поздно ограждать нежные души, когда вокруг столько трупов навалено.

Вальтер взял арбалет. Не скорострельный, китайский. Свою привычную, проверенную машину. Тяжелую, внушительную. Точную, дальнобойную, мощную.

Зарядил. Отсчитал восемьдесят шагов.

Попросил:

— Расступись!

Нарочито медленно поднял самострел.

Да уж пыточка…

Бурцев вздохнул, но в ход экзекуции решил не вмешивался. На войне как на войне. Да и вряд ли потребуется спускать тетиву. Тут и на понты можно взять. Сам по себе вид мутанта производит неизгладимое впечатление. А уж когда он берет арбалет и изъявляет желание сбить стрелой яблоко на твоей макушке…

Дружинники и жемайтины с живейшим интересом наблюдали за происходящим. Лучники Бурангул и дядька Адам — те, так можно сказать, даже с интересом профессиональным. Что-то обсуждали. Проверяли ветер, пытались давать советы. Быть может, даже заключали пари. Но, вряд ли, Телль сейчас кого-то слышит. Телль целился. Молча и сосредоточенно.

Замерли все. Похоже, никто, кроме Бурцева, не сомневался в том, что Вальтер выстрелит.

Шарфюреру пришлось смотреть на граненый наконечник арбалетного болта. Бледность на лице немца была уже сродни снежному покрову. Эсэсовец начал дрожать. Может, и не со страха, но нервы… их не обманешь. Пленник никак не мог совладать с нервной дрожью. Или не хотел. Зеленое яблоко дважды падало с головы. И дважды его водружали на место.

— Будешь дергаться — вгоню стрелу в лоб, — громко пообещал Вальтер. — Или промеж ног, к примеру. У меня ж рука не железная, тоже дрогнуть может, если долго целиться.

Больше яблоко не падало. Само — не падало.

Гитлеровец этот все же оказался крепким орешком. До крови кусал губы, но на прессинг не поддавался.

В наступившей тишине сухо щелкнул спусковой механизм самострела. Звонко тренькнула тетива.

Стрельнул, мать-перемать! Пустил-таки стрелу Вальтер-перевальтер!

Короткий болт ударил точно над головой пленника. Быть может, даже коснулся волос живой подставки для мишени. Наконечник разнес яблоко вдребезги и вошел глубоко в дерево. Немец обмяк, сдулся как-то весь, обвис на веревках.

Шарфюрер что-то бессвязно мычал и таращил глаза, тщась заглянуть наверх, за собственный лоб. По лбу крупными каплями стекал пот. Надо лбом торчало оперение.

Куски лопнувшего яблока лежали у ног немца.

— Вай, хороший выстрел! — громко похвалил Хабибулла по-татарски.

Народ одобрительно гудел. Бурангул и дядька Адам уважительно кивали. Эксперты, блин!

— А вот теперь спрашивай, Вацлав из рода Бурцев, не желает ли немец говорить.

Кривая ухмылка на изуродованном лице мутанта выглядела как всегда жутко.

Немец, однако, говорить не пожелал. Немец быстро приходил в себя. Немец шептал, как заклинание, как молитву:

— Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! Хайль… Хайль…

И штаны у шарфюрера, кстати, были сухими. Чем не каждый бы, наверное, смог похвастать на его месте. Бурцев невольно проникся уважением к стойкому противнику. Но… Но им-то сейчас нужен не доблестный враг, а разговорчивый язык.

Вальтер тоже подошел, взглянул на упрямого эсэсовца с интересом. С таким интересом смотрит энтомолог на экзотическую букашку.

Фашист молчал, сжав бледные губы. Однако и Телль отступать не собирался. Глаза стрелка загорелись азартом. Ну, кто кого?! — спрашивали эти глаза.

— Вытащите стрелу… — попросил Телль.

Стрелу с кряхтением выдернул Гаврила. Недюжинной богатырской силушки Алексича едва хватило на это. Новгородец слегка похлопал пленника по плечу. Тоже зауважал, небось…

— И положите второе яблоко…

Во взгляде немца промелькнул страх. «Опять?!» — беззвучно вопил шарфюрер. Страх перерос в ужас, когда Вальтер, неспешно перезарядив арбалет, вернулся на прежнюю позицию.

Ужас обратился в панику, когда Телль отошел для нового выстрела еще дальше. Теперь он намеревался стрелять не с восьмидесяти, а с девяноста шагов.

Однако стойкий солдат цайткоманды преодолел страх. Молодец, нечего сказать… Хотя яблоко на голове немца все же подрагивало.

Тишина. Дыхание затаили все. Снова.

Немец жмурится. Телль целится.

Блин, этим двоим в цирке бы выступать! Аншлаг — обеспечен.

Щелчок, треньканье тетивы. Хрусь…

Арбалетная стрела расколола второй плод.

— Вай, хороший выстрел! — вновь провозгласил Хабибулла. Остальные реагировали еще более бурно.

Ошалелый немец по-прежнему отвечать на вопросы отказывался.

Третья стрела была пущена уже с сотни шагов. И опять — в яблочко.

— Вай, хороший выстрел! — Хабибулла не отличался оригинальностью.

Публика требовала продолжения.

В дереве над головой шарфюрера чернела глубокая, арбалетные болты ложились практически один в один.

А пленник был уже совсем никакой. Губы искусаны в кровь. Щека дергается в нервном тике. Ватные ноги не держат — эсэсовец не стоит — висит на веревках. Но — молчит.

— Ну, чего ждете?! — крикнул раззадоренный Телль. — Вытаскивайте стрелу. Кладите новое яблоко.

Бурцев подошел к арбалетчику. Спросил:

— Вальтер? Ты уверен? Надолго тебя еще хватит?

— Точно не знаю, Вацлав из рода Бурцев, — безмятежно ответил тот. — Прежде никто не выдерживал трех яблок. Но, думаю, парочку еще я сбить смогу.

— Если промажешь…

— Сказал же — собью. Еще двадцать шагов и два яблока… Не сомневайся.

Пленник раскололся после четвертого яблока.

Нерасколотого.

Арбалетный болт, пролетев сто десять шагов, угодил не в центр мишени, как прежде, а в («Вай!» — всплеснул руками Хабибулла) ее нижний край.

Яблоко — целое, оцарапанное только — подскочило, как живое. Перекувыркнулось, мелькнув белой отметиной под содранной кожицей, покатилось по земле.

Эх, яблочко, куда ж ты котишься…

И — не стой под стрелой…

М-да… ассоциации…

А немец кричал. Громко. Страшно. По голове вместе с потом стекала кровь: наконечник слегка задел скальп. Рана не смертельная. Но фриц сейчас вопил не от боли. С диким криком он выплескивал напряжение, накопившееся за бесконечные минуты затянувшегося расстрела.

«Будет говорить, — понял Бурцев. — Теперь — точно будет. Сломался мужик».

Немец кивал окровавленной головой. Соглашаясь на все.

— Пр-р-роклятье, — прорычал подбежавший Телль.

— В чем дело, Вальтер?

— Немец дернулся! — обиженно пробормотал швейцарец. — Вот я его и зацепил. Только поэтому. Веришь?

— Да верю-верю, не волнуйся так!

Бурцев хмыкнул. Вот уж, у кого чего болит! Поцарапанного скальпа пленника Вальтеру, конечно, не жалко. Но жаль славы меткого стрелка и безупречного сбивателя яблок с чужих голов.

— Главное, что теперь он нам все выложит, как на духу, — успокоил Бурцев. Еще бы! После такой-то психологической обработки! — А ты со своей задачей справился великолепно, стрелок.

— Только не развязывай его пока, — хмуро попросил Телль — Может, юлить начнет — так продолжим. Да и вообще, связанные немцы — они более разговорчивые.

— Ладно, ты в этом деле человек опытный — тебе виднее.

Вальтер с заряженным арбалетом встал неподалеку. Вроде как живое пугало для пленника.

Привязанный к дереву немец больше не упрямился. Косясь на самострел Телля, он рассказывал, что…

Тевтонские рыцари и цайткоманда СС копят силы для новой операции. Готовятся к большой битве и скоротечной войне. Цель пресловутого блиц-крига как всегда — стремительный натиск на восток. Польша, Литва, Русь — и дальше, и больше.

Операция «Танненберг» — так называлась предстоящая кампания.

— Почему «Танненберг»? — спросил Бурцев.

— Это место, где состоится решающее сражение между орденом и его противниками, — ответил эсэсовец.

Вот как? Ладно, запомним. Бурцев слушал дальше. О том, что…

Война неизбежна. Орден и цайткоманда уже начали экспансию. Немцы подминают под себя жмудинские земли, давно являющиеся яблоком раздора между Великим княжеством Литовским и братством Святой Марии. Что, конечно, не по нраву князю Витовту. А поляков германцы настроили против себя, отняв у короля Ягайло добжинькие земли.

Сферы влияния на оккупированных территориях четко разграничены. Тевтоны хозяйничают в Жемайтии. Эсэсовцы устанавливают свои порядки в окрестностях Добжиня. При этом и те, и другие помогают друг другу по мере необходимости. Такой вот нерушимый взаимовыгодный союз…

Параллельно с перегруппировкой войск, стягиванием сил к границам и укреплением стратегически важных городов и замков, начинается скрытый этап операции «Танненберг». Младшим чинам суть его не раскрывается. Известно лишь, что секретная часть кампании проводится во Взгужевеже.

— Там ведь нет ничего, — насторожился Бурцев. — Замок должен быть стерт с лица земли.

— Нет, — согласился пленник. — Стерт. Но на развалинах уже стоит лагерь.

— Чей?

— Наш. И наших тевтонских союзников.

Бурцев призадумался.

Так вот для чего Добжиньские земли у поляков оттяпаны. Ради развалин Взгужевежевского замка. Ради остатков тамошней платц-башни. Но зачем цайткоманде Взгужевежа, если Аделаида — бывший шлюссель-менш, а ныне анкер-менш — ускользнула из лап тевтонско-фашистского посольства и облавной группы?

— Что именно происходит во Взгужевеже? — спросил Бурцев пленника.

— Ну… — немец замялся, пожал плечами. — Не знаю я.

Видимо, его слова достигли ушей Телля. Вальтер встрепенулся. Демонстративно поднял с земли яблоко. И арбалет. Заряженный.

— Я, правда, не знаю, — немец нервно сглотнул. — Знаю только, что в том районе удобный плацдарм для похода на Польшу.

Плацдарм? Удобный? Да, пожалуй. Из добжиньских земель, глубоко вклинивающихся в польские территории, можно нанести стремительный удар по Куявии, Мазовии, а после — и по остальным княжествам поляков. А уж если каким-то чудом открыть во Взгужевеже межвременной портал…

— Что ты еще знаешь? — свел брови Бурцев.

— Что Взгужевужу охраняет небольшой, но сильный отряд. Что там возводятся укрепления. Что уже построена взлетно-посадочная полоса для авиации.

— Авиации?!

— Во Взгужевеже сейчас базируются два «Мессершмитта».

Вот даже как! Что ж, если на месте фамильного замка Освальда Добжиньского оборудовали взлетку, значит, в зоне досягаемости фашиков будет находится любая, даже самая удаленная, польская крепость. И, наверное, не только польская.

— Еще? Что знаешь еще?

— Что во Взгужевежу перебрасывают технику цайткоманды и орденскую артиллерию. Специально для этого и дорогу проложили, — немец кивнул на широкий тракт.

— Значит, она ведет прямо к Взгужевеже?

— Да. Я уже совершил туда один рейс.

Шарфюрер СС говорил. Бурцев хмурился. Похоже, добраться до заветной платц-башни будет не так просто, как представлялось вначале. Да чего уж там — невозможно будет до нее добраться.

— Кто командует войсками во Взгужевеже?

— Магистр, — сказал пленник.

И запнулся, прикусив язык.

Сболтнул совсем уж лишнее?

— Какой магистр? Тевтонский? Ульрих фон Юнгинген? Или ваш — бригаденфюрер Томас Зальцман? Говори?

Вальтер Телль подбросил яблоко. Поймал. На наконечник стрелы.

— Не тевтонский — наш, — понуро свесил голову немец. — Магистр эзотерической службы СС. Он очень интересуется Взгужевежей.

— В смысле.

— Ну… ищет…

— Что значит ищет?

— То и значит. Роется в земле, копается в развалинах. Больше я ничего не знаю.

Бурцев кивнул. Зато он теперь знал.

Роется магистр? Копается? Ищет? А ведь только одно там можно искать. Уцелевшие после гибели Взгужевежевского замка магические шлюссель-башенки — вот что могло заинтересовать эсэсовского магистра. Те самые башенки, что позже, много позже — в конце тридцатых годов двадцатого века — обнаружит исследовательская экспедиция фашистских эзотериков-археологов.

Выходит, цайткоманда решила воспользоваться арийскими «ключами» раньше. Вскрыть магическую заначку прежде срока. И что дальше?

Может быть, очередной скачек во времени позволит разыграть совершенно новую карту. А может, использовав колдовские артефакты в пятнадцатом веке, фашики положат их на прежнее место, чтобы пять столетий спустя снова… В общем, чтобы все шло своим чередом.

И вот тут Бурцева как в колодец головой окунули.

Стоп! Не так все! Не то все! Изначально неверный посыл!

Какой прок от шлюссель-башни во времени, ограниченном всеохватывающей капсулой континиумного стабилизатора? Цайт-прыжки без анкер-менша невозможны. Но…

Перед мысленный взором Бурцева вновь была гиммлеровская папка, украшенная свастикой. И четкий шрифт секретных документов.

… но заветный анкер можно использовать дистанционно — перекачав сущность якоря-стабилизатора из человека в малую башню перехода. Наполнив поделку из мертвых камешков тем, что заставляло фашиков охотиться за живой Аделаидой. Для этого, правда, годится не всякая шлюссель-башня, а та лишь, на которой лежит магический отпечаток платц-башни Взгужевежи. Башенки, хранившиеся под развалинами замка, не могли не иметь такой метки.

Вот зачем эсэсовцы затеяли раскопки! Им не удалось притащить во Взгужевежу Аделаиду или ее труп. И они работали над запасным вариантом покорения времени.

Будет сложный ритуал. Будет задействован ментал, астрал и прочий трал-трал-перетрал… Будет дистанционная перекачка. Уже не столь безопасная, как изъятие во время транса магического ключа-шлюсселя.

Во время ритуала человек-якорь погибнет. Не просто погибнет — исчезнет. Без следа.

Бурцев покосился на Аделаиду.

Погибнет… Исчезнет…

И мир вокруг тоже изменится, если время покорится цайткоманде. Не в самую лучшую сторону изменится этот многострадальный мир…

Можно ли остановить эсэсовского магистра, можно ли сорвать его планы? Можно! Нужно!

