Посреди парка, извиваясь, текла река… Она то прыгала по крутолобым камням, то величаво ширилась и плавно несла свои воды к большому круглому озеру, в зеркале которого отражались розовые стены дворцов.

К четырем часам, когда начинало рассветать, от реки поднимался туман, и казалось, что это вода выплескивается из берегов. Карабкаясь по береговым кручам, туман растекался меж черных стволов деревьев по всему парку, и статуи словно бы парили в воздухе, не касаясь земли.

Прямо к парку подступали кварталы кооперативных домов. Частные деревянные дома, что стояли здесь раньше, снесли лет десять назад, и уцелел лишь маленький островок, обманчиво кажущийся издали еще одним парком. Густо, соприкасаясь кронами друг с другом, росли тут деревья…

Туман не успевал доползти до этого островка, истаивал под лучами встающего солнца посреди кооперативных кварталов.

А лучи солнца, ярко осветив крайний дом, радужными бликами вспыхнули во всех его окнах, разбудили жильца с верхнего этажа — Якова Абакумовича Кукушкина…

Текстильная фабрика, где директорствовала Матрена Филипповна, размещалась в трехэтажном, еще до революции построенном здании, выходящем окнами прямо на привокзальную площадь. Работали на фабрике в основном женщины, и по утрам, отрываясь от работы, они могли видеть своих мужей, выглядывая в окна. Хмурые и неопохмелившиеся, бродили мужики по площади, ожидая, пока завезут пиво в станционный буфет. Работая, женщины говорили о своих мужьях, о том, как много теперь стали пить, — время за этими разговорами шло быстрее.

Фабрика была очень старой… Уже давно надо было ремонтировать здание, расширять площади цехов, но фабрика числилась в неперспективных, денег на ремонт не удавалось выбить. Тем не менее какими-то никому не ведомыми путями Матрена Филипповна выбила импортное оборудование, и два года назад его завезли в цеха. С тех пор все окончательно перепуталось на фабрике, потому что старое оборудование изъяли лишь частично.

Матрена Филипповна пыталась навести порядок, но заведующий производством Яков Аркадьевич каждый раз отговаривал ее заниматься этим делом сейчас, потому что то не было монтажников, то близился конец квартала, и, чтобы справиться с планом, нужно было вводить сверхурочные часы, а сверхурочницам — им платили по десять рублей сразу после дополнительной смены — на чем-то ведь надо работать… И всегда демонтаж старого оборудования обставлялся такими сложностями, что Матрена Филипповна в конце концов махнула рукой. Она уже отчаялась разобраться в новых, чрезвычайно запутанных порядках, что установились на фабрике, и всецело полагалась на мудрого Якова Арсеньевича — тем более, что план-то фабрика всегда выполняла и даже время от времени завоевывала Переходящее Знамя.

Старое оборудование постоянно ломалось, и возиться с настройкой его приходилось Ваське-каторжнику. Всегда по количеству заявок на ремонт Васька узнавал, работали вчера сверхурочницы или нет.

Вчера работали…

Едва Васька появился в цеху, его сразу же окружили работницы. Но сегодня Васька-каторжник был не в духе. Утренний разговор с братом все еще жил в нем каким-то непонятным ему самому беспокойством.

— После! После! — расталкивая стайку девушек, проговорил он, пробираясь в свой закуток, отгороженный от цеха стальными стеллажами.

Ваське нужно было подумать.

В последнее время он полюбил это занятие.

Усевшись в закутке на металлическую табуретку, он вытащил из ящика стола промасленную, видавшую виды кепку, напялил ее на голову и принялся думать… Медленные и неповоротливые, словно обутые в кирзовые сапоги, мысли, шаркая, возникли в его голове.

Мысли были тоскливые. Васька видел то Ванинский порт с вмерзшими в лед судами, то огромную, заснеженную тайгу и человека, бредущего куда-то по пояс в снегу.

«Я помню тот Ванинский порт…» — чуть прикрыв глаза, тихонько засвистел Васька, и лицо его с правильными крупными чертами, с тяжелыми губами и широким лбом, не закрытым завитушками жестких кудрей, словно бы посветлело. И так красиво было, что Наташа Самогубова, заглянувшая в закуток, чтобы попросить Ваську посмотреть ее станок, остановилась. Долго, затаив дыхание, смотрела на Ваську и не могла оторваться. И может быть, от этого запершило в горле, и она робко кашлянула.

Васька с неудовольствием обернулся, нахмурил брови.

— Василий Степанович, — краснея, проговорила Наташа. — Посмотрите там у меня… Опять линия встанет.

— Опять… — Васька поморщился. — Опять на старье работаете?

— Кукушкин велел… — Наташа опустила голову, словно она сама была виновата в этом.

— Ку-куш-кин… — презрительно проговорил Васька. — Шибко большой начальник Кукушкин, как я посмотрю. Вот пойду сейчас к директору, и пускай сама ремонтирует эти станки, раз Кукушкин велел!

Наташа кротко взглянула на него и ничего не сказала.

— Да что ты смотришь так?! — рассердился Васька. Сорвал с головы кепочку и швырнул ее в ящик стола. — Вот сейчас сразу и пойду к директору!

Редакция городской газеты «Луч» располагалась в двухэтажном здании, стоящем возле линии электричек. С равными интервалами проносились мимо поезда, и тогда стекла во всех кабинетах мелко дребезжали.

Вокруг редакции был разбит небольшой скверик, в котором росли деревья с побуревшими от поездной пыли листьями. Вход в скверик украшали гипсовые статуи пионеров. Один из пионеров пытался загнать в кусты гипсовый мяч, другой мчался на гипсовом самокате прямо под электричку, гремевшую за деревьями.

Весной, во время субботника, пионеров по указанию Бориса Константиновича — редактора газеты — покрасили желтой краской, а глаза и трусики — голубой, и теперь даже равнодушному к искусству человеку трудно было не заметить скульптурные группы, украшавшие сквер.

На первом этаже здания размещалась типография, а сама редакция «Луча» занимала, как острили сотрудники, бельэтаж. Примерно треть его площади была отведена под кабинет Бориса Константиновича. Никто из сотрудников не сомневался в разумности подобной планировки: слишком много забот было у их любимого шефа, с ними даже и на этой площади ему было тесновато. А забот у редактора, действительно, было много, так много, что порою не оставалось времени для работы.

Часами сидел редактор в своем кабинете и, надувая щеки, горестно думал о своей непомерной загруженности. Это было даже не думание, а какое-то погружение в состояние озабоченности, где единственным мерилом времени служил грохот проносящихся за окном электричек.

То и дело звонил телефон, но редактор никогда не спешил поднимать трубку. Скосив грустные глаза на аппарат, он долго размышлял: кто это может звонить? Чаще всего телефон смолкал раньше, нежели редактор успевал принять какое-либо решение.

Но всегда в двенадцать часов редактор выходил из своего кабинета. Впереди, обтянутый серым жилетом, важно колыхаясь, двигался живот, а чуть сзади, почтительно отстав, следовала голова. Процессионность была заметна и в лице — щеки заметно обгоняли маленькие, заплывшие жиром глазки.

Первым делом редактор заглядывал в комнатушку, где сидел ответственный секретарь.

— Бонапарт Яковлевич! — остановившись на пороге, поинтересовался редактор. — Будем мы сегодня газету выпускать или нет?

У ответственного секретаря была привычка — улыбкой американского миллионера мгновенно растягивать губы, открывая ослепительно ровные зубы, и тут же так же мгновенно гасить улыбку.

На собеседников это действовало безотказно.

— Непременно! — одарив и своего шефа улыбкой миллионера, ответил Бонапарт Яковлевич. И тут же снял улыбку с лица. — А вы уже подписали макет?

Редактор обиженно запыхтел.

— Еще не смотрел, — разворачиваясь, ответил он. — Времени не было, Бонапарт Яковлевич.

Бонапарту Яковлевичу — человеку с безукоризненной репутацией, одетому в безукоризненный костюм — оставалось только недоуменно поднять бровь… Так было всегда. Вместо того чтобы начать работу над газетой с утра, редактор только после обеда садился смотреть макет, и почти никогда верстка не укладывалась в рабочие часы, а чистые, вычитанные полосы приходили к десяти вечера.

Но у редактора тоже были причины для досады. Действительно, Бонапарт Яковлевич был единственным сотрудником, кроме замредактора Угрюмова, в котором Борис Константинович еще не разочаровался. И конечно, уж от Кукушкина редактор не ждал подобного равнодушия. Уж Кукушкин-то мог бы вникнуть в его, редакторские, многотрудные заботы, а не досаждать ему своей многозначительно — редактор умел видеть, что делается за его спиной — поднятой бровью.

Обидевшись на Бонапарта Яковлевича и приняв решение не смотреть макета до конца дня, редактор продолжал обход своих владений.

Завидев серый жилет, сотрудники успевали за короткие мгновения напустить на себя озабоченный вид. Когда редактор входил в отдел, все уже работали и, должно быть, в душе посмеивались тому, как ловко они обманывают шефа. Глупые… Очень немногие знали в редакции, что Борис Константинович умеет видеть, что было в комнате несколько минут назад, и сейчас его, конечно же, не обманул склонившийся над бумагами Марусин. Редактор ясно представил себе, как всего несколько мгновений назад он заговаривал зубы раскрасневшейся и набирающей сейчас несуществующий телефонный номер Зориной. И Угрюмов тоже напрасно уткнулся в подшивку газет, так что только лысина сверкает на солнце. Совершенно точно знал редактор, что всего минуту назад он тоже точил лясы, развлекая молодых сотрудников бородатыми журналистскими анекдотами.

И все это в то время, когда так немыслимо много забот навалилось на их редактора!

Нет! Не нужно ему ничьей помощи! Но хоть сочувствие-то должно быть… Должно же ощущаться понимание его, редакторской, загруженности. В чем? Ну, хотя бы в честном отношении к своему труду! В максимальном использовании для газеты каждой секунды рабочего времени!

Грустными глазами обвел редактор всю комнату. Никто не замечал его, делая вид, что так увлекла их работа. Только Зорина испуганно косится на него, набирая уже десятую цифру на диске телефона.

Одной из самых трудных забот редактора был прием на работу. Борис Константинович перепробовал, кажется, все. Он пробовал брать по рекомендации, принимал по направлениям, брал по собственной интуиции — и все равно получалось плохо. Каждый год состав редакции обновлялся почти наполовину.

А Марусина редактор взял на работу только потому, что фамилия предыдущего, просидевшего на этом месте три года сотрудника была Ольгин. Ольгин ушел в райком комсомола, и редактор, по-своему, уважал его за это.

Но очевидно, что и этот метод отбора несовершенен. Марусин явно разочаровывал редактора.

— Здравствуйте, товарищи! — наконец проговорил редактор, и сразу все преобразилось. На месте круглой, как репа, лысины возникло сияющее лицо Угрюмова. Зорина торопливо повесила трубку и, одергивая юбку, встала, как встает школьница, когда в класс заходит директор. Только один Марусин буркнул что-то неразборчивое и продолжал писать.

Легкая тень озабоченности пробежала по лицу Бориса Константиновича.

— Вы, Марусин, сегодня что в секретариат сдали? — поинтересовался он.

— Что? — переспросил Марусин, поднимая голову. — А… Что в секретариат сдал? Статью директора Дворца культуры, две заметки… Это сегодня… А что с моей статьей о юбилее парка? Вы прочитали?

Печально посмотрел на него редактор.

Ну разве можно у него, загруженного человека, спрашивать такое? Ну ведь нужно совсем ни капельки не сочувствовать ему, чтобы спрашивать так!

— Прочитаю, когда будет время, — редактор недовольно повернулся к Угрюмову. — Как дела, Александр Степанович?

— Работаем, Борис Константинович! — вставая навстречу шефу, отозвался тот. — Только что закончили составление плана работы на следующий квартал. Будет рубрика: «Человек и его дело».

Лицо редактора потеплело.

— Это неплохо… — просматривая листки, которые передал ему Угрюмов, похвалил он. — Но надо больше людей, Александр Степанович, живого человека надо!

— Зорина! — Угрюмов чуть повернулся в сторону Люды. — Вы слышали?

— Слышала, Александр Степанович! Будут люди.

— Будут… — заглядывая в глаза редактору, доложил Угрюмов.

— Хорошо бы… — редактор тяжело вздохнул. — Так плохо, когда нет людей. В жизни их мало, а если и на страницах газеты не будет, что тогда? — и он сморщил лоб, думая, сказать ли, что на текстильной фабрике сегодня состоится совещание наставников, или не говорить, а потом обругать сотрудников за то, что они проворонили такое ответственное мероприятие. Подумал и решил, что Угрюмову сказать можно.

— Мне звонили, — все еще хмурясь, проговорил он, — что на текстильной фабрике собрание, посвященное наставничеству. Вы сами понимаете, насколько это важная тема.

И он со значением поднял вверх палец.

— Будет исполнено! — не сказал, а отрапортовал Угрюмов, со всей ясностью понимая, что шеф мог бы и не говорить ему о совещании, но вот снизошел и сказал. — Вы слышали, Зорина?

— Статьей или репортажем давать совещание? — спросила та, бледнея от мысли, что могла бы проворонить столь важное для города мероприятие. — Сколько строчек?

— Я думаю, строк двести… — редактор уже жалел, что сказал. Лучше было бы, если бы он завтра покритиковал отдел на летучке. — Лучше, конечно, репортаж. Но теплее… Человечней, пожалуйста. Возьмите выступления и поправьте их как надо, чтобы чувствовался человек, который говорит.

Прохоров ненавидел дни работы на призывном пункте. Острое раздражение возникало в нем, как только он входил в этот длинный зеленый барак, надломленно расползающийся по земле. На первом этаже здания располагалось похоронное бюро, и запах воска и сосновых стружек пропитал насквозь все коридоры, в которых толпились голые призывники.

Прохоров как-то обостренно чувствовал неприличность подобного соседства и мучился, ощущая себя чрезвычайно скверно.

Сегодня к этому голосу совести — так в компаниях у  н о в ы х  з н а к о м ы х  называл свои ощущения Прохоров — примешивалась досада на то, что вчера, в спешке, он позабыл на работе, в городской поликлинике, русско-английский словарь.

Последние месяцы Прохоров усиленно изучал английский язык. Хотя знание языка и не играло решающей роли в отборе претендентов, желающих поехать на работу в Африку, но Прохоров все-таки указал в анкете, что владеет английским, и сейчас наверстывал упущенное.

Язык он учил по старинке. Днем в перерывах между пациентами выхватывал из словаря первое попавшееся слово, а потом, осматривая больного, повторял его про себя. Вечерами он пытался читать одолженный у  н о в ы х  з н а к о м ы х  роман про Джеймса Бонда и искренне радовался, когда отыскивал в тексте знакомые слова.

Сегодня из-за отсутствия словаря, забытого в поликлинике, должен был сорваться весь график изучения английского языка, и Прохоров нервничал. Морщась, вошел он в темное фойе, где крутили для призывников армейскую хронику. Жужжал старенький проектор, потрескивала в нем бегущая лента, а на экране неслись танки, летели самолеты. С трудом пробрался Прохоров к своему кабинету.

К обеду у него разболелась голова.

Обычно Прохоров обедал у родителей, но сегодня бн не пошел к ним. Забежал за словарем в поликлинику, а потом направился к стеклянному зданию ресторана «Волна». Здесь, внизу, в кафетерии, он проглотил две таблетки анальгина, зажевал их невкусной холодной котлетой, а потом принялся за кофе — кофе здесь варили отличный, и сюда, должно быть поэтому, захаживала вся городская интеллигенция.

Прохоров мелкими глоточками пил кофе и рассеянно кивал знакомым, которые то и дело заходили в кафетерий, когда увидел вдруг Леночку Кандакову. Чашка задрожала в руке Прохорова, и он, чтобы не расплескать кофе, поставил ее на стол. Леночка тоже смутилась, увидев Прохорова.

— Что это? — кивая на словарь, спросила она. — Английский язык учишь?

— Да… — сказал Прохоров. — Я в Африку хочу поехать.

И он так посмотрел на Леночку, что та поняла: еще мгновение, и Прохоров скажет то, что говорить не надо.

— Это хорошо… — быстро проговорила она. — Там, в Африке, говорят, очень тепло.

Она говорила, не задумываясь о смысле, говорила, чтобы говорить, чтобы Прохоров не сказал того, о чем уже поздно говорить.

Она знала Прохорова всю свою жизнь. Их семьи дружили, и с трех лет Прохоров начал ухаживать за Леночкой, нисколько не сомневаясь — Леночка тоже в этом не сомневалась, — что со временем они станут взрослыми и превратятся сразу в мужа и жену.

И кажется, они ни разу не поссорились за все долгие годы дружбы. Поэтому, когда они поссорились первый раз — это случилось уже после окончания Прохоровым института, — им обоим показалось, что случилось непоправимое. Прохоров тогда собрал вещи и уехал работать врачом в Забереги, а Леночка осталась совсем одна, и никто — родители делали вид, что не замечают их ссоры — не объяснял, что же теперь делать.

А потом Леночка познакомилась с Бонапартом Яковлевичем Кукушкиным, и ей стало неинтересно читать письма, в которых Прохоров описывал свою заберегскую жизнь.

Конечно же, Прохоров почувствовал это и, бросив заберегские дела, перебрался назад в город, но лучше бы ему не возвращаться. Увидев его рядом с энергичным и подтянутым Бонапартом Яковлевичем Кукушкиным, Леночка удивилась, как же раньше могла она не замечать расхлябанности своего первого возлюбленного.

Через три месяца после возвращения Прохорова из Заберег, она пошла с Кукушкиным в загс и подала заявление.

Центром городка справедливо считалась привокзальная площадь. Больше половины горожан работали в Ленинграде, и два раза в день пробирались они сквозь лабиринты ярко-голубых киосков, загромождавших площадь. Поэтому-то и не было в городке более людного места.

Но особенно многолюдно становилось здесь в шесть часов вечера. Идущие почти впритык друг за другом электрички сгружали на перронах толпы, и трудно было протолкнуться на автобусных остановках. А юркие красные автобусы, дребезжа поломанными дверями, сновали по площади, и странно: такие маленькие, они перебарывали многолюдье… Очереди на остановках худели и наконец исчезали совсем. К восьми часам только случайного пьяного можно было увидеть возле желтого флажка. Покачиваясь, он смотрел на пустой автобус и не мог вспомнить: куда ему ехать?

К этому времени закрывались ларьки, и только запоздавшая продавщица газировки катила по опустевшей площади сатураторную тележку, да еще пожилая уборщица подметала заплеванные, закиданные окурками ступени гранитной лестницы, ведущей к перронам, — больше никого не было.

Уборщица домела лестницу и с трудом распрямила уставшую спину… Вокзал опустел и притих, только со второго этажа — там находился привокзальный ресторан — струился в белесые сумерки ядовито-голубой свет и доносились сливающиеся в неясный шум голоса.

За день ресторан успевал прожить целую жизнь.

В семь утра он был озябшим, продрогшим от утренней свежести буфетом-беспризорником. В эти часы толкались в нем неопохмелившиеся граждане в пиджаках с поднятыми воротниками.

К девяти они пропадали.

Уборщица подметала пол, и в чистый просторный буфет лишь изредка заходили пассажиры, чтобы выпить стакан кофе с молоком да съесть диетическое яйцо.

В двенадцать дня остепенившийся беспризорник вступал в новое качество. В соседнем зале начинали кормить комплексными — по 92 копейки — обедами, и буфет постепенно заполнялся представителями местной интеллигенции. Скромно, но чисто одетые, шурша газетами, они терпеливо выстаивали длинную очередь, а потом старательно ели комплексный обед и, расплачиваясь с официантками, предупредительно доставали мелочь. Буфет и зал ресторана выглядели в эти часы особенно скромно и деловито.

А скромная трудовая жизнь, как известно, ведет к зажиточности, и вот: в пять часов, когда меняли скатерти на столиках и цены в меню, когда появлялся, пока еще степенный и важный, швейцар с орденом Красной Звезды на золотом лацкане ливреи, ресторан превращался в солидное заведение, куда не брезговали заходить самые уважаемые и высокооплачиваемые горожане.

Но текли минуты, проходили часы, и ничего — если не считать постепенно краснеющего носа у швейцара — не менялось в облике ресторана, и он, как самодовольный, успокоившийся человек, прямо на глазах  х у ж е л, блекнул и, сам того не замечая, опускался. Последние часы он доживал, как горький пьяница.

Во всех залах было тесно от людей. Над столиками висели тяжелые клубы табачного дыма. Сквозь звон посуды слышались дребезжащие голоса. Уже давно не было мест, но люди шли, и швейцар с орденом на золотом лацкане ливреи, задыхаясь, кричал: «Стой, сука! Стрелять буду!» — но его не слушали, рвались в зал, залитый ядовито-голубым светом.

Ресторан пользовался успехом. Женщины редко заходили сюда, и мужики раскованно напивались и умно разговаривали о положении на Ближнем Востоке и о работе.

Снова постучали. Васька-каторжник судорожно дернулся на диване и вскочил. Хлопая глазами, сел и сразу же вспомнил сон.

Приснился Ваське барак. К ним определили вновь прибывшего хлопца, и тот сразу сцепился с Чифирем — главвором барака. Новичок был тщедушный, жалкий, и «бойцы» Чифиря, шутя, измордовали его. Но, очнувшись, хлопец не стих, не покорился власти Чифиря.

— Зарежу! — вытирая рукавом кровь с разбитого лица, сказал он, и «бойцы» снова бросились на него. Теперь били его ногами, и пот струями катился с побагровевших лиц, а сапоги — хряк-хряк! — размеренно входили в копошащийся на полу клубок — все, что осталось от человека.

Ночью Васька внезапно проснулся. В полутьме барака различил он новичка, на ощупь продвигающегося между нарами. Васька тогда застыл, вцепившись пальцами в одеяло, и все равно страшный, нечеловеческий крик сорвал его с нар. Парень бил железным прутом по голове Чифиря, и сырые комочки мозгов главвора летели на столпившихся вокруг заключенных.

Так было наяву, но во сне привиделось, что хлопец подошел вначале к Ваське и велел встать.

— Ты ведь хочешь убить его, — не спрашивая, а утверждая, сказал он. — А раз хочешь, иди и убей!

— Нет! — хотел было сказать Васька, но не смог. Встал. Трясущимися руками взял железный прут и медленно двинулся к нарам, где спал Чифирь.

Чифиря Васька ненавидел потому, что тот заставил его однажды пронести в зону чай. Васька попался с ним и две недели просидел в карцере, а Чифирь лишь захохотал, когда узнал об этом.

Во сне Васька поднял прут, чтобы ударить Чифиря по голове, но в последний момент рука дернулась — и прут с глухим стуком ударился о нары. Чифирь открыл глаза и увидел Ваську.

— Бей! Бей! — закричал рядом новичок, но Васька не мог пошевелиться.

— Ну, все! — Чифирь ловко выдернул прут из рук Васьки и вскочил на ноги. — Если уж решил бить — бей! — сказал он и принялся лупить прутом по голове Васьки, и тот, хотя и понимал, что его убивают сейчас, только удивлялся, что не чувствует боли.

«Тук-тук…» — как стучат в двери, отдавались в голове удары прута.

Прохоров плохо провел нынешнюю ночь. Вчера после работы он с родителями пошел в гости к Кандаковым. После ужина отец сел писать с Кандаковым пульку, и Прохоров присоединился к ним, потому что Леночка еще не пришла домой, а увидеть ее и поговорить с ней Прохорову очень хотелось.

Леночка пришла, когда у Прохорова был явный выигрыш. Улыбаясь навстречу ей, Прохоров заказал мизер и сразу же открыл карты.

— А погодите, погодите! — остановил его Кандаков. — Мизер-то у вас, право же, ловленный…

А Прохоров даже и не посмотрел в карты партнеров. Не отрываясь, смотрел он на Леночку, надеясь, что та улыбнется ему, но нет… Леночка только поздоровалась общим «здрасте» и сразу прошла в свою комнату. Больше в течение всего вечера она так и не вышла к гостям.

Когда закрыли пулю и сосчитали, оказалось, что Прохоров проиграл пятнадцать рублей, почти все наличные деньги.

Было от чего расстроиться. В довершение всех неудач Прохоров проспал сегодня на работу.

Когда он проснулся, было около девяти часов.

Не умываясь — только натянул штаны и рубашку — он выбежал на улицу и сразу же столкнулся с молодым человеком, который так заинтересовал Ваську-каторжника.

С этим человеком Прохоров познакомился в Ленинграде в компании у  н о в ы х  з н а к о м ы х. Фамилия у него была странная — Бельё.

Прохоров не помнил, чтобы он приглашал Бельё, и очень удивился, увидев его.

— Ты ко мне?

— Н-н-да, — не слишком уверенно ответил Бельё.

— А я ухожу… — виновато проговорил Прохоров. — У меня на призывном пункте сегодня работа.

— Жалко… — уводя глаза, сказал Бельё. — Жалко. Хотелось бы поговорить, конечно.

Прохоров взглянул на часы.

— Нет! Нет! — испуганно остановил его Бельё. — Ради бога. Я только пригласить хотел. Мы сегодня семинар один проводим, так я и приехал пригласить.

— Это на Васильевском? — польщенно поинтересовался Прохоров.

— Н-нет… — Сегодня почему-то Бельё все время заикался. — Н-не совсем… Это только вечером определится. Ты мне позвони часиков в семь.

— Непременно. — Прохоров оглянулся. К остановке подходил автобус. — Ну, я поеду тогда…

Пожал протянутую руку и запрыгнул в автобус. Следом за ним втиснулся в дверь Васька-каторжник.

— Привет! — сказал он. — Кто это?

— А… — небрежно ответил Прохоров. — Знакомый один из Ленинграда.

— Понимаю… — Васька многозначительно подмигнул Прохорову. — Из тех?

Как-то, еще в мае, Прохоров, сам не зная зачем, захватил на одно сборище у  н о в ы х  з н а к о м ы х  и Ваську-каторжника, а потом целый вечер краснел за него, потому что Васька канал там за баптиста и, напившись, донимал всех пением молитв.

Прохоров не хотел отвечать, но его так и подмывало похвастаться.

— Из тех… — сказал он, важно надувая щеки. — И даже больше…

Прохоров сам не знал, что он хотел этим сказать, но, сказав, не стал поправляться. Многозначительно умолк. Если бы он посмотрел сейчас на Ваську, он, конечно же, обязательно пожалел бы о сказанном. Лицо Васьки сделалось вдруг некрасивым, даже отталкивающим.

Мучительная мысль, казалось, выворачивала его наизнанку. Лицо побагровело, широкие брови сдвинулись, а над ними морским — не развязать! — узлом сплелись морщинки.

Но Прохоров редко вглядывался в лица. Ему было некогда. Люди вообще существовали для него такими, какими он их придумывал себе. А Васька-каторжник давно был придуман им глупым и безобидным человеком. Так чего же еще узнавать в нем?

— Ну, я пошел! — сказал Прохоров и, махнув рукой, выскочил из автобуса.

У сотрудников «Луча» с утра было праздничное настроение. В райкоме шло заседание бюро, редактор отсутствовал, и сотрудники напропалую манкировали своими обязанностями.

Улыбаясь подобно американскому миллионеру, Бонапарт Яковлевич заслал в типографию три полосы, на подходе была и четвертая; оставалось вставить материал о наставниках — и газета была бы готова.

Переговорив с Зориной — она должна была сдать материал о наставниках, — Бонапарт Яковлевич решил устроить себе перерыв. Он пошептался о чем-то с Угрюмовым, и вот они исчезли.

Вскоре пронесся слух, что в универмаге продают импортные детские комбинезончики. Редакция опустела. Все замужние женщины ринулись на штурм прилавков.

В отделе остались только Марусин и Зорина — самые молодые сотрудники.

