Обложка в 6 красок работы худ. Ф. Райляна

Началось, как водится, с малого. Степан Полба, председатель совета села Верхи, только что собрался отдохнуть от трудов своих и общественных. Пугнув ребятишек, не меру развозившихся на дворе, он вошел в избу и увесисто опустился на лавку у открытого низкого оконца. Затем он взял с полки несколько новеньких брошюр и достал из кармана футляр с очками. Очки были ему прописаны для чтения, а также и для видимости, в дополнение к его природным качествам. Вечерело. Читать было трудно. Сквозь стекла очков улица казалась расплывчатой и чужой. Но и брошюра, и очки внушали почтение мужикам, а ради этого стоило потерпеть.

Глухое село — Верхи. Почти пятьдесят верст от станции по буграм и оврагам, по дороге — костоломке, лесом и болотом да вдоль порожистой речки. Живут там лесовики и сплавщики, народ задорный, — хлопот с ними много.

Досуг председателя был прерван стуком телеги, остановившейся у дома. Вернулся Егорка-инвалид с почтой. Почтарь — должность почетная, нрав у Егорки бодрый, не взирая на искусственную ногу. Ловко спустившись на землю, он подковылял к окну для доклада.

— Так вот, Степываныч, какие дела… Авдотье Балакиревой деньги везу, восемь рублей тридцать пять копеек, Никулину письмо из Москвы, а еще Грушке лавочниковой, откуда не разобрать. Ветрову алименты… Ивану Беспалову…

— Постой! постой! — прервал его председатель. — Какие алименты?

— В ящиках, Степываныч. Старик наказывал, чтобы осторожно вез. А то, грит, ежели хоть один разобьешь, тут тебе и крышка вместе с телегой и клячей.

Председатель нахмурился и, отложив брошюру, вышел на улицу.

— А ну-ка, покажь.

Егорка разгреб сено, обнажив четыре небольших продолговатых ящика, обитых обручным железом.

— Вот они! Пять пудов весу. А ты, Степываныч, насчет бабьего алимента подумал? Н-не. Куда ему! — Он презрительно сплюнул. — Ну, как? Везти али нет?

— Погоди. Я с тобой поеду.

«Степываныч» вернулся к окну, захватил с собою очки и взгромоздился на телегу позади почтаря.

В конце села, на пригорке, как старый генерал над сермяжною ратью, торчит большой двухэтажный дом — бывшая усадьба лесопромышленника Бакулина. Запущенный сад спускается от него вниз к реке. Облупились и потемнели добротные стены, повыбиты окна, крыша, словно рогожа, и живет в этом доме всякая нечисть. Привольно ей в непогоду озорничать в опустевших комнатах, визжать в разрушенных трубах, кидаться обломками дверей и рам и пугать всех честных людей, кому довелось бы приютиться по соседству.

Не побоялся один человек, да и тот или помешанный, или сам спознался с чортом. Приехал откуда ни возьмись облюбовал себе дворницкую, починил крышу, вставил стекла и живет. А как живет и что делает, — никто толком не знает. Разное говорят.

Телега Егорки свернула на размытую дорожку и поползла вверх к Бакулинскому дому.

— Эй, Степываныч! Куда? — послышался позади веселый окрик.

Обернувшись, председатель увидел учителя, вприпрыжку, по-мальчишески, догонявшего телегу.

— К Ветрову с посылкой, — ответил Степываныч. — А ты что, Алексей Фомич, по каким делам?

Учитель взмахнул русыми вихрами и широко улыбнулся.

— Просто шатаюсь. Вечер-то какой, — разлюли-ежевика! Берите меня в компанию.

Степываныч в душе обрадовался, хотя и не подал виду. Дело серьезное, и лишний человек не мешает.

— Этот Ветров не дает мне покоя, — говорил учитель, идя рядом с телегой. — Хотелось бы поглядеть, что он там делает в своей берлоге. А придешь, волком смотрит, даже не при гласит присесть. Просто обидно. Никакого, можно сказать, сочувствия любознательному уму.

— А вы бы с дочкою пофинтили, — заметил почтарь, ухмыляясь. — Лясы да балясы, она и тово… выдаст.

Учитель сделал комическую гримасу.

— Неказиста больно. Да я бы и за этим не постоял. А только нет — могила!

Они остановились на заросшей травою площадке между покосившимися строениями, в одном из которых светилось одинокое окно. Большая мохнатая собака с лаем бросилась к ним навстречу.

— Боби! Цыц! Боби! — послышалось с крыльца дворницкой.

Вслед затем появился сам хозяин в белом докторском халате, долговязый, сухой, с серебряными, будто налепленными бровями и такой же бородкой.

— Привез? — спросил он коротко, не обращая внимания на незваных гостей.

Егорка кивнул головою и указал на ящики.

— Зтрасте, Михайло Петрович! — возгласил предсовета, слезая с телеги.

Ветров поглядел на него, словно только что заметил.

— А, Степываныч! Чему обязан?

Он нагнулся над телегой и с легкостью, обличавшей немалую силу, поднял один из ящиков. Председатель поправил очки на своем мясистом носу.

— Поговорить надо, Михайло Петрович. На что вам эти самые алименты?

— А вам какое дело? — ответил Ветров, останавливаясь.

— Да уж такое. Предсовета должен быть в курсе… Всяко бывает. Может, какое-нибудь взрывчатое вещество или что другое, неблаговидное. Правда, товарищи?

Худое, веснущатое лицо инвалида выражало полное беспристрастие. Учитель дипломатично помалкивал, держась в сторонке.

— Вы грамотный? — спросил Ветров. — Читали мое удостоверение?

— Так то так, — ответил Степываныч, смущенный отсутствием поддержки со стороны своих спутников, — вы человек ученый, пенсион из Москвы получаете и всякое уважение. А только, подиж ты, сплетничают бабы. Да и мужики не больно вас жалуют. А кто за деревню ответчик, как не я! Занеможет ли кто или декрет нарушит, меня и спрашивают. Потому, предсовета, можно сказать, в роде отца…

Ветров сначала улыбался, потом начал хмуриться и вдруг разразился одним из тех припадков ярости, которые составили ему дурную славу в деревне. Лицо его странно перекосилось, и он замахал руками перед самым носом Степываныча.

— Проваливайте! К чортовой прабабушке! Я затем и приехал сюда, чтобы мне никто не мешал. Если вы будете соваться не в свое дело, я найду на вас управу. Я пожалуюсь в Совнарком, в ВЦИК… Я…

«Одержимый» — подумал председатель, пятясь к телеге и озираясь на Егорку, державшего предательский нейтралитет. Но тут подоспела помощь, Дверь сторожки распахнулась и оттуда выпорхнула маленькая фигурка в черном платке, придававшем ей сходство с летучей мышью.

— Папа! Не надо. Тебе вредно сердиться, — крикнула она, цепляясь За руку Ветрова.

Он круто повернулся, точно проснувшись, и его лицо так же внезапно успокоилось.

— Правда, Анюта, — сказал он со смехом и неловко обнял ее. — Вот, граждане, рекомендую: моя душегрейка и телохранительница. Пропал бы я без нее.

Невзрачное лицо девушки с большими скорбными глазами осветилось улыбкой. Она была горбата и вызывала жалость. Степываныч умиленно шмыгнул носом, снял очки и аккуратно уложил их в футляр.

— Ну, а насчет этих «алиментов», как вы говорите, — продолжал Ветров, — я вам скажу только одно. Этоочень сложные приборы, заказанные мною в Питере, — их назначения вы сейчас не поймете. До свидания.

С этими словами он повернулся и принялся вместе с дочерью и Егоркой выгружать ящики.

Степываныч был ретив, но отходчив. Вернувшись домой, он забыл и Ветрова, и его «алименты», и только ночью ему пришлось об них вспомнить.

— Степ, а Степ, никак стучат!

Жена толкала его в бок. Он покряхтел, проснулся и, действительно, услышал дробный стук в стекло.

Крепко ругнувшись, председатель поднялся, натянул портки и подошел к окну. При свете луны он увидел Аксинью, придурковатую бабу-побирушку, бродившую из деревни в деревню по всей волости. Все ее знали и она знала всех наперечет.

Степываныч приоткрыл окно.

— Ошалела? Что надо-ть, божье дитя?

По виду «божье дитя» смахивало на испуганную ведьму. Ее крючковатый нос трепыхался, платок на голове слез на сторону, седеющие космы выбились на изрытое, темное лицо.

— Спишь, Степываныч? — прошамкала она укоризненно. — А у тебя в деревне что деется! Чистое колдовство. О, господи!

Она торопливо закрестилась.

— Ври! — строго заметил председатель. — Советская власть всякое колдовство отменила. Несознательная ты баба.

Отдуваясь и крестясь, она рассказала ему, как забралась в старый Вакулинский дом на ночлег, и что с нею там произошло.

— Лежу это я в уголку, на сене, только глаза закрыла, а меня ровно кто-то в бок: тык да тык.

Смотрю, никого нетути, только месяц светит. Ну, думаю, почудилось. Прочитала молитву Николе — угоднику. А потом опять, только глаза сомкну, ён меня тык да тык. И вдруг я будто очумела. В голову муть набежала, сердце екнуло, ноги сами поднялись кверху. И вот, батюшка мой, зачата я плясать и смеяться, ровно пьяная молодуха. Все молитвы забыла, креста положить не могу. А душеньке весело и страшно. Пляшу и хохочу. Доплясала так до дверей, а там уж совсем чудеса. Смотрю, спаси господи, середи двора Ветровский пес скулит и выплясывает на всех четырех лапах, то так, то эдак, и бочком, и задом. Я пляшу, и он пляшет…

— Молчи, чортова баба! — прервал ее председатель. — Я тебе покажу, как плясать в неположенное время. Голову вы мне заморочили. — Он плюнул смачно и деловито. — Этакая галиматерь. Приснилось тебе, что ли?

— Какой, батюшка, приснилось! Самая что ни на есть правда. Отплясала я свое и упала без чувствий. А потом такой страх напал. Побежала я без оглядки, а ён за мной… ён за мной.

Степываныч совсем рассвирепел.

— Кто «ён», расперебожье дитя? — заорал он, хватая ее за плечо.

Но Аксинья так и не успела объяснить. Позади нее выросла какая-то темная фигура, и она вскрикнула в испуге.

Вглядевшись, Степываныч узнал учителя. Тог был красен и взволнован не менее побирушки.

— Дела-то какие, Степываеыч, — сказал он, вытирая лицо рукавом толстовки. — Я только что от Ветрова. После того, как мы с тобой разошлись, я все время бродил вокруг его дома. Все подмывало взглянуть…

— Плясал? Говори! — прервал его председатель.

— Плясал, Степываныч. А ты откуда знаешь?

— Да уж знаю. Вот что, Алексей Фомич. Тут прямая контрреволюция, ежели трудящихся по ночам, заместо отдыха, плясать понуждают. Сделай милость, поди-ка ты разбуди Егорку, а я еще двух членов прихвачу в понятые.

Учитель поморщился.

— Что ты затеял, Степываныч?

— Арестовать и в волость. Там разберут.

Учитель слабо протестовал, но любопытство взяло верх, и он отправился исполнять поручение. Вскоре все пятеро сошлись у бывшей Вакулянской усадьбы. Аксинья, которой Степываныч велел убираться во-свояси, все-таки следовала за ними, держась на почтительном расстоянии. Два члена совета, молодые парни, заспанные и недовольные, хмуро молчали и в душе поругивали председателя за непонятную им тревогу. Было тихо. Луна обливала оловом косые мертвые строения и застывшие за ними деревья. Степываныч отогнал дубинкой яростно лаявшую собаку и подошел к дворницкой. После долгого стука, дверь приотворилась. Выглянуло бледное лицо горбуньи.

— Что вам нужно? — спросила она встревоженно.

— Позовите папашу, — сказал председатель. — С ним надо потолковать.

— Отец спит. Он долго работал и устал. Скажите мне, в чем дело. Я передам ему.

Степываныч замялся. Его всегда немного смущала эта девушка с испытующими, печальными глазами. Учитель решил, что наступила его очередь.

— Анна Михайловна, — сказал он, выглядывая из-за широкой спины председателя. — Как интеллигентный человек… во избежание недоразумений… прошу вас, объясните нам, здесь присутствующим, чем занимается ваш отец.

Горбунья опустила глаза.

— Не могу, — прошептала она с запинкой.

Степываныч засунул руку в карман и нащупал футляр с очками.