Каковы главные звенья этой цепи? Остатки Взгужевежевской плац-башни — раз. Мертвый, бесстрастный, беспомощный сам по себе, но необходимый для проведения ритуала алтарь, посредник и катализатор…

Бригаденфюрер и магистр эзотерической службы СС Томас Зальцман — два. Инициатор, жрец, живой носитель ключа-шлюсселя, изъятого у Аделаиды…

Сама Аделаида — три. Анкер-менш. Пассивный и обреченный участник предстоящего действа, от которого ей не сбежать и не укрыться. Жертва…

И шлюссель-башня. Или башни — без разницы. Это — четыре. Инструмент. Жертвенный нож. Ножи… И вместилище высвобождающейся сущности. Сосуд, в котором смешается шлюссель и анкер. Гремучая смесь, что откроет путь в прошлое. Или в будущее. Куда пожелает жрец.

Чем это чревато, можно только гадать.

Но выбей любое звено — и цепь рассыплется, замысел развалится, ритуал не состоится.

Какое звено? С плац-башней ничего не поделаешь. До шлюссель-башен, что разыскивает под руинами Зальцман, так просто не доберешься. Аделаида должна жить. Значит…

Значит, умрет магистр-бригаденфюрер.

Решено. Во Взгужевежу все-таки придется ехать. Но уже не для того, чтобы бежать от своей судьбы через магический хронопортал — это им теперь позволят вряд ли. А чтобы изменить судьбу. Убить магистра Зальцмана чтобы.

«Покушение, — подумал Бурцев, — удачное покушение на шишку эзотерической службы СС — вот что нам нужно в первую очередь».

Тогда и только тогда удастся спасти Аделаиду. И весь мир заодно.

Это уже становилось привычкой — спасать малопольскую княжну и мироздание в придачу. До кучи, так сказать.

— Откуда едете? — спросил Бурцев пленника.

— Из Мариенбурга, — ответил тот.

Мариенбург… Очень может быть. Где-то в тех местах должна располагаться базовая платц-башня цайткоманды.

— И путь держите во Взгужевежу? — Бурцев глянул в глаза шарфюреру.

Тот замялся:

— Ну, тевтонский обоз направлялся туда. Орден хочет перебросить в Добжиньские земли часть своей артиллерии. Когда начнется война, оттуда можно быстро добраться до польских городов и замков.

— Часть артиллерии? Хм-м, хороша часть! — Бурцев кивнул на гигантскую бомбарду в брошенном прицепе, — Эту дуру вы тоже тащите во Взгужевежу?

— Тоже.

— Она хоть стреляет?

— Еще как! Это — «Бешеная Грета». Самое большое орденское орудие. Замковую стену разрушит с километровой дистанции.

— Впечатляет, — усмехнулся Бурцев. — Но не очень. Неужели для вашего вездехода других дел не нашлось, кроме как волочить во Взгужевежу бомбарду через пол-Пруссии.

— Вообще-то мы посланы не туда. Просто с обозом нам по пути.

— А сами тогда куда направляетесь?

— За танком.

— За каким танком? — не понял Бурцев.

— На переправе через Древенцу[18] вышел из строя «Тигр». — объяснил пленник.

— Подбили что ли?

— Застрял на отмели у брода. Увяз — лошадями и волами вытащить не получается. Нам приказано эвакуировать машину и доставить к ближайшей ремонтной базе. В Куржектниковский замок.

Ну что тут скажешь? Тягловая скотина, впряженная в «Тигр»… ремонтная база за стенами замка… С ума сойти можно! Бурцев лишь покачал головой.

— А чтобы не гнать тягач к переправе порожняком, мы должны помочь союзникам — довезти «Бешеную Грету» до Древенцы, — продолжал пленник. — А то ведь, чтобы тянуть одну такую бомбарду со всем припасом, еще один обоз нужен.

— И не жалко топливо-то жечь?

— С топливом у нас все нормально, — пробурчал немец. — Снабжают хорошо.

— Цайт-прыжки?

Регулярно подкидывать своей цайткоманде «посылочки» из будущего фашисты могут ведь и без всякого цайт-тоннеля. Правда, в одностороннем порядке и лишь во время, помеченное присутствием континиумного стабилизатора.

Шарфюрер вздохнул:

— Цайт-прыжки.

Посетовал:

— Стояли бы платц-башни, где надо, да чтоб открыты все были — никаких проблем и не возникало бы: перебрасывай куда угодно хоть танк, хоть бомбарду. А так… Во Взгужевеже башня разрушена…

Ага. Разрушена. Два века тому назад. В результате взрыва подземного арсенала…

— … и раскопки там идут секретные, так что никак не сунешься — запрещено. И Кульмская платц-башня тоже не действует. Еще есть, правда, одна башенка тут неподалеку, в лесу — но и от нее толку никакого…

Все верно: и на кульмской старой мельнице, и в вайделотском святилище стоят магические блоки. Сыма Цзян в свое время постарался.

— …Вот и приходится своим ходом через пол Пруссии туда-сюда таскаться.

Блин! Что-то разговорился, разоткровенничался что-то шарфюрер. Аж подозрительно как-то. И на дорогу все чаще поглядывает. С чего бы, а?

— Почему остановились здесь? — повинуясь внезапному наитию, спросил Бурцев. — Почему утром, когда самое время ехать? Чего ждали? Кого? Куда удрать пытались на вездеходе?

— Да охраны они ждали, — неожиданно вмешался Скирв. Толстяк поигрывал толстым древком рогатины — Не терпелось, видать, пустить оружие в ход. — Провожатых своих.

— Какая еще охрана? Какие провожатые? — недоумевая, Бурцев повернулся к жмудину. — В обозе ведь были и рыцари, и кнехты.

— Были, — согласился Скирв. — По прусским владениям ордена с такой охраной ехать можно безбоязненно. Но скоро — польская граница, за ней пойдут добжиньские земли. А там этого мало. Туда без надежного сопровождения, которое любую атаку из леса сможет отразить, немцам соваться уже опасно.

— Хм-м, а надежное сопровождение — это кто? — поинтересовался Бурцев.

— Известно кто. Колдуны на большая колеснице вроде… — Скирв повертел головой, указал на «Опель» с торчащим из радиатора обломком копья, — ну, хоть бы вроде той вон. И с пяток колдовских колесниц поменьше, на трех колесах…

«Мотоциклы!» — догадался Бурцев.

— …и десяток-другой хранителей небесных или как их там еще… И чтоб у каждого — по ручной бомбарде, что стреляет без перерыву-умолку. А еще — пара дюжин тевтонских рыцарей с конными стрелками. Только с такими провожатыми орденские обозы и едут отсюда дальше.

— Ты уверен, Скирв?

Жмудин фыркнул:

— Не первый день слежу за орденской дорогой. Каждый обоз именно здесь, в этом самом месте, останавливается и ждет, покуда из приграничья провожатые не прибудут.

Вот, значит, как?! Бурцев повернулся к пленнику.

— Слышь, ты, шарфюрер недорезанный, ты что же мне зубы заговаривал и время тянул, да?

Немец не ответил. Отвернулся.

Бурцев взял эсэсовца за подбородок. Повернул к себе.

— Когда подойдет конвой?

Снова молчание. И снова — взгляд на дорогу. Полный надежды.

Значит, скоро…

— Что, опять говорить не хочет? — осведомился Вальтер.

Эсэсовец вздрогнул. Но — молчок. Рот по-прежнему держит на замке.

— Да он, собственно, уже сказал все, что нужно, — пробормотал Бурцев, не подумав о возможных последствиях.

— Ясно, — Вальтер быстро, с небрежностью профессионала, поднял заряженный арбалет. Вдавил спусковую скобу.

Выстрелил швейцарец неожиданно, навскидку. Почти не целясь. Наверное, немец не успел даже испугаться по-настоящему.

Мишень теперь была больше: не яблоко — ростовая человеческая фигура. Расстояние — меньше: в упор почти. Не промахнулся, в общем, Телль-младший.

Щелк, дзынь, хрусть — и промеж глаз пленника торчит оперение. Голова шарфюрера — шар с оттопыренными ушами — намертво пригвождена к стволу. Ставь хоть яблоко, хоть стакан с водой — не упадет, не опрокинется уже.

Народ охнул.

Вайкнул по своему обыкновению Хабибулла. Не восторженно уже — удивленно.

Одобрительно гоготнул Скирв.

— Так и надо! — подкрутил длинный ус пан Освальд.

Бурцев сплюнул с досады.

— Вальтер!

Туды ж тебя растуды ж!

— И часто ты так… пленных допрашиваешь?

— Всегда. — Телль спокойно зачехлял арбалет. — Пленных немцев — всегда. Лишний раз поупражняться в стрельбе — оно никогда не помешает…

Бурцев только покачал головой. Вай времена, вай нравы, короче… Ну, не мог он к такому привыкнуть — и все тут. Цивилизация накладывает-таки на человека отпечаток. Глубокий, неизгладимый, нестираемый. И никуда от этого не денешься.

— А вообще-то это за Берту, — тихо добавил Вальтер

— Василь, что сделано, то сделано. А сделанного — не воротишь.

На плечо легла тяжелая рука. Бурцев оглянулся: рядом стоит Дмитрий. Хмурится. Смотрит туда, куда прежде смотрел эсэсовец — на тракт. В ту сторону, где Взгужевежа.

— Скирв говорит, что тевтоны с немецкими колдунами могут сюда пожаловать, — озабоченно сказал новгородец. — Надо бы в лес уходить или…

— Или не уходить, — мрачно перебил Бурцев.

Просто уйти, бросив все, как есть, нельзя — наследили они слишком. Перебитая застава у платц-башни в вайделотском лесу. И обоз этот… Скоро, скоро начнется такой переполох, что немцы и Пруссию, и Жемайтию, и добжиньскую землю облавами прочешут. Все пути-дорожки перекроют. К Взгужевеже тогда на пушечный выстрел не подберешься.

В общем, расклад такой: хорониться в лесах времени нет. Нужно переть по тракту до самой Освальдовой вотчины. До башни на холме, или что там осталось. А встречи с идущим навстречу конвоем все равно не избежать.

— Биться будем? — дружинники вокруг оживились.

А уж как жмудины радовались…

Ну, что ж, в конце концов, одна большая «колесница» и три-четыре маленьких — не так уж и много. Если напасть внезапно и закидать врага стрелами из китайских арбалетов-автоматов. Стоп-стоп-стоп! А, собственно, почему только стрелами-то?

Бурцев окинул взглядом обозные повозки и их содержимое. Глянул на прицеп, где покоилась «Бешеная Грета». Елки-палки, ведь у них сейчас в руках орденская артиллерия! … Не Бог весть какая, но стреляет же. Должна… И со всем необходимым припасом к тому же. Грех не использовать такие трофеи в грядущей стычке!

Бурцев ухмыльнулся:

— Да, будем, други. Будем биться. Огненным боем.

Подумаешь, блин, грузовик, мотоциклы, да кучка фашиков с тевтонами. Бивали таких прежде, побьем и сейчас. Только бы успеть подготовиться.

Бурцев начал сыпать команды. Первым делом выслал по тракту — в обе стороны — дозор. Вперед — дядьку Адама. Назад — Бурангула. Приказал влезть на деревья повыше и смотреть в оба.

— Если что — сразу на лошадь и галопом ко мне! — напутствовал он дозорных.

Потом приступили к работе. Да так, что дым — коромыслом.

Место для засады выбрали на подходе к обозу. Между двух поворотов. Там тракт шел прямо, а после, сильно сузившись, резко, почти на девяноста градусов, поворачивал перед небольшим болотцем. И снова — прямехонькая дорога. И снова — поворот.

А на первом вираже, сразу за обочиной — густая зеленка: хоть слона прячь. Кустарник, молодые деревца… Вот туда-то, в заросли, заранее съехав с дороги, чтобы не мять кусты и не валить деревья на выбранном для боя участке, Бурцев тягачом подтянул прицеп с «Бешеной Гретой».

Да, хороша позиция! С полкилометра прямой, как по линеечке проложенной и не очень широкой в этом месте дороги. По обочинам — сплошная стена леса, так что никуда не деться. Ставь бомбарду на прямую наводку — и ядро полетит по-над дорогой, где-то на уровне лошадиной груди. Сметет на фиг любого, кто выйдет на роковую пятисотметровку.

По-хорошему следовало бы прикопать орудие поглубже и поставить сзади бревенчатую крепь. Отдача-то у такого монстра должна быть — мама не горюй. Любой лафет после первого же выстрела разнесет к едрене-фене, любую платформу расшатает. Но на такую подготовку целый день уйдет. А делалось все сейчас с расчетом на один-единственный выстрел. Второго уже не будет. Не успеет просто толстушка-«Грета» второй раз бабахнуть.

Мощной лебедкой прицепа, какой и танки ворочать можно, опустили ствол бомбарды на землю. Установили так, чтобы жерло пялилось на тракт. Чтобы каменное ядро пронеслось посередке полукилометровой дистанции — от поворота до поворота. С боков «Бешеную Грету» укрепили деревянными клиньями. Позади в качестве упора поставили прицеп и тягач, груженный ядрами. Для пущей надежности ствол обмотали буксировочными тросами. Хоть что-то… Хоть какое-то противодействие отдаче.

Затем пришлось помучиться с зарядом. В качестве более-менее компетентных советников выступили трое. Первый — Телль, разбиравшийся не только в арбалетах, но и имевший некоторое представление об артиллерии пятнадцатого столетия. Второй — Хабибулла, припомнивший деревянную пушчонку-модфаа Мункыза. Третий — Сыма Цзян, в прошлом пороховых дел мастер при татаро-монгольском войске. Бурцев выслушал всех. И поступил по-своему. Согласно интуиции, личному опыту и общим знаниям по теории баллистики.

Порох в гигантское орудие закладывали мешками. Всего кэгэ двадцать — двадцать пять вышло, не меньше. Можно было бы и больше всунуть, но Бурцев побоялся переборщить — разорвет еще ствол, на фиг. А так, по его разумению, вполне должно хватить, чтобы пальнуть хорошенько. Этак на километр. Ну, плюс-минус… Сотня-другая метров.

Поверх плотно утрамбованного пороха забили «пыж» — целое березовое поленце. Несколько таких «пробок» обнаружилось в прицепе «Фамо» меж ядрами.

Тяжеленное, с полтонны или около того, каменное ядро в раззявленную пасть «Бешенной Греты» вкатывали опять-таки при помощи лебедки и рычагов. Вкатили… Через запальное отверстие в задней части бомбарды проковыряли дырку в мешке с порохом, сверху, по стволу, отвели пороховую дорожку.