Марусин не прочь был заглянуть в кафетерий, но ему хотелось соблазнить на кофе и Зорину, а она, как назло, уйти не могла. В ее материале, идущем в номере, не хватало выступления Наташи Самогубовой. Текст его должна была принести в редакцию Кандакова.

Зорина уже несколько раз звонила на фабрику. Там отвечали, что Леночка давно ушла в редакцию.

Зорина нравилась Марусину. Не сводя глаз с ее позолоченной солнечными лучами головки, он рассказал про старый, насквозь прогнивший дом, про ироничного ангела, живущего на потолке, про соседей.

Разойдясь, он начал изображать, как указывает Матрена Филипповна дворнику на пропущенную бумажку; горбясь, изображал, как курит в кулак, набыченно оглядываясь по сторонам, Васька-каторжник; после надул, как Прохоров, щеки, представляя важность и многозначительность. Потом на бис изобразил Пузочеса.

— О-о-у, у-о-о! — подвывал он и размахивал возле живота пятерней: то ли играл на гитаре, то ли чесал пузо.

Откидывая назад голову, Зорина хохотала, и глаза ее — обычно испуганные и грустные — радостно блестели.

Неожиданно зазвенел телефон. По-старчески мудро и безобидно щуря глаза, Марусин печально посмотрел на него, представляя, что так, должно быть, смотрит на телефон Яков Давыдович Кукушкин. Потом, мелко семеня, направился к нему и, не в силах выйти из избранной роли, дребезжащим голосом проговорил: «Вас слушают…»

Спрашивали Угрюмова.

— О! — сказал Марусин. — Угрюмова нет… Нет… Нет… Обязательно будет… Да… Да… Всегда рады слышать вас… Что вы! Что вы! Звоните скоро. Он обязательно будет…

И как-то картинно — по дуге! — положил трубку.

От смеха на глазах Зориной выступили слезы.

А Марусин вдруг стал серьезным.

— А вообще-то, — грустно сказал он, — я уже привык и к этому дому, и к людям… К своей комнатке с верандой привык, к мальчику привык, что у меня по потолку летает… Скоро дом будут сносить, а я и не знаю, как буду переезжать. Жалко…

— Ты — кошка… — сказала посерьезневшая Зорина. — Ты к месту привыкаешь. А я — собака. Я привыкаю к людям. Я… — она чуть покраснела. — Я и к тебе привыкла.

Марусин опустил глаза.

Зорина еще на первом курсе университета влюбилась в старшекурсника Кукушкина и сейчас, работая с ним в одной газете, растерянно краснела, когда Бонапарт Яковлевич заходил в отдел.

Так что, зная все это, Марусин мог бы не обольщаться добрыми словами Зориной.

Искоса, незаметно он взглянул на девушку. Она сидела сейчас, подперев ладошкой щеку, и задумчиво грызла карандаш. Мысли ее были где-то очень далеко отсюда, далеко от Марусина.

На мгновение стало досадно, но тут же, заслоняя досаду, возникла мысль, что ведь, в сущности, в нехитрую Людину схемку умещается все огромное человечество со всеми его скорбями и радостями.

Он засмеялся.

— Это правда! — сказал он. — Наверно, и правда, я — кошка. Иногда так и хочется замяукать. Ладно… — он встал. — Пошли лучше кофе пить.

— Ты смеешься… — сказала Зорина и опустила голову. — А я серьезно говорю. Не пойду я с тобой кофе пить. Мне надо статью про наставников сдавать.

И она снова, уже в который раз, набрала номер фабрики.

— Позовите, пожалуйста, Кандакову… — попросила она.

— А вот и я! — раздался из дверей голос.

На пороге, улыбаясь, стояла Леночка.

Все лицо ее, такое милое и симпатичное, как-то очень приятно заострялось, собиралось в хорошенький, чуть вздернутый носик, над которым ясно и светло сияли большие глаза.

— А я задержалась! — улыбаясь, проговорила Леночка. — Ты не сердишься на меня, Люда? Нет? В универмаге детские комбинезончики дают, так меня девочки попросили взять… Я целый час в очереди стояла. А выступление Наташи — вот… Я принесла… Тут все правильно.

Она положила на стол Зориной листочки и оглянулась кругом.

— А что? Больше никого нет?

— Кукушкину какая-то женщина звонила… — не отрываясь от чтения, ответила Зорина. — Они о встрече договаривались в «Волне».

Марусин удивленно посмотрел на Люду. Та даже не покраснела, сказав это Леночке.

А слова ее попали точно.

Задрожали пухлые губы Леночки, захлопали густые ресницы, словно Леночка хотела сморгнуть попавшую в глаз соринку и не могла, что-то растерянное и жалкое появилось в ее лице.

Марусину стало жалко ее.

— Лена! — спросил он. — А вы освобожденным секретарем работаете?

— Нет… — ответила та, пытаясь улыбнуться. — Я — подснежник. Правда, с осени меня в аппарат райкома забрать обещали, а пока… Пока — подснежником работаю.

— Скорее уж васильком, — пошутил Марусин. У Леночки были голубые, как васильки, глаза.

— Не… — покачала головой Леночка. — Васильчикова — секретарь парткома, а я — подснежник.

— Все! — сказала Зорина. — Все в порядке… — она аккуратно собрала листочки. — Завтра будет в номере. — Быстро подклеила к листочкам «собаку» и, заполнив ее, встала. — Готово! — сказала она. — Пошли, Марусин, кофе пить.

Марусин встал.

— А вы не хотите с нами? — спросил он у Леночки.

— Не! — помотала головой та. — У меня еще дел много.

И — легкая — убежала.

С утра Матрена Филипповна чувствовала себя хорошо, но в перерыв, когда все члены бюро райкома партии вышли в коридор и мужчины закурили, Матрена Филипповна почувствовала, что задыхается.

— Вы нездоровы? — заметив, как побледнело лицо Матрены Филипповны, спросил Кандаков.

— Не знаю… — с трудом проговаривая слова, ответила Матрена Филипповна.

— Конечно, больны, — Кандаков сочувственно покачал головой. — Идите… Идите домой.

— А разве бюро уже кончило работу?

— При чем тут работа? — возмутился Кандаков. — Как вы работать можете в таком состоянии? Вам отдохнуть надо.

Тут же он вызвал своего шофера и велел отвезти Матрену Филипповну домой.

Домой она не поехала, отправилась на фабрику — подписать срочные бумаги.

В машине ей стало легче. Откинувшись на мягкое сиденье, задумалась Матрена Филипповна о том, что же происходит сейчас в ее жизни. Вчера Васька остался у нее ночевать, а сегодня утром, позевывая, в одних трусах ходил по комнатам, где, как в музее, все стояло так, как  т о г д а. Васька то и дело натыкался на углы шкафов, на кресла и ругался, что мебель расставлена бестолково, а на плече его синела татуировка: «С юных лет счастья нет».

Тогда Матрена Филипповна и почувствовала, что задыхается.

— Иди… — попросила она. — Иди, Вася. Уже пора. Соседи скоро проснутся.

Васька ухмыльнулся в ответ, однако быстро оделся и вышел, помахав на прощание рукой.

Когда захлопнулась за ним дверь, Матрена Филипповна не выдержала и заплакала.

В тот вечер у Кандаковых Прохоров чувствовал себя очень расстроенным. Однако это не помешало ему спросить у Кандакова: не может ли тот похлопотать насчет Африки? Кандаков не любил таких разговоров, и тем не менее, пересчитывая взятки, обронил, что с этим делом могла бы помочь Матрена Филипповна.

— У нее и сейчас еще  т а м  связи остались… — сказал он и заказал игру. — Семь в трефях.

Хотя Прохоров и был расстроен, он прекрасно запомнил слова Кандакова и все эти дни ломал голову, как бы ему сблизиться с величавой соседкой.

И сейчас, пережидая двухчасовой перерыв — линию опять ремонтировали, — Прохоров сидел в полупустом, притихшем перед вечерним нашествием ресторане и думал об этом.

Желтые солнечные лучи снопами падали сквозь стрельчатые окошки на пол, на белоснежные скатерти столиков, вспыхивали разноцветными искрами в граненых фужерах и рюмках.

Хорошо было сейчас в ресторане.

Прохоров неторопливо пил пиво и думал о том, как поговорит с Матреной Филипповной, и — такой уж он был человек! — уже представлял себе, что поговорил и Матрена Филипповна выхлопотала ему Африку, и он уехал и сидит теперь в тихом ресторане, за окнами которого набегают на берег лазурные океанские волны.

И ему хорошо было сидеть одному за столиком, пить пиво и вспоминать оттуда, из Африки, про эту вокзальную забегаловку и грустить.

«Родина хороша только тогда, когда вспоминаешь ее, находясь вдалеке от Родины…» — торжественно-грустно выплыли из памяти слова одного из  н о в ы х  з н а к о м ы х, и Прохоров грустно усмехнулся.

«Родина… — печально подумал он. — Несчастливая, горькая Родина…»

— Платить будете? — ворвался в его африканскую грусть голос официантки. Прохоров похлопал глазами, возвращаясь в реальную жизнь, и увидел, что пиво он уже допил, а возле столика стоит официантка и торопит его уходить.

«Ресторан-то пустой еще…» — вытаскивая деньги, рассердился Прохоров и тут же подумал, что такого, конечно, т а м  не будет. Там, как в романах Хемингуэя, сиди в ресторане сколько тебе хочется и думай или читай газету, а здесь… Прохоров сгреб со стола сдачу и, брезгливо передернув плечами, вышел.

До конца перерыва оставалось еще полчаса, и он решил позвонить Бельё, узнать: куда ехать?

В телефонной будке было душно, и Прохоров ногой оттолкнул дверь.

— Бельё? — удивился в трубке женский голос. — Нет… Его нет… Передавал ли что? Нет, не передавал… Да… До свидания.

В трубке раздались короткие гудки.

Прохоров вытащил из кармана записную книжку и принялся обзванивать  н о в ы х  з н а к о м ы х. О семинаре никто из них ничего не слышал.

Вспотевший и растерянный, Прохоров вышел из телефонной будки. Только что пришла первая после перерыва электричка, и по перрону навстречу Прохорову, безжалостно толкая его, шли пассажиры.

Прохоров протиснулся к скамейкам, и сразу же из людского потока вынырнул Яков Иванович Кукушкин. Дружелюбно схватил Прохорова под локоток.

— Как вы живете, молодой человек? — словно он не видел Прохорова бог знает сколько времени, поинтересовался он. — Как здоровье у родителей?

Прохоров здоровался с Яковом Игнатьевичем сегодня утром, но сейчас, по рассеянности, позабыл об этом и принялся обстоятельно рассказывать о своих делах.

Прохоров отличался редкой занудливостью, но Яков Игоревич, участливо кивая, внимательно слушал пространные объяснения Прохорова. И тогда, тронутый этой участливостью, Прохоров рассказал и про Африку.

— Молодой человек, молодой человек! — в словах Якова Ильича слышалась неподдельная грусть. — Если бы вы знали, как я завидую вам! Вы так молоды, и перед вами открыты все пути. Когда-то я тоже был молод, и передо мною были открыты все пути. Но тогда были трудные годы… Вы знаете, что меня арестовали и я восемь лет просидел в лагере… А вы знаете, что такое сидеть в лагере в годы культа личности? — Яков Иннокентьевич закатил глаза. — О, молодой человек… То, что могу рассказать я, вам никто не расскажет. Вы, молодые люди, не цените свое время. Вы мечтаете о том, чтобы жить еще свободнее… Да, да… Не отпирайтесь, я это знаю… — он понимающе подмигнул Прохорову. — Да, да… Я знаю, что вы ездите в Ленинград и встречаетесь с людьми, которые думают… Не надо таиться от меня… Я, старый, пожилой человек, не осуждаю вас. Такова всякая молодость… Ей всегда хочется жить еще лучше, еще свободнее… Я понимаю вас. Ведь когда-то я тоже был таким, как вы, но тогда было другое время — и меня сразу арестовали.

Очень словоохотлив был сегодня Яков Калинович, и любой другой человек обратил бы на это внимание и удивился, но Прохорову было некогда замечать подобные пустяки.

— Что ж… — пыжась от гордости, сказал он. — Я понимаю вас, но ведь кому-нибудь надо и о стране думать…

— Молодой человек… — грустно проговорил Яков Капитонович. — Когда вы думаете о себе, тогда вы и о стране думаете… Да, да, молодой человек. К сожалению, когда я был молодым, я не знал этой истины… — Яков Касьянович непритворно вздохнул. — Я узнал это значительно позднее… Но вы знаете, — он снова взял Прохорова под локоток, — тогда в лагерях сидели лучшие люди, и я не жалею, что провел свою молодость там… Как много я узнал там… Увы… Память ненадежная штука, и каждый день мне кажется, что я забываю самое главное.

И так горестно он проговорил это, что Прохорову захотелось как-то утешить этого незаметного, но замечательного человека.

— Ну что вы… — сказал он. — Уж вам-то грех на свою память жаловаться. Тетя Рита рассказывала мне, что вы знаете наизусть очень много стихов Пушкина…

Яков Кириллович грустно улыбнулся.

— О! — сказал он, зажмуривая от удовольствия глаза. — Пушкин… Вы, конечно, знаете, как было сказано: именем Пушкина мы будем узнавать друг друга… Мы свои люди… Я знаю великого русского поэта, как, наверное, никто не знает его. Я помню наизусть все шеститомное издание великого поэта, выпущенное в Гослитиздате в одна тысяча девятьсот тридцать пятом году…

— Неужели?! — удивился Прохоров.

— Да, да… Я помню, молодой человек, каждую строчку в этом великолепном шеститомнике. Вы верите мне?

— Н-нда… — недоверчиво проговорил Прохоров.

— Вы не верите… — Яков Кондратьевич пожал плечами. — Что ж? Давайте спорить, молодой человек, что я прочитаю весь роман «Евгений Онегин» от последней строчки до первой и не ошибусь ни разу.

— Как? — переспросил Прохоров. — Как вы его прочитаете?!

— Наизусть. От последней до первой строки. И ошибусь не больше трех раз.

— От последней до первой?!

Яков Корнеевич лукаво усмехнулся и, отступив на шаг, протянул Прохорову руку.

Странным образом возникали в городе репутации. Марусин работал в редакции газеты уже пятый месяц и, хотя каждый день так или иначе общался с Бонапартом Яковлевичем Кукушкиным, ничего выдающегося не замечал он за ответственным секретарем. Тем не менее почти каждый день слышал об удивительной порядочности этого человека.

Говорившие тоже сами точно не знали, в чем заключается, как проявляется эта  у д и в и т е л ь н а я  порядочность, но они слышали об этом от каких-то своих, очень порядочных знакомых.

Когда же не в меру любопытный Марусин попытался выяснить подробности, на него странно стали смотреть. С большим трудом ему удалось выпытать, что несколько лет назад Бонапарт Яковлевич защищал какого-то человека. И хотя никто не знал точно, перед кем и зачем защищал его Бонапарт Яковлевич, факт этот принимался всеми как безусловное свидетельство высочайшей порядочности.

Вообще-то Бонапарт Яковлевич очень мало интересовал Марусина, но его любила Зорина, и значит, тут он был соперником Марусину, и не поэтому ли так настойчиво и внимательно приглядывался молодой сотрудник к ответственному секретарю.

Но что он мог изменить в общественном мнении? Что было Бонапарту Яковлевичу до Марусина, сомневающегося в его высокой порядочности? Что ему было до всех его иронических усмешек? Он не боялся даже защищать одного человека! Так неужели он будет обращать внимание на мелкое злопыхательство? Никогда!

Марусин чувствовал это, и это злило его. А когда человек злится, он все время попадает в глупейшие положения. Так было и с Марусиным.

Кроме того, что все считали Бонапарта Яковлевича удивительно порядочным человеком, за ним закрепилась в газете репутация замечательно тонкого стилиста.

И хотя опять-таки никто не мог привести доказательства этому, мнение о стилисте Кукушкине укрепилось в редакции так прочно, что на сомневающегося Марусина все смотрели с сожалением.

— Да отчего же он стилист замечательный?! — изумленно допытывался Марусин. — Что он написал такого?

Но снисходительно улыбались в ответ Марусину старейшие сотрудники.

— Не надо, молодой человек! — говорили они. — Не надо… Вы лучше учитесь! И тогда вы сами все поймете…

И далее следовал монолог о человеке, который, не овладев еще толком профессией, начинает ниспровергать авторитеты.

— Жалко… — сочувствовали Марусину эти люди. — Жалко, молодой человек, если и вас постигнет судьба этих ниспровергателей. Вникайте.

Хотя Марусин и посмеивался над общественным мнением о Кукушкине — тонком стилисте, сам того не сознавая, и он поддавался ему и, сдавая материалы в секретариат, особенно тщательно вычитывал их, ломая голову, чтобы не встретилось в тексте двух одинаковых слов.

Но старания его пропадали даром. Бонапарт Яковлевич, казалось, просто не замечает, что регулярно на страницах газеты появляются очерки нового сотрудника. Когда на летучках кто-нибудь начинал говорить о Марусинских материалах, Бонапарт Яковлевич только снисходительно улыбался, и незадачливый оратор сразу неловко смолкал.

В результате Марусин ощущал себя человеком, которому плюют в лицо, а он вынужден улыбаться, делая вид, что ничего не произошло.

Разумеется, было во всем этом много придуманного, и не так уж страшно было жить, как чудилось Марусину, и никто не плевал ему в лицо, но с тех пор, как Марусин точно узнал, что Зорина любит Бонапарта Яковлевича, жизнь его в редакции сделалась невыносимой.

Тот день, когда Матрена Филипповна не досидела на бюро райкома партии и уехала, на свою беду, на фабрику, многое изменил в ее жизни. Сейчас Матрена Филипповна чувствовала себя не только униженной, но просто-напросто раздавленной.

Да… Дорого обошлось возвращение Васьки, хотя Матрена Филипповна и не думала об этом. Словно в пропасть, забыв о том, что было, забыв о себе, бросилась она в унизительное и позорное рабство, и — странно! — сладким оказалось оно.

— Я все сделаю! Все будет так, как ты хочешь! — шептала она, покрывая поцелуями волосатую Васькину грудь. — Все сделаю, милый, все!

И она нежно гладила Васькино плечо, словно стремилась стереть печальную татуировку: «С юных лет счастья нет». Да, стереть! Ее любимый должен быть счастлив. Она все сделает для этого. Все.

И, окончательно забывая о себе, задыхаясь словами, шептала Матрена Филипповна, что никогда не верила в худые разговоры о Ваське, не поверила и Якову Родионовичу, когда тот пытался убедить ее, что Васька украл мотор.

— Ведь не было этого? Не было? — заглядывая в лицо Васьки, спросила она.

Ничего не изменилось в лице Могилина.

Он лежал, закинув одну руку за голову, а другой небрежно ласкал свою начальницу и рабу. Неподвижно смотрел в потолок над собой, словно что-то там видел.

— Я знала, что не было… — прижимаясь к Васькиной груди, сказала Матрена Филипповна.

Город распадался на куски. Был парк, где по ночам смутно белели уводящие в тайную глубину тропинки, а в сонной воде прудов дрожали отражения дворцов и статуй; был район вокзала, отсюда, с платформ, открывалось голубое поле залива; желтая осока и разноцветные лодки в бухте; были после войны возведенные кварталы с тяжелыми сановными домами и гипсовыми статуями; были районы новостроек, насквозь продутые ветром, где в сырую погоду вспоминалось все тягостное, что только случилось в жизни… А самым большим в городе был район «Шанхая». Извилистыми, запутанными переулками тянулся он до Петергофского шоссе. Весь он был обречен на снос, и дома здесь давно не ремонтировали. Прогнившие насквозь, они разваливались прямо на глазах.

Прохоров вздохнул.

Ему казалось, что все вокруг похоронного бюро пропахло воском и венками. Все: и эти скособоченные дома, и тихая улочка с островками зеленой незатоптанной посреди проезжей части травы.

Стояло невыносимо жаркое лето. С утра, безжалостное, всходило солнце и обрушивало на городок весь свой жар. От него сохли деревья в городских скверах, мягким становился асфальт, задыхались и умирали люди…

В городе доживало свой век немало пенсионеров, заслуженных когда-то людей, и сейчас эта жара, особенно опасная для сердечников, собирала среди них свой смертный урожай. Нижний угол на последней полосе «Луча» почернел от траурных рамок.

Но по вечерам, когда солнце, утишив свой гнев, насквозь прохватывало густые купы лип, наполняя тяжелую зелень золотистым и мягким светом, светло и тихо становилось на земле.

Лучи солнца сверкали в стеклах деревянных домов, золотили резные столбики, по-доброму ясно освещали убогие дворы, щедро заливая их красотой.

Грех в такую погоду сидеть дома, и Яков Тихонович Кукушкин, докурив свою папироску, не ушел с улицы, а развернул вчерашний номер «Луча» и внимательно начал изучать его с первой полосы.

Вышла во двор и тетя Рита. Остановилась, наблюдая, как развешивает белье Нина Могилина.

— А не украдут, если на ночь оставить? — спросила она.

— До ночи далеко еще… — отвечала ей тетя Нина. — Может, высохнет до ночи.

— Может быть… — согласилась тетя Рита. — А на ночь страшно оставлять.

— Может, и не украдут… — машинально отвечала тетя Нина. Весь день сегодня она ходила под впечатлением сна, который приснился ей минувшей ночью.

Сон приснился после молитвы в заброшенной церкви, и тетя Нина считала его пророческим. Тем более, что приснился сон как раз, когда снятся такие сны, под утро…

Сон же был такой.

Кого-то хоронили. Впереди под звуки духового оркестра плыл тяжелый дубовый гроб, а сзади бесконечною вереницей двигались люди. И она тоже шла за гробом, хотя и не знала, кого хоронят. Она спрашивала у соседей, но те лишь пожимали плечами, они тоже ничего не знали, и тетя Нина начала проталкиваться вперед, поближе к гробу. И добралась. Привстала на цыпочки и заглянула в гроб…

Дверь внизу в это время хлопнула — это Яков Трифонович Кукушкин вышел выкурить свою утреннюю папироску, — тетя Нина открыла глаза и не могла сообразить, где: или в гробу увидела она свое лицо, или, уже когда открыла глаза, — в зеркале, висевшем над ее кроватью.

Весь день сегодня думала тетя Нина о своем сне, думала и сейчас, рассеянно отвечая на вопросы соседки. Тетя Рита, обиженно поджав губы, отвернулась от нее.

Вышла из дома Матрена Филипповна. Задумавшись, остановилась на крыльце.

В последнее время она изменилась. Что-то робкое и застенчивое появилось в ее облике, и тетя Рита сразу же осведомилась о ее самочувствии.

— Спасибо… — рассеянно ответила Матрена Филипповна. — Я хорошо себя чувствую, Рита…

И голос, которым она произнесла эти слова, тоже был новым. Мягко выговаривала слова Матрена Филипповна, совсем не так, как прежде. Тетя Рита недоуменно покосилась на мужа, но тот внимательно изучал статью, посвященную наставничеству, и никак не отреагировал на недоуменный взгляд жены.

Тетя Нина кончила развешивать белье, но тоже не ушла в дом, присела на лавочку, рассматривая свои некрасивые с выпучившимися жилками руки.

— Не складывается жизнь… — вдруг сказала она. — На кого ни посмотрю, у всех не складывается. Время, должно быть, сейчас такое. Страха божьего не знают, вот и дикует каждый, как может. Пьют, сквернословят, дерутся… А любви нет. Откуль ей взяться, если в бога люди не верят.

— Ну, что вы говорите, Нина… — Матрена Филипповна запнулась, не зная, как ей теперь называть Могилину. — Нина Петровна… При чем тут бог, если в головах порядка нет. И при боге тоже пили и сквернословили. Тут другое… Вот у вас сын правильно говорит: каждый сам за себя отвечает. В этом вопросе Вася прав…

Увлекшись, Матрена Филипповна не заметила, что назвала Ваську-каторжника по имени, и назвала так, что тете Рите стало как-то неловко. Она снова оглянулась на мужа, но тот по-прежнему изучал статью о наставниках.

— Нет! — тихо, но убежденно проговорила тетя Нина. — Нет! При боге такого не было. Боялись люди, и за страх награду получали. Вот хоть наш монастырь взять. Приходили туда калеки. Излечивались.

И было непонятно, то ли не заметила она промашки Матрены Филипповны, то ли решила сделать вид, что не заметила.

— Необразованные люди были, темные, потому и излечивались, — сказал Яков Устинович. Он аккуратно свернул газетку и засунул ее в карман пиджака. — А сейчас обязательное среднее образование.

— Монастырь был… — тетя Нина словно и не слышала слов Кукушкина. — А в монастыре мощи. Я девочкой еще была, когда их выбрасывали. Помню: бегала, радовалась… Глупая была. Сейчас-то вот пойти бы, может, и помогло бы от болезни.

— Вряд ли вам помогло бы это, Нина Петровна… — сказал Яков Федорович. — Мощи, как я читал, воздействуют психологически. И только на те болезни, которые связаны с нервным потрясением. А вы ведь вроде бы астмой больны? Астмой… Это совсем другого рода заболевание. Тут никакие мощи не помогут.

— Не знаю… — вздохнула тетя Нина. — Может, и не помогут. Это бог меня наказал за ту радость. Болею, и не верит никто, что болею.

Она прижала к глазам передник и тихонько всхлипнула.

— А жизнь какая была? — пожаловалась она. — Первый мужик в войну погиб, оставил с дитем на руках. А другой бросил. Сделал Витьку и бросил. Сколько с им натерпелась, пока вырастила. Не жизнь это… Наказание.

— У вас муж, кажется, добровольцем на войну пошел? — участливо спросила Матрена Филипповна.

И странно: сколько всего терпела тетя Нина, все переносила, и ругань, и насмешки, а тут — обиделась.

— Добровольцем? — тетя Нина отняла от лица передник и обиженно посмотрела на Матрену Филипповну. — Вы нас, я смотрю, совсем уж за людей не считаете. По повестке он пошел, как все.

Встала и, обиженная, ушла в дом.

Матрена Филипповна пожала плечами. Право же, меньше всего хотелось ей обижать тетю Нину.

— Странная женщина… — сказал Яков Феликсович, перехватывая ее взгляд.

— Не странная, а притворяется… — сердито фыркнула тетя Рита. — С богом притворяется, с болезнью своей тоже. Всю жизнь, сколько ее знаю, ходит плачется.

— Ну что ты, Рита… — укоризненно сказала Матрена Филипповна. — Как же это она с болезнью притворяется? Я сама видела, как она уколы себе делает.

Но мягким, мягким был сегодня у Матрены Филипповны голос, потому и не испугал он тетю Риту.

— И с уколами тоже притворяется, — заупрямилась она. — Так и живет на одном притворстве.

Матрена Филипповна вздохнула.

— Кто знает, кто знает… — загадочно проговорил Яков Ферапонтович и, погладив газетку, торчащую из кармана, пошел домой.

— Сыновья у нее хорошие… — сказал уже с крыльца.

— Оба уголовники! — коротко ответила на это осмелевшая тетя Рита. — Обоих в тюрьму посадят.

— Кто знает… — повторил Яков Филаретович и тихонько прикрыл за собой дверь.

У себя в комнате он достал из серванта чистую бумагу и сел к столу.

«Уважаемые партийные руководители!» — аккуратно вывел он на листе и задумался.

Конечно же, его, как рядового советского служащего, не мог не возмутить факт пропаганды на страницах газеты матерого преступника и рецидивиста Могилина.

«Наставник… У него учится молодежь…» — переписал Яков Филимонович из газеты особенно возмутившие его слова и, поправив круглые очки, дописал: «Чему он может научить молодежь? Пить водку? Убивать? Ботать по фене?»

Откинувшись на спинку стула, он прочитал всю фразу целиком и, поморщившись, вычеркнул «ботать», заменил словом «разговаривать».

Статью «Запрессованный Пушкин» Марусин написал, вернувшись со склада макулатуры. Через день сдал ее в секретариат и позабыл про нее. Тем более что привалило много срочной работы: надвигалось трехсотлетие парка.