— Именем Сельсовета, — провозгласил он, решительно закидывая голову, — требуем, чтобы ваш отец разъяснил, по какому праву он заставляет плясать не в урочное время свободных граждан мужеского и женского пола. И как он этакую чертовщину производит. А ежели не объяснит, то за такие контрреволюционные действия подлежит он немедленному аресту и отправлению в Волисполком на предмет расследования.

Едкий хохот за дверью заключил эту речь. В щель, над головою горбуньи, просунулось свирепое лицо Ветрова.

— Ага, Степываныч, опять пожаловали? Так я, по вашему, контрреволюционер? Меня надо арестовать? Погодите же, вы у меня попляшете еще и не так. Прочь от моего дома!

Он отстранил дочь и с силою захлопнул дверь перед носом председателя. Наступило минутное молчание.

— Н-да. Нервный, — заметил инвалид глубокомысленно. — Пойдем что ли, Степываныч? Шут с ним.

Учитель и два члена совета были того же мнения. Однако, достоинство председателя пострадало и требовало возмездия.

— Противление власти, — сказал он, барабаня в дверь дубинкой. — Мы его научим говорить по-товарищески. Сбегай, ребята, за топором и ломом. Ежели он не откроет добром…

Но тут произошло нечто странное. Степываныч без видимой причины уронил дубинку и схватился обеими руками за голову. Такой же неожиданный жест проделали и остальные, в том числе и Аксинья, прятавшаяся за углом дворницкой. И в следующий момент все побежали, охваченные необъяснимым, паническим ужасом. Большой черный пес Ветрова с воем обогнал их и промчался вперед. Учитель наткнулся на бежавшую впереди побирушку, сбил ее с ног и растянулся рядом с нею на дороге.

На следующий день, чуть свет, председатель выехал в Волисполком для доклада. По дороге он долго вразумлял Егорку:

— Мало ль, что ученый… Мало ль, что у его мандат Вэсэнхи. А виданное ли дело этакую митрификацию на живых граждан наводить. Советская власть, Егорушка, так распорядилась, чтобы тебе никакого колдовства, ни поповского, ни ученого, не было. Все, можно сказать, по материальной части должно иттить, а ежели ты дух пускаешь без изъяснения причины, ну тогда, извини, — за ушко да на солнышко.

В это время в селе Верхи развертывались события. День был праздничный, базарный. На пыльной площадке у закрытого кооператива выстроились телеги, лотки и корзинки. Под визг поросят и кудахтанье кур прогуливались досужие бабы, охальники-парни и девки-пересмешницы, и кучками стояли, обсуждая дела, степенные мужики. Церковный колокол уже отзвонил свою призывную песню, собрав под темные своды деревянной церковки — единственного подарка селу от покойного Бакулина — добрую половину старух и стариков из ближайших деревень.

Хотя Степываныч, уезжая, приказал молчать о том, что случилось накануне, но он упустил из виду Аксинью. Язык побирушки работал все утро, и скоро не было ни одного человека в селе, кто бы не слыхал со всеми прикрасами о колдовстве и о посрамлении председателя. Молодежь зубоскалила, старики крестились, и общее настроение было приподнятое.

Как раз в эту пору на базарной площадке появилась тщедушная фигурка Анюты в неизменном черном платке, с корзинкою для провизии. Гробовое молчание встретило ее, и все глаза с любопытством следили за каждым ее движением. Горбунья подошла к лоткам и остановилась в хозяйственном раздумьи.

— Проходи, матушка. Чего уставилась глазищами? — сказала дородная, краснощекая баба. — На бесовские деньги не торгуем.

Это послужило сигналом. Со всех сторон послышались возгласы: — Проваливай! Шиш тебе с маслом! Колдунья! Ведмино отродье! Дегтем бы ее вымазать.

Большие глаза девушки забегали по сторонам, ища поддержки и встречая всюду осуждающие взгляды. Мужики хмуро молчали, бабы голосили, а молодежь, хотя и не верила ни в бога, ни в чорта, по детски забавлялась ее беспомощностью. Тогда горбунья повернулась и, опустив голову, пошла прочь. Никто ее не тронул, но крики позади не прекращались, пока она не скрылась из виду. Несколько мальчишек бросились за нею. Камень, брошенный шутя, пролетел высоко над ее головой.

Более серьезная встреча ожидала ее в другом месте. Она была болезненна и религиозна, и ей захотелось пожаловаться на свою обиду, на свое убожество, на бескрасочную жизнь, гостеприимному богу. В дверях церкви стояла Аксинья и еще несколько нищих. Побирушка увидела Анюту издали и тотчас юркнула за дверь. И когда девушка подошла к покосившимся деревянным ступенькам, над которыми в вышине блистал золоченый крест, на нее обрушилась бабьи лавина, разъяренная и воющая, забывшая все молитвы ради такого случая… В церкви, сразу наполовину опустев — шел, как ни в чем не бывало, продолжалась служба: возглашал старый священник, и маленький нестройный хор добровольцев пел херувимскую.

— Эй вы, молитвенницы! Чего расходились? Благодать делите, что ли?

Весельчак-учитель вмешался в самую гущу толпы и вдруг сразу побагровел, рванулся вперед и заорал:

— Что вы делаете? Угодницы! Подлячки! Мерзавки! Прочь! Его мускулистые руки раздавали тумаки направо и налево, не считаясь ни с возрастом, ни с полом. Волнующийся живой круг раздался. Многие побежали обратно в церковь. Алексей Фомич нагнулся над темной фигуркой, лежавшей на земле рядом с пустою корзиной. Ее лицо и худая закинутая рука были покрыты ссадинами, платье было разорвано, черные пряди волос разметались в пыли.

— Воды! — скомандовал учитель.

Несколько баб сразу сорвались с места. Остальные медленно и боязливо приближались, снова сжимаясь кольцом вокруг неподвижного тела.

Послышались причитания:

— Ишь, болезная! Грех то какой! Слышит ли, голубушка?

Кто то позади всхлипнул. Многие уже вытирали глаза рукавами. Жалость, такая же искренняя и непобедимая, как и жажда расправы, охватила женщин. Голося, толкаясь и перебивая друг друга, они приставали к учителю с расспросами и помощью. Подошли мужики. Толпа росла и гудела. Воды нанесли ведрами, как на пожар. II когда горбунья раскрыла глаза, дружный вздох прокатился по всему кругу. К счастью для нее, она быстро потеряла сознание, и молчаливая покорность ее тела вовремя отрезвила толпу.

— Протокольчик бы надо, — сказал молодой прикащик из кооператива. — Дело то такое, уголовное.

Учитель вытер вспотевший лоб и презрительно отмахнулся:

— Что с них возьмешь! Жива и ладно.

Придя в себя, горбунья наотрез отказалась от носилок и фельдшера. Она поднялась сама и, чуть прихрамывая, пошла домой в сопровождении учителя и небольшой группы мужиков и баб, следовавшей немного поодаль.

У пригорка, под Вакулинским домом, она вдруг покачнулась. Алексей Фомич подхватил ее на руки и понес наверх.

— Папа, не осуждай их. Они не ведают, что творят.

В низкой, темноватой комнате пахло дымом и лекарствами. Анюта лежала на кровати. Учитель сидел поодаль, у окна, задумчиво глядя на ее осунувшееся лицо.

— Как вам это понравится? — говорил Ветров, яростно шагая из угла в угол. — Непротивление злу! Церковница! И это моя дочь! Мало тебя били, матушка.

Алексей Фомич нашел нужным вмешаться.

— Я не церковник, Михаил Петрович. Но повторяю вместе с вашей дочерью: не осуждайте их. Осуждайте тех, которые веками держали их во мраке. Если вы такой ученый, поделитесь своими знаниями с неучами.

— Пустая сентиментальность! — воскликнул Ветров. — Знание — это тоже богатство. А вы верите, что богачи добровольно уступают свои миллионы? Нет, вы национализируете их. Ну, а попробуйте национализировать мои знания, если я сам не захочу их отдать.

Алексей Фомич тряхнул русой головой.

— Я думаю, что вы сами захотите. Наука, спрятавшаяся в тайник, ни черта не стоит. Она также мало принесет вам удовлетворения, как поэту его стихи на необитаемом острове. — Он добродушно улыбнулся. — Да, и уверен, что вы поделитесь с нами.

Ветров раскрыл рот для возражения, но в этот момент горбунья слабо застонала и он бросился к ней.

— Ничего, папа, — прошептала она. — Я просто неловко повернулась.

— Врешь! — закричал Ветров и схватился за голову. — Доканали, проклятые! Она и так слабенькая! — Вдруг он обратился к учителю: — Не знаете ли, в церкви еще служат?

Алексей Фомич взглянул на часы.

— Я думаю.

— Гулянка в полном разгаре?

— Надо полагать.

Ветров казался охваченным каким то злобным вдохновением.

— Так вот, молодой человек… Хотите посмотреть, как я делюсь своими знаниями, как я просвещаю тех, которые искалечили мою дочь? Вы не боитесь сойти с ума?

— Я готов. Но что вы задумали?

Ветров, ничего не ответив, вышел в соседнюю комнату.

Горбунья сделала попытку приподняться.

— Пожалуйста, — сказала она, — отговорите его. Я боюсь.

— Чего вы боитесь? — спросил Алексей Фомич. — Это угрожает жизни?

Она покачала головой.

— Нет. Не думаю.

Алексей Фомич просиял и потер руки, как мальчишка предвкушающий забаву.

— Тогда пускай! За ученье платят.

Снова вошел Ветров. В руках у него была странного вида эластичная круглая коробка из полупрозрачной массы с отверстиями, оплетенными проволокой. Длинный изолированный провод волочился за нею из-за закрытой двери.

— Папа, не надо, — запротестовала Анюта.

— Молчи!

Он подошел к ней, и, приподняв ее покорную голову, надел на нее коробку. Затем он повернулся к учителю.

_{Ученый надел на дочь круглую коробку из полупрозрачной массы.}　

— К сожалению, — сказал он с усмешкой, — для вас нет запасного защитительного шлема. У меня их только два: для меня и для дочери. Но вам он и не нужен. От этого пострадала бы полнота впечатлений. Теперь не угодно ли вам последовать за мною наверх… в ложу моего театра?

Алексей Фомич остался один на чердаке дворницкой. Добровольный узник, он стоял, крепко привязанный к столбу, подпиравшему крышу. Внизу, перед ним, в небольшое слуховое окно виднелся зелено серый скат холма, за которым, как пирожки на разрисованном блюде, скучились крестьянские избы. Посреди села, между расступившимися строениями, базарная площадка лениво переливала на солнце праздничными красками. За нею белела церковь с колокольней, и вблизи ее бурыми пятнышками двигались пасущиеся коровы.

Было душно и скучно. Алексей Фомич уже начал терять терпение. Вдруг он почувствовал, как будто какая то горячая, хмельная волна подхватила его и понесла вперед. Он рванулся, но веревки удержали его на месте. Дрожа и играя всеми мускулами, как пойманный степной жеребец, он взглянул вниз на село. Сознание ему не изменило. Он только ощущал не постижимую буйную веселость, непобедимое желание пуститься в пляс, кувыркаться и вообще проделывать нечто, несвойственное его возрасту. Его лицо само собой расплылось в улыбку и он громко захохотал.

_{Горячая, хмельная волна подхватила учителя и понесла вперед. Он рванулся, но веревки удержали его на месте…}

Степенное село Верхи на его глазах превратилось в какой то шабаш ведьм, не снившийся средневековью. Цветные фигурки людей и животных на базарной площадке закружились и запрыгали, сплетаясь в причудливые узоры. Одинокие прохожие на улицах выделывали такие мыслете, которым позавидовали бы все пьяницы мира. То там, то здесь метались ошалевшие крестьянские клячи, волоча за собою обломки телег. Коровы у церковной стены вели себя но телячьему игриво. И если бы Алексей Фомич мог проникнуть взором сквозь Эту белую стену, он увидел бы потрясающее, кощунственное зрелище: священника в полном облачении, отплясывающего дикий танец вкупе с прихожанами и певчими. Неистовый разноголосый вой людей и животных доносился снизу. Но и сам Алексей Фомич визжал, как радующийся ребенок, дрыгая на месте ногами и руками.

_{Степенное село Верхи превратилось в какой-то шабаш ведьм…}

Как долго это продолжалось, он не мог бы определить. Время для него перестало существовать. Он только видел, как некоторые из танцующих фигурок падали в изнеможении на землю под ноги более выносливых. Навождение прекратилось также внезапно, как началось. Учитель почувствовал, как ослабли его мускулы, с лица сбежала гримаса смеха, и в голове стало ясно и тоскливо. Внизу все сразу замерло. Измученные танцоры остановились, как вкопаные, с недоумением поглядывая друг на друга. Словно проснувшись, учитель услышал тяжелые шаги по лестнице и насмешливый голос Ветрова:

— Ну что, понравилось вам?