Уф! Бурцев вытер пот. Похлопал «Грету» по необъятной «попе». И как только тевтоны прежде управлялись с этакой дурой без тягача? Как перетаскивали от крепости к крепости?[19]

Следующим этапом было рытье окопчика. Все же боязно без него. А ну как треснет-таки от выстрела ствол брмбарды. А ну как полетят осколочки? А ну как покатится от отдачи «Грета»? Да прямо на канониров. Нет, окоп нужен. Не для пушки — для пушкарей. И от пуль немецких опять-таки защита будет.

Неглубокую — чтобы хотя бы лежа укрыться — яму вырыли быстро. В обозе, слава Богу, нашелся подходящий для земляных работ инструмент. Самое сложное осталось позади.

Со стороны тракта «Бешеную Грету» было не видать. Густой кустарник и молодые деревца надежно укрывали и орудие, и стоявший позади «Фамо» с прицепом, и окоп. При этом ветви и листья не мешали наблюдать за дорогой и не являлись серьезным препятствием, способным остановить или отклонить ядро.

Тем не менее Бурцев распорядился обложить бомбарду и все, что подле, свежими ветками. Так, на всякий случай… Получилось совсем хорошо. Холмик такой получился. Зеленый, не внушающий подозрений стороннему наблюдателю.

Холмик этот, по замыслу Бурцева, должен был нанести первый и решающий удар. Но не единственный. Возле «Бешеной Греты» дружинники установили и замаскировали еще полдесятка малых бомбард. Разнокалиберные кованые стволы на массивных колодах тоже смотрели на тракт. Этим орудиям, снаряженным картечью, надлежало выкосить противников, уцелевших после выстрела «Греты».

Кроме того, в тылу артпозиции приготовлен сюрпризик для тех, кто все-же прорвется. Поставленные поперек тракта обозные повозки надежно перегораживали тракт. А справа от баррикады укрылись в овражке жмудины Скирва с рогатинами. Там же в кустах у самой дороги ждала своего часа одна оч-ч-чень любопытная пушчонка. Не осадное, а уж скорее — полевое орудие. Тевтонский пулемет — так про себя окрестил Бурцев многостволку, уложенную на легкую двухколесную платформу и прикрытую спереди большим щитом-павезой.

Орудие состояло из дюжины стволов, жестко соединенных друг с другом. В общем-то, небольших стволов: калибр каждого ненамного превышал калибр ручной бомбарды. Но возможность лупить из всех сразу не оставлял попавшему под огонь противнику ни малейшего шанса. Такой узконаправленный залп способен завалить уйму народа и пробить брешь в любом строю. Особенно если зарядить орденский «пулемет» картечью.

Вокруг двенадцатиствольного орудия уже вился любопытный Сыма Цзян.

— Тотеноргел, — довольно прицокнул языком Вальтер Телль.

— Тотеноргел? — переспросил Бурцев.

Орга’н смерти… Вот, оказывается, каково настоящее имя первого пулемета в истории человечества!

— Еще его называют повозкой войны или риболдой, — кивнул швейцарец. — Страшное оружие.

Да уж, … кто бы сомневался.

Главным бомбардиром Бурцев назначил себя. В помощники взял Хабибуллу и Гаврилу Алексича. На всякий случай — вдруг понадобится ворочать тяжелые бомбарды с картечными зарядами. И вдруг самого достанет шальная стрела или пуля.

Остальным дружинникам с арбалетами Бурцев определил места вдоль тракта. За толстыми стволами, в овражках, на деревьях. С таким расчетом, чтобы и врага достать, и самим не попасть под огонь собственной батареи.

Аделаиду и Ядвигу отвели подальше в лес. Несмотря на тоскливый взгляд первой и бурные возражения второй.

— Ну что ж, — вздохнул Бурцев, — вроде, готово все.

— Готово-то готово, — нахмурился Телль, — но боюсь я…

— Чего?

— Дым нас может выдать.

— Дым? — Бурцев не сразу и понял, о чем речь, — Какой дым?

— А ты разве костер жечь не собираешься?

— Зачем нам костер?

Теперь удивился швейцарец:

— Огонь всегда под рукой должен быть. Фитиль поджечь, факел, или прут железный накалить. Иначе-то как стрелять? Бомбарда — это не арбалет и не лук. Порох подпалитьчем-то нужно.

— Ах, ты об этом, — улыбнулся Бурцев. — Не беспокойся, Вальтер. У меня есть огонь, который всегда под рукой. И дыма не дает.

— А такое бывает? — недоверчиво спросил Телль.

Бурцев достал из поясного кошеля трофейную зажигалку. Щелкнул. Над пальцами затрепетал огонек.

— Сгодится, а Вальтер?

Дружинники отпрянули. Кое-кто торопливо перекрестился.

— Опять какая-то магия? — нахмурился Дмитрий.

— Ага. А чего вы так дергаетесь-то? Привыкнуть пора бы уже.

После танков-то и самолетов от зажигалки шугаться смешно.

— Все равно, — упрямо мотнул головой швейцарец. — Факелы нужно приготовить. С таким слабеньким огоньком только из одной бомбарды, дай Бог, успеть выстрелить.

— Будут факелы, — пообещал Бурцев.

На пару срубленных веток он плотно — в несколько слоев — намотал рогожу с пороховых мешков, затем сунул ткань в бак «Фамо». После такой пропитки пламя пыхнет от одной искры.

Один факел Бурцев оставил на позиции с бомбардами.

Другой отнес к риболде. Надо будет — смочим бензином еще.

Не пришлось…

На тракте послышался дробный стук копыт. По дороге несся дядька Адам на трофейном тевтонском коне. Прусс был поставлен наблюдать за трактом впереди и то, что он сейчас во всю прыть скакал прочь со своего поста, означало только одно.

— Едут! — дядька Адам резко осадил коня. — Едут немцы! Все как Скирв говорил. Большая безлошадная повозка, в ней — колдуны немецкие. А рядом — малые повозки и тевтонские всадники. Всего с полсотни человек будет.

Дело предстояло нешуточное. Опасное предстояло дельце.

Бурцев кивнул дозорному.

— Езжай за Бурангулом. Коней оставите в лесу. Нам они сейчас ни к чему. А сами — бегом сюда. По пути скажите жмудинам, пусть тоже к бою готовятся.

Дядька Адам, хлестнув лошадь плетью, умчался в тыл.

— Ну, чего стоите? — накинулся на дружинников Бурцев. — Все по местам! Живо! Действуем, как договаривались. Пока «Бешеная Грета» не рявкнет, себя ничем не обнаруживать. А уж когда пальнет…

— Лишь бы погромче… — хмыкнул Дмитрий.

— Да уж не волнуйся — услышишь. Все! Пшли вон!

Через пару секунд рядом никого не было. Еще через десять Бурцев, Хабибулла и Гаврила заняли позицию возле «Греты».

А еще через полминуты с лесной дороги донесся совсем не лесной звук.

Знакомый рокот «Цундаповского» двигателя…

Из-за поворота вывернул мотоцикл. С коляской. С пулеметом.

А вот — второй.

Авангард…

Мотоциклы неторопливо катили по прямому участку дороги. Фрицы внимательно смотрели вперед и по сторонам. Бурцев подпускал. Мотоцикл — цель маленькая, верткая. Если придется стрелять по мотоциклистам — не хотелось бы промазать. Размазать хотелось, расплющить. Обоих. Чтоб не зря были все приготовления.

Тем временем на тракте появился третий «Цундапп». И — сразу за ним — четвертый… Еще одна пара. Пулеметы в колясках, казалось, смотрят прямо в лоб Бурцеву. А за мотоциклами ехало кое-что с движком помощнее. Причем отчетливо слышалось уже не только взрыкивание мотора. Бурцев встревожился не на шутку — из-за поворота доносился… Лязг гусениц.

Танк?! Вот ведь не было печали! Насчет противотанковых свойств бомбарды, — пусть даже очень большой, но стреляющей каменными ядрами — у Бурцева имелись сомнения. Эх, знать бы раньше! Скирв и дядька Адам говорили о большой безлошадной колеснице. Он же, не расспросив толком, решил, что речь идет об обычном автомоюиле. А тут…

Бурцев напряженно вслушивался, сжимая в потной руке зажигалку — свое главное на данный момент оружие.

Стоп! А ведь нет, не танк это подъезжает. Слабоват движок для танка. Для «тяжелого» «Тигра». И для «средней» «Пантеры» — тоже. Может, легкий разведчик? «Рысь» или что-то вроде того? Не-а, и не «Рысь» тоже. Уж эту бронированную кошечку Бурцев опознал бы, не глядя, по ее «мурлыканью». Встречались как-никак. И общались. Плотно так.

Да, это оказался не танк. И не грузовик.

Из-за поворота выползал… выползал…

Вытянутый передок. Два колеса впереди, две гусеницы сзади. Шесть опорных катков в шахматном порядке. Открытый верх. Бронированная кабина со смотровыми щелями. Бронированный гробообразный кузов. На бортах — кресты. Над бортами — человеческие фигуры — по грудь, по плечи. Ровно десять человек. Отделение.

Впереди — пулемет на шкворнях. Пулеметчик прячется за стальными щитками. Вдоль бортов — большие навесные деревянные щиты. Это — дополнительная защита. От стрел.

Определить марку машины было нетрудно. Полугусеничный БТР Третьего Рейха. «Ханомаговский» бронетранспортер SdKfz 251. Самый, пожалуй, массовый и распространенный у гитлеровцев. Непременный атрибут фильмов о войне. Простая и неприхотливая машина для фашистской мотопехоты во Вторую Мировую. А сейчас — в пятнадцатом столетии — неприступная передвижная крепость. Бронированный гуляй-город.

БТР двигался в окружении конных орденских рыцарей, оруженосцев и стрелков-арбалетчиков. Чуть позади катил четвертый «Цундапп». Пулеметы в колясках, пулемет в бронемашине, «шмайсеры» десанта и заряженные арбалеты тевтонских стрелков смотрели на лес.

Бурцев изучал врага и принимал решение. Был вообще-то выбор. Шарахнуть из «Греты» сейчас и смести передних мотоциклистов или дождаться, пока в сектор обстрела полностью войдет бронетранспортер. Войдет и подъедет поближе…

БТР. Пусть будет БТР. Попытаем счастья!

Бронемашина цайткоманды двигалась довольно ходко, как и положено легкобронированной технике. Вот именно — легко.

Сколько там той брони-то той? Миллиметров восемь? Ну, может десять на лобешнике. От стрел и арбалетных болтов — спасет однозначно. От осколка — защитит, от пули — тоже, правда, не от всякой. А вот от ядра весом в полтонны, пущенного почти в упор и обладающего огромной кинетической энергией…

Как?

От снаряда, разносящего вдребезги кладку замковых стен, которую не расстрелять ни из автомата, ни из пулемета…

Как?

БТР — не танк, а ядро — это не махонький кусочек металла, отскакивающий от скоса брони. Полутонное ядро припечатает — мало не покажется. Шарахнет, как гигантской кувалдой. Своротит машину, перевернет, высыплет десант из кузова.

Броню, может, и не пробьет. Порвет просто. Сомнет. В гармошку. В лепешку. И стальные листы, и все что за ними. Ну, нет того запаса прочности в сварных швах бронелистов, чтоб выдержать удар каменной кувалды. Не устоит легкобронированная цель перед пятнадцатитонным средневековым орудием. Не должна.

Вообще-то он убеждал себя в этом. Бурцев не знал наверняка, что будет именно так, но очень на это надеялся.

Он огладил шершавый металл бомбарды. Жесткий, холодный, ребристый корсет. Доспех. Совсем не похожий на теплое, мягкое и податливое женское тело. «Бешеная Грета» — дамочка особая. Железная леди из тех, что не признают телячьих нежностей. Путь к ее сердцу найдет лишь мужчина с огоньком.

М-да, с огоньком…

Бурцев глянул на запальную пороховую дорожку, что извилистой змейкой тянулась от затравочного отверстия. Измельченный почти в труху порошок только ждал искры. Гигантская бомбарда — кованая, толстостенная, толстокожая, многотонная спящая красавица — тоже ждала, когда ее пробудит страстный поцелуй пламенного язычка. Или это будет не поцелуй? Или огонь в затравочное отверстие сродни сокровенному акту между мужчиной и женщиной, а то, что после, — великий оргазм?

Бурцев хмыкнул. Старину-Фрейда бы сюда!

Зажигалка в руке аж чесала ладонь.

Ну что, красотка Грета, говорят, ты в своем неистовстве рушишь крепости. А как насчет немецкой брони?

Проверим?

Жаль, что так далеко вперед выдвинулись авангардные «Цундаппы». Если бы ехали поближе к бронетранспортеру, можно было бы одним ядром, да всех скопом. Но так хорошо не бывает.

Передних мотоциклистов Бурцев пропустил. Пусть себе едут. Пока… Дальше баррикады не уедут. Нужно сосредоточиться на главных силах противника.

«Цундаппы» повернули, вырулили из сектора обстрела.

Теперь из «Греты» их не достать.

Зато прямо на «Грету» надвигалась полугусеничная бронемашина фрицев. Надвигалась, надвигалась…

Каково сейчас наблюдать за ней арбалетчикам, затаившимся по обе стороны тракта. Когда стрела на тетиве и рука — на спуске… А сигнала — нет. Бурцев выжидал. Чтоб наверняка. Ведь на любой войне чем ближе — тем вернее.

Метров четыреста пятьдесят уже до броневичка.

Дорога — прямая. Наводка — прямая. Бомбарда, швыряющая полутонные ядра за километр, уже способна поразить цель. Но бить-то придется не по замковой стене. Бить придется по мишени поменьше. И движущейся к тому же. Так что пусть БТР подъедет еще ближе.

Машина вильнула, чуть съехала с середины тракта, с линии выстрела. И снова — под ствол.

Четыреста двадцать метров… Четыреста…

Да, четыреста. Без малого. Глазомер-то наметан. На стрельбищах в десантуре и в ОМОНе.

Триста пятьдесят метров.

Ждем…

— Воевода, слышь, воевода, — хриплым шепотом позвал Гаврила Алексич. — Ты чего воевода?

Нервничает, ох, нервничает новгородский богатырь. А кто сейчас не нервничает? Бурцев — так больше всех.

— Тихо, — только и ответил он.

Стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Василий-Вацлав, нас могут заметить. — а это уже задергался Хабибулла, — сверху-то с шайтановой повозки лучше видно, чем с земли или с коня.

— Заметят — вдарим.

А пока — ждем.

Двести пятьдесят метров.

Ждем…

Двести.

Сто пятьдесят.