Марусин с первых дней своей работы сошелся с местными старичками, копавшимися в архивах, и, конечно, немало сил положил на то, чтобы трехсотлетие парка не прошло незамеченным. Кампания эта началась несколько месяцев назад, когда Марусин подготовил целый цикл краеведческих статей об основании парка.

Трудно было предположить, что они заинтересуют кого-либо, но вот — заинтересовали. Первым ухватился за идею Дворец культуры. Там решили организовать — заправлял всем этим делом режиссер Народного театра — театрализованное представление. А поскольку Дворцу культуры не под силу было поднять такое дело, режиссер Народного театра — очень молодой и пробивной парень — подключил к трехсотлетию райком комсомола. Там идея понравилась, и вот она вернулась к Марусину уже в виде указания редактора шире освещать подготовку к народному гулянию в честь юбилея парка.

Марусин писал. Писал о Народном театре, писал о комсомольцах-швейниках, которые решили сшить мундиры солдат Преображенского полка на своей фабрике, писал — и это было особенно интересно ему — о том, как парк выглядел триста лет назад.

Вот и сегодня, как только он пришел в редакцию, сразу сел за статью.

Марусин поморщил нос, перечитывая абзац. Мысль понравилась ему, и он снова склонился над бумагой.

Странно складывались отношения у братьев Могилиных. Пузочес после скандала, которым закончилось устройство его на работу по Васькиной протекции, в упор не замечал старшего брата.

С утра, прихватив неразлучную гитару, он уходил в парк и весь день валялся в «долине тунеядцев», а когда солнце утишало свой жар и начинало клониться к земле, ехал в Ленинград. Свыкнувшись с мыслью, что все равно придется служить в армии, Пузочес неторопливо распродавал свои книжные запасы. Редко возвращался он в родной город без десятки в кармане.

Этой десятки вполне хватало ему, чтобы весело провести вечер в ресторане.

А Ваське-каторжнику, занятому амурными делами, все недосуг было объяснить брату ситуацию, да и когда? Виделись они редко. Домой Пузочес возвращался ночью, когда Васька уже скрывался в апартаментах Матрены Филипповны, а по утрам Пузочес спал.

Поговорить, конечно, нужно было.

Васька вошел в зал ресторана, думая как раз об этом, и сразу увидел брата. Развалившись на стуле, Пузочес сидел в углу и сосредоточенно — в ресторане было еще тихо — настраивал гитару. Вместе с ним за столиком сидел Марусин и старательно пережевывал свою котлету.

Васька направился к этому столику, не обращая внимания на друзей, окликавших его. Васька коротко кивнул Марусину и, усевшись за столик, внимательно и тяжело посмотрел на брата.

— А… — тихонько перебирая струны и прислушиваясь к звучанию их, сказал Пузочес. — Вася… Ну, как живешь, брат?

— Хватит тебе гитару щипать… — строго сказал Васька и схватил гриф, зажимая струны. — Это не баба, чтобы щипать ее. Положи инструмент.

Пузочес с любопытством взглянул на него.

— Ну! — сказал он, отставляя гитару. — Положил. Что дальше?

— Отчитывайся! — приказал Васька.

— В чем? — удивился Пузочес. — Я ведь весь, Васенька, как на ладони.

И он скорбно вздохнул, как бы объясняя Марусину, что вот, мол, как ему приходится мучиться с таким братцем, но он ничего не говорит против, он терпит…

Потом он взглянул и на брата, и тогда ему стало страшно — неподвижно смотрел тот, и только сейчас сообразил Пузочес, что Васька жутко пьян. Пузочес знал, что обычно следует за этим. Еще мгновение — и сорвутся, закрутятся бешено остекленевшие глаза Васьки, и тогда… Никто не может знать, что случится тогда.

— Да и что говорить… — заторопился Пузочес предупредить этот страшный взрыв. — В армию, в армию я пойду, братишечка… Не потужим… — он хохотнул заискивающе и на всякий случай переставил подальше от Васьки гитару. — В Красной Армии послужим… Чего тут рассказывать? Вот сижу с соседом, песенку хотел ему спеть… Может, и ты послушаешь?

Слышал ли его Васька?

Кромешной чернотой разрывал его бедную голову хмель. Сегодня на фабрике он узнал, что станки снова подключены к сети, а он, Васька, переведен по ходатайству Якова Харитоновича сменным мастером в другой цех.

Сжав кулаки, вломился тогда Васька к Матрене Филипповне, но та встретила его такой покорной улыбкой, что только застонал он и, не сказав ни слова, вышел из кабинета. Как? Как мог он объяснить втюрившейся в него бабе, что та портит ему всю игру? В Васькины планы вовсе не входило, чтобы Матрена Филипповна догадалась о творящихся на фабрике махинациях. Как рассказать все, и рассказать так, чтобы не проронить ни слова о главном?! Васька чувствовал, что его обвели вокруг пальца, как последнего мальчишку, и злобой жгло изнутри.

До конца смены терпел Васька. Натянув на голову промасленную кепочку, думал он, и ему казалось, что голова стала такой большой, что он сам внутри нее и ходит там, и от этого голове больно.

А как только опустел цех, терпеть стало невмоготу. Васька достал из тайника мутноватую бутылку со спиртом и, не останавливаясь, принялся пить, чтобы утишить злобу.

Нет, не слышал сейчас Пузочеса Васька.

Но снова отпустило, помягче стало внутри. Перевел дыхание Васька.

— Дурак! — коротко сказал он. — Держись за меня и не пропадешь. Ты мне нужен, елки зеленые.

И он потянулся к графинчику с водкой.

— Зачем я тебе нужен, Вася? — скорбно спросил Пузочес, наблюдая, как катастрофически быстро понижается уровень в графинчике. Васька пил водку прямо из горлышка, а на эту водку Пузочес истратил последние деньги.

— Не твое дело, зачем! — Васька поставил на стол пустой графин и сжал рукой лицо. — Заткнись и нишкни. Сопля.

— Все понятно… — Пузочес оскорбленно скривил губы и встал, но Васька даже и не посмотрел на него. Он думал… Пузочес вздохнул и, прихватив гитару, медленно побрел по проходу между столиками. Конечно, он мог бы и остаться в ресторане, присесть к кому-нибудь и выпить на халяву, но не было уже настроения гулять, да и опасно было оставаться рядом с Васькой, напившимся до такого состояния.

А Васька-каторжник словно бы оцепенел. Не меняя позы, сидел он, сжав ладонями лицо, и Марусин, который уже доел котлетку и сейчас поджидал официантку, чтобы расплатиться, решил, что Васька заснул.

Но нет… Не спал тот.

Разжал пальцы и поднял голову.

— Где братуха? — спросил он, мутноватыми глазами оглядывая Марусина.

— Ушел… — спокойно ответил тот.

— У-ушел?! — Васькина бровь нервно дернулась. — Куда это он у-ушел?!

Марусин пожал плечами и сморщил нос. Только сейчас Васька разглядел Марусина.

— А… — сказал он, разжимая кулаки. — Сосед… Ну, ладно тогда.

И снова задумался.

— Слушай сюда! — сказал он, снова поднимая голову. — Ты мне вот расскажи что. Ты же пишешь там что-то? Ну, вот. Посоветуй, что делать, если я воров раскрыл, а они, суки, скользкие, оказывается. Что делать тогда, сосед?

Марусин внимательно посмотрел на Ваську. Тот переменился как-то в ожидании ответа. Словно раздвинулась муть, заволокшая глаза. Осмысленность появилась в них.

— Не знаю… — сказал Марусин. — Заяви… В ОБХСС заяви…

— Что-о?! — Васька, медленно и страшно вырастая, начал подниматься над столиком. — Заявить?! Это мне — падлой стать?! С-сука!

И не вскочи вовремя Марусин, не отпрыгни в сторону, кто знает, был бы он жив?

Кулак Васьки пропорол пространство, где находился только что Марусин, и, не встретив препятствия, увлек за собой и Ваську. Лицом в стол рухнул он.

— Не п-позволю грабить русский народ! — закричал он. — Но падлой, нет! Не буду! Я! Мы! Мы Россию с-сами пропьем!

— Ага! — сказал Марусин. — Только смотри, как бы тебе сблевать ее не пришлось!

— Что-о?! — Васька рванулся было к Марусину, но неожиданно остановился. — Ладно! — трезво сказал он. — Иди. Уважаю, что не боишься. Иди!

Марусин ушел, а Васька долго еще сидел в ресторане, и ночью с трудом удалось дружкам довести его до старого, прогнившего насквозь дома.

Было два времени…

Было большое время и малое…

О большом времени Марусин узнавал из книг — там все было просто и ясно. О большом времени вспоминал он и в парке. Из большого времени текла к заливу студеная река…

Но призрачной дымкой заволакивало по утрам прибрежные кусты, скользили по зябкой воде тени, нечетко и томительно дрожал воздух, и трудно становилось дышать от горьковатого комка, подступившего к горлу, — неузнанный, изменялся и делался другим мир, дрожали и путались, неразличимо сливаясь, чувства… Наступало малое время, и не было ничего навсегда определенного в нем, все дрожало, переливалось, мерцало неверным светом… В этом малом времени радовались и тосковали знакомые и незнакомые Марусину люди, и это проклятое и бесконечно любимое время не вмещалось в сердце…

Проще было жить в большом времени, где отчаяние не искажало перспективы. Марусин и жил там, но иногда малое время врывалось в него голосами и болью людей, и тогда смятение охватывало душу.

Тогда Марусин словно бы выплывал из себя, становился бесконечным в жалости, захлестнувшей его, прекращался на эти мгновения как личность… И кто-то другой — не он! — сидел в эти мгновения за столом, отвечал на вопросы, а его, Марусина, не было, не существовало вообще, или, может быть, все вокруг и было им… Впрочем, наверное, это одно и то же.

Марусин знал, что, когда наступает такое состояние, лучше всего крепко зажмурить глаза и вымотать из головы безумие, разрывающее мозг, и сразу, ни о чем не задумываясь, склониться к бумаге и писать все равно что…

Да… Хотя бы вот так…

Сразу стало легче. Рассеялась ирреальная муть, и можно спокойно, всей грудью вдохнуть казенный воздух редакционного кабинета.

Да и что случилось?

Жизнь идет, и все в этой жизни понятно и просто. Нет ничего удивительного, что какой-то человек хлопочет о заграничной командировке и бродит с тоскливыми глазами по лабиринтам назначенного на снос района. Нет ничего удивительного в его тоске. Когда он вернется назад, ничего не останется от этих заросших травой переулков — от парка до Петергофского шоссе, ровные, поднимутся параллелепипеды типовы́х домов.

А что странного в том, что жильцы старого, прогнившего насквозь дома собираются по вечерам во дворе, расспрашивают друг друга о болезнях и ссорятся из-за пустяков? Ничего… Обычная коммунальная жизнь.

Да. Все так, и все хорошо.

Плохо только, что за окнами редакции линия электричек и каждые пятнадцать минут от проходящих составов мелко дребезжат стекла.

Это мешает.

Каждый раз поневоле поднимаешь голову и видишь: напротив, забывая прятать слезы, плачет красивая девушка, так просто разделившая все человечество на собак и кошек.

И тогда снова надо усилием воли сжиматься, чтобы чужая выплакиваемая боль не смяла тебя. Да, надо сжаться и попытаться понять настоящую причину этих слез. А понять не так уж и трудно. Просто Зорина влюблена в Кукушкина. Безответно влюблена в этого человека с вислым задом и ослепительной улыбкой. А Кукушкин не любит Зорину и не будет любить, потому что любит другую, — в субботу он женится на Леночке Кандаковой. В субботу будет свадьба.

Он, Марусин, приглашен на свадьбу, и, наверное, он придет в ресторан «Волна», потому что он вообще-то уважает Кукушкина как порядочного человека.

Смешно: все говорят о порядочности Кукушкина, а он так долго сомневался в этом, хотя, сколько ни наблюдал за Кукушкиным, ничего  н е п о р я д о ч н о г о  не заметил в нем… Смешно… Просто, по-видимому, сам Марусин плох, если так недоверчив.

И стилист Кукушкин тоже неплохой. Наверняка ему понравилась бы фраза, которую Марусин записал на бумаге.

А слезы Зориной вызывают только чувство неловкости. Да, у нее неприятности… Но разве это впервые? Редактор часто вызывает Зорину, и каждый раз она возвращается с заплаканными глазами. Потом это проходит. Пройдет и на этот раз. Ее слезы высохнут, и она сама позабудет про них. А сейчас она, конечно, переживает.

Но никто не виноват в этом. Только она сама… Нужно тщательнее проверять подготавливаемые материалы. Это закон для журналиста, как говорит Бонапарт Яковлевич.

Плохо другое… Плохо, что нельзя опустить на стекла плотные шторы. Дребезжание стекол не отвлекало бы тогда, а сейчас отвлекает, сейчас снова пришлось поднять голову, и снова видишь: на бумагу падают слезы девушки, и бумага, промокая, коробится…

И снова начинает кружиться голова, и снова немыслимо трудно понимать то, что еще минуту назад было простым и ясным. И теперь, чтобы снова вернуться к спасительным рассуждениям, приходится до боли сжимать зубы.

Люда переживает… Она еще очень молода и потому так переживает. Пройдет время, она встретит человека, которого полюбит, этот человек станет ее судьбой, и если тогда опять случится у Люды неприятность на службе, она не будет уже так переживать… А сейчас она еще не встретила своего человека, поэтому и переживает…

Нет… Все понятно, и нечему удивляться. Все понятно, но почему так быстро, сминая временной интервал, подошла электричка? Или нет… Это не электричка. Это дребезжат в стакане карандаши. Это Угрюмов оперся руками на Марусинский стол и что-то говорит.

— …а вы, Марусин, не слышите?

Что? Что он, Марусин, должен еще слышать?

— Я прекрасно слышу, Терентий Павлович… — сказал не Марусин, а кто-то другой Марусинским голосом. И кто-то другой встал, потому что вокруг гремели отодвигаемые стулья и все сотрудники вставали и шли к двери…

В редакторском кабинете Марусин примостился за массивной спиной заведующего сельхозотделом. Съежившись, он с почтением поглядывал на портреты, что висели на стенах. Он старался не смотреть на редактора, но все равно жалобный голос Бориса Константиновича настигал его и в этом тихом уголке.

В последнее время Прохоров переменился. Впервые с тех пор, как вернулся в городок, перестал он подкарауливать Леночку Кандакову, надеясь объяснить ей, что его, а не Кукушкина, любит она…

Спокойнее стал Прохоров и задумчивее. И не спешил уже после работы в Ленинград, шел домой и по вечерам сидел во дворе под старыми липами и слушал рассказы Якова Филипповича.

Так уж устроен был Прохоров, что казалось ему, будто теперь — теперь-то наверняка! — постигает он самую тайную суть жизни.

О чем только не рассказывал ему Яков Филимонович! И слушал бы его Прохоров, и слушал бы… Как зерна, западали в его душу слова Якова Филаретовича, наполняя ее смыслом…

И вздыхал Прохоров.

— Как жалко, что я вас раньше не встретил! — с горечью сказал он сегодня Якову Ферапонтовичу.

Легко улыбнулся в ответ тот.

— Стучите — и отворят вам… — сказал он, и мудрыми и печальными были глаза его. — Так написано в Евангелии. Ищите, молодой человек, и обрящете… И еще, молодой человек… — голос Якова Феликсовича стал совсем тихим, и Прохоров внутренне напрягся, ожидая, что сейчас прозвучат самые главные, самые истинные слова, которых он ждет всю жизнь. — Не теряйте себя, не разменивайте себя и, главное, берегите свою совесть. Это…

Яков Феодосьевич вдруг замолчал, вглядываясь поверх Прохорова в глубину двора.

Прохоров обернулся и увидел элегантного молодого человека, идущего сейчас по двору. Лишь по гитаре, которую тащил парень, Прохоров сообразил, что это же Пузочес.

Просто удивительно, как меняет человека одежда! В облегающих американских джинсах, в приталенной оранжевой рубахе и роскошном кожаном пиджаке Пузочес стал стройнее и подтянутей, и даже походка его изменилась. Легко и упруго шел он мимо уставившихся на него соседей. Глаза Пузочеса были скрыты темными итальянскими очками, и трудно было сказать, заметил ли он их вообще.

Завистливо вздохнул Прохоров. Все: и туфли на толстой подошве, и даже носки — приобреталось у фарцовщиков.

Прохорову стало досадно. Вот сидели они во дворе, два интеллигентных человека, говорили так, что и человечеству-то не грех было бы прислушаться к ним, а появился Пузочес, ничтожнейший пустозвон, который и слов-то, небось, таких не знает, — и что же? Беззащитными оказались они с Яковом Федоровичем против его кожаного пиджака и американских джинсов.

Ох, как досадно сделалось Прохорову! Он попытался утешить себя, что одежда ничего не значит, что главное — человек, а не то, что надето на нем, но не принесла утешения народная мудрость, и Прохоров поскучнел. Впрочем, и Яков Фаддеевич как-то пригорюнился, и разговор сам собою кончился.

Посидели еще, но уже не говорили. Думали каждый о своем. И совсем бы, наверное, разуверился в людях Прохоров, совсем бы приуныл, но вышла на крылечко Матрена Филипповна и окликнула его.

— Все в порядке, Евгений Александрович, — сказала она. — Я узнавала о вашем вопросе. Все решено положительно. Вы рады?

— Матрена Филипповна! — только и смог сказать Прохоров. — Как вас отблагодарить?

— О чем речь… — ответила Матрена Филипповна. — Ничего не нужно. А у Могилина как дела? Не забыли узнать?

— Матрена Филипповна! — снова воскликнул Прохоров, только теперь уже укоризненно. — Как вы можете так думать? Все в порядке. Все будет, как и договорились.

— Ну и прекрасно. — Матрена Филипповна милостиво кивнула Прохорову и скрылась в доме.

— У вас, я смотрю, большие дела? — не из любопытства, а просто так, из вежливости, спросил Яков Трифонович, когда Прохоров вернулся на скамейку.

Прохоров важно пожал плечами.

— Да никаких дел… — ответил он. — Так… Просил только узнать, как у меня  т а м  с бумагами…

— А-а! — Яков Тихонович непритворно зевнул. — Ну да… Там у нее, действительно, большие связи.

Поздно вечером, когда уже начало темнеть, Марусин пригласил Люду к себе.

— К тебе? — Люда внимательно посмотрела на Марусина, и он подумал, что сейчас она возмутится. Он, собственно говоря, и не собирался приглашать ее к себе, но сегодня ему жалко было оставить ее одну, и они до сумерек шлялись по парку, а теперь надо было куда-то идти.

— А что? — Марусин пожал плечами. — Попьем чаю… Поговорим…

— Пошли… — легко согласилась Зорина, и они повернули назад.

Медленно шли сквозь теплые городские сумерки к старому дому.

Чтобы скрыть растерянность, Марусин начал рассказывать, что все в этом городе по-своему, особенно пахнет. Некоторые дома пахнут старыми книгами, район пекарни, где шли они сейчас, окутан простодушным и теплым запахом хлеба…

— Ага… — сказала Зорина. — Я тоже всегда хожу здесь и тоже всегда думала об этом… Только иначе… Здесь всегда как-то хорошо становится и тепло так, словно и свечка горит, и карамельку кушаешь…

Пузочес медленно открыл глаза. Машина стояла, уткнувшись фарами в чахленький кустарник. За кустарником тянулось поле, закутанное серым предрассветным туманом.

Какая-то девица лежала, уткнувшись лицом в его колени, и храпела. Пузочес с трудом растолкал ее.

— Что? — спросила она, сонно хлопая ресницами. — Приехали?

— Приехали! — сказал Пузочес, возясь с непослушной дверцей.

— Куда?

— А черт его знает куда… — Пузочес и сам не знал, где они сейчас и куда они должны ехать.

Из вчерашнего он помнил только счет, который принесли ему на серебряном блюде. Пузочес даже не взглянул на него, швырнул на поднос деньги и под изумленными взорами девиц потребовал, чтобы принесли ведро и двадцать бутылок самого дорогого коньяку.

— Самого дорогого? — удивился официант. — Самый дорогой по сорок восемь рублей бутылка.

— Да хоть по сто… — ответил Пузочес и швырнул на блюдо еще одну пачку денег.

Немедленно было доставлено оцинкованное, с оранжевым номером ведро, а следом за ним — официанты шли гуськом — двадцать бутылок французского коньяка.

Пузочес помнил, как сливал он коньяк в ведро, а потом, поддерживаемый девицами, с ведром в руке медленно двинулся к выходу. Залез в пустое такси.

— В Гатчину… — сказал он, но даже когда сообразил, что оговорился, не стал поправляться. В Гатчину так в Гатчину. И вот теперь машина стояла, врезавшись в снегозащитную лесопосадку.

Пузочес выбрался и медленно обошел машину. Разбились обе фары, левое крыло было помято. Шофер сидел на валуне и тоскливо смотрел на поле. Чуть в стороне с ведром в руке, пошатываясь, бродила еще одна девица. Тушь на ее глазах расплылась.

— Что? — спросил Пузочес. — Ездить разучился?

— А! — ответил шофер. — Сам не знаю, как зарулил. В ведре-то крепкое, оказывается, налито.

— Здорово врезался?

— И не говори! — шофер вытащил из кармана смятую пачку «Примы» и безнадежно вздохнул. — Рублей на двести ремонта.

Пузочес махнул девице, и она, с ведром, подошла к нему.

На дне еще плескался коньяк, и Пузочес глотнул его прямо через край.

— Не писай! — утирая рукавом рот, сказал он. Потом засунул руку в карман и вытащил комок денег. — На! Получай, деревня, трактор!

Не веря своим глазам, шофер схватил деньги и быстро пересчитал их. Потом поднял глаза на Пузочеса.

— Нач-чальник! — он схватил Пузочеса за руку. — Ты ж человек, нач-чальник! Да я… — шофер торопливо оглянулся по сторонам, пытаясь сообразить, что он такого хорошего может сделать для Пузочеса. — Да я для тебя жизни не пожалею, вот… И не потому, что ты мне двести рублей не пожалел, а потому, что не жлоб ты!

— Ладно! — Пузочес смутился. — Сочтемся при случае. Поехали.

И снова мчалась машина, и Пузочес вместе с девицами пил из оцинкованного ведра коньяк и уже не помнил про те деньги, что дал таксисту на ремонт.

Другое дело — таксист. Высадив в Ленинграде необычных пассажиров, он поехал в гараж и там рассказал своему сменщику о щедром пассажире. Сменщик пересказал это приятелю, и вот к концу дня все таксисты города и окрестностей знали об удивительном пассажире, который, не задумываясь, выложил три тысячи за разбитую машину.

— Вот ведь какие люди бывают! — такими словами заключил эту историю таксист, подвозивший Якова Савельевича Кукушкина к фабрике. — Это я понимаю — люди!

— Мало ли дураков на свете! — миролюбиво отозвался Яков Родионович, роясь в карманах, чтобы точно — копеечка в копеечку — расплатиться с таксистом. — Или, может, бандит какой… Ограбил банк, вот и швыряется деньгами.

— Бан-дит… — презрительно передразнил его таксист. — Это у всех скупердяев так: чуть что — так сразу и бандит. А может, он просто человек хороший!

— Сомневаюсь… — сунув таксисту мелочь, ответил Яков Прохорович. — У хороших людей только жалованье, а с зарплаты не станешь бросаться тысячами.

— А! — презрительно скривился таксист, засовывая в карман мелочь. — Мелкий вы человек, папаша, вот и говорите так. Широты в вас нет, понятно?

И чтобы полнее выразить свое презрение, рванул с места так, что прижимистого пассажира обдало едким выхлопным газом.

Ряд белоснежных столиков перспективой уходил в глубь кафе… В помещении никого не было, хотя табличка на двери извещала, что мест нет.

Посреди зала сидел Пузочес и задумчиво смотрел на пустые столики. Время от времени он наполнял свой узкий фужер шампанским и, покачиваясь, шел к какому-либо столику, садился там и молча пил. Оробевшие официантки округлившимися от изумления глазами следили за странным клиентом.

Пузочес оплатил все столики и попросил никого не пускать в кафе. Такого в истории заведения еще не было. Теряясь в догадках, официантки рассказывали друг другу, что этот загадочный человек вернулся с Севера, а здесь у него погибла в автомобильной катастрофе вся семья, и теперь он справляет столь необычные поминки. И нашлась даже официантка, молодая совсем девчонка, которая лично была знакома с этой семьей, и на нее смотрели сейчас с уважением.

Пузочес не опровергал предположений официанток.

— С Севера? Ну, да… Разумеется, с Севера. Полтыщи километров порт Ванин, три тысячи — Магадан… Да, такие вот дела, уважаемые товарищи женщины. Семья погибла в автомобильной катастрофе? Ну да… Нечто похожее на катастрофу. Жалко? Конечно, жалко, раз все погибли.

И Пузочес снова торопливо наполнял фужеры и заставлял пить официанток за помин тех, кто погиб в авиационной катастрофе.

— Почему авиационной? Машину загнали на самолет, и самолет упал. Разбился… Все погибли… И машина тоже.

И Пузочес так ясно увидел вдруг свою семью, погибшую в авиационной катастрофе, что начал окликать по именам и жену, и дочь с голубыми глазами, и сына — пятилетнего карапуза.

Он снова пил и уговаривал молодую официантку, которая якобы знала его семью, уехать в Сухуми. Когда? Да сейчас же. Немедленно. Сразу и на вокзал! Нет! Лучше в аэропорт. И лететь… Деньги? Деньги вот…

И Пузочес махал перед испуганной официанткой толстой пачкой двадцатипятирублевок.

Потом эта официантка куда-то исчезла, потому что Пузочес, уговаривая, начал расстегивать ее халатик. Исчезли и остальные. Пустота образовалась вокруг, и пустые столики уже не радовали Пузочеса. И тогда-то сквозь пьяный туман промелькнуло вдруг в памяти лицо Наташи Самогубовой, и Пузочес, хватаясь руками за стол, поднялся.

Прямо на такси он подкатил к фабрике.

После собрания Наташа забралась в каморку, в которой обычно обдумывал свои дела Васька-каторжник, и горько заплакала.

Всегда вот так получалось в ее жизни. Она трудилась, она старалась, но чужое и враждебное извне входило в ее жизнь, и все то, что с таким трудом возводила она, безжалостно рассыпалось.

Так было и сегодня. Ее сразу оборвали, когда она попыталась объяснить, что не все в статье, напечатанной сегодня в газете, верно.

— Как это неправильно? — спросил Ольгин, инструктор городского комитета комсомола. Он вел собрание. — Вы не выступали на совещании наставников?

— Выступала… — растерянно ответила Наташа. — Но мне велели…

— Не велели, а попросили! — поправила ее Леночка Кандакова.

— Ну да… — совсем смутилась Наташа. — Попросили… Но я же не знала.

— Не знала? — Ольгин постучал карандашом по столу, останавливая смех, возникший в зале. — Комсомолец должен знать, к чему приводит тот или иной поступок. Вам доверили выступить, а вы злоупотребили этим доверием — ввели в заблуждение сотрудника редакции, ввели в заблуждение весь коллектив, где вы трудитесь.

Он говорил долго, и слова его хлестали Наташу. Она только к концу собрания опомнилась и хотела было сказать то главное, чего не знал здесь никто. Она хотела сказать, что текст выступления ей принесла Кандакова, но было уже поздно — началось голосование: «Кто против исключения Самогубовой из комсомола?», «Кто воздержался?» — никто не поднял руку. Наташу исключили единогласно. И словно бы наступило беспамятство. Наташа очнулась, когда помещение уже опустело, только на сцене, подписывая бумаги, еще сидели Ольгин и Леночка Кандакова. Робко Наташа подошла к ним.

— А мне характеристику надо будет, — сказала она. — Как теперь быть?