— Я ничего не понимаю, — прошептал Алексей Фомич. — Развяжите меня. Это не так легко вынести.

— Хорошо, — сказал Ветров, подходя к нему. — Но ведь вы видели только первый акт пьесы. Вы видели, как они веселятся. А вы знаете, что я могу заставить их разыграть всю гамму чувств и поступков, на какие способен человек. Я могу навести на них панику, могу заставить их вцепиться друг другу в горло или обниматься в порыве дружбы. Их любовь, страсть и ненависть — все в моей власти. Хотите эго видеть?

Алексей Фомич устало мотнул головою.

— Нет, благодарю вас. Отпустите меня. Я предпочитаю быть с ними. Я ничего не узнал, кроме того, что для вас нет разницы между человеком и скотом.

Веревки упали, и он почувствовал себя свободным.

5.

— Анюта, я прощаю им твои синяки.

Глаза горбуньи просветлели, и она отозвалась радостной улыбкой на слова отца. Она давно отвыкла видеть его таким веселым. В последние годы он стал угрюмым и раздражительным. Он не щадил ни себя, ни дочь, и его опасная работа сказалась на здоровье обоих. Теперь Ветров был неузнаваем. Он вошел в роль хозяина и, усадив учителя за стол, угощал его чаем и анекдотами. Но Алексей Фомич ждал другого угощения. Он почти не слушал, отвечал невпопад, и все его мысли тянулись к маленькой двери в соседнюю комнату, которая была так плотно закрыта перед его глазами. Наконец, он не выдержал и взмолился:

— Михаил Петрович. Объясните же мне что нибудь. Все это похоже на сон.

Ветров испытующе оглядел его с головы до ног.

— Ага, вы рассчитываете на мою слабость! Вы думаете, что я поделюсь с вами тем, чего я достиг.

— Я надеюсь. Ведь вы сегодня в роде именинника. Может быть, вы расщедритесь по этому случаю.

— Анюта, а ты как думаешь? — спросил Ветров.

Горбунья точно ожидала этого вопроса.

— Папа, — сказала она, лукаво прищуриваясь, — да ты сам хочешь, я вижу.

Ветров расхохотался.

— Чорт возьми! Малютка, ты знаешь человеческую природу. Сегодня мой праздник, и я, действительно, чувствую потребность похвастаться. Ведь мне впервые удалось произвести мой опыт в массовом масштабе. Может быть, я бы не решился на это, если бы не эти дуры, напавшие на тебя. — Он повернулся к учителю. — Теперь послушайте мою маленькую лекцию. Конечно, вы разрешите мне не вдаваться в детали?

Алексей Фомич кивнул головою.

— Вы знаете, — продолжал Ветров, — что есть область, которая до послед него времени оставалась загадочно!) для чистой науки. Это те процессы которые происходят в мозгу и нервных центрах человека и высших животных; то, что вы разумеете под словами: мысль, воля и чувство. Кажущаяся оторванность этой области от мира материального, от мира измеримых величин, приводила нас к мистическому противопоставлению духа и материи. Никакие теории не могли помочь нам в этом, и психология осталась до сих пор самой беспомощной из всех наук. Помощь пришла оттуда, откуда ее менее всего можно было ожидать, — от физики электромагнитных волн, которая за последние годы сделала такие успехи. Как это ни странно, мне помогла и техника.

— Понимаю, — воскликнул Алексей Фомич. — Радио?

Ветров снисходительно улыбнулся.

— Вы догадливы, молодой человек. И вы, конечно, достаточно знакомы с этим молодым увлечением человечества, чтобы понять мою аналогию. Представьте себе радиостанцию, работающую на волне определенной длины, скажем — в одну тысячу метров. Может ли она слушать другую станцию, работающую на более короткой волне, или передавать ей что нибудь от себя?

— Конечно, нет, — ответил Алексей Фомич.

— Эти две станции, — продолжал Ветров, — подобны двум разным мирам. Они не существуют одна для другой, пока не настроятся на волну одинаковой длины. Теперь вы понимаете, почему точная наука до сих пор не могла проникнуть в сущность душевной деятельности, расшифровать язык мозга и нервной системы. Там действуют электрические токи неизвестного ей порядка.

— Вы открыли их? — спросил Алексей Фомич.

— О нет! До этого еще далеко. Но я их нащупал, и в этом заключается мое достижение. Узнайте же, что мозг высших животных является самым изумительным приемником и отправителем электромагнитных волн. Но это не те волны, с которыми оперируют паши радиостанции. Это — волны, необычайно короткие, громадной частоты, — я их называю «микроволны». Их существованием объясняются такие явления, как гипноз, внушение на расстоянии и передача мыслей, так называемая телепатия, от которой наука так долго открещивалась. Они объясняют и целый ряд явлений массового самогипноза: например, религиозный фанатизм, панику, вспышки национальной вражды. Невозможно перечислить все те случаи, где приложима эта теория. Но это даже не теория. Это факт. Сегодня я доказал вам ее наглядно.

Ветров сделал паузу и торжествующе взглянул на учителя.

— Я начал с изучения физиологического действия известных нам токов на организм, с тех токов, которые я называю поверхностными раздражителями. Долгие исследования в этой области привели меня к открытию электрических токов другого порядка, которые действуют непосредственно на мозг. И я убедился, что мозг человека и животных обладает способностью автоматически настраиваться на любую длину волны в определенных пределах. Незначительно изменяя частоту и характер колебаний, можно вызывать любые рефлексы, можно играть на человеческой душе, как на скрипке. Вы понимаете теперь, почему мне пришлось забраться в эту глушь. Работа с этими волнами в городской обстановке, при скученности населения, могла бы принести мне бесчисленные неприятности. Радиус их действия мне самому еще недостаточно известен. Но даже и здесь, в деревне, я работал вначале с током небольшой силы, пока не проверил действия своей станции на себе, на дочери, на животных и случайных посетителях. Он улыбнулся. — Вчерашнее подкрепление в виде тех «алиментов», которые так смутили добрейшего Степываныча, позволило мне во много раз увеличить силу моих волн и дальность их рассеяния в пространстве.

— Хорошо, — сказал Алексей Фомич, — а чем вы защищаете себя и дочь от действия этих волн?

— Вы видели шлем, надетый мною на голову Анюты? Там образуется замкнутое магнитное поле, в пределы которого волны не могут проникнуть. Но подумайте, что это так легко сделать. Я истрепал свои нервы, я приобрел неизлечимую болезнь сердца, прежде чем открыл это противоядие. Но это ничего. Я счастлив.

Алексей Фомич посмотрел на него с восторгом.

— Да, вы счастливы, — подтвердил он. — Но будет ли счастливо человечество от вашего открытия?

Точно в ответ на эти слова в соседней комнате послышался звон разбитых стекол, стук и треск падающих предметов.

6.

Ветров, упоенный успехом своего открытия, забыл о существовании села Верхи. Забыл о нем и Алексей Фомич. Между тем, когда прошли первые минуты кассового столбняка, все село, переполненное своими и пришлыми, загудело и зашевели ось. Мужики чесали затылки, судили-рядили и подсчитывали убытки от своей непонятной веселости. Бабы крестились и посылали проклятия. Детвора ликовала, вспоминая о том, как какая нибудь толстая торговка и ворчливый столетний дед откалывали трепака вместе с ними. Священник раздумывал, какую эпитимию наложить на себя и на прихожан за поругание церкви. По и не понимая причины навождения, все сходились на одной мысли, на одном имени: Ветров.

Степываныч вернулся с Егоркой несолоно хлебавши. Председатель Волисполкома нашел в их рассказе признаки тяжелого праздничного похмелья и вдоволь посмеялся над ними.

Приезд Степываныча совпал с самым решительным моментом. Почти все здоровое население села с дрекольями и другими орудиями выступило в поход на Вакулинскую усадьбу. Напрасно председатель кричал и волновался, призывая граждан к порядку. Ни крепкие, ни мудреные слова, которыми он любил щеголять, ни даже его очки больше не действовали на мужиков.

У самого пригорка толпа опасливо остановилась. Кто знает, какие еще напасти подстерегают их в этом логовище! Вызвали добровольцев. Несколько отчаянных парней осторожно стали влезать по склону холма, на глазах притаившейся толпы, выше, выше, к окну дьявольской лаборатории.

…………………..

Ветров содержится в московской психиатрической больнице. Хладнокровие Алексея Фомича, сумевшего повлиять на толпу, спасло его и дочь от расправы. Но вся его лаборатория, — плод долгой и упорной работы, — была разгромлена без остатка. И мозг великого ученого не выдержал испытания.

Внешне он производит впечатление тихого большого ребенка. Его любимое занятие: постройка затейливых домиков из пустых картонных коробок. Но для того, чтобы вновь зажечь его померкшие глаза и вызвать в нем настоящий припадок буйного помешательства, достаточно спросить его об его открытии, о «микроволнах», тайну которых он унесет с собою в могилу.

Мировой город жил своею жизнью…

Это был мировой город: мировые ученые, мировые изобретения, мировые миллионеры и… мировая скорбь.

Смрадная, до отказа наглотавшаяся людьми подземка, то и дело выплевывала их живые потоки, воздушные трамваи соперничали с ней, над ними чёртили небо громадные дирижабли, а по улицам катила свое течение река автомобилей и пузатых, набитых пассажирами, автобусов.

И богатые, и бедные вечно спешили в мировом городе, стараясь догнать ускользающую жизнь.

Мальчишки — газетчики, под тарахтанье моторов и рев сирен, выкрикивали сенсационные новости, где чаще всего повторялись имена двух миллионеров: — миллионера Бурса и миллионера Дибульштейна. Оба были мировыми известностями.

Кто не знал дома миллионера Бурса? На фронтоне этого громадного гранитного здания была высечена надпись:

БОРЬБА СО СМЕРТЬЮ

Потому что Бурс был не только всемирным миллионером, но и всемирным ученым, и все свое состояние тратил на этот институт, где под его руководством работали многие сотни ученых.

Если бы можно было заглянуть в глубь темной, безукоризненно-причесанной головы молодого ученого, выяснилось бы, что деятельностью его руководит не какое-либо альтруистическое стремление, а лишь упорство добиться своего. За славой он не гонялся, потому что со дня своего рождения он уже был отмечен славой, благодаря своему многомиллионному состоянию. Семьи у него не было. Он жил своей идеей: — Карелли и Гаррисон доказали, что клетки высшего организма могут переживать вне организма в искусственных культурах десятки лет. Знаменитый русский ученый профессор Кравков говорит в своем труде, что можно снова заставить работать сердце, вынутое из трупа на третий, пятый и даже шестой день после смерти, — значит (так верил Бурс) можно найти способ воздействия на только что остановившееся сердце, не изъятое из организма, и этим добиться оживления этого организма. Люди были для Бурса лишь объектами проверки его научных методов. Метод был не для людей, а люди для метода. Но об этом не знали и не говорили, и профессора Бурса считали благодетелем рода человеческого.

В институте были самые разнообразные отделы. Бактериологические кабинеты, физические кабинеты, лаборатории. Были громадные залы, сплошь уставленные клетками с морскими свинками, над которыми денно и нощно напряженно работали биологи, изучая передачу наследственных черт.

Были другие залы, уставленные клетками с мышами, и их холили, как нечто особенно любимое и драгоценное. С тех пор, как ученые пришли к заключению, что рак мышей тождествен с раком человека, производились непрерывные наблюдения за целым рядом поколений мышей, чтобы всесторонне изучить вопрос о наследственности восприятия рака, проверить теорию о его возбудителе, и тогда уже иметь возможность бороться с этим бичом человечества. Каждую мышь ежедневно осматривал врач, и шесть ассистентов бессменно дежурили в этом царстве мышей.

В институте находились все новейшие аппараты, приборы и изобретения. Так, недавно была приобретена линующая машина, изобретенная американским профессором Михельсоном. Эта машина, как известно, алмазом проводит от 10.000 до 50.000 паралельных линий в одном дюйме ровной отполированной поверхности, нанося на ней такую диффракционную сетку, с помощью которой является возможность значительно облегчить спектроскопические работы при физических исследованиях.

Перечислить все ежедневно доставляемые в институт профессора Бурса новинки в области науки нет никакой возможности. Все, что открывало новые перспективы в самых разнообразных областях, непременно доставлялось ему.