Сто.

Сто метров — более чем достаточно. С учетом габаритов пушки и снаряда — это практически в упор. Захочешь — не промажешь.

Мотоциклисты по-прежнему ничего не замечали. А вот пулеметчик в бронетранспортере встревожился, направил «МG-42» на замаскированную бомбарду.

Фриц пристально всматривается в колышущуюся стену зелени перед собой…

Неужто заподозрил неладное? Увидел что? Нутром почуял?

Что ж, пора. Все равно больше ждать нет смысла. Лучшего момента уже не будет: БТР — прямо перед стволом «Бешеной Греты».

Бурцев щелкнул зажигалкой.

Раз. Другой…

Мать твою наперекосяк!

Третий…

Ну не сейчас! Только не сейчас!

Бестолковый щелк, щелк…

Искра. Искра.

Огонек!

Наконец!

В руке пыхнул маленький яркий язычок. Перескочил на порох. Пламя шустро побежало по черной рассыпчатой дорожке.

Бурцев покатился в окоп — к Гавриле и Хабибуле. Скомандовал шепотом:

— Лежать. Заткнуть уши.

И показал пример.

На тракте застрекотал пулемет.

Из немецкого бронетранспортера били не по замаскированной бомбарде, не по тягачу с ядрами и не по прицепу. Зоркий фриц целил туда, где уловил подозрительное движение. Где вдруг шевельнулась листва. И пока искристый огонек бежал к затравочному отверстию, пули свистели над окопом пушкарей.

Пулеметчик, правда, успел выпустить не очень длинную очередь.

Бурцев, прикрыл ладонями уши. Подумал: «Только бы нашу „Греточку“ не разорвало от избытка пламенных чувств!».

А грохот был такой, будто разорвало. И бомбарду разорвало. И саму землю раскололо.

Содрогнулся окоп. Весь лес содрогнулся.

Бух-бух-бух! — беззвучно билось сердце.

— Мля! Мля! Мля! — беззвучно шептали губы.

Сыпались земляные комья. Падали ветки, щепка, труха и дерн.

Секунду, а то и целых две лежали в окопе оглушенные, контуженные люди. И Бурцев не видел, не мог видеть, как все было на самом деле.

Как разлетелся зеленый холм маскировки. Как лопнули тросы, удерживавшие орудие, и чудовищной отдачей отбросило прицеп-упор, стоявший позади бомбарды. Как смяло и опрокинуло тягач, а тяжелые каменные ядра покатились из кузова в разные стороны, ломая кусты и молоденькие деревца.

Как «Бешеная Грета», дернувшись всем телом, выплюнула отесанную глыбу вместе с густыми черными клубами, снопом искр, догорающим порохом, расколотым пыжом и тлеющей мешковиной.

Как, словно в жутком кегельбане, этот дымный шар разметал зеленую стену, стряхнул листья с гибких ветвей, понесся, не касаясь земли, по тракту.

Как падали и разлетались люди-кегли.

Первыми на пути ядра оказались мотоциклисты. Их смело и размазало. Смешало хрупкую человеческую плоть и тонкий металл. Солдат и «Цундаппы».

Потом — двое всадников: орденский брат с арбалетчиком. Обоих снесло, словно ураганом. Вместе с лошадьми. Отшвырнуло к обочине. Расплющив доспехи и то, что под ними.

И лишь затем сокрушительный удар обрушился на бронетранспортер.

Массивное ядро долбануло промеж фар. По капоту. По кабине. Броня промялась, вдавилась… Движок — разворотило. Кабину — сплющело. Распахнулись сорванные под чудовищным давлением люки. Разошлись сварные швы бронелистов.

Брызнувшие во все стороны куски колотого камня — большие, маленькие и совсем уж мелкая сыпь — разили подобны осколкам взорвавшейся бомбы.

Осколки снесли защитные стальные щитки впереди, и деревянные щиты вдоль бортов, и пулемет, и торчавшую за ним голову пулеметчика. И всех, кто сидел в кузове. Или почти всех.

Осколки достали, накрыли и изодрали в клочья экипаж аръергардного «Цундапа» вместе с мотоциклом. Осколки разбросали, размазали по обочинам почти весь конный отряд сопровождения. И тевтонских рыцарей, и оруженосцев, и стрелков. Каменные осколки срезали несколько молодых деревьев, словно сухой тростник…

От удара полутонного ядра восьмитонный бронетранспортер сначала клюнул носом землю, потом — подпрыгнул как мячик, дернулся назад, задрал развороченный передок, едва не встал на попа.

И — тяжело рухнул на бок. Давя людей и коней.

Уцелевшие лошади шарахнулись прочь, сбрасывая всадников. Уцелевшие люди тоже орали и бежали. К обочине, к лесу. А из спасительного леса — с двух сторон — стрелы. Навстречу. Короткие, меткие, безжалостные. Из засады били арбалетчики.

Когда Бурцев поднял, наконец, голову, его взору предстала жутковатая картина. Опрокинутый бронетранспортер со смятым в гармошку передком и расколотой кабиной. Оба колеса — сорваны с передней оси. Крылья растопырены — широко, как ноги пьяной шлюхи. Правая гусеница слетела с опорных катков.

Вокруг — разбросанные, раздавленные, разорванные тела и конские туши. Искореженные доспехи. Проломленные шлемы. Расщепленные щиты. Крики и стоны раненых. И оседающая пыль.

Вот оно, бешенство бомбарды по имени Грета!

Впрочем, на тракте кричали не только раненые.

Несколько эсэсовцев и тевтонов — живых-здоровых принимали бой. И сдаваться немцы явно не собирались.

Возле разбитой бронемашины началось копошение. Поднялись щиты, заслоняя людей от стрел. Яростно застрекотали «шмайсеры», полетели с тракта в лес арбалетные болты. Ориентиром для вражеских стрелков сейчас служил столб дыма, все еще поднимающийся из жерла пятиметрового орудия, и развороченные ядром заросли. Да и само массивное тело бомбарды, сбросившей маскировку, уже проступало среди зелени.

Сыпались дождем срезанные пулями ветки и сколотая кора. Взметались фонтанчики земли и дерна. Часто-часто звенело о ребристые бока «Бешенной Греты». Звякало о перевернутый тягач и прицеп. Просвистело в воздухе две или три стрелы.

— Факел! — потребовал Бурцев.

Хабибулла сунул ему в руку палку с тряпкой, от которой несло бензином.

Под пулями, прижимаясь к земле, Бурцев пополз к малым бомбардам, выстроенным в ряд и упрятанным под ветками.

Щелчок зажигалки — и весело пляшет пламя на смоченной горючкой ткани.

Тычок пылающего факела в запальные отверстия.

Одно, другое третье…

Ба-бум! Ба-бум! Ба-бум!.. — сотрясались небольшие тевтонские пушчонки на тяжелых колодах.

Застучала картечь об искореженную броню БТРа и перевернутые мотоциклы. Разлетелись в щепу поднятые щиты. Упали тевтонские арбалетчики и рыцари. Затихли эсэсовские автоматчики.

В этот раз не спасся почти никто. А те, кто все же уцелел…

Один окровавленный эсэсовец — со «шмайсером» на животе, с гранатой-«колотушкой» в руках, один прихрамывающий рыцарь с обнаженным мечом и пяток кнехтов — приняли безрассудное, но единственно верное решение: уходя с открытого простреливаемого тракта, небольшая группка с отчаянными криками лезла вперед. Через проход в сплошной зеленой стене, пробитый пушками. На артпозицию. Врукопашную.

Немцы приближались быстро. Стрелы из-за обочины тракта их уже не доставали — мешали деревья.

Что ж, пришло время ближнего боя. Бурцев схватился за трофейный «Вальтер». Выпустил из остаток обоймы германцам. Успел свалить автоматчика с занесенной над головой гранатой.

Граната взорвалась, выкосив полгруппы тевтонов.

Оставшихся атаковали Хабибулла со скорострельным китайским арбалетом и Гаврила Алексич с шестопером. У немцев, по большому счету, не было шансов. Но в тылу засады, за поворотом лесной дороги, уже истошно и нервно лаяли два пулемета. Это наяривали «MG-42» пропущенных вперед мотоциклистов. Вот о ком забывать не следовало! Вот кто еще может изменить ход сражения.

Два «Цундаппа», наткнувшись на обозные телеги, преграждавшие дорогу, крутились на месте и очередями лупили наугад — по повозкам, за которыми никого нет, по лесу, где никого не видать.

Прячась за кустами и деревьями, Бурцев бросился туда. Там, у баррикад на колесах, сейчас было по-настоящему жарко. Если жмудины высунутся сдуру под огонь, то полягут все до единого.

И ведь высунулись! Вдоль обочины лежали люди в звериных шкурах. Безумцы! Тоже хотели в рукопашную! С рогатинами! На пулеметы!

Но у лесной засады еще оставался последний козырь. Бурцев вкатился в кусты, где ждала своей очереди повозка войны. Двенадцтиствольный орган смерти. Все двенадцать стволов — заряжены. И рядом — факел, пропитанный бензином. А в руке — опять немецкая зажигалка.

Он навалился на двухколесную платформу. Выкатил, раздвигая ветви. Чуть повернул — так, чтобы ближайший мотоцикл попал в пространство между первым и последним стволом тотеноргела.

Сейчас!

Бурцев щелкнул зажигалкой. Запалил огонь.

Наверное, шевеление и пыхнувшее в густой зелени пламя немцы все же заметили. Из «Цундаппа», на который была направлена многостволка, дали очередь. Пули расщепили защитную павезу, засвистели над головой, сбивая листья.

И Бурцев тоже…

Дал свою очередь. Сыграл на органе смерти.

Тотеноргел — не «Бешеная Грета». Здесь запальный отверстий — целая дюжина.

Бурцев с маху мазанул горящим факелам по всем. Посильнее придавливая плюющееся и брызгающееся пламя.

Пух-пух-пух-пух-пух-пух-пух-пух-пух-пух-пух-пух…

Тотеногрел сыграл двенадцать смертельных нот. Не так громко, как «Бешеная Грета», конечно, и не так споро, как «MG-42». Но все же достаточно эффектно.

Жахнули все двенадцать стволов. Немного растянутым залпом. Но что-то попало в цель.

Водителя повалило на руль, сбросило на землю сидевшего сзади автоматчика. Пулеметчик в коляске откинулся на спинку сиденья.

Видимо, рука рулевого судорожно дернулась на ручке газа.

Взвыл, захлебываясь, мотор. Тяжелый мотоцикл, изрешеченный картечью и потерявший управление, прыгнул в телеги, перегораживавшие тракт. Опрокинул одну повозку, сдвинул другую. Полетел, кувыркаясь, сам. Завалился на бок. Замер искореженной грудой металла. Уже по ту сторону баррикады.

Колеса еще вертелись, двигатель еще кашлял. Разбросанный экипаж лежал неподвижно.

Зато брешь, проломленная трехколесным тараном, открывала путь к спасению.

Второй «Цундапп» заложил крутой вираж. Подпрыгнул на одном трупе, на втором. Понесся к спасительному пролому.

Немцы решили выходить из боя. Прорываться. Вырываться. Надеясь на пулемет и скорость. И ничего уже поделать нельзя! Бурцев с тоской глянул на дымящиеся стволы «органа смерти». Одноразового тевтонского пулемета.

Ничего? Нельзя?

Краем глаза он увидел, как над кустами — у разбитой баррикады поднялись двое. С луками. Бурангул и дядька Адам. Две стрелы мелькнуло в воздухе. Мотоциклист-водитель в круглых защитных очках пригнулся к самому рулю. Пассажир, сидевший сзади — не успел. Первая стрела вошла ему под кадык. Оперение второй затрепетало в груди пулеметчика.

Водитель поддал газу, пролетел мимо лучников.

В узком проеме между раздвинутыми повозками — прямо на пути ревущего «Цундаппа» — встал…

Один жмудин был еще жив. Еще…

— Куда, Скирв! — не сдержался Бурцев.

Жмудинский вожак не слушал или не слышал. Скирв упер рогатину тупым концом в землю. Острие направил на приближающийся мотоцикл. Крепко вцепился в толстое древко. Заорал — страшно, громко. Так и стоял: орал и ждал. Загораживая телом брешь в баррикаде.

Наверное, Скирв делал сейчас то, что привык делать на медвежьей охоте в глухих жмудинских лесах. Когда идешь с рогатиной один на один против косолапого. Да только разгоняющийся мотоцикл — это не медведь. Тяжелый «Цундапп» на рогатину не поднять.

Эсэсовец за рулем, видимо, тоже так считал. Он бросил машину на человека в звериной шкуре. В последний момент подался чуть в сторону, чтобы не напороться на широкий заточенный наконечник. Сам — уклонился, но коляска с разгону все же налетела на острие.

Древко переломилось. Охотник кубарем покатился в сторону. Пробитая коляска подскочила. Резко — водитель не успел выровнять мотоцикл и не смог отвернуть от торчавшей слева тележной оглобли.

«Цундапп» слетел с тракта, с хрустом и звоном впечатался в дерево.

Переднее колесо выскочило из вилки. Эсэсовец вылетел из сиденья, перекувыркнулся через руль, грохнулся о землю, несколько раз дернулся и замер, неестественно вывернув шею.

В сторонке слабо постанывал сбитый жмудин.

На этом все кончилось.

Раненых немцев — таких было немного и все — тяжелые — дружинники добили, не дожидаясь воеводы, еще прежде, чем Бурцев покинул баррикаду на тракте. Шустро, в общем, ребята справились. Только никто одержанной победе не радовался. Тяжко она далась. От «Цундапповских» пулеметов пал весь жмудинский отряд. Скирв харкал кровью — видимо, бедняге отбило все потроха. Многих задело шальной пулей или стрелой. По счастью, серьезных ранений не было, но Аделаиде и Ядвиге все же пришлось изрядно потрудиться, перевязывая кровоточащие раны.

Однако все ведь могло сложиться хуже. Могло… Гораздо… Только это сейчас и утешало.

Возле разбитого немецкого БТРа горячо спорили Бурангул с Вальтером. Татарин и швейцарец яростно жестикулировали, указывая то на длинные стрелы, выпущенные из лука, то на арбалетные болты. Между спорщиками стоял Дмитрий, знавший и татарский, и немецкий. Перетолмачивал, видать.

— О чем спор? — поинтересовался Бурцев.

— Выясняют, что лучше — лук или самострел, — откликнулся Дмитрий.

— Там, где можно разместить десяток лучников, встанут от силы пять арбалетчика, — доказывал Бурангул.

— Зато у арбалета тетиву не надо все время держать на пальцах натянутой, — выдвигал свой аргумент Телль, — рука не устанет и в нужный момент не дрогнет.