— Какую характеристику? — захлопывая папку, поинтересовался Ольгин.

— Я в институт хочу поступать, — кусая губы, чтобы не заплакать, объяснила Наташа. — Я целый год на подготовительных курсах занималась…

— Нет, вы только послушайте ее! — возмутилась Леночка Кандакова. — Она еще и в институт хочет.

— Н-да… — покачал головой Ольгин. — У вас, я так понимаю, девушка, с совестью, прямо скажем, не все в порядке.

— Почему? — совсем не понимая, о чем они говорят, воскликнула Наташа. — Мне же в институт поступать надо! Через месяц экзамены начнутся.

— Не тревожьтесь… — Ольгин встал. — Не начнутся. У вас не начнутся. Вначале подумайте, как вы с такой совестью жить можете, а потом и об институте поговорим.

И они ушли, а Наташа с трудом добралась до закутка за стеллажами и, прижав к лицу руки, горько разрыдалась.

Здесь ее и разыскал протрезвевший Пузочес.

С трудом, слово за слово, вытянул он из Наташи рассказ о том, что случилось. Потом матюгнулся и хлопнул кулаком по столу.

— Вот сволочи, а! — сказал он, и лицо его потемнело. — Ну, подождите…

Он схватился за карман, в котором лежала пачка денег, но тут же сообразил, что сейчас, пожалуй, и деньги не помогут ему. Не взятку же нести в горком комсомола!

Пузочес болезненно усмехнулся, но тут же лицо его посветлело.

— А плюнь ты на ихний комсомол, Наташка! — сказал он. — Пошли всех подальше! Выходи за меня замуж, и без института ихнего проживем.

— Как жить? — улыбаясь сквозь слезы, спросила Наташа. — Тебе же в армию идти…

— Да… — Пузочес снова помрачнел. — В армию…

Ощущение всесильности, что владело им в эти дни, рассеялось. Действительно, сколько ни гуляй он, а в армию идти придется.

Как раз в это время в закуток вошел Васька-каторжник.

— А! — сказал он, увидев Пузочеса. — Брательник… Все гуляешь?

— Гуляю… — ответил Пузочес, бледнея от ярости: перед ним стоял человек, из-за которого начались Наташины неприятности. — У тебя не спросил.

Васька пристально посмотрел на него.

— Ты дурак, да? — спросил он.

— Какой есть!

— Дурак… — теперь уже утверждая, повторил Васька и вздохнул. — А я для этого дурака стараюсь, елки зеленые…

Гневом обожгло лицо Пузочесу.

— Стараешься?! — пискляво выкрикнул он. — Не надо! Ты вон для Наташки уже постарался! А мне не надо, не надо твоих стараний!

— И в армию пойдешь? — с недоброй насмешкой поинтересовался Васька и, поскольку Пузочес ничего не ответил, торжествующе заключил: — Вот то-то и оно, братуха! Не плюй в колодец. Знаешь такую пословицу? Так-то… — Он похлопал Пузочеса по плечу и добавил уже миролюбиво: — Ты за меня держись. Не пропадешь, елки зеленые. Я из тебя человека сделаю.

Если бы брат сказал все это наедине, Пузочес, может быть, и промолчал бы, как отмалчивался обычно, предоставляя брату возможность считать, что он убедил его, но сейчас весь разговор происходил на глазах у Наташи, и Пузочес не выдержал.

— Не надо насчет армии суетиться… — важно сказал он. — Я уже в офицерское училище заявление подал. Понятно?

— Что-о?! — Васькины глаза округлились. — Ты думаешь, и там халяву ловить будешь?

Не любил Васька менять своих решений, не любил подбирать слова, но напрасно снова помянул он о бедственном прошлом Пузочеса. Тот, уже съежившийся от испуга, расправил плечи и презрительно усмехнулся.

— Это я-то халявщик? — спросил он, и картинным жестом выхватил из внутреннего кармана несколько скомканных двадцатипятирублевок. — Да у меня денег побольше твоего есть! На! — и он швырнул в лицо Ваське деньги.

Деньги Пузочес швырял зря.

Васька сразу успокоился, и лицо его снова отвердело.

— Богатый жених! — презрительно сказал он и ловко плюнул, угодив слюной на кончик ботинка Пузочеса. — Ладно. Вали домой, сопля вонючая! Я с тобой вечером разберусь…

Пузочес, хотя и не подал вида, растерялся. Он подумал, что Васька уже догадался о деньгах, и от страха на лбу выступил пот.

Выручила Пузочеса Наташа. Позабыв о своей беде, она схватила его за рукав и потащила прочь от брата. Пузочес хотя и сопротивлялся, но только для виду — сам был рад унести ноги.

И вот наступил день, которого так ждала и так боялась Леночка…

Она проснулась утром от солнца, затопившего всю ее комнату, и сразу вспомнила, какой сегодня день.

Было еще совсем рано, но домработница, тетя Клава, уже возилась на кухне. Сквозь открытую в коридор дверь было видно, как моет она пол.

Тетя Клава мыла пол и тихонько напевала себе под нос. Только прислушавшись, Леночка разобрала слова.

пела тетя Клава.

Солнечные лучи достигали и коридора, и тетя Клава, окутанная ими, казалась принаряженной даже в своем обычном, выцветшем от частых стирок платье.

Леночка зажмурилась от удовольствия и, потянувшись, соскочила с кровати.

Солнечные лучи, прорвавшись сквозь тюлевые занавески, ударяясь о большое, в овальной рамке зеркало, висевшее на стене, словно взрывались здесь, переполняя озеро зеркала своим светом.

Леночка торопливо скинула с себя тонкую пижамку и шагнула в этот кипящий солнечный свет. Обнаженная, застыла она перед зеркалом. Словно купаясь в солнечном свете, Леночка медленно подняла вверх руки, выдернула заколки, и темные волосы рассыпались по загорелым плечам.

И так она была хороша сейчас — юная, длинноногая, с торчащими сосками упругой груди, — что домработница тетя Клава, заглянувшая в комнату, невольно залюбовалась ею, восхищенная, застыла на пороге.

— Проснулась? — тетя Клава окинула девушку долгим и ласковым взглядом и добавила: — Невеста… Невеста… — грустно повторила тетя Клава. — Вот и дождались, дожили, слава богу… Хороший тебе день достался…

Передником она смахнула с глаз прозрачную слезинку и вышла из комнаты.

— Мойся скорее, — сказала она уже из кухни. — Я тебе кофе сварила.

Леночка выбежала следом за ней и порывисто, прижавшись всем телом, обхватила руками шею тети Клавы, уткнулась губами в морщинистую щеку.

— Спасибо… — сказала она и убежала в ванну.

Так начался этот самый счастливый в Леночкиной жизни день. Для всех других — обыкновенный день июля…

Регистрация состоялась в четыре часа.

Возле здания горисполкома, где находился ЗАГС, за час до назначенного времени выстроилась колонна автомашин, а просторный вестибюль заполнили гости.

Возле высокого окна стоял отец Леночки, первый секретарь райкома партии Кандаков, с женой — светлой и неподвижной женщиной. Он разговаривал с предриком и весело смеялся. Чуть в стороне от них держались Яков Нилович и тетя Рита.

Лицо тети Риты было покрыто густым слоем краски, но и сквозь краску просачивалась распирающая ее радость.

Причины для радости у тети Риты были. Хотя сын и брал замуж дочку секретаря райкома, но еще стоило подумать: кто кому оказывает честь? Как-никак, у сына были и двухкомнатная квартира, и машина, а это кое-что да значит. И все это сделали для сына они.

Рита оглянулась на мужа. Яков Никитич стоял рядом и улыбался, прислушиваясь к разговору будущего родственника. Кандаков же, кажется, и не замечал этой улыбки. Говорил с предриком, словно и не стоял рядом Яков Михайлович.

Рита осторожно взяла мужа под локоть.

— А не ошиблись мы? — тихо спросила она. — Очень уж он… — она незаметно кивнула на Кандакова, — нас не любит.

Мудро улыбнулся в ответ Яков Миронович. Успокаивающе сжал руку жены.

— П-п-п… Стерпится — слюбится… — народной мудростью ответил он и смолк. В распахнутые двери — невеста в белом и жених в черном — входили молодые.

В парке все еще шло народное гуляние, и привокзальный ресторан пустовал. Швейцар с орденом Красной Звезды на золотом лацкане ливреи вместо того, чтобы кричать: «Осколочным его, суку-у!» — как обычно кричал он в этот час, мирно сидел на стуле и читал вслух газету.

«…сконструировали новую машину», — прочел он, когда Марусин и Пузочес вошли в ресторан. Поверх очков внимательно посмотрел на Марусина и спросил: «А что есть машина?»

Марусин пожал плечами.

— Жаль… — грустно вздохнул швейцар. — Жаль, что не знаешь. Так вот… — он наставительно поднял вверх палец и, помахивая им, отчеканил: — «Машина есть механизм, предназначенный для перемещения в пространстве людей и грузов».

— Не задерживайся! — прошептал на ухо Марусину Пузочес. — А то он и про самолет расскажет.

Швейцар остался один, но словно и не заметил этого. Внимательно прислушивался он к все еще звучащей внутри музыке формулировки, а потом строго спросил: «Что есть механизм?»

Весь вечер Пузочес помнил Наташу и жил и скандалил ради нее, но в ресторане, когда Васька обозвал его говном, обиделся и в этой обиде позабыл про Наташу. И тогда, выхватив из кармана пачку денег, швырнул ее в зал.

— Пейте! — закричал он, бледнея от страха, что сейчас Васька убьет его. — Пейте, сволочи! Помните Пузочеса!

Но не Васька, а дружелюбные люди прихлынули со всех сторон к Пузочесу, и они пили с ним, и пели, и танцевали, как велел им Пузочес. И тогда, осмелев, Пузочес снова вспомнил про Наташу и в угодливой тишине объявил, что должен идти на свадьбу.

И снова он швырял деньги, и откуда-то возник совершенно новый, голубой унитаз — оказывается, его продавали Пузочесу всего за полторы тысячи. Пузочес купил не торгуясь. Торжественно спустил штаны и сел на унитаз, а дюжие преображенцы подхватили унитаз на руки, и Пузочес медленно выплыл из ресторана, расшвыривая по сторонам деньги.

К сожалению, в «Волну» он опоздал.

Дюжие преображенцы бережно носили уснувшего Пузочеса вокруг ресторана, а потом им стало скучно. Они поставили унитаз с Пузочесом к стеклянной двери и ушли по своим делам, а Пузочес так и проспал всю ночь сидя.

Все утро наверху кричали.

Марусин не обращал внимания на крики. Слова сами складывались в предложения, предложения — в абзацы. Марусин уже заканчивал статью, когда на веранду зашел с улицы Прохоров.

— Что это ты дверь нараспашку держишь? — вместо того, чтобы поздороваться, спросил он.

— Душно… — Марусин отстукивал на машинке последние фразы. — Солнца сегодня много.

— Да… — подумав, согласился Прохоров. — Солнца много.

Он сел верхом на стул и свесил через спинку руки. Молча уставился на хозяина. Тот, не обращая внимания, допечатывал статью.

— Интересно… — задумчиво сказал Прохоров, когда Марусин вытащил из машинки лист.

— Что интересно?

— Нет, я так… — Прохоров провел ладонью по лицу. — Просто подумалось… Ты не знаешь, в Африке гипертоников много?

— Не знаю… — Марусин пожал плечами. — А чего это ты за Африку переживать начал?

— Так… Просто если у человека гипертония, то ему там совсем плохо жить. Там же солнце еще сильнее, чем у нас.

— Сильнее… — согласился Марусин и пытливо взглянул на Прохорова. — Ты долго вчера на свадьбе сидел? — сочувственно спросил он.

— Долго… — Прохоров медленно прошелся по веранде, стараясь не наступать на сочно-желтые пятна солнца. — Дольше всех сидел. Потом еще молодых проводил…

Он помрачнел.

— Вот так, Марусин, жизнь складывается… — сказал он. — А я ведь в Африку уезжаю.

Прохоров совсем загрустил. И, должно быть, рассказал бы он Марусину, как не дождалась его возвращения из Заберег любимая девушка, и теперь надо, черт подери, ехать в Африку, чтобы там под палящим африканским солнцем выжечь из сердца эту любовь, а потом выкупаться в океане и застрелиться, как герой из рассказа Бунина.

Выпелась из похмельной грусти эта фраза, но жуткий раздался сверху крик, и Прохоров испуганно уставился на потолок.

— Кричат… — пожимая плечами, сказал Марусин. — Сегодня все утро кричат.

— Да… — согласился Прохоров. — Я из-за этого и проснулся. Странные люди…

Он не договорил.

Еще страшнее, чем первый, снова обрушился крик, и Марусину показалось, что это кричит сам дом, прогнивший до самого сердца. Нечеловеческим был этот крик. Мелькнула, уже на улице, рубашка Прохорова и скрылась за углом дома.

Марусину стало неловко, что он стоит и думает свои мысли, когда, наверное, надо бежать, как Прохоров, и помогать. Но похмелье замедляло движения. Марусину казалось, что он бежит, а на самом деле он едва переставлял ноги.

На лестнице его чуть не сбила с ног Матрена Филипповна. Впервые видел Марусин, как она бежит. Он удивился этому, и снова ему стало неловко: какая-то беда случилась у соседей, а его это совсем не беспокоит. Мотнув головой, он решительно толкнул дверь в комнату Могилиных.

Страшно и нереально, как в жуткий сон, распахнулась комната. На полу лежала тетя Нина. Глаза ее выпучились, словно вырывались из лица, а в уголке открытого рта высовывался толстый посиневший язык.

Рядом на коленях стоял Прохоров и трясущейся рукой пытался нащупать пульс. Другой рукой он зачем-то засовывал назад в рот вываливающийся язык тети Нины.

Марусин зажал рукою рот и выбежал. На крыльце его стошнило.

Суп — сверху плавали белые хлопья жира — был холодный и невкусный, но Васька, старательно склонив голову, ложка за ложкой хлебал его.

Дважды прокуковала кукушка, высунувшись из часов.

Скрипнула сзади дверь.

Васька не оборачивался. Аккуратно поймал белый кружочек жира и поднес ложку ко рту.

Шаги замерли за спиной.

Проглотив белый кружочек жира, Васька-каторжник старательно облизал ложку и положил ее на стол.

И сразу же — стремительно! — обернулся.

Перед ним, сжимая побелевшими пальцами железный прут, стоял Пузочес, и по щекам его катились слезы.

Васька осторожно протянул вперед руку и, лишь завладев прутом, рванул его на себя и отшвырнул в угол.

— Убить хотел? — тихо спросил он.

Пузочес молчал.

— Хотел… — задумчиво сказал Васька и вдруг, не вставая, резко послал кулак в живот Пузочесу. Пузочес согнулся, словно надломленный, и второй удар — прямо в челюсть — отбросил его к стене.

Васька вытер о штанину разбитый кулак.

— Говно! — сжимая кулаки, проговорил он. — Уж если решил убивать, так убивай! А ты и здесь свильнуть хочешь.

И, задохнувшись от ярости, сел на кровать и заплакал.

Свою статью «Обман под аплодисменты» Марусин отправил в московскую газету, где работал его приятель.

Чтобы письмо не болталось по городу, Марусин опустил его на почтамте и опоздал почти на пятнадцать минут на работу.

Все уже сидели на своих местах. В открытую дверь секретариата было видно Бонапарта Яковлевича. Ответственный секретарь был требователен к себе. Он не позволил себе поблажки даже ради свадьбы. В пятницу ушел с работы в восемь вечера, а сегодня, в понедельник, появился точно в девять.

Марусин заглянул в секретариат.

— Как дела? — поинтересовался он.

Дорисовывая на макете заголовок статьи, Бонапарт Яковлевич протянул Марусину руку.

— Нормально! — сказал он. — А ты чего со свадьбы так рано ушел?

— Голова разболелась… — морща нос, ответил Марусин. — Я статью написал… Хотелось бы посоветоваться.

— Ради бога! — воскликнул Бонапарт Яковлевич. — О чем речь?

И он развел руками. Блеснуло на его пальце обручальное кольцо.

Снова сморщил нос Марусин, но отступать было поздно.

— Это вообще-то для центральной газеты статья… — сказал он, опуская глаза. — Туда я уже отправил экземпляр, но хотелось бы посоветоваться.

— Непременно! — проговорил Бонапарт Яковлевич, и Марусину стало как-то неловко.

«Вот… — подумал он. — Человек сочувствует, а сам и не знает, о чем статья…»

Он покраснел и вытащил из портфеля скатанную в трубочку статью.

— Это второй экземпляр. Первый я отправил.

— Хорошо… — Бонапарт Яковлевич положил рукопись на стол. — Я дорисую макет и сразу же прочту.

Но Марусин медлил уходить, и Бонапарт Яковлевич удивленно посмотрел на него.

— Еще что-нибудь?

— Нет… Больше ничего. Ты извини, но я должен был написать это.

Марусин повернулся и столкнулся с редактором.

Тяжело дыша и надувая щеки, Борис Константинович уставился на него.

— Опаздываете? — грозно спросил он. — Когда на работу приходить надо?

Редактор говорил так, потому что успел увидеть портфель в руке Марусина.

— Он здесь был… — раздался из-за спины Марусина спешащий на выручку голос Бонапарта Яковлевича. — Я попросил его зайти. Мы о статье разговаривали.

Редактор не любил, когда перечили его гневу, но сейчас ему пришлось сдержаться.

— В отделе сидеть надо, — буркнул он.

Огромное солнце жгло город.

Лето в этом году выдалось без дождей, и с городских деревьев уже сейчас, в начале августа, падали засохшие листья. А асфальт нагревался за день так, что становился мягким.

Весь день сегодня Прохоров бегал по городу.

Эти дни он жил у родителей, потому что страшно было оставаться в старом, прогнившем насквозь доме, сквозь стены которого, казалось, и в его комнату проникал трупный запах. В тот момент, когда застыла на руках Прохорова тетя Нина и синеватый язык ее беспомощно вывалился из приоткрытого рта, умер для Прохорова и этот дом…

Утром в понедельник он позвонил в Ленинград и выяснил, что срок отъезда в Африку зависит сейчас только от него самого.

«Можете ехать хоть завтра, — сказали ему. — Документы уже готовы».

Все важное в жизни Прохорова случалось как-то мгновенно. Очень быстро, поссорившись с Леночкой Кандаковой, уехал Прохоров в Забереги. Еще быстрее, всего за день, собрался Прохоров, возвращаясь назад. И вот теперь в Африку он тоже собрался очень быстро.

Весь понедельник и вторник он бегал по городу, и вот осталось только сложить в чемодан вещи, проститься с друзьями да суметь сказать родителям, что он уезжает…

Собрался… Прохоров плелся по городу, едва переставляя ноги. Все как-то странно напоминало день отъезда из Заберег. Стоило только закрыть глаза, и сразу возникала река. Назойливо и надсадно жужжал слабосильный мотор, и лодка с трудом поднималась против течения. Из леса, стеной подступившего к берегу, несло гарью. Плыли по реке лоси, и головы их, похожие на огромные коряги, медленно сносило течением. Ветром выдувало из леса золу и тлеющие ветки. Шипя, падал этот мусор на воду, и река была сорной и страшной.

На высоком берегу, недалеко от паромной переправы, где раньше стояла церковь, молились старухи, но с фарватера казалось, что они откачивают утопленника. И некуда было спрятаться от невыносимо тоскливой жары. Прохоров ладонью плескал на лицо воду, но и она не остужала — была теплой и пахла бензином.

Смерть тети Нины все перевернула на старой даче. Если раньше главным человеком в доме была Матрена Филипповна и весь сложный уклад жизни зависел только от ее настроения, то в последние дни робкая и незаметная жиличка сверху, которую даже сыновья не принимали всерьез, оттеснила Матрену Филипповну в ее комнаты, и — впервые! — Матрена Филипповна торопливо пробегала к себе, чтобы, плотно прикрыв двери, скрыться от запаха воска и еловых веток, от грохота молотков.

Несколько раз за эти дни Матрена Филипповна издали видела Ваську-каторжника, но не решилась даже окликнуть его. Хмурый и злой был Васька.

И эта нерешительность тоже была новым для Матрены Филипповны ощущением. Ей делалось страшно. Целыми вечерами неподвижно сидела она в своих комнатах и боялась… И, поднимая к зеркалу глаза, с ужасом замечала, как стремительно стареет она.

Проснувшись во вторник, Леночка чуть приподнялась в постели и, опершись на локоть, долго разглядывала спящего рядом мужа.

Свекра уже не было в квартире. Леночка сквозь сон слышала, как уходил он на работу.

Леночка вздохнула. Черты лица Бонапарта Яковлевича во сне были еще безукоризненнее, еще правильнее… Прямой, точно выточенный нос, ровные, словно проведенные циркулем полукружья бровей, маленькие, плотно сжатые губы. И даже во сне исходило от Бонапарта Яковлевича ощущение аккуратности и порядочности. Но странно. Хотя черты лица и были по отдельности красивы, хотя и исходило от его лица ощущение порядочности и аккуратности, все равно лицо как бы разваливалось, было в нем что-то отталкивающее.

Испугавшись, Леночка тронула мужа за плечо, и тот сразу, словно он и не спал, открыл глаза.

— Проснулась? — спросил он.

— Проснулась… — ответила Леночка. — А зачем ты вчера к папе ходил?

Бонапарт Яковлевич внимательно посмотрел на нее и сел в кровати.

— Неприятности у нас… — немного погодя сказал он. — Хорошего парня с работы выгнали.

— За что?

— А! — Бонапарт Яковлевич поморщился. — Вторая серия истории о наставниках началась. Только теперь место действия — редакция.

— А обо мне? — Леночка тщательно расправляла складки рубашки, и казалось, что целиком занята этим делом и спрашивает просто так. — Обо мне папа говорил что-нибудь?

— Не помню… — простодушно зевнув, отвечал Бонапарт Яковлевич. — Тут уже не в тебе дело. Сегодня на бюро райкома партии будут обсуждать статью Марусина. Это его уволили из редакции.

— Не помнишь?! — глаза у Леночки расширились, словно от ужаса. — Как это ты не помнишь?

— Не помню… — Бонапарт Яковлевич уже вполне проснулся, и лицо его стало холодным и непроницаемым, как на службе. — Да и что ты беспокоишься? Тебе же это ничем не грозит. Ну, в худшем случае объявят выговор, и все.

— И все?! — Леночка смотрела на Бонапарта Яковлевича так, как будто впервые видела его. — Мне же в аппарат осенью переходить!

— Перейдешь через год… — Бонапарт Яковлевич пожал плечами и встал.

— А я не хочу! — закричала Леночка. — Не хочу через год! Я сейчас хочу! Понимаешь, сейчас!

— Не понимаю… — Бонапарт Яковлевич взял одежду и скрылся в ванной комнате. — Раньше нужно было думать!

Донесся шум воды и снова голос Бонапарта Яковлевича:

— Неужели ты такая эгоистка, а?

Леночка спрыгнула с кровати и, подбежав к ванной, дернула дверь, но дверь была закрыта изнутри.

— Неправда! — закричала она. — Ты неправду говоришь! Я хочу, хочу, чтобы мне было хорошо, но и чтобы всем хорошо было, тоже хочу! А ты! — она повысила голос, чтобы прорваться сквозь шум льющейся воды. — Ты…

И она изо всей силы забарабанила в дверь кулаком.

Дверь распахнулась.

Одетый и причесанный, на пороге стоял Бонапарт Яковлевич и холодно смотрел на нее.

— Ты все сказала? — спросил он.

— Все… — сникая, прошептала Леночка.

— Вот и отлично… — Бонапарт Яковлевич наклонился и поцеловал Леночку в щеку. — А теперь будь умницей. Собирайся. Уже на работу пора.

И, отстранив жену, прошел на кухню.

Бонапарт Яковлевич был известен в городе как человек удивительной порядочности. Порядочным человеком он стал давно. Еще в детстве, которое проходило в чаду и скандалах коммунальной кухни, понял он, что проще всего в наше время быть порядочным и принципиальным человеком, только нужно уметь проявлять свою принципиальность и порядочность тогда, когда это нужно тебе. Первые плоды своей порядочности Бонапарт Яковлевич пожал еще в школе, когда три месяца подряд принципиально не разговаривал с матерью, наблюдая, как сохнет и бледнеет она с каждым днем. И дальше — всю жизнь — принципиальность и порядочность верно служили ему. Порою он даже сам удивлялся своей порядочности. Вот и теперь. Конечно же, прочитав статью Марусина, он сразу понял, какими неприятностями для жены грозит она, но порядочность требовала, чтобы он немедленно отнес ее редактору, и так Бонапарт Яковлевич и поступил. А когда взбешенный Борис Константинович набросился на Марусина, Бонапарт Яковлевич — единственный из сотрудников — пытался защитить молодого журналиста.

Заступничество, правда, не помогло Марусину. Буквально через полчаса после летучки редактор подписал приказ о его увольнении, но это не важно. Важен факт, что Кукушкин заступался за него. И теперь Бонапарт Яковлевич мог бы успокоиться, но нет… Взял статью и, не колеблясь, вошел в кабинет своего тестя.

— Что это? — удивленно спросил тот, подняв на Кукушкина строгие глаза.

Бонапарт Яковлевич не смутился.

Он знал, что Кандаков без восторга отнесся к замужеству дочери, — он планировал в женихи Лены сына своего приятеля по преферансу Прохорова.

Все это Бонапарт Яковлевич знал и тем не менее спокойно встретил недоуменный взгляд Кандакова.

— На свадьбе… — произнес Бонапарт Яковлевич и внутренне усмехнулся, замечая, как построжел, отчужденно выпрямился при этих словах его недалекий, неумный тесть, который больше самого себя любил свою должность. — На свадьбе, — повторил Бонапарт Яковлевич, — как вы помните, был весьма неприятный инцидент. Помните фотографа?

— Да, помню, — сухо ответил Кандаков. — Однако в чем же дело?

— Дело, э-э-э, несколько, э-э-э, деликатное… — проговорил Бонапарт Яковлевич, словно бы с трудом подбирая слова. — Право же, и не знаю, как начать…

— Начинайте, — Кандаков стал еще строже и официальнее.

— Дело, собственно говоря, — опуская глаза, произнес Бонапарт Яковлевич, — в какой-то мере касается и моей жены. Тот парень кричал на свадьбе, что…

— Я помню, — сухо оборвал его Кандаков. — Нет нужды обсуждать этот вопрос. Наш товарищ уже побывал на фабрике и разобрался. Лена допустила грубейшую ошибку в подготовке собрания, а потом свалила вину на комсомолку… — Кандаков заглянул в лежащую перед ним бумажку. — Самогубову… Вопрос этот вынесен на бюро горкома комсомола, и думаю, что в него будет внесена ясность. Вас это интересовало?

— Нет! — ответил Бонапарт Яковлевич. — То есть, конечно, и это, но не только это…

— Так что же еще? — Кандаков взглянул на часы.

И тогда, уже не запинаясь и не путая слова, а четко и уверенно Бонапарт Яковлевич рассказал о том, что произошло сегодня в редакции.

Только в конце он снова смутился.

— Я пытался протестовать… — с трудом проговорил он.

Кандаков с интересом взглянул на него. Затем придвинул к себе статью и начал читать ее. Он плохо видел и, надев очки, как-то сразу утратил всю свою официальность, сделался домашним и простым.

Бонапарт Яковлевич сидел в кресле так, что в его позе не чувствовалось заискивания, но не было и фамильярности. Он сидел так, как сидел обычно на редакционных летучках — подчеркнуто прямо. Строгий и отчужденный от всего личного.

Кандаков внимательно прочел статью, потом снял очки, но возникшая домашность не исчезла с его лица.

— Н-да… — тяжело вздохнул он. — Черт знает, что делается.

И в этом вздохе тоже было домашнее…

— Вы знаете, мне очень неловко все это… — с трудом подбирая слова, проговорил Бонапарт Яковлевич. — И трудно… Все так завязалось в этом клубке: и семья, и работа, а главное, судьбы людей…

Кандаков понимающе кивнул головой.