Конденсаторы, провода индукционных катушек, высокие изогнутые стекляные трубки в рост человека непонятными для профана хитросплетениями покрывали стены физических и химических лабораторий; трещали моторы; электрические аппараты рождали излучения громадного напряжения, порою смертоубийственные, а порою благотворные.

Медицина, физиологическая химия и физика работали рука об руку над восстановлением клеток живого организма, его омоложением и борьбой с недугами.

По корридорам, устланным заглушающими шаги циновками, неустанно бегали озабоченные люди в белых халатах, а в залах и кабинетах нередко слышался говор горячих, спорящих, волнующихся голосов.

Но были помещения, где царило безмолвное спокойствие, и туда никто не решался войти без спроса. Там работал сам профессор Бурс над поглотившей весь интерес его жизни задачей — оживлением трупов.

Теперь профессор Бурс рядом многократных опытов и операций над сердцем пришел к заключению, что сердце действительно может быть оживлено. Он работал над этой задачей аналогично с современными германскими учеными, которые для оживления сердца применяют впрыскивания так называемого «сердечного гормона», т. е. вытяжки, получаемой из сердца же. К этому «сердечному гормону» профессор Бурс прибавлял один изобретенный им состав, на который он набрел совершенно случайно при своих многократных работах с вытяжками из желез внутренней секреции, и состав этот имел неописуемо мощную силу воздействия на жизненность клеток; одновременно с впрыскиваниями он нагревал сердце трупа комбинированными им литогенетическими, ультрафиолетовыми и икс лучами. Но для успеха всей этой операции важно было уловить момент, пока еще не поздно ее сделать, то есть приступить к ней немедленно после смерти.

_{Проф. Бурс работал над оживлением сердца…}

Профессору Бурсу удалось изобретенным им способом оживить несколько видов животных, — собаку, кошку, обезьяну, однако при условии здорового сердца в их организмах. Кошкам он еще раньше пересаживал сердца, что уже делается многими светилами науки, но ведь это делается с живым организмом, а профессор Бурс задался задачей оживлять уже умершие организмы, и притом не те, которые были умерщвлены им самим, чтобы не упустить удобного ему момента, но организмы, умершие без его содействия, от какого-либо недуга или случайности.

Некоторые опыты удавались блестяще, но все это было с животными. Власть над оживлением сердца человека все еще ускользала из длинных нервных пальцев молодого ученого.

Но профессор Бурс верил в свое конечное торжество и неуклонно шел по тому намеченному пути, ради которого был создан институт «Борьбы со смертью».

II.

Другая «знаменитость» мирового города, миллионер Дибульштейн, был далеко не так богат, как про него кричали, и, конечно, он не упускал ни единого случая, чтобы умножить свое состояние. Он умел пускать пыль в глаза и потому он был у всех на языке. «Знаменитым» считался его дворец из зеленого мрамора, где давались «знаменитые» празднества. «Знаменитой» была скаковая конюшня, «знаменитыми» белые бульдоги и «знаменитой» брюнетка-любовница, которую он выставлял рядом с собой в театрах и в ресторанах, с «знаменитым» ожерельем розовых жемчугов на шее.

Дибульштейн был занят не менее профессора Бурса; все напряжение его изворотливого ума сводилось к умению «делать деньги», но деньгами этими, признаться, он почти не успевал пользоваться. О его финансовом чутье, о его часто самых рискованных аферах говорили повсюду. Одним приказом, одним взмахом пера, он иногда разорял целые области или пускал по миру тысячи людей. Но люди всегда были пешками в его игре, тоже были объектами для достижения его замыслов. Всегда озабоченный, он смеялся и радовался лишь тогда, когда удавалось кого-нибудь надуть и этим обогатиться и, конечно, особенное наслаждение было для него в неожиданной комбинации, тайно обмозгованной долгими соображениями и притом не брезгуя способами. Лишь бы сорвать блестящий куш и услышать, как ахнет весь финансовый мир.

Так и теперь Дибульштейн лелеял одно задуманное им дельце. Он приказал своим маклерам спешно распродавать все его нефтяные акции, что должно было вызвать панику, так как добрая половина состояния Дибульштейна была вложена в нефтяное дело.

— Да что с ним? Ошалел! — недоумевали другие биржевики. — Ведь ему уже за шестьдесят, видно, ум за разум зашел… Разорится… Смотрите, что он делает… Нефть чуть не каждые четверть часа падает…

Но у Дибульштейна был свой план — наводнить своими акциями рынок, понизить этим цену нефти, нагнать такого страху на своих конкурентов, чтобы они тоже начали спешно распродавать свои акции, а потом, уловив предельный момент их падения, скупить их все тайком; но это надо сделать скоро, ловко, умеючи, через посредство многих сотен агентов, не скупясь на них. Быстро все забрать в свои лапы, но так, чтобы никто не догадался, что это делает он.

На рынке давно уже шла борьба из-за нефти. Конкурировала одна дальняя страна, доставившая свою нефть значительно дешевле других, и это произвело давление на понижение местной нефти.

Сейчас, уже почти осуществив свой план, то есть выбросив все свои акции на рынок и тем создав панику, Дибульштейн посредством подкупа перехватил и задержал телеграмму с известием о разрыве торговых сношений с дальней страной. Согнанный с поля битвы нежеланный конкурент должен был на значительный бросок поднять цену местной нефти и обогатить владельцев ее акций, если успеть скупить все эти выброшенные на рынок ценности по их искусственно пониженной минимальной цене, пока не разнесется сенсационная весть и не взбудоражится весь рынок. Акций сейчас бери сколько хочешь, — все от них отказываются, но ведь надо время… А Дибульштейн мог задержать официальную телеграмму всего на несколько часов. И считать, что у других биржевиков тоже есть свои агенты заграницей и есть шифрованные телеграммы.

Какие сутки! Красно-фиолетовые пятна на дряблых щеках Дибульштейна не тускнели ни на минуту. Никогда, кажется, он так сильно не волновался в жизни… Тот чиновник идет под суд?.. Но… разве он думал об этом?..

Успеть., «гу-гу-гу»… стучала кровь в виски. Он целый день провел в своей конторе у телефона, не притрогиваясь к еде и только выпивал время от времени по стаканчику коньяку.

Успеть… Конечно и другие не дремлют… Пот крупными каплями скоплялся на его облысевшем лбе, глаза вылезали из орбит в напряжении страха.

Казалось, для него решается вопрос жизни или смерти, хотя о разорены! все же не могло быть и речи. Липкие, дрожащие пальцы стряхивали пепел на выпяченном животом жилете.

_{Дибульштейн целый день провел в страшном волнении. Глаза вылезли из орбит в напряжении страха.}

Успеть… Ну, хоть час еще… хоть 10 минут… Вот-вот должен притти его главный маклер.

Распахнулась дверь. Дибульштейн рванулся. Но коротенькие дрожащие ноги не подняли грузного туловища, они как то странно и неожиданно подкосились, лицо вдруг побелело, а потом темная волна поползла от щек к темени.

— Успели! — радостно кричал маклер.

Но стекляные глаза Дибульштейна уже ничего не видели, он свалился ничком. И начался переполох.

— Кровоизлияние в мозг, — сказал вызванный врач, — мало надежды, но…

— Это он от радости. — шептались вокруг. — В несколько часов удвоить свое состояние, каково! Нефть-то, слышали?

Дибульштейна спешно перевезли в автомобиле из конторы домой.

И когда «знаменитый» зеркальный автомобиль пересекал одну из площадей, под его колеса чуть было не попал неожиданно потерявший сознание худощавый, невзрачный человек в вытертом пальто.

Блюститель порядка властным жестом задержал великолепный экипаж.

III.

Человек в изношенном пальто за год до этого назывался конторщиком Кротовым и был одним из необходимых, но незаметных колесиков мощной государственной машины. Считался работником образцовым.

С тех пор, как он переселился в этот мировой город, — что, к сожалению, было не так давно, чтобы дать ему какую-нибудь прединзию на пенсию, — дни его катились друг се другом, все ровные-ровные и одноабразно-серые. Каждое утро, как ужаленный, вскакивал он от трескотни будильника, спешно одевался, стоя, обжигаясь, пил перекипевший или недокипевший кофе, который приносила ему хозяйка квартиры, уже на ходу дожевывая булку с маслом, и мелкой иноходью бежал к автобусу. Расстояния в мировом городе были очень значительны, и доступные бедному люду квартиры находились далеко от центра.

С каждым годом, с каждым месяцем в мировом городе уплотнялся государственный аппарат и производилась чистка в рядах служащих. Не дай бог опоздать! — Два замечания, и — увольнение. — Это знали все. Разве посмотрят на то, что он так далеко живет и всегда может быть задержка с автобусом, и на то, что он такой образцовый работник, что его конторские книги хоть на выставку выставляй, что он умеет разобраться в бесконечной путанице и мелкоте самых неразборчиво написанных цифр без единой ошибки…

— Ну, и глаза у вас. Да это целое состояние такие глаза! — удивлялись сослуживцы, и даже начальник недоумевал, как Это удается Кротову так безукоризненно разбираться при всех непреодолимых для других затруднениях.

Но если опоздать… Надо всегда помнить, что у него нет протекции. Единственная его протекция — его глаза.

И сердце Кротова то замирало, то ускоренно билось на перекрестке, когда он поджидал замешкавшийся автобус и когда, уже проехав несколько кварталов, он, опять иноходью, бежал к станции подземки и висел в вагоне на ремне, в смрадной, душной атмосфере прильнувших друг к другу тел.

Служебные часы проходили всегда одинаково, в вечной спешке и в вечном напряжении, как бы опять-таки не сделать какой-либо оплошности, которая грозила потерей места. Восемь часов труда, потом сверхурочные работы, — если отказаться от них, — уволят: они, конечно, оплачиваются отдельно, но как они трудны для отупевшего мозга! Потом возвращение домой в том же смрадном вагоне подземки, где теперь, вися на ремне, он силился пробежать хотя телеграммы вечерней газеты. Все пытались это сделать, и весь вагон шуршал листами неудобно переворачиваемых страниц.

Кротов обычно обедал в маленьком ресторанчике между станцией подземки и стоянкой автобуса, но ел без аппетита. Как-то удручающе действовало, что все незаметные люди его положения непременно должны пойти в эти часы в подобные этому ресторанчики и жевать рядом с ним непременно одни и те же блюда, от слишком хорошо знакомого запаха которых как-то нудно сосало под ложечкой.

Союз, куда ежемесячно шли вычеты из его скудного заработка, широко оповещал о всех тех льготах, которые он предоставляет своим членам, — билеты в концерты, в театры, на лекции, на балы, на спортивные экскурсии. Чего чего только он ни сулил! Но не давал главного: — сил, желания и времени всем этим наслаждаться. Чрезмерная усталость, вечная боязнь за завтрашний день развивали апатию. И добравшись, наконец, домой, уже поздно вечером, Кротов около часа сидел в кресле один, в какой-то прострации, а потом ложился спать, чтобы с утра начинать тоже самое.

Сейчас у его начальника намечался роман с хорошенькой рыженькой «штучкой», — случайное знакомство в подземке, — и он обещал устроить ее конторщицей в свое отделение. Но надо было кого-нибудь сплавить для этого.

И началось с того, что Кротова пересадили в самый темный угод и поручили составить годовой отчет и таблицы, черновик которых его начальник перечиркал самым отчаяннейшим образом, испещрив их вкривь и вкось такими мелкими, непонятными надписями, которые даже мухи приняли бы за свои следы. Но острые, блестящие, карие глаза Кротова не выдали, — он справился с заданием и скоро, и безукоризненно.

— Ну, и глаза у вас, это целое состояние! В такой-то темноте… и при этаких каракулях…

Да, сам Кротов тоже знал цену своим глазам; они не выдадут. Но, если нет заступника и протекции… И, вернувшись как-то вечером домой, он нашел у себя бумагу, что «за сокращением штата»… И через несколько дней на его место была взята конторщицей рыженькая «штучка».

Накапливавшаяся изо дня в день усталость в первые дни после увольнения вызвала неизъяснимое блаженство от сознания, что больше не надо торопиться, можно спать, сколько хочется, и есть… где хочется, жить как хочется. Ум тогда еще не осознал, что грозит впереди… Десять месяцев будет пособие… Можно пришить все недостающие пуговицы к белью, и вычистить бензином костюм, и прочитать несколько интересных книг, и самому на примусе приготовить себе бифштекс на настоящем масле.