— Лук быстрее бьет. Даже самострел Сыма Цзяна уступает ему в скорости.

— А арбалет пустит стрелу дальше и сильнее.

— Ну, это еще как посмотреть. Ты не видел настоящего степного лука.

— И не желаю. Мне хватает арбалета. Известно ли тебе, какие чудеса меткости показывал на состязаниях мой отец?

— А ты знаешь, как мой отец бил птиц влет, да на полном скаку?!

— Ну, хватит, хватит! — Бурцев решил вмешаться.

Этак дело и до дуэли дойдет. Еще к барьеру выйдут. Один с луком, другой с арбалетом. Или начнут, чего доброго, яблоки друг у дружки с голов сбивать.

— И лук, и арбалет — вещь хорошая, если умеешь с ними обращаться. Но сейчас здесь оружие получше есть. Так что давайте-ка не языком трепать, а собирать немецкие «громометы». Вот сюда все складывайте, под этой… колдовской колесницей.

Бурцев обошел смятую легкобронированную «колесницу». Осмотрел раскуроченный каменной глыбой передок, заглянул в раздавленную кабину. Эх, не поедет больше машинка. А жаль! И «Опель» их тоже свое отъездил. Таранная сшибка с конным рыцарем, копье в движке, спущенные колеса… м-да… И тягач «Фамо» выведен из строя чудовищной отдачей «Бешеной Греты». Помяло основательно вездеходик на артпозиции. Даже мотоцикла целого не осталось ни одного.

— Чего печалишься, воевода? — к нему подошел Гаврила.

— Да так, Алексич. Тачку нам пора менять.

— Тачку? — удивился новгородец. — Какую тачку?

— Придется пересаживаться с безлошадной колесницы на обозные повозки.

— А потом?

— Потом — к Взгудевеже поедем. Как с самого начала решили.

— А там чего? Колдовать будем на развалинах?

— Боюсь, этого сделать нам теперь не дадут. За другим туда поедем. Надо замочить воеводу немецких колдунов — магистра Томаса Зальцмана, о котором рассказывал пленник.

— Замочить? — не понял Гаврила.

— Ну, убить.

— А-а-а. Что ж, дела нужное, — одобрил новгородец.

Трофейного железа набралось немало. Но все за собой таскать смысла нет. Бурцев отобрал пяток «шмайсеров». Один — для себя, два — для Сыма Цзяна и Ядвиги, которые уже в достаточной мере освоили огнестрельное оружие, и два — про запас. Снял пулемет с коляски «Цундаппа». Нашел несколько ручных гранат. Набрал побольше снаряженных магазинов и пулеметных барабанных коробок. Ленты, ящик патронов.

Для перевозки трофеев выбрали большую и крепкую телегу, где стояли короба с…

— Кто-нибудь знает, что это такое? — спросил Бурцев, разглядывая странные шипастые железяки.

Колючки, блин, какие-то… Похоже на противотанковые ежи в миниатюре, только с заостренными концами. Может, что-то вроде метательных сюрикенов? Или картечь?

— Так известно что, — Дмитрий взял одного «ежика», покрутил перед глазами. — Чеснок это.

— Чеснок? — удивился Бурцев. — Для чего?

— Раскидаешь в траве — и вражеская конница уже не пройдет. Да и пехота тоже ноги пропорет.

Ага, мины, значит, средневековые… Противопехотные и противоконные.

— А на кой этот чеснок во Взгужевежу везти? Подступы к крепости перекрыть?

— Похоже на то, — кивнул Дмитрий.

Похоже… Наверное, минных полей цайткоманде для надежной защиты важных объектоы уже не достаточно.

— Ладно, скидывайте ящики, — распорядился Бурцев. — Освобождайте телегу. Хотя нет, погодите. Один короб оставьте.

Если придется уходить от погони — пригодится.

Такой «чесночок» — и всадников остановит, и протекторы пропорет.

По приказу Бурцева взяли еще три телеги с небольшими бомбардами. И — еще одну. С щитами-павезами. Щиты сбросили, а на повозку водрузили риболду-тотеноргел, снятую с легкой двухколесной платформы.

Уложили кое-какого припаса — так, больше для отвода глаз. Пару-тройку ядер на ствол, да бочонок пороха.

— У тебя есть план, Вацалав? — догадался Бурангул.

— Есть, — ответил Бурцев. — Поедем во Взгужевежу под видом тевтонского обоза. Скирв, ты как? С нами? Или…

Жмудин уже стоял на своих двоих. Бледный, правда, без рогатины, придерживаясь за повозку, оглаживая отшибленный бок.

— С вами, — прохрипел Скирв.

— А князь Витовт как же? Он ведь ждет от тебя донесений.

— Подождет. Мне поквитаться с немцами нужно. Род…

Жмудин запнулся, не договорил. Но и так ясно: после сегодняшней стычки от некогда большого рода остался лишь один человек. Сам Скирв. И просто наблюдать за орденской дорогой, как прежде, он уже не мог. Бурцев кивнул. Что ж, толковый проводник им сейчас не помешает.

— Ты, вроде, говорил, что под Взгужевежей застава дорогу стережет?

— Говорил, — ответил Скирв. — Стережет.

— А незаметно подобраться к ней можно?

— Если заранее сойти с тракта — да. Лес ведь кругом. Мы вот подбирались. И даже обходили заставу.

— А захватить без шума, чтобы во Взгужевеже ничего не прознали?

Жмудин подумал, ответил.

— Это тоже возможно. Если навалиться на заставу скопом и внезапно, то немцы тревоги поднять не успеют.

— Что ж, значит, так и сделаем, — подытожил Бурцев.

— Все поедем? — поинтересовался Гаврила.

— До заставы — все. Дальше — нет.

Бурцев обвел взглядом соратников.

Бурангула, Хабибуллу, Сыма Цзяна, и Вальтера Телля лучше оставить в прикрытии. С такими рожами в тевтонском обозе делать нечего. И от Скирва с отбитым нутром проку будет мало. И Аделаиду с Ядвигой ни к чему тащить в самое логово врага. Особенно Аделаиду, которую сейчас знает в лицо каждый солдат цайткоманы.

По-хорошему бы и самому Бурцеву светиться у немцев нежелательно. Его тоже могут узнать — спасибо маэстро Джотто ди Бондоне.

Но, с другой стороны, уж очень ответственное предстояло дело. Убрать магистра-бригаденфюрера… Такого дела доверять другим нельзя.

Ну, а лицо… Что ж, одно лицо в обозе можно прикрыть. Однажды Бурцев въехал во Взугжевежу, надев глухой тевтонский шлем-топхельм. Сейчас, правда, полагаться на шлем не стоило. Взгужевежа нынче — важный объект цайткоманды. Шлем на въезде, скорее всего, заставят снять.

Значит… значит… Бурцев улыбнулся. Значит, нужно изготовить другую маску. Из тряпок, запятнанных кровью. Обмотаем рожу и будем изображать раненого. В голову. На общем фоне это вызвать подозрений не должно: половина дружины тоже вон — вся в повязках.

— Скажем, что на обоз напали, — объявил Бурцев. — Всех перебили, и только нам удалось скрыться.

В неспокойное предвоенное время это могло сработать. Или не могло…

Ехали споро, меняя в упряжках лошадей, отдыхая на редких привалах лишь самую малость. Торопились…

Нои по сторонам поглядывать не забывали. Места за обочинами орденской дороги переставали быть нехожеными и неезжеными. К главному тракту сбегались-стягивались просеки, дорожки, тропинки. Не то добжиньцами, не то фашистами проложенные. Всюду виднелись следы людей и коней, повозок и машин.

— Тут ухо держи востро, — предупредил Скирв. — Застава скоро.

Телеги с грузом загнали в лес. Спрятали. Там же, в укромном месте, оставили и коней. Присматривать за обозом наказали Ядвиге и Аделаиде.

Дальше по тракту пустили только одну повозку — с железным «чесноком». На месте возницы сидел Скирв. Жмудин сам вызвался отвлечь внимание противника.

— Из-за одного человека и одной повозки на заставе поднимать тревогу не станут, — сказал Скирв. — А вам сподручней будет, покуда немцы на меня пялятся. Ползите тем вон овражком. Почти до самой заставы доберетесь. А дальше уж сами решайте. Мы-то близко никогда не совались, заставу стороной обходили.

Пробирались вдоль тракта скрытно, по заросшему оврагу, по кущерям. Ползли с арбалетами и луками. Трофейные стволы цайткоманды Бурцев брать не стал: заставу нужно было захватить быстро, но без шума.

Бурцев двигался впереди. И правильно делал. Возле самой заставы чуть не наткнулись на мины. Безобидные проволочные усики, торчавшие из травы, не насторожили бы диверсантов пятнадцатого века, однако бывший десантник и омоновец заставил следовавшую за ним дружину осторожно обогнуть припрятанные «гостинцы».

Добрались благополучно. Заняли позицию, осмотрелись.

Любимого цайткомандой шлагбаума с щитами-повезами здесь не было. Дорогу перегораживало бревно — длинное, толстое, тяжелое и сучковатое — в грубо сбитых козлах. Брошенная по кустам и деревьям колючая проволока оберегала фланги заставы от лесного зверя и визита чужаков. Но не от стрелы.

На огороженной территории — ни сторожки, ни караулки. Только брезентовая палатка и шалаш.

За шалашиком — дуб в три обхвата. С дуба свисало простое, но эффективное средство оповещения об опасности — медный гонг. При гонге дежурил часовой — кнехт с колотушкой.

— Дядька Адам, уберешь дозорного возле била, — шепотом приказал Бурцев.

Прусс молча взялся за лук.

От палатки поверху, по веткам, вдоль дороги тянулся кабель телефонной связи. Кабель исчезал за поворотом с той стороны заставы. Еще одно средство связи с Взгужевежевским гарнизоном.

— Бурангул, сможешь перебить стрелой ту вон м-м-м… веревку? — Бурцев указал на кабель.

Татарин кивнул, вынул из колчана стрелу с наконечником пошире, наложил на тетиву.

На дубе с сигнальным гонгом среди ветвей было оборудовано гнездо с навесом. Вместо сторожевой вышки, надо полагать. Наверх вела лестница, прислоненная к стволу. В гнезде засел наблюдатель-арбалетчик.

— Этот — твой, — шепнул Бурцев Сыма Цзяну.

Китаец довольно улыбнулся.

Еще трое кнехтов слонялось по заставе. Возле бревна на козлах расхаживал рыцарь в белом плаще с черным крестом.

— Вальтер, возьмешь на себя рыцаря.

Телль прильнул к заряженному арбалету.

Однако главным здесь был не брат ордена Святой Марии.

Едва на тракте показалась повозка Скирва, как и кнехты, и рыцарь позвали…

— Хэр! Хэр! Хэр!

… эсэсовца со «шмайсером» на пузе.

И с расстегнутыми штанами.

Хэр стоял в сторонке — у самого проволочного ограждения. Над отхожей ямой. Хэр мочился.

Эх, взять бы его живьем! Выпытать подробности — что, да как там, во Взгужевеже. Бурцев с китайским арбалетом приподнялся из кустов. В нескольких шагах от ошарашенного эсэсовца.

— Стоять-бояться! — негромко приказал Бурцев по-немецки.

— А?

— Молчать!

Фриц не пожелал ни стоять, ни бояться, ни молчать. Фриц дернулся. Бросил расстегнутую ширинку, цапнул висевшей на шее «шмайсер», раззявил рот для крика.

Бурцев нажал на спуск. Щелкнула тетива. Фриц упал. Бурцев рванул рычаг, перезарядил самострел. Поднял оружие снова, выискивая следующую цель.

А через кусты и колючую проволоку уже летели арбалетные болты и стрелы лучников. Слышались всхрипы, стоны…

Пара секунд — и все, и готово. Застава молчит. На земле валяются трупы. В каждом торчит по оперенному древку. В некоторых — по два. Покачивается на дубовой ветке перебитый телефонный кабель. Висит, поблескивая, гонг, в который так и не ударила колотушка.

На всякий случай они прошили стрелами шалаш и палатку. Только после этого выбрались на тракт, поднырнули под бревно, вошли на вражескую территорию.

Бурцев с арбалетом наизготовку заглянул в изрешеченную палатку.

— Чисто! — сообщил он настороженным дружинникам.

Заглянул в шалаш.

— Чисто!

Вальтер Телль поднялся на дуб, проверил гнездо наблюдателя. Доложил сверху:

— Пусто!

Наблюдатель лежал под дубом.

Раненых ни было. Стрелы сразили всех наповал.

Подъехал Скирв. Подивился:

— Лихо вы их.

Ладно, не время для комплементов.

— Убрать бревно с дороги. — приказал Бурцев. — Подогнать повозки и лошадей, Бомбарды зарядить. Бурангул, Хабибулла, Сыма Цзян, Вальтер, Скирв, Аделаида, и Ядвига останутся здесь. Остальные…

Он запнулся. Одернул сам себя. Сбавил обороты.

— Тут, в общем, дело такое. Важное, но опасное. Неволить никого не могу. Упрекать, если откажетесь ехать дальше, во Взгужевежу, тоже не вправе. Поэтому, кто не желает…

— Ну, знаешь! — осуждающе выдохнул Гаврила. — Ты хоть нам и воевода, но…

Перед носом Бурцева возник пудовый кулак Алексича.

— Вести такие речи не смей, понял?

Дружинники одобрительно закивали.

— Понял, — улыбнулся Бурцев, косясь на кулачище новгородского богатыря. — Спасибо.

— Говори, давай, чего делать, — поторопил Освальд.

Бурцев кивнул. Вот теперь у него было моральное право отдавать приказы. Любые. И требовать их исполнения.

— Оружие и доспехи с повозок — убрать. Переодеться в черных людишек, чтобы не тревожить немцев раньше времени. И морды иметь соответствующие. Вымазать морды надо. И — спесь с лиц долой. Глаз не поднимать. Очи — долу. Вы теперь не господа и не воины, а забитые мужики. Холопы, смерды, кметы безродные. Освальд, тебя это в первую очередь касается. Ты с немецкой стражей говорить будешь.

— Я? — удивился Освальд.

— Ты. У тебя — немецкий, как родной. И это… Не серчай, но панские усы придется остричь.

— Ты что несешь, Вацлав?! — вспыхнул добжиньский рыцарь.

— Что надо. Не мужицкое это украшение усищи до плеч.

— Да ты… да я… да они… — Освальд задыхался от бессильной злобы.

— Они еще отрастут, — заверил Бурцев. — Если вернемся благополучно, отпустишь себе новые — лучше прежних. А Ядвига тебя и безусого любить будет. Будешь, Ядвига?