— Трудно, — согласился он. — И мне тоже трудно…

И вдруг широко и открыто улыбнулся Кукушкину. Перегнулся через стол и заговорщически шепнул: «Меня сегодня жена все утро пилила».

Если в кабинет первого секретаря райкома Бонапарт Яковлевич входил не слишком любимым родственником, то выходил он оттуда другом и единомышленником хозяина кабинета.

Право же, Леночкины неурядицы по сравнению с этим достижением выглядели сущим пустяком.

Этот разговор Кандакова и Бонапарта Яковлевича Кукушкина состоялся вечером в понедельник, а во вторник, когда Кукушкин поссорился с Леночкой, собралось бюро райкома партии, и после длительных прений редактор газеты «Луч» был отстранен от занимаемой должности.

Исполняющим обязанности редактора назначили на бюро райкома Бонапарта Яковлевича Кукушкина.

Второй секретарь райкома, которого связывала с Кандаковым старая дружба, советовал ему воздержаться от выдвижения Бонапарта Яковлевича.

— Неправильно поймут… — сказал он и отвел в сторону глаза.

Кандаков подождал, пока взгляды их снова встретятся.

— Нет! — твердо сказал он. — Меня поймут правильно. Я считаю, что Кукушкин человек принципиальный и способный к организаторской работе.

— Что ж… — второй секретарь вздохнул. — Лично я верю вам. Я не против вашего решения. Но разрешите, я предложу кандидатуру Кукушкина.

И снова опустил глаза.

— Нет! — холодно ответил Кандаков. — Не надо. Я считаю, что Кукушкин должен возглавить газету, и я сам предложу его кандидатуру. Извините, Иван Петрович, это слишком принципиальное дело.

Второй секретарь кивнул.

— Сегодня состоится бюро райкома комсомола… — переводя разговор, сказал он. — В райкоме возникло мнение, что следует отстранить от работы Ольгина, проводившего собрание на фабрике, а секретарю комсомольской организации объявить выговор.

— Слишком легко отделается! — жестко сказал Кандаков. — Строгий выговор и с занесением в личное дело.

— Зачем же так? — удивился второй секретарь. — Я знаю Лену. Она неплохая девушка. Наказание как раз в меру. Выговор заставит ее задуматься, а остальное придет.

— Я все сказал… — сухо ответил ему Кандаков, и второй секретарь встал.

Впервые они расстались так холодно.

Свой чемодан Прохоров собирал три дня.

Оказалось, что это самое трудное. И правда: что брать с собой в Африку? Первым делом Прохоров засунул в чемодан три общих тетради со своими записями, сделанными в Заберегах и здесь в городке. Сложил в чемодан бритву, зубную щетку и полотенце. Подошел к книжной полке и остановился, задумавшись.

Нет. Он не мог ехать в Африку без книг, не мог оставить здесь и настольную лампу, к которой так привык, это кресло… Не мог…

И снова, в который уже раз, задумался Прохоров.

Раздался стук в дверь.

— Войдите! — раздраженно крикнул Прохоров, не сомневаясь, что стучит еще один заблудившийся могильщик (так невесело каламбурил в эти дни Прохоров, называя «могильщиками» новых друзей братьев Могилиных).

Он неторопливо повернулся. На пороге стояла Леночка. Прохоров удивленно сморгнул, но Леночка никуда не пропала.

— Можно? — стараясь, чтобы голос ее звучал весело, спросила она.

— Конечно же! — Прохоров вскочил, столкнул со стула стопку книг, подвинул его Леночке. — Садись, пожалуйста.

Аккуратно расправив складки юбки, Леночка села.

— А у тебя все по-прежнему… — оглянувшись, сказала она. — Ничего не изменилось. Такой же беспорядок, как был.

— Да… Я ничего с тех пор не менял… — голос Прохорова дрогнул, и он замолчал.

Он доставал сейчас из буфета чашки, и Леночка не видела его лица.

— Зачем ты тогда уехал? — тихо спросила она.

Чашка упала из рук Прохорова и разлетелась на мелкие осколки.

Прохоров присел на корточки, собирая их.

— Разве ты не счастлива сейчас?

Леночка закрыла лицо руками.

— Я не знаю… — сказала она. — Понимаешь, я его боюсь, Женя… Помнишь, на свадьбе один придурок кричать начал про Наташу Самогубову… Папа тогда страшно рассердился на меня, а в понедельник я пришла на работу и узнала, что Наташа попала в больницу… Я так испугалась, потому что я же хорошая, Женя, я же добрая… Я стала звонить повсюду. А тут еще девочка из редакции пришла, я ей все рассказала. Самоубийство, говорю… Мне так страшно стало. И вот на следующий день мне звонит папа и говорит, чтобы я зашла к нему. Оказывается, Кукушкин отнес ему какую-то статью про все это, и папа ругался, а я даже не плакала. Я сидела и не могла понять: ну как же так можно… Он никогда не думает, что кому-то будет больно. Я виновата… — Леночка заплакала. — Но тут совсем другое… Тут что-то не так. Я не умею сказать этого, просто чувствую, что не то, и все… И свекор… Он всегда был таким добрым, а теперь живет у нас и даже не обращает на меня внимания… Как будто и нет меня… А ведь это из-за него и началось все.

Прохоров смотрел на Леночку и не узнавал ее. Ничего не было сейчас в девушке от той победной легкости, с которой она жила всегда. Словно что-то сломалось за эту неделю: безвольно повисли ее руки, а они-то и делали ее такой легкой… Леночка стояла сейчас у окна, и плечи ее вздрагивали.

— При чем тут свекор? — спросил Прохоров. — Зря ты так.

— Не зря! Не зря! — яростно закричала она. — Совсем не зря. Это он посоветовал мне, чтобы на собрании рассказали о Могилине. А зачем? Неужели у нас больше никого не было? И тогда бы не получилось всего этого. И у Наташи было бы хорошо, и я бы в аппарат осенью перешла! А теперь он, конечно, даже и не замечает, что в квартире есть хозяйка…

— Ничего… — стараясь, чтобы голос его звучал бодро, сказал Прохоров. — Не беда, все наладится…

— А что может наладиться? — перебила его Леночка. — Чему налаживаться, если ничего нет… Они же не обижают меня специально… Они все делают правильно, но так правильно, как машины… И только этим и обижают, что они — машины… А я хочу, чтобы меня любили… А разве может любить машина?

— Наладится… — машинально повторил Прохоров, думая о том, что ведь поэтому он и не собирал три дня свой чемодан, что ждал этой встречи, этого разговора… — Все будет хорошо.

Он стоял совсем близко к Леночке, и она неожиданно обхватила его шею руками, уткнулась лицом в его грудь. Плечи ее вздрагивали.

— Ты еще любишь меня?

Прохоров не ответил. Он стоял лицом к окну. В окне виднелся угол Марусинской веранды, желтый флажок остановки, серый асфальт, сломленное грузовиком из похоронного бюро деревце — весь страшный и не нужный теперь кусок пространства.

— Я уезжаю завтра… — сказал он глухо.

Леночка отстранилась от него и сквозь слезы заглянула ему в лицо.

— Уезжаешь?

— Да… — чужим голосом ответил Прохоров. — Завтра уезжаю в Африку.

— Надолго?

— Да…

Странно и непонятно жил все эти дни Марусин. Утром он варил кофе в большом кофейнике, потом звал бородачей-скульпторов, и они сидели на веранде и пили кофе, разговаривая о том, что жалко портить на пустую халтуру прекрасный мрамор. Марусин слушал бородачей и изредка кивал, думая о своих делах.

Вчера он уже ходил на склад макулатуры. Иногда задерживался там на весь день — прессовал бумагу. Заведующий складом не ругался теперь, когда Марусин уносил с собой понравившиеся книги.

И все равно какая-то пустота образовалась в жизни, и, не умея ее заполнить, приглашал Марусин по утрам бородачей, он уже привык начинать утро неторопливой беседой с ними. Но вот наступил день, когда монумент был готов. Бородачи показали свою работу Ваське-каторжнику, тот пожал им руки, потом вытащил из кармана несколько пачек денег. Снова все пожали друг другу руки, и все…

И вот в последний раз бородачи сидели на веранде и пили кофе. И странно, что Марусину до этих случайных людей? Но все равно было горько, что они расстаются сейчас. Потом бородачи ушли, и, убирая со стола посуду, Марусин нашел двадцатипятирублевую бумажку, оставленную ими, и ему стало совсем грустно. Марусин вздохнул и решил пойти в редакцию, чтобы забрать трудовую книжку.

Во дворе уже собралось довольно много народу, и, проталкиваясь между мужиками, Марусин узнал, что сегодня будут хоронить тетю Нину.

Что ж… Монумент, изображающий скорбящего Ваську, был готов, и можно было теперь хоронить мать, которую наконец-то привезли из морга домой.

В здании редакции, поднимаясь по лестнице, Марусин столкнулся с Зориной.

— Марусин! — радостно воскликнула Люда, словно не видела его уже несколько лет.

— Борис Константинович у себя? — спросил Марусин, и Зорина удивленно захлопала глазами.

Так ничего и не добившись от нее, Марусин вошел в кабинет редактора. Там, за огромным столом, сидел Кукушкин и что-то быстро писал.

Увидев Марусина, он чуть покраснел, однако тут же доброжелательно улыбнулся и вышел навстречу.

— Как дела? — дружески спросил он.

— Нормально… — Марусин пожал плечами, не понимая, зачем задавать этот вопрос: какие дела могут быть у него? — Я за трудовой книжкой пришел. Бориса Константиновича нет сегодня?

— Нет… — возвращаясь за стол, ответил Кукушкин.

— А как же мне быть? — растерянно спросил Марусин. — Мне же на работу устраиваться надо. Что так болтаться?

Бонапарт Яковлевич побарабанил пальцами по столу.

— Его нет… — задумчиво проговорил он. — Я сейчас исполняющий обязанности редактора.

— Так, может, ты поищешь тогда книжку?

— Поищу… — чуть усмехнувшись, ответил Бонапарт Яковлевич. Он нагнулся и вытащил из нижнего ящика стола Марусинскую трудовую книжку. Открыл ее.

— Он приказ по редакции издал… — перелистывая книжку, сказал Бонапарт Яковлевич. — Уволить за профнепригодность.

— Я знаю… — сказал Марусин.

— А куда пойдешь с такой формулировкой?

— Не знаю… — Марусин болезненно усмехнулся. — Пойду на склад макулатуры, буду бумагу прессовать, там вообще трудовую книжку не спрашивают.

— Н-да… — Кукушкин тяжело вздохнул. — Не знаю, что и делать. Я сейчас замещаю редактора, и давай я тебя отпущу по собственному желанию… — Кукушкин начал говорить неуверенно, словно бы сам сомневался в разумности и возможности этого, но постепенно сам поверил в возможность возникшего плана и оживился. — У меня, кстати, в Ленинграде знакомый один есть. Он спрашивал, не могу ли я кого порекомендовать редактором в областной Дом санитарного просвещения. Слушай! Чем не работа, а? Будешь три листовки в месяц редактировать, и все. А оклад еще больше, чем здесь. Подожди…

И, не дожидаясь согласия Марусина, начал набирать выход в Ленинград.

— Алло! — сказал он в трубку. — Роман Германович? Добрый день. Это Кукушкин. Да… Нет… Да, вот, кстати… У меня паренек есть. Он как раз подойдет на должность, про которую вы говорили. Пьет ли? Нет, что вы… Да, да… Очень толковый. Ну да… Договорились.

Он повесил трубку.

— Порядок… — сказал он и заговорщически подмигнул Марусину. — Вот смотри, — на листке бумаги он быстро написал телефон и чью-то фамилию. — Позвонишь в Ленинград по этому телефону и скажешь, что уже был разговор. Давай, не теряй времени. Я сейчас… — он взял трудовую книжку и пошел к двери. — Сейчас оформим, что ты по собственному желанию уволен, а ты пока заявление напиши.

Марусин уже смирился с тем, что остаток дней ему придется проработать на складе макулатуры, и сейчас, когда судьба его счастливо устроилась за несколько минут, не мог прийти в себя от изумления. Все еще не веря своему счастью, он написал заявление с просьбой уволить его по собственному желанию.

— Ну вот! — сказал уже вернувшийся Кукушкин. — Порядок. Заявление подпиши позавчерашним числом.

— Пожалуйста… — Марусин поставил нужную дату, и Бонапарт Яковлевич протянул ему трудовую книжку.

— Ну! — снова одаривая Марусина улыбкой, сказал он. — Желаю успеха.

И он крепко пожал протянутую Марусиным руку.

Еще полчаса назад, сгорбившись, поднимался Марусин по лестнице в редакцию, а сейчас он уверенно вошел в отдел, чтобы забрать из стола свои бумаги, и нисколько не удивился, когда Угрюмов радостно заулыбался ему.

— Товарищ Марусин! — взволнованно сказал он. — Здравствуйте, товарищ Марусин.

— Я бумаги забрать зашел… — Марусин несколько смутился столь радушным приемом.

— Как?! — изумился Угрюмов. — Вы уходите от нас?!

Это изумление после того, что говорили на собрании в понедельник, могло бы показаться лицемерным, но в глазах Угрюмова светилось неподдельное сожаление.

— Как жаль… — сказал он и развел руками, давая понять, что Марусину, конечно, виднее, но он, Угрюмов, очень огорчен этой потерей.

Марусин подошел к своему столу.

За время работы в редакции он уже привык к нему и сейчас сразу заметил что-то неладное. Ну да… Сбоку лежали чужие бумаги, и перекидной календарь тоже был другим. Марусин удивленно обернулся к Угрюмову.

— Э-э… — чуть смутившись, сказал он. — Э-э… Это, пока вы отсутствовали, мы нового сотрудника посадили сюда… Да вот и он! — и обрадованный Угрюмов указал на Бельё, возникшего на пороге комнаты.

— Здравствуй… — сказал Бельё. — Меня за твой стол посадили. Я сейчас соберу свои бумаги…

— Зачем? — удивился Марусин. — Сиди спокойно. Я здесь больше работать не буду.

— Почему?! — изумился Бельё, и Марусин хотел возмутиться от подобной наглости, но удержался: не все ли равно, если он больше никогда не увидит этих людей.

— Так… — иронично ответил он. — На другую работу перехожу. Редактором в областной Дом санитарного просвещения. Там оклад побольше.

— Жаль… — с чувством сказал Бельё, и Марусин, который сейчас, наклонившись, выгребал из ящиков свои бумаги, только покрутил головой: редкостным лицемерием отличались его коллеги.

Он не спеша, аккуратно сложил бумаги и перевязал их бечевкой, что валялась в ящике.

— Ну, что ж! — сказал он, насмешливо посмотрев на Угрюмова. — Пожалуй, я пойду. Передавайте привет Борису Константиновичу. Где он сейчас, кстати?

— Не знаю… — чужим голосом ответил Угрюмов. — Наверное, дома…

— Почему это он дома сидит? — удивился Марусин. — Заболел?

И он вопросительно посмотрел на Бельё.

— Ладно, — сказал тот. — Кончай куражиться. Это, в конце концов, и неблагородно даже.

Ничего не понимая, Марусин пожал плечами и, прихватив увязанные в стопку бумаги, вышел из комнаты. Обстановка в редакции показалась ему очень странной, но, в конце концов, ему-то до этого какое дело?

На улице он облегченно вздохнул. Все. Кончено. Больше он никогда не покажется здесь.

И сразу же он увидел Зорину. Она шла по противоположной стороне улицы.

— Люда! — закричал Марусин. — Пошли кофе пить.

Люда услышала его. Радостно заулыбалась и остановилась, ожидая, пока Марусин перейдет через улицу.

— Ну, как? — спросила она.

— Нормально… — ответил Марусин и шутливо обнял девушку. — Все в порядке. Не пропадем.

В кафетерии, что располагался под рестораном «Волна», они встали в очередь к кофеварке.

— А я скучала без тебя… — улыбаясь Марусину, проговорила Люда. — Не с кем было кофе ходить пить.

Марусин улыбнулся в ответ девушке. Нет, жизнь была прекрасна. Впереди неплохая работа в Ленинграде, есть жилье, красивая девушка скучает без него — чего еще надо человеку?

— Ты знаешь, — благодарно сказал он, — я сейчас вышел из редакции и подумал: как хорошо, что больше никогда не появлюсь здесь. А потом увидел тебя и пожалел…

— Ты уходишь? — удивилась Люда. — А куда?

Марусин ответил.

— Обидно… — опустив голову, проговорила Зорина. — А я кошка… Я к месту привыкаю…

— А я собака… — улыбнулся Марусин. — Я к тебе привык.

Зорина внимательно взглянула на него.

— Мы же ведь будем встречаться? — спросила она неуверенно.

— Конечно, будем…

— Хорошо… — Зорина слабо улыбнулась. — А все-таки жаль, что ты уходишь.

Марусин не выдержал.

— Послушай! — сказал он, беря девушку за руку. — Объясни хоть ты, чего это вы все жалеете? Ведь сами же знаете, что меня уволили за профнепригодность.

— Да ты что?! — изумилась Зорина. — Ты что, не знаешь ничего, да?

— Нет…

— Ну, ты даешь… Тут же такой скандал из-за твоей статьи был… Редактора сняли с работы, и его замещает сейчас Бонапарт Яковлевич. О каком увольнении может идти речь? К нам приходил Кандаков и назвал тебя самым способным у нас журналистом…

Люда хотела еще что-то рассказать, но внезапно замерла на полуслове, увидев, как мгновенно посерело лицо Марусина.

— Что с тобой? — спросила она.

— Нет… — сказал Марусин чужим голосом. — Ничего. Значит, такие дела?

— Такие… — опустив голову, ответила Люда. — Мне жаль, что все так получилось. Ведь это ты из-за меня, да? А я еще и про самоубийство ляпнула.

Марусин вздохнул, осторожно погладил руку девушки и встал из-за столика.

— Я пошел, — сказал он и улыбнулся. — Мы еще обязательно увидимся.

От его улыбки Зориной захотелось плакать. Марусин уже ушел, а она все еще сидела за столиком и осторожно покачивала в руках чашечку остывшего кофе.

Когда Леночка спросила: «Ты меня любишь?» — Прохоров испугался. Он любил Леночку, но ему страшно было сказать: «Да!» — потому что это «да» могло переменить все планы, отсрочить отъезд, а уезжать было нужно, остаться в этом городке Прохоров не мог.

Но все получилось проще. Леночка только поцеловала его и ушла в свою жизнь… Никто не мешал его отъезду.

Прохоров быстро скидал в чемодан вещи, потом случайно подошел к окну и отшатнулся: весь двор, весь переулок возле дома был запружен народом. Сегодня хоронили тетю Нину.

Болезненно-зловещий вид приобрел за последние дни старый, прогнивший насквозь дом. Словно тяжело больной человек, в организме которого уже кончились силы для сопротивления болезни, дом этот хотя еще и стоял как обычно, но внутри него уже происходили необратимые процессы умирания…

Немыслимые деньги, что пачка за пачкой доставал Васька из грязной наволочки, еще пульсировали, как кровь, и, переходя из рук в руки, создавали видимость жизни и оживления, заставляли всех крутиться и двигаться, но это оживление больше походило на агонию.

Как раздувшийся от жары труп тети Нины, раздувался от чужой крови и старый дом. И страшная в своей нелепости скульптура из мрамора, и грузовики с водкой — весь этот вздувшийся чудовищный ком неотвратимо катился на город.

Конечно, всех подробностей похорон Прохоров не знал. Он не ходил на кладбище.

Но начало похорон, вид людей, заполонивших двор и переулок, скорбная, рыдающая музыка наполнили его душу неизъяснимой печалью, и он вытащил из чемодана тетрадку и сел к столу, чтобы записать то, что он думал сейчас и чувствовал.

Давненько не брался Прохоров за свой дневник. Последняя запись в нем была сделана еще в Заберегах, почти год назад. Прохоров писал, забывая о времени, страница за страницей покрывались его размашистым неразборчивым почерком. И не было времени… Вся жизнь в этом городке, эти полгода, так долго сдерживаемые, рванулись сейчас из Прохорова, и он писал, захлебываясь словами, не замечая, как пролетают часы.

Он уезжал, и все, что оставалось в этом городе, все невзгоды и огорчения отодвинулись от него вдаль, словно Прохоров уже уехал и издалека вспоминал сейчас этот город. Вспоминал и не мог, к своему удивлению, вспомнить ничего плохого. Все стало добрым, но стало таким только потому, что он уже уехал. И над всей его здешней жизнью, уже далекой сейчас и отделившейся от него, сияла любовь. Он любил и был любим в этом городе, и если не получилось все-таки счастье, то разве в нем смысл жизни? Смысл жизни в том, чтобы находить и терять найденное, лишь тогда оценивая в полной мере потерю…

Прохоров встал из-за стола, когда на часах пробило семь. За это время он исписал почти половину тетрадки, и все равно хотелось сейчас говорить. Ему было грустно, но не тягостно, а светло той грустью, что тянет не к уединению, а к разговору с другом, той грустью, которая радуется сама себе.

Он увидел, что дверь на веранду Марусина открыта, и, не стучась, прошел в комнату.

Марусин спал.

Прохоров взял со стола лист бумаги и принялся водить им по щеке приятеля.

— Ты что спишь? — спросил он, когда Марусин открыл глаза. — Я мимо проходил, смотрю, все двери настежь. Дай, думаю, зайду.

— А… — сказал Марусин, вставая. — А я устал и лег. Сразу и заснул.

— Ты извини… — сказал Прохоров. — Извини, что разбудил. Я ведь, вообще-то, попрощаться зашел.

— Уезжаешь? — Марусин зачерпнул кружкой воды из ведра, стоящего в углу комнаты, и принялся мыть лицо.

— Да… Уезжаю.

— Куда?

— В Африку, Марусин…

— Уже?!

— Уже… Завтра уже уезжаю.

Голос его прозвучал торжественно и грустно. Он принялся рассказывать Марусину о своем отъезде и сам упивался своими словами, источавшими тонкий аромат грусти.

Он рассказал Марусину и о своей любви к Леночке, и о том, что Леночка приходила сегодня к нему. И в этом не было бестактности. Внутренне Прохоров уже уехал и говорил с Марусиным уже оттуда, издалека… Говорил не о живых людях, а о своих воспоминаниях.

— Она глупая… — Прохоров вздохнул. — Жалуется на мужа, жалуется на свекра. Она придумала даже, что он специально порекомендовал ей Ваську, чтобы заварить всю эту кашу о наставничестве.

И Прохоров иронично усмехнулся.

— Она сама так говорит? — заинтересовался Марусин. Он, кажется, позабыл про все свои невзгоды, занятый обдумыванием ситуации, уже в третий раз переосмысливая ее.

— Говорит… — Прохоров поморщился, потому что Марусин явно отвлекался на несущественные подробности. — Ну и что ж, что говорит? Не это главное… Главное, что я не могу. У меня же все документы оформлены. Я не могу отказаться, да и не хочу. Я не хочу больше здесь жить.

Марусин тряхнул головой. Обдумывать до конца ситуацию, столь много определившую в его жизни, было страшно.

— Ты мне крокодила привези… — попросил он.

Будничные слова его и усмешка, которую Прохоров расценил как ерничество, резко контрастировали с одухотворенной печалью Прохорова.

— Привезу… — сказал Прохоров. — Если вернусь…

— Если вернешься? — Марусин внимательно заглянул ему в глаза. — А может быть, что ты и не вернешься?

— Может быть… — ответил Прохоров. — Все может быть.

Мгновение назад Прохоров и не помышлял оставаться за границей, но, сказав случайно об этом, он тут же очень отчетливо представил себе, как останется там…

«Эмигрант…» — торжественно-грустно выплыло в его душе слово, и, засвистев: «Над Канадой небо синее, та-та-та-та та-та-та. Хоть похоже на Россию, только это та-та-та…» — он подошел к окну и новыми уже глазами оглянул дворик. Все здесь было знакомо ему до последнего камушка, и все это оставалось здесь навсегда, и не было к этому возврата.

Новый ток пьяняще-щемящей грусти пронзил все его существо. Конечно же, с первого дня, когда он узнал об Африке, он думал именно об этом, но только сейчас вполне осознал наконец и признался.

Он обернулся и взглянул на Марусина. На этого человека можно было положиться.

— Да, Марусин… — сказал он твердо, понимая, что об этом, не называя этого, говорили они и с Яковом Владленовичем долгими вечерами на скамеечке под липой.

— Да, Марусин… — повторил он и чуть усмехнулся. — Так что давай простимся… Доведется ли еще свидеться, а?

Странный человек был Марусин. Думая о других, он забывал о своих неприятностях. Так случилось и сейчас. Что значили его неприятности, если перед ним стоял человек, готовый совершить непоправимую ошибку.

— Ты знаешь… — проговорил Марусин задумчиво. — Мы с тобой об этом еще в Заберегах говорили, а сейчас я только до конца это додумал. Вот ты смотри — нам всем через несколько лет стукнет тридцать. Старшего поколения уже нет. Мы — старшие… Теперь мы должны решать… Все решать и за все отвечать. Мы и никто больше.

Напрасно Марусин заговорил так. Слова его как нельзя лучше соответствовали душевному настрою Прохорова, и он, не вдумываясь в суть их, снова плыл, убаюкиваемый печалью.

— Я понимаю… — сказал он, чувствуя, как холодеет кожа лица. Встал. Медленно прошел по комнате. Конечно же, он все понимал… Он все понимал, но его никто не мог понять.

— Я понимаю… — повторил он, обернувшись к Марусину. — Разве в этом дело?! Пошли лучше, у меня коньяк есть.

Яков Валерьевич все эти дни спокойно жил на квартире у сына и радовался его необыкновенным успехам.

Лишь одно беспокоило его. Машина, которую он, Яков Валентинович, подарил на свадьбу, стояла прямо под окнами, и сын часто вставал по ночам, чтобы проверить, не украли ли ее. А в нынешнем положении ответственного работника сыну необходим был покой.

Несколько дней Яков Борисович рыскал по городу и нашел-таки то, что ему было нужно. За четыре тысячи продавался великолепный гараж в центре города.

Не откладывая дела в долгий ящик, Яков Африканович сразу же направился домой. Он шел по улице, тихонько напевая себе песенку. Редко бывал Яков Архипович так доволен собой, как сегодня. Тщедушный и маленький, он ощущал себя всесильным — у него были деньги, и с помощью их он, слабенький, мог осчастливить своего большого сына.

Последний раз Яков Артемьевич пользовался тайником месяц назад, когда доставал часть денег на машину. Новых поступлений за этот месяц не было, и Яков Арсеньевич без нужды не трогал тайник.

Дома Яков Антонович сразу отправил жену на кухню, хотя та и порывалась рассказать ему, при каких обстоятельствах помер сегодня Васька Могилин.

— Иди, ужин приготовь… — строго сказал Яков Анисимович.

Тетя Рита знала, что редко муж бывает строгим, но уж если он строг, то перечить нельзя. Она покорно ушла на кухню, недоумевая, почему муж сегодня такой нелюбопытный.

А Яков Андреевич и сам не знал, почему его охватило внезапное беспокойство. Как только вышла тетя Рита, он сразу же отодвинул от стены комод и вытащил дощечки. Осторожно засунул руку и тут же отдернул назад. Тайник был пуст!

Яков Алексеевич опустился на колени и засунул руку в тайник, хотя ясно уже видел, что там ничего нет. Рука ушла глубоко, и сразу же из-за стены: «А-а-а!» — раздался душераздирающий вопль.

Его обокрали!

Яков Александрович вскочил. Этого не могло быть, но его обвели вокруг пальца, как мальчишку!

Теперь-то, наконец, ясно увидел он, что все: и кожаный пиджак Пузочеса, и все эти немыслимо роскошные похороны, и скорбящий мраморный Васька — все было оплачено за его счет.