Но десять месяцев так скоро текли Кротов спохватился лишь в последние месяцы, стал обивать пороги разных учреждений, выклянчивал места, стал подумывать о каком-нибудь кустарном заработке, пробовал делать придуманные им шоколадные конфекты и продавать их на улице, но их раскупали мало, находили, что дорого, а они обходились очень дорою и были такими вкусными, что он не мог удержаться от искушения лакомиться ими сам.

Правительство исполнило свой долг; оно десять месяцев уплачивало пособие, а потом вычеркнуло Кротова из списков, уже не заботясь о нем. Вышедший номер. Тогда он стал продавать все то немногое, что у него было, даже одежду. Впрочем несколько вещей он искромсал на зайчиков, находя, что так выгоднее, и с ними таскался каждый день на далекий базар. Так он дошел до того, что у него остались лишь брюки и самое истертое пальто, которое он надевал поверх брюк без пиджака, и в этой нищенской фигуре вряд ли сослуживцы сразу узнали бы всегда опрятного, аккуратною конторщика Кротова.

Потом начался голод, милостыня на улице и, наконец, последняя служба, — открывание двери в великолепном гастрономическом магазине «О Гурман». Эго была старинная фирма и находилась она в одном из немногих прежних зданий, как то уцелевших в мировом городе и непохожих на современные небоскребы. И, как в старинных магазинах, тут не было еще вертящегося зеркального тамбура при входе, а была прежняя, обыкновенная, тяжелая, массивная входная дверь, с резной бронзовой ручкой, которую угодливо открывали трепетные пальцы Кротова, пока его блестящие глаза с мольбой устремлялись в лицо покупателя. У «О Гурман» была своя клиентура. Здесь заказы редко выполнялись по телефону; сюда гастрономы обычно приезжали лично, чтобы все осмотреть, облюбовать, попробовать, и тогда выбрать, поболтав с упитанной кассиршей.

Когда Кротов открывал дверь, он видел всегда слева, сбоку, длинную стойку с раставленными на ней гастрономическими блюдами. У него кружилась голова от голода, застывшие ноги не чувствовали пальцев, он тщетно старался набрать слюны пересохшим языком, и было какое-то страшное наслаждение смотреть на кровавый ростбиф, заливные из поросенка, белые пласты осетрины с янтарной прослойки, раздувшиеся отглазированные фаршированные индейки, румяные груды рябчиков и пирожков с замысловатыми завитушками. Смотреть — и вдыхать их запах. Редко кто из покупателей ему подавал. Многие выходя еще чавкали испробованные деликатесы, отирали губы, довольно улыбались, торопились домой с корзинами в руках. Иногда корзинки эти выносила мальчики служащие; они грубо отталкивали Кротова от двери, и ему становилось стыдно, как бы его совсем не прогнали. Он уже знал некоторых покупателей в лицо и знал, которые подадут, а которые надменно пройдут мимо. Так он существовал буквально куском хлеба, но во сне и на яву он видел изысканные яства.

Однажды к «О Гурман» приехал высокий, худощавый покупатель, который ничего не пробовал и ничего не разглядывал.

— Да, все равно, — равнодушно говорил он приказчику, но с кассиршей разговорился, и Кротов слышал, как он сказал:

— Ваш тигровый дог околевает? Не забудьте мне его прислать в Институт… Лучше, когда начнется агония… Вы увидите…

И, уходя, он рассеянно сунул в руку Кротова золотой, хотя мальчик, выносивший за ним корзину, пытался Кротова оттолкнуть.

— Это был инженер Бурс, — пояснил мальчик, возвращаясь, — он же и профессор…

Золотого хватило не надолго, и опять начался голод с какой-то особенно резкой полосой неудач. Дошло до того, что Кротов пять дней уже ничего не ел: хозяйка больше в долг не давала: он и так слишком много задолжал за комнату и за все.

Можно было бы лежать и сном обманывать голод, но он тащился пешком, а до магазина «О Гурман» было далеко; ведь это стало его службой, его единственным смыслом жизни. Открывать дверь, видеть на мгновение мелькнувшую стойку с изысканными яствами, стоять и ждать.

На шестой день он еле дотащился до «О Гурман», открывал, открывал дверь, но покупатели выходили, облизывались, причмокивали и не встречались с его помутневшим взглядом.

Уже под вечер приехала очень нарядная немолодая женщина в столь редком для автомобильной эпохи высоком догкарте, на золотистой кобыле, которой она правила сама. Смуглый мальчик-грум, во фраке, белых лосинах и высоких ботфортах сидел рядом с нею, скрестив руки на груди. Она кинула ему возжи и вошла в распахнутую перед нею Кротовым дверь.

Он напряженно ждал ее выхода; с мукой протянул ей обе руки, даже что-то пробормотал. Она отерла жирные губы кружевным платочком и отчеканила:

— Никогда не даю попрошайкам! — и, подсаживаемая грумом, уселась на высокое сиденье.

Мальчик вынес за ней корзину и пакет.

— Назад! — приказала она, и он положил все на заднюю отдельную скамеечку, где, собственно говоря, полагалось сидеть груму. Лошадь рванула, и Кротов увидел, как от корзинки отделился пакет в желтой бумаге и скатился на мостовую. Он со страхом обернулся. Нет… Мальчик ушел, дверь захлопнулась, экипаж отъехал. Тогда, одним прыжком, он кинулся к упавшему пакету, благословляя счастливый случаи, что в это мгновение никто не проехал и не прошел, забрал пакет и, свернув в один из пустынных переулков, побежал. Потом, урезонивая себя, пошел медленнее, вышел на бульвар, сел там и стал есть. Есть, чтобы не отняли… Скорее, скорее… все съесть!

_{Кротов, благословляя счастливый случай, схватил пакет…}

В пакете оказались теренки с паштетом из гусиных печенок, прошпигованных трюфелями, и широкий флакон фаршированных крабами оливок в соусе из кайенского перца. Тяжелые, пикантные закуски; их можно было съесть очень немного с хлебом. А Кротов набивал ими рот, еще и еще, давился, глотал, не разжевывая, с трудом ворочал языком: так горел он от перца. Потом он швырнул опустевший флакон и обтер руки о скамью, оставляя на ней темные, жирные пятна. Его мучила жажда. Он подошел к бассейну с застоявшейся, заплесневшей водой, черпнул ее своей кепкой и жадно пил.

Уже ночью он был болен, но на следующий день, хотя и больной, все-таки потащился к магазину «О Гурман». Не помнит, открывал ли дверь. Голова не соображала, ноги дрожали, нудно ныло все нутро. Он провел по холодному, потному лбу онемевшими пальцами, сошел с тротуара на площадь и стал переходить ее, — но упал.

Полицейский, остановивший автомобиль Дибульштейна, распорядился отправить упавшего в ближайший приемный покой, а оттуда его препроводили в больницу с диагнозом «Брюшной тиф».

IV.

Главным врачом той громадной городской больницы, где лежал Кротов, был Леон Мейлин, по специальности хирург. Леон Мейлин уже давно заслужил свой аншлаг «знаменитости», был богат и служил теперь не ради интереса к науке и не ради денег, а так, honoris causa,и отчасти по привычке. Роль его в больнице сводилась к торжественному шествованию по палатам при еженедельном обходе, в окружении двадцати-тридцати врачей и ассистентов, что, конечно, представляло зрелище, весьма импонирующее. Двери шумно раскрывались, все эти люди в белых халатах тыкали в больничные листы, перебрасывались латинскими фразами и так же шумно выходили, как только что вошли. Но иногда Леону Мейлину начинало казаться, что о нем, как будто, забывают, что пресса слишком редко упоминает его имя. Тогда он делал какую-нибудь необычайную, блестящую операцию с мастерством гения, и весь мир кричал о ней.

_____

Хозяин зеленого мраморного особняка, герой дня, Дибульштейн, был спасен от кровоизлияния в мозг. Недаром все достижения медицины при такого рода случаях были сконцентрированы на столь драгоценном больном. Целые столбцы газет пестрели известиями о нем, и главной сенсацией явилась весть, что его зрительные нервы стались парализованными и он потерял зрение. Можно себе представить, как захлебывались газеты; столь неожиданная болезнь, потеря зрения, миллионы, нажитые на нефти… Словом, Дибульштейн был героем дня… Учтя все это, Леон Мейлин нашел нужным и своевременным поехать его навестить.

— Профессор, ведь вы понимаете, мыслимо ли мне оставаться слепым, — ловил его руки Дибульштейн. — Придумайте что-нибудь… Скажите, неужели нельзя… Неужели хирургия…

— Пересадка двигательных нервов производится довольно часто и всегда успешно, — важно начал Мейлин, — но чувствительные нервы — зрительные или слуховые, — это другой вопрос, это еще не удавалось никому.

— Для Леона Мейлина не может быть невозможного, польстил Дибульштейн.

— Я как раз сейчас занят этим вопросом; один из моих европейских коллег, пожелавший пока остаться неизвестным, изобрел аппарат, раздвигающий глазную орбиту и дающий возможность вытянуть глазное яблоко с его нервом, обходясь без трепанации черепа. Этот аппарат, присланный мне лично для опытов, значительно облегчает задачу пересадки глазного нерва, как известно, соединенного с головным мозгом. Я мог бы рискнуть на такую операцию, но вы сами понимаете, как она сложна и опасна. В ней каких нибудь пять процентов на успех..

— Я согласен на пять процентов, мне все равно не жить слепому… Вы подумайте: мне не видеть моих бульдогов, мою Лилю, Лучше не жить! — Дибульштейн метался. — Я ничего не пожалею, профессор, — ему и тут казалось, что все можно купить за деньги…

— Но ведь мне ничего не надо! — выпрямился Мейлин, — и если я за это берусь, то, конечно, не ради вашей платы. Трудно, очень трудно, чтобы не сказать, невозможно…

— Вы, вероятно, затрудняетесь тоже, где взять эти необходимые для меня здоровые зрительные нервы?..

— Ах. нет, это последний вопрос! — небрежно махнул Мейлин рукой. — Их надо взять у того, кому они больше не нужны, вот и все.

_____

Кротов умирал. Не то, чтобы тиф его был особенно злостной формы, или чтобы организм его был плох. Он умирал от сознания своего одиночества, никудышности, и от нежелания жить.

— Коматозное состояние, — сказали врачи.

Блестящие, подвижные глаза Кротова впились в самоуверенное лицо Мейлина.

— Вот это глаза! — машинально сказал он, видимо занятый какой-то своей мыслью.

И вскоре после этого стали готовить операционную к какой-то необычайно сложной операции. Ее будет делать «сам».

В мраморном дворце Дибульштейна звенели телефоны и поднялась суета.

V.

Опыт оживления доставленного из зоологического сада драгоценного орангутанга не удался профессору Бурсу, орангутанг прожил только несколько мгновений, и неудача привела ученого в самое мрачное настроение. Весь персонал института замер, чтобы не разразилась гроза.

Но вот, после долгой работы, многих безсонных ночей в тишине притихшего института, Бурс добился желанных результатов: он присоединил к своему прежнему методу оживления воздействие на механизм динамических нервов сердца, центры которых, как известно, лежат в верхней части спинного мозга. При сильном повышении температуры влияние таких усиливающих и ускоряющих нервов возбуждает деятельность сердца, и направленные профессором Бурсом на эти нервные центры комбинированные им оживляющие лучи громадной силы вызвали в остановившемся сердце желанный толчок. Громадный тигровый дог кассирши «О Гурман» ожил и подавал надежду на полное восстановление жизненных функций.

Человека!.. Скорее опыт с человеком! Никогда ассистенты не видели профессора Бурса в такой ажитации. Он неистовствовал. Забегали люди. Зазвенели телефоны. Ведь не так-то легко вот сию минуту, по заказу, доставить для экспериментов только что умершего человека; в мировом городе хотели учиться все, и трупы были буквально нарасхват. Но Бурс не признавал отказа. Так было с первого дня его рождения.

— Отправляйтесь к Мейлину в больницу и сторожите, — приказал он своему любимому ассистенту,

_____

Ассистент измучился от беготни по палатам, в прозекторскую, в покойницкую, к дежурному врачу. К Мейлину его не допустили, — операция. Он остановился ждать в проходе у двери. Вот с величайшими предосторожностями вынесли еще усыпленного оперированного.

— Это знаменитый миллионер Дибульштейн, — пронесся шопот, — об этой операции весь мир прокричит.

И когда проследовала с Мейлином во главе процессия профессоров и врачей, через некоторое время, уже без всякой помпы, вынесли из той же операционной другие носилки.