— Буду-буду, Освальдушка, — пообещала полячка.

— Но как же шляхтичу без усов?! — взмолился добжинец. — Никак не можно шляхтичу! Это ж позор какой: были такие усы и вдруг никаких не стало.

— Не желаешь — оставайся на заставе, — сухо сказал Бурцев. — Я из-за твоих усов погибать не собираюсь и других губить не стану.

— Пся-а-а кре-е-ев, — простонал Освальд.

Бурцев покачал головой. Жаль пана. Эвон как убивается, бедняга. Ругаясь по-польски и по-немецки, Освальд отправился бриться. Обреченные усы висели понуро, словно предчувствуя «казнь».

— Василий-Вацлав, — позвал Хабибулла. — Шайтанские модфаа брать с собой будешь?

Хотелось бы. Обгрузиться, обвешаться трофейными стволами и гранатами. Ох, хотелось! Но…

— Нет, — вздохнул Бурцев. — Нам кровь из носу нужно въехать во Взгужевежу. А там шайтанских модфаа не ждут. Там ждут только эти вот бомбарды. С иным грузом могут и не впустить.

А впрочем… Спрятать за пазуху компактный «Вальтер», пожалуй, можно. Ну, и зажигалку — для некомпактных бомбард.

Вскоре заставу покинул небольшой обоз: пять поскрипывающих повозок, да семь чумазых человек в грязных драных тулупах. Некоторые были ранены. Один — с обвязанной головой и лицом. На повозках лежали три заряженные бомбарды и риболда бочонок с порохом, короб с «чесноком». При каждой пушке — по факелу. Дабы не вызывать подозрений, факелы на этот раз, пропитали не бензином, а маслом и обмазали порохом.

Лошади шли.

Колеса скрипели.

Обозный люд напряжено молчал. Только безусый, помолодевший, но смурной Освальд тихонько бормотал проклятья, не обещавшие немцам ничего хорошего.

Взгужевежа предстала перед ними в новом виде. В глухом забытом Богом и людьми урочище — некогда фамильной вотчине и разбойничьем логове Освальда Добжиньского — разворачивалось строительство то ли небольшого городка, то ли солидной военной базы.

На правом берегу Вислы уже не было холма с основанием из прочной скальной породы. И не было на том холме замка с донжоном, возведенном над развалинами древней арийской башни. Не было взгужи. Не было вежи.

Была громадная, расчищенная от леса, искорчеванная, иссеченная пустошь, к которой вела широкая просека с прямой наезженной дорогой. В центре пустоши зиял огромный, оплывший от времени кратеровидный провал, окруженный ровными рядами колючей проволоки и минными заграждениями, деревянными щитами, пулеметными вышками, окопами и траншеями — внешними, внутренними…

За проволочным ограждением виднелись палатки и поставленные на скорую руку бараки. Под натянутыми тентами выстроилась техника. Автомобили, мотоциклы. Вездеходы — заляпанные грязью и, видимо, принимавшие деятельное участие в строительных работах.

Имелась взлетно-посадочная полоса. Длинная, узкая, ровная, тянувшаяся от огороженного «колючкой» пространства до края пустоши. Два «Мессершмитта» ждали команды на боевой вылет.

Строить такое в глуши добжиньских земель… Да, для этого должны быть весомые причины. Более весомые даже, чем подготовка удобного плацдарма для нападения на Польшу. Заветные шлюссель-башни, скрытые где-то внизу, в недрах кратера — вот что было главной причиной.

А раскопки уже велись. Немцы сняли верхний слой земли: в провале-кратере выступали из земли откопанные фрагменты кладки разрушенного замка. Однако, основные работы были еще впереди.

За колючей проволокой чернели эсэсовские мундиры. Тевтонов на огороженную территорию не пускали. Орденские отряды расположились вокруг Взгужевежи внешним кольцом — подальше от позиций цайткоманды, поближе к нетронутому лесному массиву. Пестрые шатры, хоругви, стяги, яркие гербовые значки и кресты, кресты, кресты… Немалая здесь собралась рать.

Тевтоны тоже основательно укрепляли свой лагерь. Уже поставлен частокол — невысокий, в полтора человеческого роста, но охватывающий все расчищенное пространство. В сплошной стене кольев — крепкими ворота, возле ворот — бойницы. Из двух смотрят на тракт стволы небольших бомбард. В других — пока пусто и сквозь проемы видно, что происходит внутри, за оградой.

Тын — это, судя по всему, только начало. Сразу за частоколом тевтонские кнехты и черный люд возводили толстые деревянные — пока деревянные — стены, рыли рвы, насыпали валы. Орденской рабсиле помогал небольшой вездеходик на полугусеничном ходу. Урча и фыркая, машина целыми связками таскала неподъемные бревна. Судя по всему, место раскопок планировалось оградить не одним кольцом укреплений. «Очень похоже на типичный средневековый город, — невольно подумал Бурцев. — Внешние стены охватывают приличную территорию, а в центре — небольшой замок. Цитадель».

Что ж, разумно. В случае внезапного нападения противник вначале должен будет штурмовать из леса тевтонские фортификации, чтобы затем попасть под огонь эсэсовского гарнизона. Да и «мессеры» успеют подняться в воздух.

Дорога уткнулась в запертые ворота.

— Кто?! — крикнули из-за острых кольев.

— Обоз! — отозвался Освальд. — Бомбарды из Мариенбурга.

— Почему так мало?! Где «Бешеная Грета»?! Где охрана? Где отряд сопровождения?

— Перебиты все, — развел руками Освальд. — На нас напали поляки, литовцы и русичи. Их войска перешли через Древенцу-речку и хозяйничают в округе.

— Неужто всех поубивали? — поразился часовой.

— Так большая рать была, отовсюду сразу ударили. Мы вот только насилу спаслись. Раненые у нас. Один вовсе помирает. Голову бедняге проломили. Богу душу вот-вот отдаст. Открыли бы вы нам, а?

За тыном загомонили, засуетились, забегали. Ворота распахнулись тяжело, нехотя, со скрипом. К обозу вышел пожилой орденский брат и сержант в сером плаще. Сзади толпилось с десяток настороженных кнехтов.

Рыцари заглянули в повозки.

— В бочонке что?

— Порох.

Открыли. Проверили. Отсыпали жмень, потерли на пальцах. Закрыли. Кликнули кнехтов. Приказали забрать.

— Огненное зелье у нас положено хранить в надлежащем месте, — хмуро сказал орденский брат, — а не раскатывать с ним по всей крепости.

Ну, блин, досмотр, как на таможне! Бурцев очень надеялся, что хоть раненого-то трогать не будут. А то ведь у раненого за пазухой — пистолет. И не скинешь его уже. А еще — зажигалка…

Раненого не тронули, зато заинтересовались большим деревянным ящиком у заднего борта телеги.

— «Чеснок» там, — объяснил Освальд. Добавил поспешно и жалобно: — Да нас ведь на заставе уже проверяли, господин рыцарь.

— А мы еще раз проверим, — непреклонно буркнул орденский начальник.

Тевтоны открыли короб. Заглянули внутрь. Сунулись, укололись. Покивали. «Чеснок» здесь ждали.

— Ладно, проезжайте, — махнул, наконец, рукой тевтонский брат. — Потом обо всем расскажете, кому надо. О вас уже доложено.

Кнехты расступились. Обоз проехал.

Створки сомкнулись с глухим стуком. Тяжелый дубовый засов лег в пазы. Такие врата так сразу и не отворишь.

«Хорошо хоть в пушки не заглянули», — подумал Бурцев. Стволы бомбард и риболды были по-походному заткнуты тряпьем. Если бы тевтоны поняли, что орудия заряжены — пришлось бы объясняться долго и нудно.

Прибывшим указали на утоптанный пятачок неподалеку от ворот. Здесь, за символической оградкой из жердей, аккуратными горками и пирамидками возвышались каменные ядра и ядрышки разного калибра. Еще валялись пара бомбардных стволов и треснувшая колода, выдолбленная посередке. С краю стояла разбитая телега с лопнувшими ободами на колесах. В телеге — деревянные ведра, пороховые мерки, ржавые железные обручи, которыми крепились пушечные стволы. Топорщились медной проволокой шомполы и торчали овечьи банники на длинных рукоятях.

Видимо, здесь находилось что-то вроде арсенального двора и ремонтной мастерской для орудий. Порохового запаса вот только не наблюдалось. Оно и понятно. Кто ж станет хранить огненное зелье под открытым небом, да на голой земле? А вот неподалеку стоял дощатый сарайчик. Ворота закрыты, при воротах — вооруженная стража. Там, вероятно, и располагается пороховой склад.

Ага, он самый: кнехты уже катили в ту сторону изъятый у прибывшего обоза бочонок с порохом.

Мариенбургским пушкарям велели ждать и оставили их в покое.

— Хоть бы накормили, что ли, — пробурчал Джеймс, глядя на дымившиеся у шатров огни.

— Ничего, брави, — успокоил Бурцев. — Авось не подохнешь. А если нам и суждено здесь копыта отбросить, то не от голода — уж поверь.

В общем-то, он был доволен. Можно считать, половина плана реализована успешно. Без сучка, без задоринки все прошло. Теперь оставалось добраться до бригаденфюрера Зальцмана. И если повезет — унести ноги.

— Ну что, располагаемся…

Со стороны казалось, что телеги с пушками поставлены бестолковыми обозными людишками абы как, в беспорядке. Но беспорядок этот был продуман и устроен специально. Заряженные стволы смотрели в разные стороны. Вот только в какие…

Две бомбарды, готовые выплюнуть по ядру размером без малого с человеческую голову, якобы случайно, развернулись жерлами к позициям цайткоманды. Бурцев быстро выбирал цель. Он проигнорировал палатки, бараки, машины, окопы и вышки, направив обе пушки на самолеты. Лишить фашиков авиации — само по себе уже великое дело. «Мессершмитты» стояли на краю тесной взлетно-посадочной полосы друг подле друга, крыло к крылу. Большие мишени, хорошие. Не промахнешься. Даже из бомбарды. Пусть хотя бы одно ядро туда попадет — и самолеты взлетят не скоро. А что? БТР подбили — и с «Мессерами», глядишь, управимся.

Еще одну бомбарду развернули назад. Это орудие должно было шарахнуть по воротам. И тем самым обеспечить путь для отступления.

Многостволка-риболда на четвертой повозке держалась про запас. Ее надлежало использовать по обстоятельствам. Из органа смерти можно будет дать хороший залп картечью. Но только один. И желательно — по не очень далекой мишени.

— Действуем так, — говорил Бурцев. — Я лежу плашмя, изображаю умирающего. Когда начнут расспрашивать о нападении на обоз — кивайте на меня, мол, я попал в самую заваруху и потому больше всех видел, больше всех слышал и больше всех знаю. А когда ко мне придет воевода-магистр немецких колдунов…

— Думаешь, он придет? — перебил Гаврила.

— Не думаю, Алексич, знаю, — усмехнулся Бурцев. — Есть у меня одно словечко заветное, чтоб магистра того вызвать. Два словечка, точнее…

«Полковник Исаев» — вот они, эти словечки. На такую приманку бригаденфюрер должен прибежать. И притом вприпрыжку. Нужно только при первом допросе намекнуть, что отряд, разгромивший тевтонский обоз, вел русич, которого именовали именно так: полковник Исаев. Тогда второй допрос будет проводить уже Томас Зальцман. Лично.

— И главное… самое главное, — заканчивая наставления, Бурцев сделал долгую внушительную паузу. — Что бы ни случилось, без моего приказа в драку не лезть. Ясно?

Вообще-то, об этом было уже сказано неоднократно, но лишний раз напомнить — не помешает.

— Ясно, спрашиваю?

— Ясно, — не очень охотно отозвались дружинники.

— О, глянь-ка, Василь, — прошептал Дмитрий. — Идут ужо к нам немцы-то.

В их сторону, действительно, направлялась целая делегация. Впереди — эсэсовец с сухим жестким лицом. Плотно сжатые губы, остренькие глазки-лопатки, что так и норовят выковырнуть всю подноготную. На высокой фуражке — нацистский орел и эмблема «Мертвой головы». Тотенкопф: череп, кости. И черный мундир… Знаки различия на петлицах — три дубовых листа с желудями — и светло-серые погоны с плетением серебряного и золотого жгута указывали на высший офицерский чин.

Неужели, сам магистр-бригаденфюрер? Неужели вот так сразу? Такое везение, что аж тревожно и подозрительно.

По обе стороны от офицера следовало по автоматчику. Ну, тут все просто. Тут стандартный набор: каски, «шмайсеры»… Гладкие петлицы и черные окантованные погоны рядовых-эсэсманов.

Чуть позади позвякивал железом тевтонский рыцарь в панцире, белом плаще и в шлеме с опущенным забралом. Забрало было вытянутое и чуть сплюснутое с боков, наподобие собачьей морды. Рыцаря сопровождали оруженосцы и кнехты. С полтора десятка человек.

Подошли. Окружили.

Блин, что за почетный караул?! И что за нужда опускать забрало в собственном лагере?!

Бурцев все это сильно не нравилось. Очень сильно. Постанывая, как и положено тяжелораненому, он медленно-медленно, стараясь не насторожить немцев, потянул руку за пазуху. За пистолетом. Потянул и…

Резкий кивок офицера цайткоманды. Глухой выкрик рыцаря из-под забрала.

С обоих сторон вдруг навалились два дюжих кнехта, схватили за руки, припечатали к повозке — Бурцев и ойкнуть не успел. Они что же тут, со всеми своими ранеными так обращаются? В высшей мере странно. И тревожно.

Бурцев повел глазами. Вправо. Влево.

Так… Не его одного тут коснулось фашистско-тевтонское гостеприимство. В грудь каждому мариенбургскому пушкарю целило по два-три копья или меча. Автоматчики тоже вскинули «шмайсеры».

Да какого?!.

— Не двигаться! — негромко, но отчетливо приказал офицер.

Один из эсэсманов быстро и умело обыскал Бурцева. Вытащил припрятанный «Вальтер», нашарил зажигалку. Пистолет сунул за пояс. Зажигалку — в карман. Отступил на шаг.

Дружина вконец ошалела. Такого приема не ожидал никто. Народ ждал приказа, знака воеводы — хотя бы погибнуть с честью.

Воевода молчал. И никаких знаков не подавал. Рано еще погибать.

Бурцев не двигался. Пока. В принципе, стряхнуть с себя кнехтов-увальней будет не трудно. Но все же… Разобраться в происходящем не помешало бы. А еще — усыпить бы бдительность врага.

— Позвольте представиться, — по сжатым губам офицера скользнуло что-то вроде насмешливой улыбки, — бригаденфюрер СС Томас Зальцман.