Якову Акимовичу показалось, что вся кровь ушла из него, он побледнел и рухнул на пол.

Таким его и увидела вернувшаяся из кухни тетя Рита. На лестнице ее едва не сшиб с ног Пузочес, перепрыгивающий через три ступеньки, а здесь, войдя в комнату, увидела она мужа, распростертого на полу.

С трудом привела его в чувство.

Яков Агафонович долго смотрел на нее мутными глазами.

«Нет! — билось в его мозгу. — Нет! Этого не могло быть. Нет!»

Он вскочил. Ну конечно же, он просто перепутал сам. Он перепрятал деньги из тайника, потому что дураку ясно, что нельзя оставлять их в стене, смежной с комнатой этих бандитов. Конечно же, перепрятал. Он сразу же подумал об этом, когда Васька вернулся из заключения, и в тот же день перепрятал. Все в порядке. Все хорошо. Надо только вспомнить, куда он их перепрятал. Ага… Кажется, за кровать…

Яков Агафьевич схватил из-за шкафа ломик, который он держал, чтобы было чем отбиваться от грабителей, и изо всей силы ударил по стене над кроватью. Посыпалась гнилая труха. Ломик застрял в бревне.

— Стенька Разин! — закричала сзади жена. — Ты что удумал, бандит?! Емелька Пугачев!

Она попробовала было схватить его, но Яков Автономович легко отшвырнул ее.

Нет, не сюда. Значит, тогда в полу. Точно в полу! И он принялся бить по полу…

Скоро приехала медицинская машина, и крепкие парни в белых халатах погрузили в нее разбушевавшегося Якова Аверкиевича и увезли его. Навсегда замкнулись за ним крепкие ворота учреждения, прозванного в городке домом печали…

Но и там временами находит на Якова Авдеевича что-то, и он начинает метаться по палате, разыскивая спрятанные деньги, и тогда снова появляются крепкие ребята в белых халатах, и снова наступает в палате тишина.

Якова Абакумовича часто навещает тетя Рита, которая навсегда перебралась к сыну. А Бонапарт Яковлевич навещает отца реже: он по-прежнему сильно занят на работе, да и строительство гаража, которое он затеял, тоже отнимает много времени.

Наступила в городке осень.

Ранняя она была в этом году. Кончилась жара, и сразу, бесконечные и унылые, зарядили дожди. Ветер выдувал из парка опавшие листья, и они мокрыми грудами лежали в городских переулках.

В конце сентября выпал первый снег.

Марусин по-прежнему жил в своей комнате. Было холодно, а дров Марусин не заготовил и теперь ходил по ночам в парк — там, в центральной аллее, спиливали у деревьев сучья.

Ненужные никому, они лежали в снегу, и Марусин таскал их домой.

Иногда его замечали девушки-сторожа. Подойти ближе они боялись, а издалека невозможно было разглядеть, что тащит человек, и они кричали тоскливо и безнадежно: «Вор, а вор! Положи, что взял!»

Эти сучья Марусин пилил на веранде, а потом колол на мелкие щепки, и ими топил печь. Забота о тепле отнимала у Марусина большую часть суток. Иногда посреди ночи Марусин принимался стучать топором, но теперь никого уже не беспокоил шум — опустел этот старый, назначенный на снос дом.

Перебралась к сыну тетя Рита; уехал в свою Африку — Марусин получил от него письмо — Прохоров. И словно на смену ему вернулся в городок помилованный муж Матрены Филипповны, но и они уже не жили в доме — перебрались в новую квартиру. Исчез куда-то Пузочес…

Никто не знал, что произошло… Уцелевшие дражненцы говорили о случившемся шепотом и прятали друг от друга глаза. Потом кто-то догадался назвать  э т о  «пожаром», и все сразу поверили в  п о ж а р ы. Так и говорили: «до пожаров», «после пожаров», хотя прекрасно знали и помнили, что не было никаких пожаров.

Просто стоял рядом огромный город, а теперь тянулись до горизонта пепельные руины… Уцелело всего несколько зданий, да еще, самые близкие к Дражне, корпуса завода тракторных двигателей. Черные стены словно бы придвинулись к поселку — таким нестерпимо прозрачным сделался после пожаров воздух.

Дражненцы боялись мертвого завода. Если в городские развалины изредка они все-таки ходили, то на завод — никогда. Озираясь по сторонам, они рассказывали друг другу, что во время пожаров погибла только часть смены, а остальные… ну, в общем, остальные… Говоривший замолкал и зачем-то начинал жутковато подмигивать своему собеседнику.

Что случилось с остальными, никто не знал. Знали только, что с завода еще никто не вернулся. Иногда из-за черной стены доносились странные, похожие на плач звуки. Пережившие пожары дражненцы уже привыкли к ним, но дефективные — так звали родившихся после пожаров — срывались с места и, тихонько поскуливая, бежали на голос завода. Больше в поселке они не появлялись, если не считать, конечно, карлика со свисающим до самой земли животом. Но карлик и жил-то не в гараже, как остальные дефективные, а в заброшенной усадьбе Лапицкого, где даже топил иногда печи. Кроме того, передвигаясь, он поддерживал руками живот и, конечно, угнаться за собратьями не мог, отставал от них по дороге…

Об исчезнувших за заводской стеной дефективных тоже не принято было говорить. Но об этом и заговорил Ромашов в старом гараже, где по понедельникам, с утра, собирались уцелевшие дражненцы, чтобы посмотреть на недельный приплод дефективных. Обычай этот завелся в Дражне вскоре после пожаров. Дефективные не заботились о своем потомстве, и дражненцы, повинуясь чувству, названия которому — не было такого до пожаров! — не знали, уносили похожих на людей новорожденных в дома и кормили их, пока те не сбегали в старый гараж, а уже оттуда, услышав заводской плач, убегали из поселка навсегда.

Так вот, в холодном, словно размытом утренними сумерками гараже и заговорил Ромашов об  э т о м. И мгновенно смолкли неразборчивый шепот, смешки. Оцепенелая тишина повисла в старом гараже. Об  э т о м  нельзя было говорить…

Уже двадцать лет работал Лапицкий в охранах, а так и не привык к утренним пересменкам. Чудно́ получалось. Не было народа и вдруг пошел, да так густо пошел, что уже и не разглядеть никого. Ну ладно… Если нужно идти, так иди. Но иди аккуратно, друг за другом и с интервальчиком, как в Мавзолее, например… Нет же! Прут все сразу!

А шли действительно густо. Шли, то и дело застревая в вертушке. В этой сутолоке только пожилые рабочие исправно показывали пропуска, а молодые совали Лапицкому что попало: проездные билеты, измятые пачки сигарет. Лапицкий только досадливо отмахивался от них. Больше всего он боялся прокараулить своего начальника Малькова, который жил в Дражне и всегда заходил на завод через эту проходную. И некоторые парни, чувствуя свою безнаказанность, изощрялись. Вредный Термометр, ухмыльнувшись, сунул в сторону охранника карманное зеркальце. Бедный придурковатый Термометр! Разве догадывался он, что следом движется сам Мальков!

И непонятно: то ли вид собственного лица рассердил Малькова, то ли Помойная баба привиделась ему в зеркальце, однако рванулся он за Термометром и уже схватил было бедолагу за шкирку, но в этот момент зоркий охранник нажал на педаль, и долговязого Малькова зажало в вертушке. Термометр благополучно ускользнул, и весь гнев Малькова излился на голову ни в чем не повинного Лапицкого.

— Для мебели тебя держат, а?! — закричал он, распахивая дверь караулки. — Вы-ыгон-ню!!!

Лапицкий ошалело вскочил и босиком выпрыгнул в проход.

— Пропуск показывай! Пропуска-а давай!

Так и кричал, распугивая народ, пока в проходной не появился зеленоглазый Сват.

— Да ёсть пропуск, ёсть… — остановился он возле блажащего охранника. — Сам ведь знаешь, сосед, что ёсть…

Лапицкий смолк и, громко сопя, вернулся в караулку. Сел на лавочку и начал шевелить босыми пальцами, принюхиваясь к ним.

Между тем совсем рассвело. Проступил из мутноватых рассветных сумерек корпус сборочного цеха, на площадке гаража показались шоферы. Прилетели откуда-то с заводского поля синицы, весело запрыгали по снегу под сосенками, что росли возле проходной, склевывая рассыпавшиеся семена.

А людской поток стих. Шли сейчас реже, и вертушка — выдавались такие мгновения — неподвижно замирала. Стрелка стенных часов перевалила за цифру восемь, когда в проходную вошел грузчик Андрей Угаров. Остановился. Постучал пальцем по стеклу.

— Чего у тебя, дед, часы-то спешат?

— Не-е… — ответил Лапицкий. — Точно идут. По радио проверял…

— По радио? — Андрей поднес к уху свои часы и выругался. Часы стояли у него.

— Чего ты ругаешься? — спросил Лапицкий. — Я вон всю ночь не спал и то молчу. Простыл, наверное, вчера, а сегодня всю ночь ворочался… А мне ведь на вторые сутки дежурить. Это которые в цехах работают, тем хорошо: отпахал смену — и домой, а тут — нет. Тут сторожевая работа. Это понимать надо.

Он оторвался от созерцания своих босых пальцев и взглянул на Андрея, но тот уже исчез из проходной, словно его и не было здесь. Исчез человек, и снова печально вздохнул Лапицкий, прислушиваясь к прорастающей изнутри мысли…

Об  э т о м  нельзя было говорить.

Мгновенно смолк неразборчивый шепот, и оцепенелая тишина повисла в старом гараже.

Первым опомнился Термометр.

Махая руками, он закричал, что ежели б дефективные не исчезали, от них жить было бы негде.

— Что они, деточки? Да?! — распалялся Термометр. — Если деточки, то чего они плодятся, как…

Термометр осекся.

Об  э т о м  тоже нельзя было говорить…

— А кто пойдет?! — закричал Термометр, заминая неловкость. — Где вы дурака найдете, чтобы  т у д а  пошел? Я не пойду, учтите. Чего мне, жить не хочется, да?

И он оглянул жмущихся в сумерки дражненцев.

— Ну что? Кто пойдет, а?

— Я пойду! — раздвинув молчаливых дражненцев, вперед выступил Андрей. — Я пойду, суки! Все равно кому-нибудь надо идти.

И неизвестно, чем бы закончился этот разговор, но тут радостный возглас учительницы отвлек внимание собравшихся от ссоры. Учительница стояла в углу гаража и держала в руках младенца. В углу было темно, но младенца почему-то все увидели среди дефективных, узколобых новорожденных, словно от него исходил свет.

— Ты со мной пойдешь! — Ромашов протянул Андрею руку. — Вместе пойдем.

— Идиоты! — закричал Термометр. — Кретины!

На этот раз осмотр недельного приплода обошелся без обычных шуточек. Торопливо разобрали новорожденных и, не разговаривая, разошлись по домам. Необычного ребенка унесла к себе учительница.

Ромашов сидел в своем кабинетике, когда в репродукторе трансляции с конвейера захрипел голос диспетчера сборки: «Товарищ Табачников! Срочно подайте на конвейер топнасосы!»

Ромашов перелистнул страницу и, впившись глазами в столбцы цифр, схватил карандаш. Он только еще вникал в цеховые дела и сейчас все время морщил лоб. Он перечитывал старые справки, запоминал и сопоставлял цифры простоев вагонов и остановок конвейера, и в нем росло то счастливое ощущение завода, которое испытывал он, работая на сборке, и которое нельзя было выразить цифрами и чертежами, но без которого скучной и неинтересной становилась работа. Снова пространство завода ощущалось, как гигантское существо, врастающее фундаментами и подземными коммуникациями в землю, а трубами и линиями электропередач — в низкое небо. И самое главное, что все это было непонятным образом неразрывно связано с самим Ромашовым. Иногда Ромашову начинало казаться, что все бесчисленные незримые нити, связующие прошлое с будущим — то заводское поле, которое будет, с тем, которое было, — через него и проходят…

«…КОНВЕЙЕР ОСТАНОВЛЕН! ТОВАРИЩ…»

Ромашов взглянул на динамик прямой трансляции и вскочил. Началось! Остановлен главный конвейер завода!

Ромашов, видимо, побил рекорд скорости передвижения по цеху, установленный утром Андреем Угаровым. Еще не смолк динамик, а он уже был на складе. Кар, загруженный топливными насосами, стоял возле открытого лифта.

— Где карщик?!

Кладовщица залопотала что-то в ответ, но Ромашов, не слушая ее, повернулся к Миссуну:

— Где хлопцы?

— Хлопцы? — Миссун задумался. — Хлопцы там… На путях. А в чем дело?

— Надо топнасосы подать на конвейер! — Ромашов решительно не мог уразуметь, почему раскатывающийся по всему складу голос динамика: «Конвейер остановлен…» — слышит только он и никто больше.

— А! — догадливо сказал Миссун. — Ну, я сейчас. Пойду кликну кого-нибудь… Они там, кажется, станки уже разгрузили.

И неторопливо зашагал к рамке. Ромашов посмотрел ему вслед и внезапно успокоился.

— Водил же машину… — пробормотал он и, взобравшись на подножку, плавно нажал на рычаг. Кар дернулся, но Ромашов сразу приподнял ногу, освобождая тормоз, и тележка плавно вошла в лифт.

На конвейере появление Ромашова не прошло незамеченным.

— Валерий Александрович! — ехидно сказал сменный мастер. — А я слышал, вы начальником цеха пошли на склады́.

— Так начальником и устроился… — невесело отшутился Ромашов, останавливая тележку возле насосной операции. — Только туда на эту должность и брали карщика. Ты лучше давай, Трофимович, включай конвейер.

— Ага! — сменный мастер подозрительно посмотрел на него. — А разгружать дядя будет?

— Сейчас грузчики подойдут, а пока с тележки берите, — Ромашов повернулся к диспетчерской будочке. — Поехали, Машенька!

Загремели цепи. Моторы медленно поплыли по линии сборки.

— А где грузчик-то? — сварливо спросил сменный мастер.

— Сейчас придет… — ответил Ромашов и тут же увидел в проезде грузчика Андрея Угарова.

— Вот он! — и замахал ему рукой. — Давай сюда!

Андрей недовольно хмыкнул, но все же подошел, принялся разгружать кар. Для него это оказалось минутным делом.

— И чего это вам все на склады… — залюбовавшись его работой, грустно спросил сменный мастер. — И начальника такого дали, и грузчики любо-дорого…

— Ромашов?! — мотнув головой, Сергеевна уставилась на Ромашова, что сидел сейчас в зараздевалье, перебирая бумаги, которые не успел уничтожить Облавадский.

— Да! — не поднимая головы, сказал Ромашов. — В чем дело?

Сергеевна изумленно перевела взгляд на телефонную трубку и осторожно повесила ее. Этот аппарат отключили еще два года назад, но унести позабыли, и он так и стоял без дела, пока сегодня Сергеевна, разгоряченная поисками пропавшего ОТиЗа, не схватила с него запылившуюся трубку.

И ведь это Ромашов завел Сергеевну на поиски ОТиЗа. Кажется, он специально и занялся бумагами, чтобы укараулить весовщицу. Когда Сергеевна вернулась с промышленной, сразу начал выпытывать: где пропадала та три с лишним часа? Да какое, спрашивается, его дело?! Сергеевна сама знает свою работу! Что? Контейнера тут привезли без нее? Два вагона силумина подали? Это, конечно, меняло дело, но Сергеевна не привыкла уступать. Была бы вторая весовщица, заявила она, и был бы порядок. Что? И одной можно справиться? Что? По магазинам не надо шляться? А одной можно работать? Она и так разрывается тут, бегает, а никто этого не видит, не замечает! Да она сейчас, она сейчас в ОТиЗ сообщит, пускай ее работу прохронометрируют! Вот!

— В чем дело? — раздраженно повторил Ромашов. — Дозвонились в ОТиЗ?

Сергеевну спасла вошедшая в зараздевалье Варя.

— Что? — обрадовалась Сергеевна. — Случилось что-нибудь, милая?

Варя зашла в зараздевалье узнать, где работает сейчас бригада Андрея, но вопрос Сергеевны смутил ее.

— Нет, ничего не случилось… — пробормотала она. — Я… просто я хотела… Понимаете… я хотела узнать…

— А! — догадливо сказала Сергеевна. — Насчет работы узнать!

— Ага… — Варя покраснела. — Помните, вы говорили, что у вас место есть…

— Место? — Сергеевна с негодованием взглянула на Ромашова, продолжавшего смотреть на нее. — Место есть. Только ты, милая, не согласишься идти на такое место!

— Почему же? — запротестовала Варя. — Может, и пойду. Я работы не боюсь. Мне только чтобы с людьми работать. А то в охране… — она виновато улыбнулась. — Совсем от людей отобьюсь.

— Пойдешь? — Сергеевна даже задохнулась от возмущения. — Даже я здесь не справляюсь одна, а эта соплюшка не боится, видите ли!

И обида на Ромашова с новой силой вспыхнула в ней. Сергеевна вся подобралась и схватилась за телефон.

— Сейчас, сейчас… — набирая номер пропавшего ОТиЗа, пробормотала она. — Сейчас я дозвонюсь в ОТиЗ. Пускай хронометражиста посылают. Пускай нашу работу хронометражируют. Пусть знают, что… ОТиЗ?! Але-але! Это ОТиЗ, да? Скокову мне! Ско-ко-ву!

Наконец-то дозвонилась Сергеевна до ОТиЗа.

— А вы, девушка, действительно хотите работать здесь? — спросил Ромашов, вставая.

— Ага! — кивнула Варя. — Меня дядя на завод устроил… Он в охране работает… Бачилла его фамилия. А в охрану я пошла потому, что общежитие сразу не давали, а из деревни два часа ездить. А сейчас выхлопотали общежитие, вот и хочется — поближе к людям пристроиться…

Ромашов внимательно выслушал это сбивчивое объяснение.

— Хорошо! — сказал он. — Я думаю, вы справитесь с нашей работой.

Днем завод высасывал все взрослое население из обширных городских районов. Люди работали здесь близко друг к другу, на виду у всех, и тем не менее — так казалось Сорокину — ничто, кроме завода, кроме грохота, визга и скрежета металла, превращающегося в ярко раскрашенные моторы, не связывало их, и весь завод был заполнен не людьми, а гулко-бесконечными одиночествами людей. Очень мало требовалось от каждого отдельного человека, чтобы выпускать необходимую продукцию, какая-то совсем крохотная часть того большого, что называется Человеком, и только в этом крохотном и соприкасались здесь люди…

Так думал Сорокин, греясь возле плавильной печи. Он ждал, когда подадут на цеховые пути вагоны с силумином.

Грязно и неуютно было вокруг. Давно заросшие мохнатой копотью аэрационные фонари на потолке и стекла в заржавевших стальных переплетах уже не пропускали дневной свет. Зато горело в форсуночных печах пламя. То и дело языки его вырывались наружу, багровыми сполохами озаряя пространство. По земляному полу ползли клубы дыма. Прожекторные лампы с трудом пробивались сквозь пыльный воздух, а где-то вверху, в бесконечной, теряющейся в дымных сумерках высоте, под самым потолком, бесшумные в этом грохоте, словно летучие мыши, распластавшие крылья, двигались кран-балки. В своих железных когтях они проносили ковши с расплавленным металлом — и тогда жаром опаляло голову зазевавшегося человека.

Литейный цех начинался с железнодорожного полотна, куда тепловозы заталкивали груженные силумином вагоны, и затихал у темно-бурых ворот, где на поддонах, в банках и контейнерах успокаивались готовые отливки. А между железнодорожным полотном и этими бурыми воротами простиралось огромное — в несколько гектаров — пространство, на котором двигались сотни людей. Люди работали, разговаривали о своих делах, пили молоко из бутылок, спорили, огорчались и радовались, и все они были одиноки…

Сорокин, сутуловатый, похожий на изогнутый болт грузчик, грелся, протянув к плавильной печи озябшие руки. Здесь было темно, лампы не горели, и жидкий, мусорный свет из окна не освещал предметы, а лишь нащупывал их очертания. Из печи тянуло теплом. Там, флюоресцируя, переливалось блескучее серебро плавки.

Сорокин, даже если бы захотел, не сумел бы рассказать, о чем думает сейчас… Не мысли, не слова возникали в нем, а видения… Какой-то бесконечный, уныло истощался осенний денек, и пасмурное низкое небо, темнея, сливалось с землей. Чадно таяла в огне безвольная, пожелтевшая ботва, и он, Сорокин, сидел у костра и пек картошку, не зная, вернется ли еще на землю день или уже наступил конец света…

— Греешься? — раздался за спиной голос.

Сорокин, растерянно помаргивая, обернулся. К печи подошел литейщик в войлочной шапке.

— Греюсь! — Сорокин слабо улыбнулся. — На костер похоже…

— На костер? Почему?

— Греет… — Сорокин пожал плечами. — Потому и похоже.

— Похоже, говоришь? — литейщик чуть подмигнул Сорокину. — А что? Греет, конечно… Только картошку-то все равно не испечь?

И странно, хотя и не изменилось ничего в цехе, залитом мусорным светом, но показалось Сорокину, что посветлело вокруг, разошлась темнота, сжимавшая его.

— Боюсь я… — кашлянув, сказал он. — Боюсь, что свет совсем кончится.

— Свет-то? — литейщик покачал головой. — Не, я думаю, поживем еще…

И еще бы постоял Сорокин, поговорил бы с этим неторопливым человеком в войлочной шапке, но снизу его окликнул Сват:

— Пошли, Сорокин! Поба́чь, сколько нам печальной работы тащат!

Сорокин вздохнул и начал спускаться по металлической лестнице вниз.

Сколько дней подряд приходил Ромашов на этот заросший косматой травой разъезд и, спрятавшись от злого ветра в железнодорожной будке, думал, тщетно пытаясь связать прошлое с настоящим… Время не связывалось. Что-то изменилось. После  п о ж а р о в  выжгло, может быть, самый важный отрезок времени, и Ромашову казалось, что если он вспомнит хоть что-то, то вспомнит и  в с ё. Но сколько ни вглядывался в черноту памяти, взгляд соскальзывал в разверзшуюся пустоту.

И совсем смешно, но часами смотрел Ромашов на черный телефон и ждал, когда снова раздастся звонок…

Здесь он и увидел однажды Помойную бабу. На рассвете, сгорбившись под тяжестью мешка, она прошла мимо и скрылась в Дражненской проходной.

Назад ее Ромашов так и не дождался и подумал, что старуха пропала на заводе, как пропадали все, кто отваживался зайти туда, но через день встретил Помойную бабу в поселке.

Тогда он и перебрался в заброшенный дом Свата.

Ромашов мог бы рассказать все это Андрею, но пришлось бы рассказывать и про телефон, а про телефон рассказывать было нельзя…

Ромашов вздохнул и посмотрел на часы.

— Подождем еще полчаса… — сказал он.

— Полчаса?

— Да… — Ромашов отвернулся к окну и вздрогнул: возле шлагбаума, в косматой траве, стоял кот и смотрел прямо на него ярко-зелеными, словно подсвеченными изнутри глазами.

— Ого! — Андрей осторожно приоткрыл дверцу шкафа. — Смотри! Тут и плитка газовая есть, и газ еще в баллонах остался. Может, чайку замутим?

— Давай… — равнодушно согласился Ромашов.

Он понимал, что Андрей тоже знает что-то, но зачем расспрашивать, если теперь, после пожаров, каждый научился думать и чувствовать отдельно и ничьи мысли и переживания не совпадали с другими… Сейчас стоит только сказать неосторожное слово, и рассыплется последний крохотный мирок, который один и уцелел после пожаров.

— Это, помнишь, анекдотец такой был… — возясь с плиткой, сказал Андрей. — Высчитали, значит, ученые, что через три дня конец света наступит. Ну и полетели на самолете изучать, как народы на сообщение реагируют. Французы, понятное дело, сношаются прямо на улицах, англичане пьют беспробудно, а к России подлетели: что за черт? Копоть кругом, дым… Снизились, смотрят — демонстранты идут с плакатами: «Выполним пятилетку за три дня!»

Андрей помолчал, выжидая, не засмеется ли Ромашов, потом сам вздохнул.

— Не смешно, — пожаловался он. — А до пожаров смеялись.

— Да… До пожаров многое смешным казалось.

И Ромашов снова взглянул на кота, но того уже не было возле будки. Только теперь Ромашов сообразил, что кот был выше шлагбаума.

— Ты посмотри пока за чаем… — попросил Андрей. — Я выйду. Побрызгаю.

— Посмотрю, — пообещал Ромашов. — Только там…

— Что там?

— Не знаю… Почудилось, может…

— Бывает… — сказал Андрей. — Теперь нам многое чудится.

И вышел.

Ромашов видел, как, сутулясь, пересек он тропинку и скрылся в железнодорожной будке. Сам не зная зачем, крадучись, Ромашов вышел следом. Пригибаясь, подобрался к окошку будки и заглянул внутрь.

В будке, прижав к уху телефонную трубку, сидел Андрей.

Кашлянув, Ромашов вошел в будку, Андрей испуганно вскочил.

— Я это так… — уронив на стол телефонную трубку, смущенно объяснил он. — Посмотреть сюда заглянул.

Ромашов недоверчиво хмыкнул.

— Посмотрел?

— Да… — Андрей замер, вглядываясь в открытую дверь. Потом, чуть не сшибив Ромашова с ног, выскочил.

Ромашов тоже выбежал из будки. Он видел, как одним прыжком Андрей запрыгнул на крыльцо Промышленной и рванул на себя дверь.

— Что там?! — крикнул Ромашов.

— Закрыто…

И Ромашов хотел броситься туда, на помощь, но было уже поздно, по тропинке, разделяющей будочку и крылечко Промышленной станции, хватая открытыми ртами воздух, с искаженными и страшно неподвижными лицами бежали к Дражненской проходной дефективные…

Они бежали совсем рядом, и Ромашов попятился.

Так уже было раньше… Что-то похожее уже видел когда-то Ромашов, но не осталось времени, чтобы вспомнить. Тоскливый, до боли жалобный плач обрушился на него. И… несся он не из-за заводской стены, а из брошенной на стол телефонной трубки…

К заводу — одни труднее, другие легче — привыкали все. Видно, так устроен человек, что привыкнет и будет жить, куда бы ни забросила его судьба… Привыкали к заводу и деревенские девушки. Первое время они пугались дыма и грохота, но проходило время, и вот уже гуляли девчата в обеденный перерыв парочками по заводским переулкам, как будто по своей деревне. Или сидели на скамейках под чахлыми березками возле литейки и, посмеиваясь, поглядывали на проходивших мимо ребят. Неторопливо, но прочно и навсегда обживали они грохочущее металлом пространство.

Варя была похожа на этих девушек.

Когда она закончила школу, дядя привез ее на завод. И можно было устроиться в заводоуправление, но, на беду, — видимо, дядя занимал не такую уж большую, как думали в деревне, должность — мест в общежитии не оказалось, а тратить каждый день пять часов на дорогу? На общем семейном совете решили, что лучше устроиться Варе в охрану.

— Там же пенсионеры одни… — жалобно сказала Варя.

— Старики, значит? — обидчиво спросил дядя. — Значит, я уже и старик стал. Инвалид, так сказать.

И он начал подниматься из-за стола.

— Да пошутила, пошутила она! — кинулась к нему Барина мать. — Глупая совсем, вот и говорит, не подумавши.

Так Варя попала в заводскую охрану.