— Умер? — нагнулся ассистент профессора Бурса, схватив санитара за руку.

— Да, как будто… — и он замешкался, ощутив кредитку в своей руке.

Вмешался фельдшер.

— Он еще жив, но уже не проснется, профессор велел отнести прямо в прозекторскую.

— Дайте его мне, вот бумага от профессора Бурса… Автомобиль ждет…

Магическое имя сделало свое дело и… всунутые кредитки тоже. Бесчувственное тело Кротова лежало на койке санитарного автомобиля, который, по настоянию ассистента, мчался во весь дух. Тут же, на пути, он сделал в руку анестезированного впрыскивание сильной дозы возбуждающего. Еще бьется пульс… Нет… вот затих! II когда тело внесли в операционную всемирного ученого, ассистент сказал:

— Он оперированный… Только что умер, когда мы подъезжали.

Бурс даже не осведомился, какая была операция у Мейлина и почему забинтована голова.

Ему было важно одно — сердце, — и не упустить момент. И, склонившись над этим объектом для испытания достижений науки, он спешно приступил к другой операции.

Проворные ловкие пальцы сделали разрез скальпелем между четвертым и пятый ребром, оттянули края раны крючками, сняли с ребер надкостницу распаратором, выпилили эти ребра, потом опять сделали разрез скальпелем и вскрыли сердечную сумку. Операционная озарилась ярким, ослепительным светом мощных, оживляющих лучей. Закусив бледные губы, с пронизывающей напряженностью своих серо-стальных глаз, профессор Бурс делал впрыскивание изобретенного им состава в толщу этого обнаженного перед ним сердца. И вот сердечный толчок вызвал ритмическое сокращение его мышц, деятельность сердца возобновилась. Затаившие дыхание ассистенты перевели дух.

Только через несколько минут, убедившись в свершившемся оживлении, торжествующий профессор Бурс снял головную повязку и, взглянув на произведенную профессором Мейлином операцию, с отчаянием всплеснул руками и несвойственно горько для него воскликнул:

— Ах!..

_____

Кротову был доставлен такой комфорт и за ним был такой уход, о котором он, конечно, не только никогда не мечтал, но которого он даже представить себе раньше не мог. Сам профессор Бурс за всем наблюдал, и целый штат ассистентов, фельдшеров и санитаров следил за каждым вздохом больного. Здоровый молодой организм поборол все испытания. Кротов поправлялся, но повязку все не снимали с его глаз.

— Главное — сердце… — беречь сердце, — говорил Бурс, — надо устранить все волнения… еще рано…

Кротов лежал в громадной солнечной комнате с электрическими вентиляторами, с откидными креслами, с вращающимися столиками. Ванна, нагреваемая электричеством, была рядом, и его носили в нее на руках. При каждом его питании присутствовал врач; ему давали самые лучшие фрукты, дорогое вино, словом, всеми способами подготовляли к той блестящей лекции которую прочитал над ним Бурс, оповещая мир о своем великом открытии.

На следующий день с головы его сняли повязку.

— Темно!.. вырвался у Кротова крик и он схватился за виски. — Темно… Я ничего не вижу… Мои глаза!!..

— И без глаз можно жить… ведь глаза у вас остались, только зрение потеряно… Профессор вас не оставит… — силился успокоить его ассистент. — Что же делать..

Объект для проверки гениальных достижений науки плакал мелкими, частыми слезами, приговаривая:

— Без глаз… Мои глаза… Вы не знаете, чем были для меня глаза…

_____

Мировой город жил своею жизнью: мировые ученые, мировые изобретения, мировые миллионеры и… мировая скорбь.

Беспечно бросив удила на шею лошади, бежавшей в пустынной ночи, я курил папиросу за папиросой, стараясь заглушить давно мучивший меня голод. На самом повороте дороги к селению Измукшир, лошадь моя, испугавшись зашевелившейся в темноте серой кучи, внезапно сделала скачок в сторону и, не удержавшись в седле, я тяжело упал на землю. Проклиная пугливого иноходца, я хотел было встать, но страшная боль в левой ноге заставила меня невольно застонать. Ухватившись за свесившиеся удила коня, остановившегося около, я с большим трудом приподнялся и попытался влезть на него, но мучительная боль в ноге не позволила этого сделать, и я беспомощно остановился, не зная, что предпринять дальше. Вдруг лошадь испуганно захрапела и попятилась, едва не свалив меня вновь на землю. Я обернулся: куча лохмотьев, напугавшая коня, оказалась старым нищим. Опираясь на палку, он медленно подходил ко мне. Я сердито окликнул:

— Эй, отец, я упал с лошади, которую ты напугал в темноте. Ты за это помоги мне сесть на нее.

Старик прижал левую руку к груди:

— Прости, таксырь[3]), я не нарочно. Наверное твоя лошадь очень пуглива, но все-таки и я виноват. Чем же я могу помочь тебе, я стар и слаб? Что у тебя с ногой?

— Не знаю, быть может вывих или перелом кости. Я не могу на нее наступить, но как нибудь мне нужно сесть в седло, чтобы доехать до Измукшира. Не могу же я остаться здесь.

Старик пожевал губами и молча покосился на мое безбородое и безусое лицо, сморщенное от боли.

— До Измукшира далеко, таксырь. Ты не доедешь, и только хуже повредишь ногу. Ко мне ближе. Обопрись о мое плечо, дойдем вон до той лощины, там с пригорка ты сядешь.

Опираясь одной рукой о плечо старика, а другой крепко держась за узду, я кое как проковылял до пригорка. При помощи старика, превозмогая боль, с большим трудом я взобрался в седло.

Старик взял лошадь под уздцы и, круто свернув с дороги, повел ее по еле заметной тропинке к видневшимся на фоне звездного неба развалинам. Это были развалины старинного города, неизвестного названия, погибшего много лет назад. Я не раз ходил между его громадными обломками, остатками циклопических стен, мечетей, минаретов, построенных из светло-зеленых каменных плит. Больше половины города было занесено передвижными песками, образовавшими огромные барханы на его развалинах.

— Не бойся, таксырь, тебе будет у меня не хуже, чем в чайхане в Измукшире, и я осмотрю твою ногу. И старик продолжал тянуть лошадь за узду.

Через нас мучительной дороги мы достигли развалин и нищий круто повернул, огибая западную часть города. Старик остановился около обломка стены и предложил мне слезть.

— Ты за лошадь не бойся, таксырь, я ее устрою, дам и овса, и клеверу. А теперь пойдем за мной.

Мы прошли с ним десятка полтора шагов между развалинами, ежеминутно спотыкаясь о мелкие обломки под ногами. Остановившись между двумя остатками высоких стен, нищий нырнул под одну из них и по невидимым для меня ступенькам начал спускаться вниз. Через две-три минуты в темной дыре загорелся слабый огонек чирака[4]) и старик, появившись у входа, помог мне спуститься в какой то подвал.

Я очутился в невысоком сухом помещении, посредине которого находился очаг с золой, в одном углу был врезан котел для варки пищи, около котла стоял ржавый туземный самовар. На полу около очага лежали две рваные кошмы. Все стены были сильно прокопчены дымом.

Пока я, тяжело опустившись на пол, оглядывался вокруг, старик проворно вышел наружу позаботиться о коне. Через некоторое время он передал мне хорджун[5]), снятый с лошади, и начал разводить огонь в очаге. Вспыхнувшее пламя осветило нищего: это был старик на вид лет семидесяти-семидесяти пяти, лицо его было покрыто многочисленными морщинами; седая борода клочками торчала во все стороны.

Сбросив с себя рваный халат, нищий поставил в огонь думчу[6]) и помог снять сапог. Внимательно осмотрев и ощупав ногу, он обратил мое внимание на сильную опухоль около щиколотки:

— Ничего, таксырь. Все благополучно, ты растянул жилу, а кость не повредил. И тебе натру мазью ногу и утром ты не почувствуешь, что она болела.

Пошарив в старом сундуке, стоявшем в углу, нищий достал из него маленькую желтую горлянку[7]), полную насвая[8]), и постукал о дно ее над пиалой с разбитым краем. В высыпавшийся из горлянки темно-зеленый порошок табака — насвая, кладущегося туземцами в рот, он добавил какого-то желтоватого порошка и налил теплой воды из думчи. Круглой костяшкой старик растер образовавшуюся смесь, приложил ее к моей ноге и туго забинтовал ее.

Вода в думче вскипела. Бормоча что-то под нос, нищий положил в чайник щепотку черного чаю и подал мне пиалу густого, темно-коричневого напитка. Я вынул из хорджуна оплетеную бутылку с коньяком и влил добрую порцию в чай. Нищий с любопытством взглянул на меня и сделал нерешительное движение.

— Добавь таксырь, но только немного.

Я наклонил горлышко бутылки и налил ему столько же, сколько и себе. Старик втянул в себя глоток и, слегка сморщившись, выпил весь чай. Не дожидаясь моего вторичного приглашения, он сам взял бутылку и разбавил свой чай доброй порцией коньяка. Я засмеялся:

— Нравится? Верно; это очень хорошо помогает, чтобы забыть усталость, а если есть горе, то, веселит сердце.

Слегка охмелевший нищий угрюмо насупил брови:

— Или будит воспоминанья, таксырь. Не знаю, хорошо ли это? Лучше, если то, что давно прошло, не терзает душу. Ничего не вернешь, а если не вернешь, то зачем и вспоминать?

Я покачал головой:

— Неправда, отец, неверно ты говоришь. Вот, когда я вспоминаю, так я и переживаю то, что со мной было, и мне приятно это каждый раз.

— Потому и приятно, что ты еще молод, таксырь. А вот голодной собаке нечего вспоминать, кроме побоев хозяина и голых костей, а бедняку — его горя, Разве это так приятно? Вот меня под старость все тоска гложет… Думаю, дай попробую того, что ты пьешь, может и легче на душе станет. Налей мне сам, если не жалеешь. Умирать мне пора, а смерть не приходит. Народ скупой стал, плохо подают, все стараются мимо пройти, пли кусочком лепешки отделаться. Раньше Карим бишара[9]) всем был нужен, не жалели не то, что пулу[10]) но и теньгу[11]) бросить.

Я быстро закончил чай; нищий, тянувший коньяк, вовсе не развлекал меня. Полусонный, я с усилием поддерживал разговор. Но старик оживлялся все больше и больше, спирт как будто влил в него новую силу, глаза его из под лохматых бровей блестели. Он никак не хотел замечать моих вежливых маневров и деликатных напоминаний о сне, в виде мелких зевков, потягиваний, уборки хорджуна.

— Ты меня угостил, таксырь, а я ведь нищий, ничем не могу тебе отплатить, и за ногу не могу вознаградить. И я виноват, что ты упал.

— Брось, отец Карим. Мне хорошо у тебя. Ведь, ты говоришь, завтра нога пройдет. Ну, тогда и будем в расчете.

Но старик, похожий на привидение и своей длинной матовой[12]), с красной оторочкой рубахе, иод влиянием коньяка, казалось, потерял сон и беспокойно жестикулировал руками.

— Не хочешь ли попробовать, таксырь, моего лакомства. Только не наше оно, не из наших мест, а издалека. Был здесь давно — давно один благочестивый пране[13]), искал своего плененного, еще до прихода русских, брата. Подарил мне коробочку с индусскими сластями.

Старик вынул из сундучка коричневую деревянную коробочку, тонкой резной работы, раскрыл ее и протянул мне. Я взял из вежливости один шарик, похожий на зеленое монпансье, и положил в рот.

— Вкусно, таксырь? Видишь, пахнет цветами полей.

Сладковатый ароматичный шарик сразу растаял во рту и как будто бы на мгновение прогнал мой сон. Я почувствовал, что у меня расширились глаза и светлее стало в конурке нищего Карима. Но это было одно воображение, и я уже без всяких церемоний развалился на кошме.

— Отец Карим, ты меня извини, но я с дороги устал и хочу спать.

Старик усмехнулся:

— Спать? Хорошо, но только не здесь, таксырь, здесь грязно. Я тебя отведу в другое место. Ты думаешь, Карим нищий, не сумеет тебя хорошо устроить — я ведь сказал, что тебе у меня будет не хуже, чем в чайхане в Измукшире. Ты со мной хорошо поступил, другой бы меня за ногу отхлестал камчой[14]), а ты ничего не сделал. Сейчас, подожди.

Старик подошел к углу каморки и, отодвинув в сторону сундучек, ухватился обеими руками за каменный выступ в стене. Соседняя с выступом каменная плита легко ушла в стену, образовав широкое отверстие, в которое нищий проворно скрылся.