Обращался бригаденфюрер СС Томас Зальцман почему-то к раненому с перевязанной головой.

«Значит, в этом я не ошибся, — подумал Бурцев. — Значит, действительно, бригаденфюрер, магистр Зальцман. Но в чем тогда? В чем же тогда была ошибка?»

— … А вы, я так полагаю, знаменитый полковник Исаев? Не так ли?

Офицер-магистр не отводил взгляда от перевязанного лица Бурцева.

Как?! Как он догадался?!

— Снимите с него тряпки, — приказал Зальцман.

Кнехты, срывая с головы Бурцева окровавленные повязки, ничуть не беспокоились о ране, которая могли под ними скрываться. Впрочем, раны-то как раз там и не было.

Пауза. Молчание.

— Надо же! — эсэсовец покачал головой. — Вы в точности такой, как на картине маэстро ди Бондоне!

Еще пауза. Еще молчание.

Бурцев смотрел на прозорливого бригаденфюрера. Но когда в наступившей тишине вдруг скрежетнуло поднимаемое забрало, невольно перевел взгляд на тевтонского рыцаря. И сразу все понял. Вот, значит, как их раскусили. Кто раскусил…

В открытой амбразуре шлема скалились знакомое лицо маршала ордена Святой Марии и главы тевтонского посольства, отправленного к императору Священной Римской империи Рупрехту Пфальцскому. Лицо Фридриха фон Валленрода. У маршала было перебито основание переносицы и рассечена левая бровь. И шрамы эти оставили не меч и не копье, а саперная лопатка, воткнутая в смотровую щель шлема-салада.

Наверное, с тех пор маршал предпочитает другие шлемы — с выступающим над мордой собачьим забралом.

Вот оно что… Вот оно как… Маршал видел во дворе Шварцвальдского замка императорских пленников, выдававших себя за тевтонских послов. И вряд ли он их забыл. Бурцева, чье лицо было закрыто повязкой, Фридрих фон Валленрод опознать не мог, но остальных пушкарей, якобы прибывших из Мариенбурга, — запросто. А уж после этого не стоило большого труда догадаться и о том, кто прячется под окровавленными тряпицами. Догадаться и изложить свои умозаключения союзникам из цайткоманды.

— Я все понял, — злобно прошипел фон Валленрод. — Сразу понял, как увидел вас здесь…

Рука бригаденфюрера отстранила рыцаря.

— Наш доблестный маршал немного не в себе. Уж вы извините его, полковник.

— Как он здесь очутился? — угрюмо спросил Бурцев.

— Так же, как попал отсюда в Шварцвальдские земли.

— Отсюда?!

Не из базовой платц-башни под Мариенбургом?!

— Да. Маршал Фридрих фон Валленрод, его люди и мои солдаты отправились на встречу с императором из Взгужевежи.

Бурцев растерянно глянул на кратер.

— Но Взгужевежевская башня взорвана, — пробормотал он, — а ее магия…

— Сейчас ее магия при ней, не беспокойтесь. Магия платц-башни буквально пропитала астральное поле этого места. Локализовать ее или, говоря более простым языком, сгрести в одну кучу, было нетрудно. И анкер-менш…

Немец ухмыльнулся.

— Что — анкер-менш?! — насупился Бурцев.

— Присутствие в данном временном отрезке континиумного стабилизатора, то есть, вашей супруги, позволяет мне использовать магию Взгужевежевской башни для межпространственных переходов. Я ведь, если вы еще не в курсе, — шлюсель-менш…

— В курсе, — хмуро заметил Бурцев.

— … а сущность магического ключа-шлюсселя, которым я обладаю, рождена именно Взгужевежевской платц-башней. И именно здесь, на этом месте, мои возможности, как шлюссель-менша возрастают многократно. Отсюда, из Взгужевежи, я могу отправиться в любую иную платц-башню сам или перебросить туда других. Мне подвластны даже те башни, в которых прежде не был ни я, ни мои люди. Я бессилен лишь там, где уже стоят чужие магические блоки.

— Бессилен? — хмыкнул Бурцев, — Вообще-то Шварцвальдская платц-башня тоже заблокирована. Разблокирована, а после — заблокирована заново.

— Знаю, — кивнул бригаденфюрер. — Вы постарались, да? Что ж, имея под рукой анкер-менша, обладая элементарными эзотерическими знаниями и опытом перемещения посредством платц-башен во времени и пространстве, такое возможно. Благодаря вашему магическом блоку, посланный в Швабию отряд цайткоманды и орденских рыцарей до сих пор не вернулся.

— Тем не менее, маршал здесь, — Бурцев указал глазами на фон Валленрода. — И я не думаю, чтобы он своим ходом смог так быстро добраться из владений германского императора в добжиньские земли. Здесь должна быть задействована либо магия, либо м-м-м… авиация.

Бурцев покосился на «Мессершмиты».

— Не говорите глупостей, полковник. В Швабии нет аэродромов. Все гораздо проще. Маршал и несколько его рыцарей прибыли сюда прежде, чем вы заблокировали Шварцвальдскую платц-башню. Рупрехт Пфальцский пал от вашей руки, так что орденскому послу больше нечего было делать в землях императора. К тому же фон Валленрод был ранен. Вы, между прочим едва не лишили его глаза.

— Сожалею. Что не лишил.

Лицо Фридриха фон Валленрода побагровело, но маршал сдерживал гнев.

— Напрасно дерзите, полковник, — неодобрительно покачал головой бригаденфюрер. — Да, вы ускользнули от нас в Швабии. Да, вы помешали нам заключить выгодный союз с императором Рупрехтом. Да, вы лишили нас Шварцвальдской башни. Но теперь вы полностью в наших руках.

— Вам просто повезло.

— Отнюдь. Я давно вас жду.

— Ждете? — скептически усмехнулся Бурцев. — Меня?

— Ну, да. Вас или вашу супругу. Или кого-нибудь еще из вашей компании. Потому и попросил господина маршала задержаться во Взгужевеже. Он знает всех вас в лицо. И…

И? Они обменялись взглядами, будто уколами.

— Рано или поздно вы должны были здесь объявиться. Вы ведь читали бумаги Гиммлера?..

Бурцев промолчал. — Следовательно, вам известно, что, если мы откопаем во Взгужевеже шлюссель-башню, то сможем приступить к ритуалу дистанционного использования анкер-менша. Посредством башни-ключа. Мы покорим время, но погубим Агделайду Краковскую. Вы должны были что-либо предпринять, чтобы ее спасти. И вот вы здесь. И я узнаю от вас, где теперь следует искать анкер-менша. Не так ли?

— Нет, не так, — ответил Бурцев.

— Думаете переупрямить палача? — улыбнулся эсэсовец.

Бурцев не ответил. Но в его ответе не нуждались.

— Напрасно вы так думаете. Пыток не будет. Вырывать признание силой мы не станем. Клещи и раскаленное железо — это устаревшие методы. Они не всегда эффективны.

Бурцев удивленно поднял глаза. Правда? Странно было слышать такое от фашиста.

— Мы поступим гуманнее.

Как, интересно? Может быть, яблоко на голову и арбалетный болт со ста шагов?

— Вы нам сами обо всем расскажете, полковник.

Ишь, размечтался!

— Расскажете-расскажете. Находясь в магическом трансе, человек как правило, выкладывает все. Агделайда Краковская уже проходила через эту процедуру. Теперь ваша очередь.

Вот на что делал ставку фриц! Сыворотка правды, замешанная на колдовском гипнозе. — Кстати, ваших людей, полковник, мы тоже допросим таким же образом.

Бурцев быстро глянул на дружинников. Ничего не изменилось. Вот только… Только правый рукав Джеймса Банда чуть встопорщился. Брави все же нарушил приказ! Взял тайком свой потайной кинжальчик. Ладно, за своевольство отчитаем позже. Если живы будем. Сейчас оно, своевольство это, на руку — Джеймса, в отличие от Бурцева, еще не обыскивали.

Остальные дружинники тоже отошли от первого шока. Смотрят на воеводу, ожидают приказа. Слова. Полуслова. Взгляда. Полувзгляда.

— Когда мы доберемся до анкер-менша, шлюссель-башни нам уже не понадобятся, — продолжал разглагольствовать Зальцман. — Раскопки можно будет прекратить.

Два автоматчика — вот кто сейчас опасней всего. Если Джеймс со своим ножом тоже это понимает, значит, есть шанс. Пусть небольшой, но есть.

— Шлюссель-башни останутся на месте, а…

Кнехты по прежнему держали Бурцева за руки, привалив спиной к повозке. Но ноги были свободны.

Начали!

Он не крикнул. Просто кивнул, дозволяя дружине… Разрешая…

И начал сам.

Перекат на спину. Захват ногой за шею. Первый кнехт, нелепо размахивая руками, валится на ближайшего автоматчика — того, что слева от Зальцмана. Резкий разворот, удар коленом в ухо — и второй кнехт распластался под повозкой.

А подрукавный ножичек Джеймса уже мелькнул в воздухе. И медленно-медленно оседает эсэсовец, что стоял от Зальцмана справа. Падает, хрипя и держась за шею. Из перебитой артерии хлещет фонтан крови. Под ухом торчит рукоять кинжала.

Другого автоматчика прижимает к земле Освальд. «Шмайсер» валяется в стороне. Пан яростно, с обоих рук лупит фашиста. Вымещает злобу за…

— За усы! За усы! За усы! — брызжет слюной разъяренный шляхтич.

Бой на арсенальном дворе кипит вовсю.

Гаврила и Дмитрий, за неимением иного оружия, отмахиваются оглобельками. Джеймс и дядька Адам схватили орудийный банник и шомпол. Збыслав двумя руками швыряет тяжелые каменные ядра.

— Живыми! Живыми брать! — орет бригаденфюрер Зальцман.

А сам расстегивает кобуру. Что ж, стрелять ведь можно и не на поражение. Пулей можно не только убить, но и ранить, обездвижить.

«Вальтер» — в руке эсэсовского магистра. А у Бурцева пистолета за пазухой нет. Зато под рукой — открытый короб с «чесноком». И не случайно при первом взгляде на шипастого «ежика» у Бурцева возникла ассоциация с сюррикеном. Для метания на небольшое расстояние эта железная колючка вполне сгодиться. Ничуть не хуже будет, чем ножик брави. Кувыркаясь, заточенная и увесистая «чесночина» полетела в цель. Целью было искаженное лицо эсэсовского бригаденфюрера.

Шип ударил в глаз. Эсэсовец взревел, бросил оружие, вскинул руки к лицу.

О том, что противника непременно следует брать живьем, Томас Зальцман больше не кричал. Этим воспользовались.

— Готт мит унс! — проорали над самым ухом Бурцева.

И он едва успел откатиться от меча Фридриха фон Валленрода. Рубящий удар был страшен. Тяжелый клинок орденского маршала обрушился вниз, словно желая рассечь надвое повозку вместе с ненавистным врагом. Меч вошел глубоко в дерево. Застрял.

Прежде чем тевтон вырвал клинок из дощатого борта, Бурцев обхватил двумя руками стальной назатыльник маршальского шлема. И что было сил пригнул голову рыцаря. Вдавил мордой в ящик с «чесноком». Забрало на шлеме все еще было поднято. Ящик — открыт. Острые шипы торчали как гвозди.

Фон Валленрод взвыл, отскочил, споткнулся, упал, грохоча доспехом. Под открытым забралом — кровища. Изодранное, исколотое лицо. Похоже, глаза свои счастливчик снова сберег. Но шрамов на маршальском лице теперь основательно прибавится.

А тевтоны наседали. На подмогу отовсюду бежали кнехты, рыцари. В эсэсовском лагере тоже засуетились. Послышались команды. Взревели моторы. Стрельбы пока не было. Приказ Зальцмана, вероятно…

Ладно, стрельбу ведь можно устроить и самим.

Бурцев скатился с повозки. Подхватил «шмайсер» эсэсовца, которого уже успел придушить Освальд, шуганул нападавших очередями.

Четверо упали. Остальные тевтоны отхлынули. Кнехты бросились врассыпную. Рыцари отступали более организовано. Особенно вон те две группки. Одна выцепила из-под огня орущего тевтонского маршала. Другая — тащила вопящего эсэсовского бригаденфюрера. Бурцев выбрал вторую. Ее он поливал из «шмайсера» щедро, от всей души. Пока не кончились патроны.

А когда кончились — поднял «шмайсер» второго эсэсовца — того, что валялся в луже крови. С ножом в шее. И снова выпустил все, до последнего патрона.

Готово! Две дюжины закованных в латы тел лежали неподвижной безжизненной грудой. Среди белых и серых плащей с черными крестами темнело изрешеченное пятно эсэсовской формы. Магистр эзотерической службы СС и шлюссель-менш Томас Зальцман не шевелился. Магистр-бригаденфюрер смотрел в небо вытекшим глазом.

Тевтоны не знали, что делать. Выглядывали из укрытий, не решаясь пустить стрелу, арбалетчики. Рыцари замерли у поданных оруженосцами лошадей. Эсэсовцев смерть бригаденфюрера тоже, похоже, ввела в состояние ступора. Что ж, главное дело сделано. Можно сматываться. Но прежде…

Бурцев вытащил зажигалку из кармана фрица. Крикнул:

— Держите коней крепче!

Щелк-щелк-щелк…

— Эй, там, от бомбард отойдите!

Огонек. Факел. Огонь….

Перемазанные маслом и порохом тряпки на палке вспыхнули шкворчащим, плюющимся пламенем. Дым и искры — во все стороны. Как новогодний фейерверк.

Прикрыв глаза ладонью, Бурцев крутнулся между повозками.

Вот! Затравочные отверстия бомбард! Первое, второе, третье…

Сначала бабахнули орудия, нацеленные на «Мессершмитты». Одно и — с полусекундным запозданием — второе.

Бомбарды плюнулись огнем и дымом. Вылетели из стволов тряпичные пробки. Подпрыгнули от жуткой отдачи, теряя борта и колеса, повозки, к которым крепились пушки. Всполошились и едва не сорвались с места — насилу удержали! — упряжные кони.

Каменные ядра обрушились на мини-аэродром цайткоманды.

Первое снесло деревянный щит, порвало проволочные заграждения, походя разворотило хвост ближайшего самолета…

Полетели в стороны каменная крошка и искореженные рулевые плоскости. Легкая крылатая машина дернулась и развернулась вокруг своей оси. Ядро, пролетев дальше, шарахнуло в левый бок второго «Мессершмита». Разорвало и вспучило металлические потроха, вышибло наружу начинку фюзеляжа.