В первое дежурство, когда вечером ее послали на склад химикатов, Варя долго стояла перед литейкой, не решаясь войти в распахнутые ворота цеха. Сумрачным и горячим было пространство, открывающееся за ними. Стены и потолки заросли шерстистой копотью, и весь цех казался гигантским чудовищем, распахнувшим страшную пасть. Настороженно шагнула в нее Варя и сразу отшатнулась — на нее надвигался ковш с расплавленным металлом. Словно сквозь подземелье ада, поминутно вздрагивая от резких вскриков пресс-молотов, от скрежета пил, шарахаясь от огня, неожиданно возникающего на пути, брела Варя по литейке. Работала только ночная смена. Полуголые, облитые всполохами огня рабочие хватали лопатками расплавленный металл и бросали в челюсти грохочущих машин. Варя особенно осторожно обходила этих рабочих — боялась, что кто-нибудь, не дай бог, промахнется и прольет на нее расплавленный металл. Но уже в середине пути, уклоняясь от ковша, который несла в железных когтях кран-балка, Варя отпрыгнула к прессовочным машинам и оказалась совсем рядом с пожилым литейщиком в войлочной шапке. Тот прикуривал сигарету от раскаленной лопатки, и лицо его, залитое потом, было совсем не страшным, а просто очень усталым.

Литейщик подмигнул Варе, и сразу рассеялся кошмар видений. Вся литейка, переполненная огнем и грохотом, была подвластна усталым и добрым людям.

Через несколько дежурств Варя вполне освоилась на заводе. Она уже знала все заводские пути и дороги, потаенно пробегающие сквозь цеха, везде появились знакомые, с которыми можно было поговорить, — завод стал понятным и простым, как изба, в которой она выросла. Правда, потом, когда дали все-таки общежитие, снова показалось, что никогда не привыкнет она к дракам в коридорах, к пьяным парням, что по ночам ломятся в дверь. Но тогда уже появился Андрей — и Варя подумала, что нечего больше бояться.

Когда пьяный Термометр ворвался в их комнату и принялся мучить Клаву, которая — и что ей только примерещилось в Термометре? — гуляла с ним, Варя не выдержала.

— А ну! — сказала она, распахнув дверь. — Выметайся!

— Чего-о? — угрожающе спросил Термометр.

— Выметайся!

— Ах, вот мы какие, значит… — глаза Термометра суетливо забегали. — Значит, такие, да?

— Да! — твердо сказала Варя. — Такие! Жених выискался. Да с тобой и на улице-то противно встретиться, а Клавка-дура еще жалеет тебя.

— Ну, зато ты себе жениха нашла! — Термометра распирала злость, и хотя он и трусил, но не удержался. — Уголовничка…

— Ты… — Варя возмущенно задохнулась. — Ты врешь!

— А ты у него сама спроси! — злорадно захохотал в ответ Термометр. — Я-то думал, что ты знаешь, за что он по лагерям да по химиям мотался.

Если и умел что Термометр, если и научился чему в своей трудной двадцатитрехлетней жизни, то прежде всего портить настроение людям. В этом Термометр был виртуозом.

Вот и с Варей он не ошибся.

Андрей нравился Варе, и, конечно, она простила бы ему все, но как простить обман? Почему ни словом не обмолвился он о своем прошлом? Почему?

Варя ждала целую неделю, а вчера, невзначай, спросила про Термометра, и Андрей, хотя и распсиховался сразу, опять ничего не рассказал.

Впрочем… Впрочем, вчера Варя поняла, что какой бы ни был Андрей, все равно это не имеет никакого значения, потому что… потому что она любит его…

Об этом ей и хотелось сказать сегодня Андрею, тем более, что сегодня сбывалось все — вот даже и с работой удалось договориться, — только Андрея не получалось увидеть, хоть Варя специально упросила дядю назначить ее на подсменку.

После разговора с Ромашовым у Вари оставалось еще полчаса времени, и она побежала в литейку, где разгружали хлопцы вагоны с силумином. Улыбаясь, шла она на нежно-серебристый звон, доносившийся со стороны железнодорожного полотна. С каждым шагом звон усиливался, а когда Варя миновала плавильные печи — превратился в оглушительный грохот. Варя свернула, обходя участок формовки, и сразу же, за разбитыми опоками, увидела Андрея. Держа в руке фуфайку, он стоял возле вагона и смотрел на небо, голубеющее в проеме распахнутых ворот.

— Варька! — обрадовался Андрей. — А я к тебе собирался идти, да нам силумин подкинули.

— Я сама пришла… — Варя запнулась. — Ты фуфайку надень. Простудишься.

— Ага! — Андрей накинул фуфайку на плечи.

— Нет! Ты надень ее! И застегнись! — Варя подошла совсем близко и сама принялась застегивать пуговицы.

— Ты испачкаешься… — с хрипотцой проговорил Андрей.

— Испачкаюсь? — пальцы девушки замерли. — Андрюша… А ты хороший, да?

— Для кого как… — медленно подбирая слова, ответил Андрей. — Для тебя, Варька, я всегда хороший буду…

— Я… — Варя провела пальцем по грязной фуфайке. — Я это серьезно спрашиваю… Просто мне очень нужно знать: можно с тобой дружить или нет?

Андрей хотел засмеяться, но смеха не получилось. Только клокотнуло в горле. Он нагнулся и поцеловал девушку.

— Можно, Варюха. Можно.

Обнявшись, они вышли из литейки в голубой весенний воздух.

И тут загудел за спиной сигнал. Расплескав колесами лужицу, рядом затормозил кар. За рулем сидел Карапет.

— Слушай! — сказал он Варе. — А я тебя ищу. Тебя срочно на проходную требуют, а ты шляешься черт знает где. Садись. Подвезу… А то нагоняй тебе будет.

Варя обернулась к Андрею.

— Езжай-езжай! — проговорил тот. — Я тоже с вами до контейнеров подъеду.

И он ловко запрыгнул на платформу.

Летели мимо грязноватые корпуса цехов с ярким, сверкающим в окнах, словно огонь электросварки, солнцем. Снег повсюду таял, и в лицо бил тугой ветер.

Возле рамки загружались машины из ГДР. Машины были такие же, как наши, только поярче, пополиэтиленовее. Рядом с ними в красных куртках стояли шоферы, курили сигареты и разглядывали, как буксует на дороге автопогрузчик. Но и немцы промелькнули и исчезли — кар несся дальше, окутанный радужным шлейфом разбрызгиваемых по сторонам луж.

Возле контейнерной площадки, где, загородив проезд, стояли машины, Андрей попросил притормозить. Он соскочил, а кар помчался дальше.

— Андрей! — крикнула Варя. — Я на подменке сегодня! Я еще приду-у!

Что-то странное творилось с освещением… Только что было совсем светло, но вот снова нехорошо потемнело небо, и Ромашов шел почти на ощупь, раздвигая руками злые колючие ветки. С веток стекала на землю кровь, а на колючках висели клочки кожи… Это напрямик, не разбирая пути, пробежали сквозь кустарник дефективные…

А сколько прошло времени? Полчаса? Час?

Когда дефективные скрылись в кустарнике, Ромашов сразу подошел к Андрею. Похлопал его по щекам.

И снова почудилось ему, что уже было так. И это покрытое смертельной бледностью лицо, и синеватые прожилки на дернувшемся веке уже видел Ромашов когда-то, но вспомнить не было ни сил, ни времени. Андрей открыл глаза.

— Что случилось?

— Ничего… — искренне ответил Ромашов. — Нам идти пора.

Андрей тут же встал.

— Это ты закрыл дверь? — подозрительно спросил он.

— Я?! — удивился Ромашов. — А разве она закрыта?

И он дернул дверь, но та не поддалась и ему.

— Ладно… — сказал Андрей. — Я все-таки посмотрю, чего там.

Приподнявшись на цыпочки, он заглянул в окно Промышленной, потом замахал рукою, подзывая Ромашова.

— Что еще там? — равнодушно спросил тот, но к окну все же подошел. В помещении Промышленной станции сидел за столом Термометр и, надувая щеки, пил чай.

Андрей костяшками пальцев постучал в стекло, и Термометр от неожиданности втянул голову в плечи. Дернулся на шее кадык — Термометр заглотнул оставшийся чай, и только тогда юркие глазки его метнулись к окну. Прижавшись носом к стеклу, Андрей страшно и тонко завыл. Лицо его с расплющившимися по стеклу носом и губами было, должно быть, совсем жутким, и Термометр не выдержал. Упал на четвереньки и юркнул под стол.

— Хватит! — Ромашов схватил Андрея за локоть. — Тут и так хватает всего. О н и  уже там.

— Там?

— Там…

Ромашов стоял в приемной парторга, возле огромного, похожего на платяной шкаф тамбура.

— Мне передали, что он вызывал меня…

— Да. Вас вызывали, — мило улыбнулась секретарша. — Но нужно подождать.

Ромашов вздохнул и опустился в мягкое кресло, стоявшее напротив полированного шкафа-тамбура. В новом заводоуправлении пошла мода на такие шкафы, без конца заглатывающие людей. Вообще жили здесь широко. Даже в этой приемной, где сидела только секретарша, вполне можно было бы развернуть весь участок комплектации, площадей для которого так не хватало на складах. А что? Протянуть вдоль ковровой дорожки цепной конвейер с подвесками, а на месте стола секретарши установить моечную машину.

Ромашов мотнул головой, чтобы рассеять навязчивое видение. С головой в последнее время творилось что-то неладное. Особенно чувствовалось это к концу рабочего дня, когда словно бы сгущался от заводского дыма и грохота воздух и вместе с синеватыми сумерками мешались в заводских переулках сны. Ромашов и сам не мог сказать, то ли в своем сне увидел он жизнь после  п о ж а р о в, то ли это грохочущий сон завода врывался видениями в его дневное сознание. Стоило забыться на мгновение, чуть расслабиться — и сразу начинали громоздиться заводские сны, обрастая подробностями и деталями. Кошмарные видения обретали почти зримую плоть, и нужно было усилие, чтобы стряхнуть с себя наваждение.

Это и пытался сделать Ромашов, когда распахнулись дверки «шкафа» и в приемной возник Гвоздеглот. Даже не взглянув на Ромашова, он прошел мимо. И сразу же зазвенел телефон на столе секретарши.

— Да! — секретарша подняла глазки на Ромашова. — Проходите, пожалуйста. Федор Иванович ждет вас.

Ромашов шагнул в распахнутые дверки шкафа.

Парторг был в кабинете не один. Здесь же сидел и Кузьмин.

— Ну, как? — весело спросил он. — Уже все порядки навел?

— Еще полчаса — и идеальный бы порядок был… — усмехнулся Ромашов.

— Вот как? — парторг удивленно поднял бровь. — Что же ты хочешь за полчаса совершить? Научи, сделай одолжение…

— Заявление можно за полчаса написать… — хмуро ответил Ромашов. — По собственному желанию. Статья тридцать первая КЗоТ РСФСР.

Усмешка погасла на лице парторга.

— Уже все статьи по номерам помнишь?

— Хоть это успел изучить. — Ромашов повернулся к Кузьмину. — Игорь Сергеевич, вы же знаете, что я не люблю разговоры вокруг да около. Говорите прямо. А то как-то неловко становится. Не за себя. За вас.

— С тобой хоть прямо, хоть вкось говори, все равно ты по-своему сделаешь… — вздохнул Кузьмин. — Ты всего несколько дней на складах, а жалоб оттуда на тебя больше, чем за все годы на сборке, поступило.

— Окраина… — сказал Ромашов. — Склады — это заводская окраина. И народ там тоже подобрался такой — окраинный. В основном жители деревень. Маятниковые мигранты… Здесь, на складах, своя специфика.

— Спе-ци-фи-ка… — передразнил его Кузьмин. — Ты сам и есть — главная специфика.

— Может быть… — Ромашов встал и подошел к окну. Солнце уже склонилось к заводской стене, и воздух словно бы сгущался в заводских переулках. Наступало то самое время, когда засыпают в неподвижном металле цеха и сны их разбредаются в сумерках по всему заводу. Впрочем, что сны? И наяву на этой заводской, покрытой асфальтом земле люди превращаются, как в самом страшном сне, в Медведей, Гвоздеглотов, Термометров… И кто же знает, если разобраться, где граница между днем и сумерками?

— У меня такое ощущение… — глядя в окно, сказал Ромашов, — такое ощущение, что времени осталось совсем мало. А мы ничего не видим, ничего не замечаем. Или просто стараемся не замечать. Закрываем глаза, чтобы ничего не видеть.

— Отчего же? — спокойно возразил парторг. — Только другой вопрос: а что делать? Идти и кричать? Ломать все? Но ведь это тоже не выход. Надо перестраивать и перестраиваться.

— Я и предлагаю перестраиваться… Вы уже познакомились, Игорь Сергеевич, с моей запиской?

— Да.

— И что скажете?

— Я ее передал директору. Пускай он познакомится.

— Директор? Он что же, во сне будет читать записку? У нас же директор спит все время.

— Не всегда… — голос Кузьмина прозвучал спокойно. — Когда нужно, он всегда просыпается.

— Я устал… — пожаловался Ромашов. — Устал ждать, когда наконец наступит это «когда нужно». Я думал сегодня с вами по-человечески поговорить…

— По-человечески мы дома поговорить можем… — усмехнулся Кузьмин. — А здесь — завод. Здесь мы, дорогой мой, не только человеки, но и инженеры. И если по-человечески я тебе сочувствую, то, как руководитель производства, согласиться с твоим предложением не могу. Ты просишь разрешить тебе сократить вдвое ненужные должности, а сэкономленный заработный фонд перераспределить между оставшимися. Ты думаешь, что никто раньше не предлагал такого, что это ты придумал?

— Ничего я не думаю… — пробормотал Ромашов.

— Предлагали, — перебил его Кузьмин. — Пробовали. Только ничего не получилось из этого.

— Я же сосчитал…

— Ты не то считал! Все эти твои прикидки со сквозными бригадами, с совмещением должностей, может быть, и будут осуществлены, и будут действовать, но только в этом году. А на следующий, когда срежут фонд зарплаты и когда все твои грузчики-кладовщики будут получать как самые обыкновенные кладовщики, все твои расчеты полетят к черту.

— Может, и не срежут…

— Срежут! — Кузьмин раздраженно хлопнул ладонью по столу. — Новатор хренов. Подведут заработки к нормативу, и все твои грузчики-кладовщики немедленно разбегутся. И тогда остановится завод. Вот первое следствие твоего эксперимента, которое я вижу. Я тебе и на конвейере не давал развернуться, и здесь поддерживать не буду.

— Спасибо и на этом… — криво усмехнулся Ромашов. — Ну а что же тогда делать?

— Дело делать! Для того тебя и назначили начальником. И думать, конечно. Но ду-мать, а не прожектировать. И еще. Делай какие хочешь перестановки в цеху, но тоже — думай.

— Постараюсь… — ответил Ромашов. — Сейчас приду в цех и сразу начну. Думать.

— Не остри… — Кузьмин нахмурился. — Подожди немного. Тебе еще предстоит разговор с директором. А до тебя с ним много народу о тебе говорить будет.

— Меня, я так понимаю, директор вызовет сразу, как только проснется?

— Когда это будет нужно… — поправил его Кузьмин, не улыбаясь. — Я тебе уже сказал, что он всегда просыпается, когда нужно.

Те, кого Ромашов называл маятниковыми мигрантами, были заводские рабочие, живущие в деревнях. Пытаясь решить проблему кадров, директор завода договорился с управлением железной дороги, и невдалеке от Дражненской проходной открыли платформу пригородных электричек. С кадрами на заводе сразу стало полегче. Многие деревенские устраивались грузчиками. Здесь и специальности не требовалось, да и работали в бригадах по двенадцать часов и после дневной смены отдыхали сутки, а после ночной — двое суток.

С годами образовался своеобразный профсоюз с главной конторой у Дражненского гастронома и отделениями у всех пивных ларьков на ближайших от города станциях. Почти все члены профсоюза знали друг друга, и если кого-нибудь выгоняли за пьянку или прогул, профсоюз не забывал человека в беде. Проходила неделя-другая — и снова видели изгнанного собрата, только теперь уже на другом заводе.

Профсоюз грузчиков пополнялся и за счет центробежных процессов, происходящих на самом заводе. Многие общежитские, постранствовав по заводу, перемещались постепенно сюда, на окраину…

Центробежные силы выбрасывали к заводской стене и людей, и не прижившееся в основных цехах железо. Разборчиво выбирал завод нужное для себя оборудование, а ненужное, куда бы ни завезли его, сбрасывал назад к заводской стене, возле которой и сидели сейчас пригревшиеся на солнце хлопцы.

«Как уж только его не перекидывали! — думал Сват, разглядывая груду металлолома. — И тарой это было, и вместо груза приспосабливали, а все равно лежит теперь у стены как полный хлам, пока на свалку не свезут… И люди, похоже, так… А которые грузчики, так те особенно. И там человек поробит, и этам, а незаметно все ближе сюда, на заводскую окраину, перемешивается. Да… Здесь и доржавливает…»

Сват вздохнул, прислушиваясь к разговору сбытовского грузчика Антона. Присев на корточки, с усмешкой разглядывал он хлопцев.

— Значит, ро́бите все? — спросил Антон. — За себя, как говорится, и за того начальника? Ну-ну! На дураках и земля держится.

И подмигнул Термометру, который как-то особенно сочувственно слушал его.

— А гремите-то! Гремите-то! — Антон покачал головой. — Не, хлопцы… Это не дело. Я вот, например, не люблю, когда в ночную смену гремят. Так что вам не мешало бы понятие иметь, что некоторые люди ночью отдыхают…

Бригадир Максимович молча слушал Антона и только мелко-намелко ломал попавшийся в руки прутик.

— Ты этого… — Антон снисходительно усмехнулся. — Ты давай, Максимович, заяву рисуй. У нас место есть. Я похлопочу, и будешь как белый человек жить.

И он покровительственно похлопал бригадира по плечу.

— Я не коза, чтобы с места на место прыгать! — хмуро отозвался тот, отстраняясь от Антоновой руки.

— Во, дурья голова, а?! — Антон оглянулся, ища поддержки. — Я ему светлую жизнь гарантирую, а он упрямится.

— Я не коза! — оборвал его Максимович.

Бригадир, действительно, заупрямился, обидевшись, и это сообразил даже Антон.

— Ну и кидай свой силумин! — обозлился он. — Ты хоть норму на вагон знаешь? Два с половиной часа. А вам два вагона подали — и вы их за три часа выкидали! Думаешь, платить тебе больше станут за старание?

— Ничего я не думаю… — пробормотал бригадир. — Только они ж на простое, вагоны-то…

— Ну ты, как дите, Максимович! Колышет тебя простой? С начальников за простои процент режут, они пускай и переживают, ка́к эти вагоны вовремя разгрузить… Тоже мне… Силуминщик!

Максимович отбросил изломанный прутик.

— Силуминщик или нет, а робить все равно надо… — сказал он. — Это ты, как Термометр наш, с места на место скачешь… А которы постоянно, тем надо мантулить.

— Да я-то при чем?! — взвился Термометр. — Чего ты, Максимович, ко мне цепляешься?

— А ты не оправдывайся, не оправдывайся, парень! — покровительственно остановил его Антон. — Прыгаешь и правильно делаешь. Так и надо. Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше.

— Вот ты и ищешь! — глаза Максимовича сделались колючими, а на лбу зашевелились морщинки. Бригадир думал, как ему «уесть» румянощекого Антона.

— Он, хлопцы, — Максимович повернулся к Свату и заранее, как бы предвкушая что-то смешное, хохотнул. — Он, когда присягу давал, дак ведь не знал даже, где и склад находится! Честное слово, хлопцы, не знал. У меня, как пройти, спрашивал…

— Когда это я спрашивал? — вытаращил глаза Антон.

— Во! — бригадир снова хохотнул. — Не помнит! Ха-ха… Ведь не помнит, а? Не помнит, как спрашивал!

— Ну и что? Что из того, если и спрашивал? С чего это я, если на автозаводе робил до этого, ваш завод должен знать? Эка невидаль, человек не знает, где склады тут находятся…

— Во! — торжествующе сказал бригадир. — Что я говорил? Вспомнил ведь, что спрашивал… — Улыбка пропала с его лица, и глаза стали колючими. — А теперь вспомни, что я тебе сказал тогда… Я тебе сказал: вон туда, парень, на сбыт вали!

Последние слова были сказаны с такой нескрываемой угрозой, что Антон на всякий случай вскочил.

— Да ты что?! Псих совсем, да?!

— Вали-вали, парень! — лениво проговорил Андрей Угаров. — Человеческим ведь языком объяснили тебе, чтобы катился отсюда, пока целый…

— Дурные! — выкрикнул Антон, пятясь. — Совсем на силумине своем рехнулись, да?

— Ах, так ты еще здесь?! — сказал Андрей, но бригадир схватил его за руку, удерживая рядом с собой на теплых от солнца досках.

— Ненавижу! — мотнул головою Андрей. — Ненавижу этих, которые тайком живут. Самые гады и есть… И главное, тут на складах их — куда ни плюнь.

— Жизнь, видно, так устроена… — вздохнул Сват. — Мы тут робим по складам да вагонам, вот и видим только, что у нас на краю делается. А на окраине разве будет чего хорошее? Сюда со всего завода железо негожее выбрасывают, ну и люди тут тоже, которые поломаннее, поплоше…

Никто не ответил ему. Только сейчас, в этой наступившей после разговора тягости, почувствовали хлопцы, как вымотались они на вагонах. Тонны переброшенного за день силумина серыми пятнами проступали на лицах. Сгорбились спины. Ссутулились плечи.

Было тихо…

Дневная смена подходила к концу, и шум в цехах постепенно стихал. Но солнце, хотя оно и склонилось к заводской стене, светило по-прежнему ярко, лучи его плескались в лужицах, полыхали в окнах цехов, искорками вспыхивали на полиэтилене гэдээровских машин.

— Гро́ши пойдем получать? — тихо спросил Сорокин.

— Да, надо идти… — бригадир тяжело поднялся. — И может…

Он оглянулся на мусорные ворота. За ними, прихотливо извиваясь по заводскому полю, бежала в сторону Дражненского магазина до боли знакомая тропинка.

Все дружно вздохнули и поскорее зашагали к рамке.

Сбившись с бешеного намета, закружились  о н и  по кругу, а потом снова, выстраиваясь в цепочку, помчались по улочке мимо литейки как раз к сборочному корпусу.

— Хана теперь этим… — тихо проговорил Андрей, и действительно, дикий крик, а за ним оглушительный, словно содрогалась земля, топот донесся от сборки… Там тоже заметили опасность.

Это была охота.

Ромашов никогда не охотился, но сразу догадался, кака́я это охота. Они гнали дефективных по кругу, махами шли по бокам, направляя движение. На отставших сразу набрасывались, но это не мешало погоне. Обежав склады, дефективные возникли в прямом переулке, упирающемся в литейку. Вот уже можно различить искаженные, но и в искаженности жутковато неподвижные лица. Дефективные даже не пищали, всю силу, все дыхание вкладывали в изнуряющий, выжигающий нутро бег.

Было так тихо, что, когда лязгнул ломик, который схватил Ромашов, Термометр сразу обернулся.

— Ты что?! — закричал он. — Если подохнуть хочешь, то подыхай! Только нас не тяни за собой.

Ромашов оттолкнул Термометра, и тот упал на кучу отливок. Серебристый звон обрушился за спиной, но Ромашов не оборачивался. С ломиком шагнул наперерез страшной охоте. Со всего размаха ударил по голове ближнего преследователя, и тот, жалобно мяукнув, отлетел в сторону. Остальные сбились с намета и зашипели, обтекая Ромашова по дуге.

— Бегите! — закричал Ромашов. — В литейку! Ну!

Дефективные не могли понять его, но бежать было некуда, и они устремились в распахнувшиеся ворота цеха. И так получилось, что Ромашов, чтобы не упасть, отступил на шаг, еще на один и вот, чтобы его не затоптали сотнями ног, тоже побежал. Ломик уже давно выбили из рук, и Ромашов бежал сейчас такой же, как все, и так же, как все. Его толкали, ему загораживали путь, он сам толкал кого-то, кому-то загораживал путь и вместе со всеми бежал по проходу, в конце которого уже растекалась шипящая дуга.

Боковым зрением Ромашов видел, как, напружинившись, бросаются  э т и  твари на добычу. Вот ощерившаяся морда промелькнула совсем рядом, но гибель миновала Ромашова, тварь вцепилась в бегущего рядом с Ромашовым дефективного и на спине несчастного вымчала из толпы.

Пот заливал глаза, но — странно! — именно в этом движении, на которое уходили все силы, все дыхание, и начал Ромашов различать лица тех, кто бежал рядом. Страдание очеловечило, выправило искаженные черты лиц, глаза стали осмысленными, а с губ то и дело срывалось что-то похожее на слова, но невозможно было разобрать их в этом изнурительном беге.

Теперь Ромашов бежал по самому краю и видел, ясно видел тварь, которая выбрала именно его. Вот животное уже напружинилось, зеленоватые глаза столкнулись с глазами Ромашова, медлить было нельзя, еще секунда…

— Лестница! — дико закричал сверху Андрей. — Хватайся быстрее! Ну!

Если бы не этот крик, а следом — беспорядочная матерщина Термометра, Ромашов проскочил бы мимо, но крик спас его. Он вскинул вверх голову и, увидев свисающий обрубок лестницы, подпрыгнул. Ухватился за нижнюю ступеньку и сразу поджался весь…

Погоня промчалась внизу и скрылась за воротами цеха…

Как и договаривались, в пять часов вечера Мальков зашел к Фролу в столовую похлебать супа из голубей.

Фрол, правда, испугался есть голубей и приказал поварихе отварить цыплят, но все равно это были как бы голуби.

Вместе с Карапетом Фрол вытащил из кухни кастрюлю, а потом, чуть помедлив для пущей торжественности, водрузил на стол поллитровку.

— Этого-то, — посмотрев на бутылку, проговорил Мальков, — не надо бы…

Впрочем, голос его прозвучал не слишком решительно.

— Ничего… — сказал Фрол, ловко сдирая зубами пробку. — После работы маленько можно.

Фрол сейчас угощал всю компанию, и радушие так и сочилось из него.

— А ничего голуби-то… — обсасывая цыплячью косточку, сказал он. — Сладенькие…

— Сколько мы этих голубей в войну поели… — чуть ощерившись в улыбке, пробормотал Мальков. — Тогда ими не брезговали. Только не было их нигде.

Он сидел за столиком — сухой, с глубокими морщинами на узком лице, — смотрел на синеватые цыплячьи тушки и вспоминал о чем-то своем, навсегда оставшемся на войне…

С трудом Ромашов влез на карниз, где, спинами прижимаясь к стене, стояли Андрей и Термометр. Погоня промчалась внизу. Кто-то из дефективных пытался прыгнуть на лестницу следом за Ромашовым, но лестница зашаталась и рухнула вниз, на бегущих. Что стало с этим, пытавшимся спастись, Ромашов не увидел, — дефективные унесли на своих спинах и обломки лестницы, и упавшего.

Погоня исчезла за воротами.

Отдышавшись, Ромашов оглянулся.

Узкий карниз тянулся вдоль стены, исчезая в сумрачной глубине цеха, а внизу, в темном проходе, тускловато поблескивали в жиденьком чахоточном свете груды силуминовых отливок.

— Надо что-то делать… — сказал Ромашов, пытаясь за словами скрыть растерянность. — Надо…

— Ну, ты даешь, начальник! — восхитился Термометр. — Вон эти тоже небось делали всё…

Ромашов проследил за взглядом Термометра, и колени противно задрожали. Чуть правее, почти под потолком, смутно белели, словно распятые на стене, скелеты. Это были первые мертвецы, которых увидел Ромашов в жизни  п о с л е  п о ж а р о в.

— Ну-ну! Держись… — сквозь дурноту услышал Ромашов голос Андрея и с трудом оторвал глаза от жуткого зрелища.

Узкой полоской тянулся в глубину цеха карниз.

Темнота искажала объемы, но, приглядевшись, Ромашов различил невдалеке опоры рельсов, по которым ходила кран-балка.

— Туда? — спросил он.

— Не знаю… — пожал плечами Андрей. — Можно попробовать через фонарь вылезти на крышу.

Ромашов стоял ближе всех к покрытому пылью и почти не пропускавшему света аэрационному фонарю.