— Идем таксырь. Хорджун оставь, не бери. Я потом принесу его. Спускайся теперь. Ну, вот, ставь ногу на ступеньку. Ниже, ниже. Ну, теперь иди. Смотри голову зашибешь, наклони ее.

Ощупав в кармане браунинг, я отвел в сторону предохранитель и пошел за стариком. Мы спустились ступенек на 10–12 ниже первой конурки и пошли по узкому, сухому подземному корридору, выложенному мелким четырехугольным камнем. Корридор был вероятно шагов около 35-ти. Он оканчивался тяжелой занавесью из длинного хивинского паласа[15]). Поставив чирак на выступ в стене, старик отвернул в сторону палас и пропустил меня в большую комнату, освещенную яркой лампой.

Я застыл в изумлении при виде комнаты. Приключение становилось почти романтичным: лампа освещала широкое зало с четырьмя колоннами посредине. На полу лежали ковры, среди которых я заметил старинные тек! некие, с характерными, строгими геометрическими восьмиугольниками. Были и нежно голубые персидские, с затейливыми разноцветными рисунками. Около одной стены стояло с десяток ассуарий из светло желтой глины с крышками. На стенах висели шесть ручных булав-батиков, старинный туркменский пистолет с широким дулом. К одной из колонн было прислонено древнее седло с острой лукой и неудобным сиденьем, на луку были надеты деревянные стремена. Посредине комнаты стоял самаркандский сандал[16]), на котором были разложены лепешки, дыня и незатейливые местные лакомства. Старик наслаждался моим изумлением и любопытством.

— Нравится, таксырь? Вот видишь, и Карим бишара может принять гостя не хуже бая из Измукшира. Давай я тебе полью из кунгана[17]) на руки — нужно с дороги умыться. Там я ведь тебз не дал воды, да и сам не умылся.

Все еще не веря и боясь, что на меня действует его лакомство, в котором, возможно, был наркотик, я умылся, немилосердно поливая себе голову холодной водой. Сам старик кряхтя присел на корточки и долго мыл по мусульманскому ритуалу руки, лицо и ноги, тщательно прополаскивая рот и усердно чистя зубы указательным пальцем.

— Садись, таксырь. Давай, пожалуйста, еще немного из твоей бутылки.

Мы присели около сандала и я, не удерживая долее своего любопытства, сразу засыпал его вопросами. Охмелевший старик лукаво поглядывал на меня из-под густых бровей:

— Рассказать, таксырь? Хорошо, все расскажу, но только ты завтра забудь и не вспоминай. Не накличь горя на старого Карима, которому жить-то осталось немного. Забудешь? Ну, хорошо, подвигайся ближе к сандалу, возьми в рот еще шарик, иначе ты заснешь. Под бок подложи подушку… так, так, теперь тебе будет удобнее.

Помолчав несколько минут, как бы собираясь с мыслями, вдруг, к моему великому изумлению, старик заговорил по-русски. С трудом подбирая вначале фразы, часто вставляя в речь туземные слова, он с забавным русско-туземным акцентом начал рассказывать мне вовсе не ту историю, которую я думал от него услышать, т. е. про подземелье, ассуарии, ковры, несовместимые с его нищенским видом.

— Да, русский я, русский, не узбек, хоть и зовут меня дивона[18]) — Карим, а кто джинны[19]) или бишарой[20]) кличет. Только не джинны я, а бишара это верно, нищий, побираюсь. А такой ли я был раньше? Нет, брат, не знаю как зовут тебя, не был я нищим, жил, как все люди живут, и помереть думал, как православные помирают, до внучков дожить. Вот дожил теперь здесь. Няньчу свои думы, кляну, когда тошно станет, незадачливую свою жизнь. Яо аллах[21])…

Как зовут меня? Уж я и сам про то забывать стал — зови меня Карим бишара. Каримом давно меня кличут, годков с полсотни будет. Отвык я от своих русских и как говорить-то еще не разучился. Моложе был, заберусь, бывало, сюда с вечера и пою, пою наши Волжские песни, да книжку почитываю, была у меня одна такая. Теперь вот лет двадцать глаза плохо видят, бросил книжку, а петь — голос совсем пропал, хрипеть стал. Давно пришел я сюда, в Хиву эту самую, давно…

_{— Русский я, русский. Взяли мы Хиву летом 73 года, был я тогда фельдшером в 6-м баталионе.}　

Взяли мы Хиву летом 73 года, был я тогда фельдшером в 6-м баталионе, полковник Самарин командовал нами, а доктором был толстый такой немец Штирц — вдвоем мы с ним и работали. Воевать скоро закончили, замирили хана и перешли на лагерное положение. Поехал тогда наш доктор домой, в Россию, и меня с собой брал, но не захотел я. В деревне то нашей не больно сладко жилось. Писал отец, три года сряду неурожай был, раззорились вконец, побираться в пору, что ж было ехать? Ну и задумал я пожить здесь в новом краю, принакопить деньженок, да и обратно поехать — жена у меня в деревне с сыном была. Кончилась кампания, стала жена ко мне проситься, голодала там с отцом вместе, а я писал, как здесь тепло и дешево, не в пример России. Конечно, и мне тошно одному было. Стал я просить через доктора у нашего генерала бесплатный проезд жене от деревни до лагеря; лестно было генералу новый край заселить и велел он привести ее за казенный счет. Доехала она до Самары на чугунке, а оттуда — где на перекладных, где на верблюдах, месяца четыре до меня добиралась. Не долго мы простояли в лагерях, неспокойно еще было, калтаманы[22]) в песках бродили, нападали на караваны и население грабили. Приказал генерал от каждого баталиона по роте в большие кишлаки посменно посылать. Наш баталион тоже роту посылал, в Нусха-кишлак. Большой был кишлак[23]), длинный, одним краем в тугай[24]) входил, а другим в пески упирался. Роты-то посменно стояли, а меня в кишлаке постоянно держали, не сменяли.

Поместились солдаты в большой сакле, в которой прежде ханские нукера стояли, а я с женой и сынишкой в другом конце кишлака, ближе к тугаю, снял сад с саклей у одного бая[25]). Там вместе с ребятами приспособил эту саклю под жилье: прорубил три окна, печку сложил теплую. Всю зиму колотился около своего жилья, все получше подлаживал, думал — никак не меньше годков четырех прожить, а там— и на родину. А тут еще и узбеки узнали, что табиб[26]) я, и пошли все ко мне — надо, не надо лекарство просят, в диковинку им было у русского табиба полечиться, Помог я тогда спервачка двум-трем от лихорадки, а одному ногу выправил, и с той поры засыпали меня подарками. Ни в чем не нуждался, что лишнее было — в отряд отдавал.

Говорить то по ихнему скоро научился. С Волги я, а у нас татары рядом, я и по-татарски раньше понимал. В отряде лечить некого было, около песков никаких болезней, а кто болел, тот больше, чтобы на главную квартиру поехать. На главной квартире казна, да купцы город строили — все веселее было.

Когда делась нечего было, уходил я в тугай с солдатами, кабанов, в нем водилось видимо-невидимо вся рота наша свининой пользовалась. Так и тянулась наша жизнь, болтать по-узбекски я к осени, как на родном, научился, все муллу просил буквы показать, только не хотел мулла. Раза два ходил с товарищами вот и на эти развалины — занятны были. Спрашивали кто здесь жил, да когда, какие люди… Коротали время. Жить бы да жить потихоньку. Уж меня к главной квартире причислить обещали, только случая ждали, но не по-нашему все вышло, не как думал я… Яо аллах.

… Сидел я раз с женой и с товарищем— унтер-офицер у нас был Степаненко, земляк мой, из одной деревни. Сынишка уже спал. Прибежал ко мне сарт, сосед мой, и здороваться не стал, тащит к себе в саклю, с женой, говорит, плохо. Не хотел я идти, поздно было, уже верно к полночи. Ну так просил бай, что даже плакать начал. Уговорил меня Степаненко и жена — иди, да иди. Степаненко проводить взялся. Накинул я шинельку, захватил инструмент и пошел с ними.

Около сакли байской, помню, народ толпился. И только шагнул я через порог — оттуда сразу вой, плач поднялся, ревут бабьи голоса, снаружи кто стоял, тоже подхватили. Ну, значит, в доме улюк[27]) был или помирать кто собрался. Ничего не мог разобрать я, что мне толковал сарт, что со мной пришел, вижу — не пускает только. Оттолкнул я его и вошел в саклю, а следом а мной Степаненко. Около огня, что посреди михман-ханы[28]) горел, на кошме, смотрю, жена хозяина лежит. Пробрался я к ней сквозь бабью толпу и наклонился, хотел было осмотреть, а муж толкает — нечего смотреть, умерла уже. Ну, нет, думаю, и смотрю за одно, кто знает, с чего это баба померла, может оспа, тогда надо всему баталиону прививать. Подошел поближе, взял за руку, а она на четыре части согнулась, в двух местах перебита была. Думаю: убили, что ли? Взял другую руку — целая. Посмотрел на лицо — во рту кровь запеклась и на рубашку стекла, а голова вся замусолена, заплевана, будто — бура[29]) заплевал. Пощупал тело, а там — труха, и ребра поломаны, и кости грудные вдребезги. Вышел я из сакли, позвал хозяина и говорю: рассказывай, отчего жена померла? Не может говорить хозяин, жалко, видно, бабу было, никак от слез не удерживается. Расскажи, говорю я ему, — верблюд, что ли, бешеный ее раздавил, или арбой переехало? Ничего не сказал хозяин, только все головой качал да слезы вытирал; подивились мы с Степаненкой и пошли домой.

Стал я на другой день расспрашивать; никто ничего не знает; умерла, говорят, верно, а отчего — мы не знаем, думаем, тут без шайтана дело не обошлось. Принесли ее с опушки тугая — ушла она туда уже в полдень, а вечером, когда на арбе привезли, она и язык потеряла. На счет бешеного верблюда никто не слыхал.

Дня через три пропал у моего хозяина сынишка, мальченка лет трех так, Юсупка; позвал меня хозяин с собой разыскивать его. Расспросили весь кишлак: не видал ли кто. Говорят: с неделю назад пропал такой же мальченка и у озанчи[30]) деревенского, а Юсупку видели на опушке тугая. Пошли мы с народом в тугай, только вошли в него, бросился отец Юсупки под куст, схватил тюбетейку и плачет сам: это, говорит, Юсупкина, в ней он вышел из дому. А тюбетейка верно приметная была — натыкала в нее жена хозяина перьев кулак-куша[31]) и молитву пришила на верхушку — один сынишка и был у них.

Ходили мы до вечера по тугаю, верстов на пять обшарили, ничего не нашли, никакого следу. Только в одном месте показал я Юсупкину отцу клочья слюны — не иначе как бура бешеный бродил в тугае. Испугался народ, перестал близко ходить к тугаю и пастухи не стали скот в него гонять, потому ягнят стали не досчитываться.

Никогда в нашем кишлаке воровства не было, а тут то куры, то собаки со двора стали пропадать. Сказал я аксакалу[32]), а аксакал к командиру послал — ничего, говорит, не знаю. До вас никогда у нас такого не было. Доложил я ротному Чукину: «Так мол и так, ваше высокоблагородие, в кишлаке у нас неблагополучно. Женщина померла раздавленная, два мальчонка пропали, ягнят и кур кто-то ворует». Засмеялся майор: «ты, говорит, за год все происшествия расказал, кишлак большой, мало ли что бывает. Только вот кур не наши ли ребята таскают». На случай велел послать охотников в тугай побродить. Бродили, бродили они, ничего не нашли, ни с чем воротились.

А дней через десять так пропал мой Ванюша, сынишка мой ласковый… золотая головушка… Жена волосы рвет, причитает, как джинны сделалась, клянет меня, что в этот проклятый край поехала. Бросился я искать его, весь кишлак на ноги поднял, до вечера искали, ничего не нашли. Поздно уже вечером оседлал я коня, поскакал к командиру помощи просить. Не отказал майор в моем горе — приказал хоть двадцать человек с собой взять обыскать с фонарями и пески, и тугай. Долго солдаты копались: искали лошадей, фонари готовили, и выехали мы в самую полночь, я вперед через поля домой поскакал, чтоб жену посмотреть, а они по дороге поехали. Морозец с вечера был, не чувствовал я его, весь день раздетый ездил. Прискакал я к дому — дверь настежь. Неладное, думаю, с женой. Покричал ее с лошади — не выходит; подошел хозяин мой: «ушла, говорит, давно к тугаю. Уговаривали мы ее не ходить, только не послушалась нас».