Самолет с перебитым хребтом, почти переломленный пополам, завалился на правое крыло. Левое, поднятое к небу, словно умоляло: «не надо больше, не бейте!».

В «мессеры» ударил второй каменный снаряд.

С первого — бесхвостого уже самолета — вместе с фрагментами обшивки слетели винт и фонарь кабины. Второму переломило и отбросило задранное крыло с черным фашистским крестом. Крыло зашвырнуло в «колючку», где оно так и осталось висеть, покачиваясь в накренившейся сетке заграждений.

Расплескавшееся топливо не вспыхнуло, боезапас не сдетонировал, самолеты не взорвались и не загорелись. И все же… Вряд ли эти две птахи с крестами смогут когда-нибудь подняться в воздух. Взгужевежевская авиация цайткоманды была уничтожена.

Грохнула третья бомбарда. На этот раз ядро впечаталось в ворота частокола. Может, ворота эти и способные были выдержать удар тарана, но не пушечный выстрел прямой наводкой, да с такой дистанции. Дубовый засов раскололся в щепу. Одна воротная створка распахнулась. Вторая слетела с петель.

Путь к отступлению свободен!

Что ж, мы еще вернемся, Взгужевежа. Рано или поздно, но обязательно вернемся, чтобы использовать сокрытую в тебе магическую мощь. Чтобы самим открыть дверь времен, которая уже не поддастся эзотерической службе СС. Когда поднакопим сил — вернемся. А пока…

— Уходим! — приказал Бурцев.

Убегаем. Улетаем…

Две повозки рванулись к разбитым воротам. В первую — с неразряженной еще многостволкой «органа смерти» — вповалку попадали Освальд, Дмитрий и Бурцев с горящим факелом. Збыслав, стоя на козлах, нахлестывал вожжами обезумевших лошадей.

Во второй повозке, с грузом шипастого «чеснока» что-то дико орал, правя упряжкой, Гаврила. Джеймс и дядька Адам навалились на короб с колючим железом, ожидая команды. У брави за поясом торчал окровавленный нож. «Когда схватить-то успел!» — отстраненно удивился Бурцев.

Упряжки поравнялись и шли ноздря в ноздрю.

Немцы очухались. Несколько тевтонских всадников уже скакали наперерез. Мчались вдогонку два «Цундаппа». Прыгал на ухабах и рытвинах крытый брезентом грузовик. И беглецы, и преследователи проносились мимо порохового склада. Как раз туда смотрели сейчас стволы риболды. Хороший момент! Упускать такой не стоит.

— Эх, тачанка-растачанка! — с яростным весельем, во все горло, проорал Бурцев.

И ткнул факелом в запальные отверстия «органа смерти».

Дружно пыхнули двенадцать стволов. Рухнули на полном скаку два всадника. Но не им предназначался этот залп. Хоть одна раскаленная картечина, да должна была бы залететь…

Залетела!

В пороховой схрон тевтонской артиллерии!

Взрыв. Взрывище.

Грохот. Грохотище.

Огонь и клубы черного дыма.

И куски дерева, и искры, дождем сыплющиеся с неба.

Тевтонов и эсэсовцев, оказавшихся поблизости, разметало как игрушечных солдатиков.

А коней беглецов подхлестнуло лучше любой плети.

Обе телеги мигом оказались у ворот.

Первой, словно выброшенная вперед реактивной тягой, неслась «повозка войны» с дымящимися стволами тотеноргела. За ней грохотала телега с «чесноком».

Ударил пулеметы с вышек над кратером раскопа. Застрекотали автоматы. Засвистели арбалетные болты. Немцы поняли: добыча уходила. А упускать добычу немцы не собирались. Может, на этот счет тоже имелся приказ бригаденфюрера. А может, приказы уже отдавали другие командиры.

Только стрелять немцам приходилось вслепую — густой дым над пороховым складом непроглядной завесой прикрыл беглецов.

Сухо стукнула в деревянный борт повозки пуля. Еще одна оцарапала плечо Гавриле. Звякнул об «орган смерти» арбалетный болт…

Поздно! Вот они, ворота! Близко уже!

— Кидай «чеснок»! — крикнул Бурцев.

Джеймс и дядька Адам опрокинули тяжелый короб с колючим железом.

А большего и не требовалось.

Тряская скачка сделала свое дело: с задней повозки посыпались заточенные «ежи», закрывая проход.

Какой-то отчаянный кнехт из привратной стражи забежал вперед и прыгнул перед лошадьми Збыслава, пытаясь перехватить, остановить, задержать.

Куда там! Вцепившегося в упряжь смельчака протащило с полдюжины метров, бросило оземь, растоптало, раздавило… Колеса переехали по стеганной черной куртке.

Следом пронеслась вторая повозка, разбрасывая заточенные кусочки металла, щедро засеивая пространство позади железным «чесночком».

Уже на выезде одну лошадь из второй упряжки все же задело пулей. Уцелевшие, хрипя и фыркая, поволокли несчастное животное за собой. Ход замедлился. Ненадолго, впрочем. Джеймс взмахнул ножом. Обвисли обрезанные ремни. Зычно гикнул и хлестнул вожжами Гаврила. Повозка понеслась дальше.

Брошенная лошадь осталась лежать поперек дороги. Ржет — жалобно, будто человек. Порывается встать и не может уже.

Что ж, будет еще одно препятствие…

А из дыма к воротам бежали, скакали, ехали… Кнехты, тевтонские рыцари, эсэсовцы цайткоманды.

Но у ворот немцам пришлось резко сбавить темп.

Три конных орденских брата влетели в россыпи «чеснока» и рухнули на полном скаку. Ругаясь, откатились от бьющихся на земле коней — покалеченных, не годных больше ни к бою, ни к скачке, ни к работе.

Заорали, пропоров ноги, двое пеших кнехтов.

Осел на спущенных шинах, вильнул в сторону и перевернулся не притормозивший вовремя «Цундапп».

Ворота были узкой горловиной, которую ни обойти, ни объехать. И горловина эта оказалась запечатаной.

Кто-то лез через тын. Тевтонские рыцари и эсэсовские офицеры орали, гоня кнехтов на уборку «чеснока». Но шипастых гостинцев было слишком много, и расчистка дороги затягивалась.

На помощь ехал гусеничный тягач, который мог бы смять «чесночиные» жала и проложить дорогу. Или развалить частокол, проделав в бревенчатой стене новый проход. Но тягач — медлителен. А беглецы — далеко.

Беглецы уже скрылись за поворотом. И останавливаться не собирались.

Они задержались только у заставы. Ненадолго совсем — покидать в повозки трофейное оружие, посадить Аделаиду и Ядвигу, положить на соломенную подстилку Скирва с отбитыми потрохами, перегородить за собой дорогу бревном.

Дальше скакали в сопровождении всадников. Впереди головным дозором неслись Бурангул с луком, Сыма Цзян со «шмайсером» и Вальтер с арбалетом.

Возле повозок бежали на привязи запасные кони. На тот случай, если вдруг придется бросать повозки и сворачивать в лес. На самый крайний случай.

Сразу за заставой, где начинался путаный лабиринт окольных дорожек и тропок, они свернули с главного тракта на неприметный проселок: так затеряться легче. И еще раз свернули. И еще, и еще… Благо, немцы, ударными темпами обживающие Взгужевежевское урочище, наоставляли вокруг уйму следов-то. Всяких разных — от гусениц, колес и копыт. Авось, теперь сами запутаются.

И правда, погоня вроде отстала. А может, и не было настоящей погони-то. У германцев сейчас других забот хватает. Смерть фашистского бригаденфюрера. Смерть тевтонского маршала…

Коням позволили сбавить темп. Пусть отдохнут…

Бурцев ехал в арьергарде. На повозке с риболдой, которой по-прежнему правил Збыслав. Расположившись сзади, Бурцев прикрывал отход. Благо — было чем.

На двенадцать — пустых уже — стволов «органа смерти» он водрузил и примотал за сошки еще один ствол. Пулеметный. «MG-42». Так что — не хухры-мухры, настоящая тачанка теперь у них! Беспощадная повозка смерти. Колесница не хуже цайткомандовских.

И несколько гранат под рукой. И «шмайсеры» с запасными магазинами.

Конечно, так воевать можно. А повоевать еще придется. Пока не выбрались с оккупированных добжинских земель.

И все же на душе было легко. Неведомая операция «Танненберг» у фашиков пойдет теперь вкривь и вкось. Было такое подозрение. Кстати… Танненберг. Танненберг… Любопытно — что за название такое?

— Скирв! — окликнул Бурцев.

— Чего?! — отозвался жмудин с передней повозки.

— Не слыхал, Танненберг — это что?

— Слыхал, как не слыхать, — Скирв приподнялся на локте. — Деревенька такая возле речки Моржанки и Любень-озера. Проходили мы мимо тех мест.

— И чем же она примечательна?

— Да так, собственно, ничего особенного. Деревня — и деревня.

— Немцы там есть?

— Мы не видели. Хотя, может, и есть. Мы в Грюнвальдском лесу таились, к жилью не выходили.

— Погоди-погоди, как ты сказал?! — встрепенулся Бурцев. — В каком лесу?!

— В Грюнвальдском. Там еще одно поселение есть — Грюнвальд. А что?

— Ничего…

Бурцев задумался. Грюнвальд, значит? Вот это уже знакомое название. Как же, как же… Грюнвальдская битва. В которой, помнится, поляки, русичи, литовцы и татары совместными усилиями ломали хребет Тевтонскому ордену.

Ну да! Пятнадцатый век. Начало… Тысяча четыреста десятый год. Все сходится. Само сражение, надо полагать, еще впереди. Но ждать осталось недолго.

Интересно, чем она закончится теперь, битва эта? Если при новом хронологическом раскладе на стороне тевтонов выступит цайткоманда. Грозная сила, между прочем. «Небесное воинство» изломанного креста. «Хранители гроба». И свастики.

А на другой стороне? Кто будет там?

Что-то подсказывало Бурцеву: их путь, начатый в Шварцвальде, неминуемо пройдет и через Грюнвальд. Либо через его окрестности. Через пресловутый Танненберг, к примеру. Но это потом. А сейчас…

Сзади показались всадники. Вынырнули из-за поворота толпой. Над шлемами с опущенными забралами — белая хоругвь. На хоругви — черный тевтонский крест.

Между рыцарями ордена Святой Марии затесался мотоцикл с коляской. На коляске — тоже крест. Тоже черный.

Погоня! Все-таки погоня! Какой-то из рассыпавшихся по окрестностям Взгужевежевских отрядов настиг беглецов. Или это просто — случайная встреча?

Не важно. Такие встречи не сулят ничего хорошего.

— Ходу! — крикнул Бурцев.

И прильнул к пулемету…

Вид шлема, распространенный в 14 веке.

Бой у горы Моргартен произошел в 1315 году, битва неподалеку от городка Лаупена — в 1339 г. В обоих сражениях швейцарцы одержали победу над рыцарским войском. Причем, поражение при Моргартене потерпел дядя Леопольда Австрийского Леопольд Баварский.

Личный отряд рыцаря, состоящий из нескольких слуг, оруженосцев и стрелков.

Боевая единица крупных феодалов, в которую входили несколько «копий».

Речь идет о великом церковном расколе, разгар которого пришелся на начало пятнадцатого столетия. Каждый из вышеупомянутых церковных деятелей имел поддержку в различных регионах Европы и ни один не желал уступать папства конкурентам. Александр V являлся папой в 1409–1410 гг., Григорий XII — в 1406–1415 гг, Бенедикт XIII — в 1394–1417 гг.

Реальный Эбергард IV Добрый родился в 1364, умер в 1417 гг.

Реальному императору Рупрехту Пфальцскому в 1410 году было 58 лет.

Речь идет о так называемой «Золотой булле» 1356 года, в которой Карл IV (1347–1378 гг.) подтвердил полномочия коллегии из семи курфюрстов выбирать императора большинством голосов. Кроме того «Золотая булла» закрепляла за субъектами империи ряд политических и экономических прав. По сути, булла значительно укрепляла власть князей-курфюрстов и сводила к минимуму верховную императорскую власть в Священной Римской империи.

Реальный Александр V скончался в мае 1410 г.

Столица Тевтонского ордена с 1309 года.

Настоящий Рупрехт Пфальцский умер 18 мая 1410 года.

дети, церковь, кухня (нем)

Устройство, использовавшееся для заряжания арбалетов в Европе.

Описанные выше полуавтоматический самострел со скорострельностью один выстрел менее чем за полторы секунды использовался в Китае с одиннадцатого века. А согласно, некоторым источникам, был известен и ранее. Об эффективности этого простого оружия свидетельствует тот факт, что оно применялось китайцами до конца 19 века. В частности, арбалетчики участвовали в боевых действиях во время китайско-японской войны.

Немецкий полугусеничный тягач времен второй мировой войны, способный тянуть на прицепе 18 тонн. В германской армии использовался для перевозки тяжелых гаубиц и эвакуации подбитых или вышедших из строя танков.

Жмудины или жемайтины — предки современных литовцев — свободолюбивое прибалтийское племя, занимавшее территорию между владениями Тевтонского и Ливонского орденов и Литовского княжества. Жемайтины неоднократно восставали против тевтонов. Борьба за Жемайтию стала одной из причин войны Ордена с Литвой и Польшей.

В пятнадцатом веке в состав Великого Княжества Литовского входили русские территории.

Река на границе Польши и Пруссии.

В конце 14-го века и в 15 столетии подобные осадные орудия были довольно распространенными и, в отличие от русской Царь-пушки, часто использовались в реальных боевых операциях. Известно, к примеру, что Нюрнбергская бомбарда «Кримгильда», весила около трех с половинной тонн. Для перевозки такой пушки с десятком ядер, необходимым запасом пороха и инструментов, а также артиллерийской обслугой требовалось больше полусотни лошадей. «Бешенную Грету» должен был везти еще более внушительный обоз. При этом, согласно некоторым источникам, ствол бомбарды во время похода разбирался на две части, а каждое ядро приходилось перевозить на отдельной повозке.

Такие же сложности возникали при транспортировке Гентской пятиметровой бомбарды весившей более 13 тонн и имевший калибр около 64 см, а также некоторых французских орудий весом в 14–15 тонн, которые стреляли ядрами более 400 килограммов.

Впрочем, имелись в те времена и пушки повнушительнее. Так, люксембургская бомбарда весила около 24 тонн и метала ядра диаметром более 75 см. Длина ее ствола составляла почти пять с половиной метров. А во время штурма Константинополя войсками султана Магомета ужас на защитников города наводило 32-тонное орудие с калибром 90 см. По некоторым данным, у турков имелись также бомбарды, метавшие ядра диаметром 122 см.