— Хорошо, — сказал он. — Я посмотрю.

И двинулся по карнизу. Когда фонарь оказался над головой, Ромашов различил вбитые в стену скобы. Осторожно поднялся вверх и плечом надавил на металлический переплет окна. Рама зашаталась, Ромашов надавил еще сильнее — оконный переплет рухнул, звонко рассыпая стекла. Ромашов перегнулся и вылез на крышу.

Толстым слоем — нога по щиколотку уходила в нее — лежала на крыше красная пыль, а в пыли валялись мертвые голуби.

Отсюда, с крыши, просматривались заводские переулки, кусок кирпичного забора, возле которого намело сугробы красноватой пыли…

По крыше можно было пробраться ко второй рамке, а там спуститься по пожарной лестнице вниз и через площадку, где стояли козловые краны, пробраться к забору…

Ромашов хотел было крикнуть своим спутникам, чтобы они тоже выбирались сюда, но в это время в переулке между механическими цехами снова возникла погоня… Страшно и безмолвно приближалась она. Ромашов впился взглядом в лица бегущих. Какой-то свет, рвущийся изнутри, озарял их. Но уже кончились силы. Даже топота ног не различал Ромашов. Все двигались беззвучно, словно во сне.

— Ну, что ты там?! — крикнул Термометр. — Заснул?!

Взгляд Ромашова зацепился за бензовоз, стоящий в воротах литейного цеха.

— В общем, так, — сказал он, пробравшись назад. — По крыше не выбраться. Но здесь, внизу, стоит бензовоз. Понимаете? Если мы переберемся сейчас по рельсам кран-балки к плавильным печам, то там рукой подать до него…

— Да на бензовозе нас никакой черт не догонит! — перебивая его, восторженно выкрикнул Термометр.

— Они тоже туда пробирались? — Андрей кивнул на распятые на заводской стене скелеты.

— Они и раньше придурками были! — разрешил все сомнения Термометр. — Я их знаю. Работали вместе в инструментальном. Там одни придурки работали.

— Знал-знал… — передразнил его Ромашов и опустил глаза. — По крыше не выйти…

— Не выйти так не выйти, — усмехнулся Андрей. — Пойдем здесь.

Прижимаясь спиною к стене, он осторожно перебрался на рельс кран-балки.

— Осторожнее!.. — крикнул он. — Не хватайтесь за крючья. Они едва держатся…

И на всякий случай выдернул из стены ближайший костыль. Балансируя руками, шагнул по рельсу в темную глубину цеха. Термометр двинулся следом за ним, а Ромашов пошел по параллельному рельсу. Он двигался сейчас рядом с Термометром, а Андрей — чуть впереди их. И уже почти добрались до первой опоры, по которой можно было спуститься к плавильным печам, но тут что-то оглушительно заскрежетало впереди. Ромашов вскинул голову. Из неразличимой глубины цеха, набирая скорость, мчалась на них сорвавшаяся с места кран-балка.

— А-а! — задавленный страхом полоснул крик Термометра, распластавшегося на рельсе. Черная, безглазая смерть, смотревшая сквозь запыленные стекла кабинки, надвигалась на них. Ромашов быстро взглянул на стену, где белели распятые скелеты. Жутковатая мысль, что скелеты не могут висеть на стене просто так, обожгла его. Конечно же, этих людей тоже вдавило в стену, в торчащие из стены костыли. На них и висели сейчас скелеты.

Ромашов прикинул, где будут висеть они втроем, и невольно поежился. Он не успел обернуться назад, когда раздался оглушительный лязг. Тяжело заскрипел металл, сдавливая в себе скорость… Это Андрей успел выставить на рельс железный костыль.

Костылем разбило руки Андрея, но кран-балка остановилась в полуметре от людей.

— С руками что? — спросил Ромашов, глядя на окровавленные руки Андрея. — Больно?

— Не все ли равно… — срывая зубами с разбитых рук клочки кожи, ответил Андрей. — Скоро все это неважно будет.

— Неважно?

— Распутывай трос… По тросу спустимся. Вон внизу твои плавильные печи…

Ромашов вспомнил про крышу и снова спрятал глаза. Забравшись на кран-балку, начал потихоньку стравливать в чернеющую внизу пустоту цеха трос…

— Ищем себе на жопу приключений! — пробурчал Термометр, соскользнув по тросу вниз. — Ну и фраера вы! Козлы!

— Тебя же никто не звал! — сказал Андрей. — Чего выступаешь, если сам увязался за нами.

— Не твое дело! — огрызнулся Термометр. — Захотел и пошел. Тоже мне указчик выискался.

— Дерьмо ты, вот кто! — презрительно сказал Андрей. — Был дерьмом, дерьмом и остался.

— А ты кто?! — Термометр безбоязненно посмотрел на Андрея. — Думаешь, я про тебя ничего не знаю?

— А что ты знаешь? — не мигая, Андрей смотрел на него. — Что?!

— Да уж знаю, знаю! — отодвигаясь на всякий случай, ответил Термометр. — Кой-что знаю, просто не вспомнил пока.

Ромашов устало вздохнул. Перед ними открывалось огромное пространство цеха, края которого терялись в густой темноте.

Перед пожарами цех гнал квартальный план, и сейчас все проходы были завалены почти до потолка отливками. Меж завалов извивалась узенькая тропинка.

Время шло, и время это — Ромашов очень хорошо чувствовал — было драгоценным. Надо было что-то решать.

— Надо свет! — глуховато сказал он, прерывая перебранку Термометра и Андрея.

— Где возьмешь-то его? — вздохнул в ответ Андрей. — Темнеет уже.

— Факелы… — сказал Ромашов. — Можно факелы сделать.

— Точно! — согласился Термометр. — Тут смола должна быть. А с факелами мы не то что от котов — и от волков отмахаемся…

Смолу отыскали легко. Рядом, за бочкой со смолой, валялась рваная фуфайка, несколько ведер. Не прошло и минуты, а факелы были уже готовы, и свет их разорвал густеющую темноту. В неверных отсветах то ярко вспыхивали, то тускло блестели наваленные возле прохода отливки.

Уже миновали плавильный участок, где в черных, остывших печах догорало сейчас время, когда наверху что-то зашумело и несколько отливок, звеня, скатились с металлического холма прямо под ноги. Ромашов поднял свой факел высоко вверх, пытаясь осветить темную вышину.

На плавильной печи, примостившись между штырями арматуры, сидел коротконогий карлик. Рядом с ним лежало что-то, но что, разглядеть было трудно: карлик махал руками.

— Ы-ы! Ых! Ыхх! — кричал он с печи, стараясь напугать людей.

— Вот гад, а! — Термометр схватил с пола обломок кирпича и запустил им в карлика. Кирпич не долетел, ударился о стенку печи, но карлик проворно вскочил и спрятался за арматурные прутья.

— Зачем ты? — сердито спросил Ромашов. — А если бы попал?

— Ничего бы ему не стало… — ответил Термометр. — Эти дефективные, знаешь, какие ловкие? Этому так даже и живот не мешает. Он твердеет у него, когда нужно. Я сам видел, как он качается на нем. Ляжет на живот и качается, как качалка…

— А камнем зачем?

— А ничего… Пусть не пугает. Может, это он и кран-балку на нас столкнул!

Ромашов подошел к печи ближе. В металлический кожух ее были вварены скобы — и по ним нетрудно подняться наверх, но как здесь поднялся карлик с огромным животом?

— А что у него в свертке? — спросил Ромашов.

— Хрен его знает… — ответил Термометр. — Слазай, начальник, посмотри.

— Посвети, Андрей! — попросил Ромашов и, передав факел, полез по скобам вверх. На них лежал мусор. Ромашов сбивал его руками, и мусор сыпался на пол. Эхо шелестело по всему цеху. Чтобы уберечь глаза, Ромашов зажмурился. Так и карабкался вверх, пока не почувствовал под пальцами что-то скользкое. Открыл глаза. Он уже залез на печь, и где-то далеко, внизу, плясали огни факелов. Забившись в сумерки, карлик тихонько поскуливал.

— Не бойся… — ласково проговорил Ромашов. — Давай сюда, сюда, ко мне… Ну, пожалуйста…

Он говорил так, а сам до боли напрягал глаза, пытаясь рассмотреть сверток, который прижимал карлик к животу. Карлик уже перелез на поперечную, убегающую в темную глубину цеха балку, но голос Ромашова, должно быть, успокоил его, и он не двигался сейчас.

— Не бойся, — повторил Ромашов, осторожно придвигаясь к карлику, — я не трону тебя, не бойся…

Он уже понял, что́ карлик держит в руках, и голос его стал вкрадчиво-мягким. За  э т и м, сами того не сознавая, и пришли они на завод.

— Дай его… Дай мне, не бойся… — Ромашов завладел свертком и замолчал. Так бывает, когда склоняешься над темной ночною водой и, напрягая зрение, всматриваешься в глубину, но скрыта она, и только, покачиваясь, выплывает из сонной темноты отражение твоего лица.

Ромашов тряхнул головой, и сразу рассеялось сходство полутемного цеха с темной ночной водою. Но отражение, отражение его, Ромашова, лица никуда не исчезло. Словно обжегшись, Ромашов отпрянул назад, зацепился ногой за что-то, мусор сорвался с печи и с грохотом полетел вниз. Ромашов тут же опомнился, подавил безотчетный страх, но было уже поздно.

— Ы-ых! — испуганно и коротко пискнул карлик и вскочил. Подхватив руками живот, побежал по узкой поперечной балке и пропал в темноте цеха. Ромашов не увидел, а услышал, как упал он, тяжело шмякнувшись с высоты на отливки.

Долго-долго не утихало в ушах Ромашова эхо от серебристого звона. Прижимая к груди сверток, спустился назад. Вот и все… Только теперь он уже знал наверняка, что завод не отпустит их так просто, и вся эта затея с бензовозом наверняка ни к чему…

И такое лицо было у Ромашова, что даже Термометр ничего не ляпнул, хотя и собирался сказать про некоторых, которые спасать лазают…

— Пойдем? — спросил Ромашов.

— Пошли… — Андрей осторожно заглянул в лицо ребенка, которого Ромашов держал в руках. — Это тот и есть?

— Тот… — отвечал Ромашов.

И они замолчали.

Впрочем, Термометр не умел долго молчать.

— Что-то кисанек наших не видно… — дурашливо сказал он и испытующе посмотрел на Ромашова. — Куда они подевались все? Это ты их небось распугал, начальник?

— Никого он не распугал… — Андрей громко засмеялся. — Вон они. Ждут…

И он поднял высоко вверх факел. Над дверями, по карнизам, по балкам, гроздьями лепясь друг к другу, сидели  о н и… Ромашов поежился — все груды отливок щерились кошачьими мордами.

— Может, на автопогрузчике, до твоего бензовоза доедем? — насмешливо спросил Андрей. — Видишь, стоит специально для нас…

Он кивнул на темный автопогрузчик, почти неразличимо сливающийся с громадой пресс-молота.

— Я! — закричал Термометр. — Я в кабину сяду!

Он оттолкнул Ромашова и рванул на себя заржавевшую дверку. Хлестнула из кабины сладковато-пахучая жижа — должно быть, то, что осталось от людей, которых застали в этой кабине  п о ж а р ы…

Ромашов не сразу услышал заливающийся, захлебывающийся звонок телефона.

— Да? — сказал он, поднимая трубку.

— Это ты? — раздался в трубке голос жены.

— Я…

— Ты домой скоро придешь?

— Да, конечно. Сегодня я пораньше буду.

— Пораньше? Уже без пяти семь, Ромашов.

Ромашов взглянул на часы. Да. Опять он сболтнул глупость. Раньше восьми домой он не придет.

— Сейчас выхожу.

Жена помолчала.

— У тебя неприятности?

— Нет. Почему ты так подумала? Все прекрасно.

— Приходи домой, Ромашов, поскорее…

— Сейчас иду… — повторил Ромашов и осторожно повесил проколотую длинными пустыми гудками трубку.

Ромашов уже закрывал кабинетик, когда к нему подошел мастер Миша.

— А ты что так долго? — удивился Ромашов.

— На конвейере был. Смотрел, все ли там есть для вечерней смены.

— Ну и как?

— Все в порядке…

— Молодец! — похвалил Ромашов. — А ты еще боялся, что не справишься.

— А я и сейчас б-боюсь… — ответил Миша.

— Чепуха! — сказал Ромашов. — Бояться ничего не надо. Главное — работать, и тогда все получится. А сейчас — домой! А то ты весь завод сегодня перевернешь. С непривычки-то…

Больше всего директор завода не любил просыпаться. Уже очень мало жизненной энергии оставалось в его огромном и когда-то крепком и сильном теле. Этих сил хватало, чтобы дремать с газеткой на скамеечке в сквере или дома в мягком, уютном кресле, но не для завода, не для этих заполненных металлом и людьми цехов. Директор сам понимал это, но найти замену ему не могли, и он продолжал нести свой крест обреченно и покорно. Некоторым его сверстникам, продолжавшим трудиться на высоких постах, помогало честолюбие, ну, если не честолюбие, то привычка к высокому положению и уважению, связанному с этим положением, некоторые стремились вывести в люди своих внуков… У директора не было и этого, никакие инъекции расчетливости не поддерживали его, и апатия, порожденная бесконечной усталостью, втягивала в себя, как трясина.

И все-таки директор каждый день приезжал на завод; борясь с полусном, подписывал какие-то бумаги; снова засыпал и снова покорно и обреченно просыпался, когда требовалось его вмешательство…

Как-то так получилось, что целый день его будили по пустякам, ради минутных забот, и, хотя это и не нравилось ему, изменить положение директор не мог. Не хватало сил…

Конечно, требовалось от него немного. Требовались только  е г о  голос, е г о  гнев, нужно было только, чтобы  о н  потребовал, о н  распорядился, но все равно эти дерганья отнимали последние силы. Директор чувствовал себя разбитым, а к вечеру уже не знал, сможет ли приехать на завод утром.

Перед тем как отправить директора домой, в семь часов вечера в его кабинете всегда собиралось небольшое совещание. Три-четыре человека, не больше. За десять минут до начала совещания директор принимал крохотную таблетку, единственную за день, и ровно в семь часов встречал своих подчиненных, слушал, что случилось на заводе, обсуждал наиболее важные приказы и всегда старался уложить совещание ровно в двадцать минут, чтобы самостоятельно дойти до машины и провалиться в мягкую дремоту сиденья.

Так было и сегодня.

Ровно в семь в кабинет директора вошли Кузьмин, парторг завода, новый начальник сборки.

— Где Игорь Львович? — сразу спросил директор.

Кузьмин пожал плечами.

— Должен быть… — сказал он.

— Что у вас сегодня?

— Надо согласовать несколько приказов, — Кузьмин раскрыл свою папку. — Есть предложение ввести на заводе жесткий график загрузки контейнеров и за простои высчитывать с премий конкретных виновников.

— А-а… — сказал директор. — С Медведя, значит… Подписываю.

— Не только с Медведя… — пунктуальный Кузьмин перевернул страничку. — Игорю Львовичу, как я понимаю, надо будет валютой за простои рассчитываться.

— Что-о?!

— Две гэдээровские машины сегодня целый день на заводе стоят, — скромно сказал Кузьмин. — Докладывать дальше?

— Подождите… — директор, не глядя, нажал на кнопку селекторной связи. — Рая! Игоря Львовича достать хоть из-под земли. Продолжайте.

— Несколько приказов по штатам. Ромашов гонит Табачникова за несоответствие…

— Я против! — быстро сказал парторг. — Табачникову осталось всего полтора года до пенсии, кроме того, он старейший партиец, общественник…

— Тунеядец он, а не общественник! — перебил парторга директор. — И всегда тунеядцем был. Правильно Ромашов делает. Подписываю.

— Хоть формулировку тогда измените!

— Измени формулировку, Игорь Сергеевич. Дальше?

Кузьмин читал приказ за приказом. Зная директора, он называл только главное, буквально две-три фразы — и вопрос решался. Кузьмин или вытаскивал непринятый приказ из папки, или делал пометку об изменении его. Нельзя было терять время: двадцать минут — это тот максимум, который мог выжать из себя директор.

Гвоздеглот появился, когда директорская двадцатиминутка подходила к концу.

— Извините, Александр Сергеевич! — проговорил он.

— В чем дело?

— Задержался на сбыте, Александр Сергеевич. Там ширпотребом контейнер грузят, а вся охрана перепилась. Надо было присмотреть.

— Я спрашиваю о гэдээровских машинах. В чем дело, Игорь Львович? Почему они до сих пор не загружены?

Гвоздеглот мрачно взглянул на Кузьмина.

— Они загружаются, Александр Сергеевич… Через полчаса загрузка будет окончена.

— Хорошо, что хоть, идя сюда, вы позаботились начать загрузку. Все. Совещание закончено, товарищи. До завтра.

Все вышли из кабинета, а Гвоздеглот задержался.

— Извините, Александр Сергеевич, — сказал он. — Я хотел объяснить…

— Зачем мне ваши объяснения слушать, Игорь Львович? Мне нужно, чтобы вы работали, и никаких объяснений не требуется.

Он встал.

— Дело в том… — подбегая к шкафу и доставая из него директорское пальто, проговорил Гвоздеглот. — Дело в том, что мне пришлось заниматься сегодня еще и цехом переработки и хранения материалов.

— Не надо… — директор поморщился. — Пускай этим цехом Ромашов занимается.

— Да… Но ко мне пришел сегодня Терентий Макарович…

— Табачников? — директор вяло засунул свои руки в рукава пальто, которое услужливо держал Гвоздеглот. — Я вмешался. Пускай Табачников напишет заявление, и мы уволим его по собственному желанию.

— Как?! — лицо Гвоздеглота сделалось таким скорбным, словно у него начался приступ язвенной болезни. — И это все? А Ромашов… Поверьте, Александр Сергеевич, что это очень опасный человек… Он не умеет работать с людьми. Простой гэдээровских машин и его вина. Он не дал нам бригаду грузчиков.

— А он вам и не обязан давать…

Директор направился к дверям. Он шел, не вынимая рук из карманов пальто, словно двери сами должны распахиваться перед ним. Он не ошибся. Гвоздеглот обежал его и распахнул двери.

— Но раньше-то всегда давали бригаду, — сказал он, пропуская директора вперед.

— Дураки, раз давали. А Ромашов — умный. Он не будет давать.

Гвоздеглоту пришлось повторить свой маневр, чтобы снова успеть распахнуть перед директором дверь. Теперь уже из приемной в коридор.

— Я считаю, Александр Сергеевич, — снова отступая в сторону, проговорил он, — что назначение Ромашова — ошибка. Нам еще придется повозиться с ним.

— Нам? — директор впервые за весь разговор с интересом взглянул на своего заместителя.

— Да. Нам… — Гвоздеглот выдержал директорский взгляд, и директор тяжело вздохнул.

— Нет, Игорь Львович, — грустно сказал он. — К сожалению, с Ромашовым на́м возиться не придется. Он сам сломается…

Дверей в новом заводоуправлении было немало, и пока Гвоздеглот совершал свой очередной маневр, он уже успел обдумать слова директора.

— Вы в этом так уверены, Александр Сергеевич?

— Хотите пари, Игорь Львович! — директор невесело усмехнулся. — Пари, что в течение ближайших двух недель, ну в крайнем случае — месяца, у Ромашова произойдет чепе, и он уйдет с завода. И хорошо, если уйдет по собственному желанию…

Предложение директора было столь неожиданным, что даже Гвоздеглот несколько растерялся. К счастью, до следующих дверей было порядочное расстояние — они спускались сейчас по лестнице — и Гвоздеглот, невзирая на некоторое замешательство, вовремя распахнул перед директором и эту дверь.

— Но, простите, Александр Сергеевич… Если вы так уверены в этом, то зачем же вообще было отдавать Ромашову цех?

— Потому что, Игорь Львович, кто-то ведь должен разогнать тамошних бездельников. Вот Ромашов и разгонит. Мне даже нравится, что он сразу принялся за них. Больше успеет…

Гвоздеглот уже распахнул перед директором дверку машины, и директор провалился в мягкое и уютное сиденье.

— Так не хотите пари, Игорь Львович?

— Зачем, Александр Сергеевич? — Гвоздеглот скорбно улыбнулся. — Я знаю, что вы все равно выиграете.

— Значит, будем считать, что с вас приходится. — Директор удовлетворенно засопел. — Ладно. Тогда вот позаботьтесь, пожалуйста, — он кивнул на своего шофера. — Валера в Италию хочет съездить в командировку. Похлопочите…

— О чем речь, Александр Сергеевич?! — изумился Гвоздеглот. — Валерий — вполне достойный молодой человек… И пари не надо. Мы пристроим Валеру.

Впрочем, едва ли директор слышал его. Лимит сил, скопленных для двадцатиминутного совещания, иссяк. Он снова погрузился в счастливую дремоту.

Гвоздеглот осторожно прикрыл дверку.

Машина с директором, мягко качнувшись, не поехала, а поплыла к транспортным воротам.

Гвоздеглот посмотрел вслед машине и удовлетворенно кивнул. Безусловно, Валера был достоин командировки в Италию. Машину он водил просто замечательно.

— Все, хлопцы! Шабаш! — сказал бригадир, утирая рукавом спецовки лоб. — Буде на сегодня. Пойду работу записывать.

— Ну, буде так буде… — легко согласился с ним Сват. — Айда, хлопцы, на речку!

Чтобы назвать речкой грязный, с нехорошим запахом душ, стены которого заплыли гниловатыми пятнами, безусловно, требовалась большая смелость.

Эта смелость и была в Свате.

Он сам не знал, как получается, но иногда, даже не задумываясь, произносил слово, и оно прилипало навечно. Наверное, Сват первым начинал чувствовать то, что другие еще только хотели почувствовать, и, называя свое ощущение, делал его общим для всех.

Медленно двинулись хлопцы на свою речку, чтобы смыть с себя заводскую грязь, а потом крепко растереться полотенцами, которые не знали стирки так давно, что их надо было сдавать уже не в прачечную, а в металлолом.

— Не надо было и начинать… — пробурчал Сорокин, оглядываясь на недоразгруженный вагон с силумином. — Только фуфайку зря поломал.

И он потрогал пальцем разорванный рукав ватника.

Выстроившись полукругом, о н и  стояли у входа в литейку и ждали. Инстинктивно Ромашов оглянулся назад, но и там, сзади, тоже были  о н и. Оскаленные морды смыкались вокруг.

— Это ты! Ты нас завел сюда! — кричал Термометр Андрею.

— Да хотя бы и я! — странно улыбаясь, отвечал тот. — Теперь-то уже все равно!

— У, сука-а! — завыл Термометр. — Падла лягавая!

Ромашов едва успел увернуться. Мимо, совсем рядом, обдав нечистым дыханием, пролетела эта тварь. Она прыгала откуда-то сбоку. Ромашов поднял факел вверх и вздрогнул: горы отливок щерились на него оскаленными, давно знакомыми мордами. Поздно было отступать и назад. Там тоже растекалась шипящая дуга.

Времени не оставалось, но теперь, когда удалось преодолеть бессмысленность движения, не было и страха. На руках Ромашова лежал сверточек с их будущим, с его будущим, с будущим Термометра и Андрея, и это главное, а придумать — они придумают что-нибудь.

— Факелы! — выкрикнул Ромашов, выплеснув в одном-единственном слове сдавивший всех страх. Прижимая к груди ребенка, он окунул свой факел в ведерко со смолой и бросился вперед. Ткнул огнем в оскалившуюся перед ним морду, и тварь, зашипев, попятилась, а Ромашов, размахивая факелом, уже шагнул вперед, расчищая себе дорогу.

Сзади матерился Термометр. Он тоже размахивал своим факелом, и только Андрей, не двигаясь, наблюдал за сражением.

Едко пахло вокруг паленой шерстью.

— Иди, иди сюда, кисанька! — кричал Термометр. — На! На!

Он глубоко окунал в ведерко факел и, размахивая им, разбрасывал по сторонам горящие хлопья. Одна подожженная тварь уже крутилась. От нее разлетались искры…

И то ли смола кончилась у Термометра, то ли просто осенило его, но Ромашов вдруг увидел в его руках канистру с бензином, которую Термометр схватил, должно быть, возле автопогрузчика. Держа канистру обеими руками, Термометр раскручивался то в одну сторону, то в другую, расплескивая бензин. Стадо охватила паника… Обезумев от боли, твари мчались по заводским переулкам. И вот один, кажущийся особенно огромным из-за охватившего его пламени, кот вспрыгнул на бензовоз, к которому так стремился пробраться Ромашов, и сразу же яркой вспышкой огня ослепило Ромашова.

Ни Андрей, ни Варя так и не узнали, что происходило в зараздевалье, когда они ушли оттуда. Огромная ночь обнимала их, и они были вдвоем в этой ночи.

— Куда мы идем? — спросила Варя.

— Куда-нибудь… — ответил Андрей. — Тебе не все равно?

— Я же не получила увольнительной! — засмеялась Варя. — Я на складах должна дежурить, Андрей!

— Пошли на склады… — легко согласился Угаров. — Там еще и лучше.

И мимо контейнеров он провел ее по темному переулку к двери в карное.

— Сюда! — сказал он, отпирая дверь своим ключом. — Очень даже и неплохо тут, как мне помнится.

Мимо карных тележек, уснувших в темноте, прошли в какую-то комнатку. Нашарив на стене выключатель, Андрей включил свет.

Варя удивленно оглянула помещение.

Комната, куда они попали, совсем не походила на катакомбы. Это было довольно-таки уютное помещение со столом, стульями и топчаном. Веселенькая клеенка покрывала стол, и в комнате было чисто и светло. Только окон не хватало. Вместо них как два огромных зрачка чернели на стене вентиляционные отверстия.

Андрей закрыл дверь, через которую они вошли, на ключ и потянулся к Варе.

— Вот мы и одни…

— А что это такое? — спросила Варя. — Откуда здесь такие апартаменты?

— Не знаю… Здесь обычно хлопцы в козла играют…

— А склад где?

— Смотри! — Андрей отодвинул заложку и распахнул обитую металлом дверь. Не ту, через которую вошли они, а другую. — Не узнаешь?

Варя выглянула и увидела заваленный ломаными коробками бетонный коридорчик, а вверху — знакомое пространство сбытовского склада.

— Я и не знала, что тут такое есть… — сказала она.

— Нравится? — Андрей прикрыл дверь и прижал к себе Варю.

— Ага! — ответила та. — Только неловко. Они… — она кивнула на зрачки вентиляционных отверстий. — Как будто они смотрят.

— Ну, это мы сейчас исправим, — сказал Андрей и полез наверх. Забрался на стол, со стола на стул и, стащив с себя фуфайку, заткнул отдушину. — Дай еще одеяло то… — попросил он, кивая на угол. Варя подняла скомканную грязную тряпку, что валялась в углу, и передала ее Андрею. Эту тряпку и засунул тот во второе отверстие.

Стало тише. Только гудели за соседней стеной дизели и чуть вибрировал от их гудения цементный пол.

— Ты боишься? — спросил Андрей, спрыгивая вниз.

— Нет! — ответила Варя, обнимая его. — Нет! Мне совсем не страшно, любимый мой!

Долго потом судачили на заводе о событиях той удивительной ночи. Слухи обрастали подробностями, и скоро все говорили не о двух ящиках кефира, которые беспризорно простояли всю ночь в переулке, а о том, что весь переулок был заставлен этими ящиками. Доподлинно же проверить слухи было нельзя, потому что вызванный на завод начальник охраны Мальков всю ночь наводил порядки и окончательно запутал эту историю, когда, сняв с дежурства пьяного Лапицкого, велел послать на железнодорожные ворота сторожиху Варю. Исполнительный Бачилла виновато захлопал глазами и ответил, что ничего не получится, потому что Варю нигде не могут найти. И еще одного, нет, не из охраны… Грузчика… Милиция? Милиция тоже приезжала. Милиция забрала несколько пьяных…