Повернул я лошадь навстречу солдатам, рассказал им. Хватили мы тогда полной рысью к тугаю, привязали лошадей и с фонарями пошли цепью через тугай. Идем, друг друга окликаем, да временами Марьюшку кличем. Шли, верно, до рассвета, звезды уже стали пропадать, а потом обратно повернули — ни жены, ни сына, ничего не нашли. Тоска меня взяла, иду сам не свой, вот-вот упаду. Только слышу кричит что-то Степаненко, а он пятый от меня в цепи. Сердце оборвалось, бросился я к нему на голос, прямо через лес, без дороги. Рвет с меня джида, да джантак[33]) рубаху; занозил все руки, вкровь расцарапал лицо, разбил фонарь. Добрался до Степаненки, а около него почти все собрались.

— Зашевелилось, что в кустах вот этих, — говорит Степаненко, — забелело, а лезть не знаю как. — Взял я у него фонарь, схватил его в зубы и полез на четвереньках, кабаньей тропкой, в гущину самую. Гляжу издали — жена лежит на прогалинке. Крикнул я не своим голосом ребят, взялись они кто ножем, кто тесаком, ход прорубать к ней, а я держу в зубах фонарь и ни взад, ни вперед двинуться не могу. Столбняк на меня напал. Подхватил меня Степаненко — чего ты, говорит, сомлел? И отвел меня к коням, недопустил до жены, а жену мигом подняли, вынесли, взял кто то лошадь и поскакали до дому.

Приехал я, бросился в комнату к жене, а она лежит и грудь не колышется. Схватил я за руку, не бьется кровь в жилах, не нащупал. Разорвал я на ней ворот, чтоб у груди пощупать, не бьется ли сердце, и закричал не своим голосом. У Марьюшки-то, у голубушки, желанной моей, грудочка как у того бая жены, вся раздавлена — ребро от ребра отделилось, чуть дышет. Влил я ей в рот спирту — только глянула, родная моя, полилась у ней изо рта кровь и дышать перестала.

Упал я тогда… Что было — не помню. Очнулся, встал… Степаненко и все солдатики спят на полу. Не помню, что я решил тогда, только прихватил ружье, да тесак с поясом, что у Степаненко был, и пошел куда глаза глядят. Встречались мне по дороге узбеки, все сторонились, только один, помню, закричал и головой покачал: чал, чал,[34]) говорит. Шел я долго. Когда очнулся, вижу в тугай опять попал и пошел я тогда прогалинку разыскивать, где жену нашли. Полдня бродил, никак найти не могу, не припомнил прогалинки Только начал я в одном месте густым турангылом[35]) в овраг спускаться, споткнулся через бревно ровное, да гладкое такое. Оперся о него рукой, чтобы встать, а оно под рукой поддалось, — Глянул я и обомлел. Алла Рахим! Каттакон илян иды! Аждар![36]) Змея ведь это была! Ограмадина проклятая; в сказках сдыхал я, — Змей Горыныч это был, он, проклятый! Тянулся и конца краю ему не было, обмерз проклятый, на солнышке отогревался, не шевелился. Обезумел я, бросил ружье, схватил тесак и к голове. Ударил я его по шее — скользком удар пришелся. Метнул проклятый Горыныч хвостом, ударил меня башкой и отлетел я в кусты. Во всем кровь загорелась во мне, пропадай я здесь совсем, а кончу проклятого даджала за жену, за сынишку моего родного. Схватил тесак, опять к нему — загорелись его глаза, посмотрел он на меня, проклятый, направил свою башку, выше меня ростом поднялся, разинул пасть— смрадом валит от нее, пена падает, а от шеи кровь каплет. Перекрестился я тут в последний раз, подбежал поближе, ударил Горыныча по пасти раз, другой, третий— сыпал в него тесаком. Зашипел проклятый, завертел хвостом, ударил меня еще раз, что было мочи, повалился я опять в кусты и обмер…

_{— Тянулся змей и конца краю ему не было. Схватил я тесак и к голове…}

…Что было потом — не помню, ничего не помню, как жил, где жил, не знаю, никогда про то вспомнить не мог. Жил, видно, диваной[37]) в Сулюке[38]) одном. Только шел раз тугайчиком — от Сулюка, что ли, куда пробирался. Смотрю — змея ползет проклятая, закружилась голова, что сделалось со мною — не знаю, в голове помутнело. Пал я на нее, схватил голыми руками и зубами разорвал, и тогда вдруг вспомнил я Марьюшку, сынишку своего Ванюшу, золотую головушку, в сердце все вскипело, плохо мне сделалось, отдышаться не мог. Что же это я ушел, бросил свою Марьюшку без похорон? Сколько я это здесь дней бегаю, похоронили, видно, без меня ее. Пойду, думаю, расспрошу Степаненку, где жену-то мою, Марьюшку, закопали, красавицу мою, на могилку хоть посмотреть. Встал я, глянул на себя-вижу: оборван весь: ноги голые, да черные, в грязи. Вшей на мне не оберешь, волосы длинные, лохматые, седые, борода седая, колпак на голове высокий, а с боку горлянка желтая висит.

Ничего не пойму! — Пошел в кишлак, он недалеко виднелся, а там все ребятишки кричат: Карим-дивана. Карим-башара, Карим-джины, кто как. Что-ж это такое, думаю, невозможное вышло, господи! Что со мною, кто это меня нищим обрядил, кто надсмеялся? Подошел к чайхане, спрашиваю, как в Нусха-кишлак пройти, где отряд стоит. Смеется чайханщик:

— Не беспокойся, — говорит, — Карим-дивана. Отряд на месте стоит. Как найдешь Нусха-кишлак, так и солдат там увидишь. Вот пиалу чаю выпей.

Оттолкнул я его с пиалой, пошел к другому — все как сговорились, смеются — Карим, говорят, новое что-то выдумывает. Свой кишлак да солдат разыскивает. — Обезумел я тогда, как зверь сделался, в голове помутнело, бросился бежать из кишлака. Бежал без устали, ноги сами несли, принесли вот сюда, видно здесь я и жил. Нашел здесь, в Кубра, вот эту лампу, посмотрелся в нее и испугался — вчера еще совсем молодой я был, а здесь — старик смотрит. Всю ночь не спал, все думал, что случилось со мною, как это так я стариком, не поживши, стал? Утром встал, почистился как мог, вымыл ноги, бросил колпак и горлянку, что у пояса была, и пошел в Нусха-кишлак свою роту отыскивать. Только зря ходил, не нашел; сначала смеялись все, когда дорогу спрашивал, а потом встретил дивану одного, такого же как я. Посмеялся он надо мной; не смеши, — говорит, — Карим, народ. Ведь Нусха-кишлак давно уж песками занесло и народ разбежался оттуда, и солдаты теперь в городе стоят. — Пошел я тогда по большой дороге к главной квартире, где лагерь был. Весь народ дорогой с лаской встречал, никто без хлеба не отпускал. Каждый норовил у себя ночевать оставить, а у меня в душе не то: дай, думаю, до своих добраться, чтож это, господи!

Дошел я до лагеря — вижу — город, а не лагерь, не укрепление. Дома… Все как следует. Вовсе закружилось в моей голове; креплюсь, не упасть бы, не закричать на вес мир, дойти до конца. Остановился у края города, где базар был; напоили меня, накормили, одеяло дали поспать, указали как к генералу пройти. Генерал на краю города, недалеко жил. Пошел я к нему — не пустил меня переводчик. Заговорил я по-русски и сказал, что важное имею слово к генералу. Пропустили меня к нему. Не ходи дальше порога, — закричал генерал, — что тебе нужно? Объясняю ему по-русски, слова насилу подбираю: так мол и так, ваше превосходительство, имею честь явиться, фельдшер баталиона такого-то, фамилия такая-то. Стоял в Нусха-кишлак, прошу роту указать, куда вернуться. Засмеялся генерал, даже свистнул: баталион этот здесь еще при завоевании стоял, тридцать лет назад. — Ты, говорит, старик что-то врешь.

_{— Не ходи дальше порога, — закричал генерал, — что тебе нужно? Объясняю я ему по-русски.}

Долго я ему рассказывал про поход, про Нусха-кишлак, про жену, да сынишку, про змея проклятого. Все начисто выложил, Ни словом не перебил меня генерал, все слушал, только в конце спросил, как звали полковника батальона и закричал адьютанту навести справки обо мне, а мне велел притти через неделю.

Пришел я через неделю, а мне переводчик и говорит: велел тебе генерал передать, что ты врешь. Твое имя Карим-дивана. Сорок лет, как тебя все знают, ты еще здесь и до прихода русских был. Родом ты из Нусха-кишлак, который теперь песками занесло; вчера о тебе аксакал справку с печатями от Ташаузского бека[39]) привез. Раньше ты и у нас в городе жил, побирался, наверное, по-русски здесь научился болтать. Был ли раньше полковник Самарин — никто про то не знает, да и про змею ты, верно, врешь, иди себе, старик, пока генерал не рассердился.

Чтож мне было делать? Пошел я обратно в Измукшир. Душа моя горела, молодая была, а тело то уж старое. Отжил не поживши. Плакал я долго, ночами как шакал на звезды выл, руки наложить хотел, только духу не хватило. Ничем не поможешь. Что делать? Куда пойти? В России меня вовсе не признали бы. Отец и мать, верно, давно померли, года то не малые прошли, старший брат помер, как я еще на службе был, а здесь с кем ни поговорю — русский ли, узбек ли, — смеются все. Поселился я здесь в развалинах, видеть не хотел никого. Долго жил в подземелье — народ то меня уважал, уж хазретом[40]) звать начал, да только скучно стало, все равно помирать, тут ли, на людях ли, — и стал я тогда опять по кишлакам бродить, все веселее. Встретил раз одного старика родом из Нусха-кишлак. Рассказал он мне, будто много лет назад, когда русские еще Хиву не брали, ездили по Хиве индусы-балаганщики, возили с собой змея. Большой был змей, сажень на пять длины; по ягненку годовалому живьем глотал. В год, как стали русские Хиву брать, убежал змей у индусов из клетки около Нусха-кишлак, стали было его индусы искать, да испугались русских, бросили свой балаган и убежали из Хивы, а змей то поселился в тугае, около кишлака, и стал людей есть. Забрался раз он к русскому табибу в комнату, съел его жену да ребенка. Прибежал тогда русский табиб и стал с ним драться— три дня дрались они, убил все-таки табиб змея, отрубил ему голову и увез ее с собой в Россию.

А голова вовсе здесь, вон она на колышке висит! Видно отрубил, я ее тогда и с собой сюда принес.

А кубра-то эту я нечаянно нашел, хотел врезать котел в землю, соскочила теша[41]) с рукоятки ударил я рукояткой о выступ, чтобы покрепче надеть, а выступ подался — потянул к себе, а он эту дыру и открыл. Тут только вот эти глиняные сундучки для костей мертвых лежали, а больше ничего не было. Ковры это я из другого места принес.

Старик резко перешел на узбекский язык:

— Ешь, таксырь, дыню, она сладкая. Не хочешь? тогда возьми еще шарик, последний.

Я отнекивался, но старик с сердитой настойчивостью уговорил меня взять его. Я взял и поморщился; он не был сладким, как предыдущие.

— Теперь спи, таксырь. Завтра я тебя рано разбужу. Нога твоя пройдет и ты поедешь куда тебе нужно. Только ты все забудь, не помни. Устроившись по-удобнее на мягких одеялах старика, я через мгновенье крепко уснул.

III.

Солнце стояло высоко на небе, когда я, проснувшись, с удивлением взглянул на песчаный бархан, на котором лежал. Голова моя пылала от жестокого солнцепека, но события предыдущей ночи настолько сильно врезались в память, что я никак не мог понять, каким образом я очутился здесь, на бархане, когда накануне лег спать в подземелье диваны Карима?

Конь мой, отлично вычищенный и оседланный, смирно стоял около меня, привязанный поводами за передние ноги. Я мигом вскочил с горячего песка и с удовольствием почувствовал, что нога моя не болит. Сесть на седло было делом секунды и через минуту я рыскал между развалинами, тщетно разыскивая признаки вчерашней конурки. Четыре полных часа я потерял среди руин древнего города и, не достигнув ничего, поехал в Измукшир, надеясь подробно расспросить о странном диване Кариме.

При въезде в Измукшир мне бросилась в глаза фигура Карима, который священной травой окуривал товары купца.

— Карим, — окликнул я его, но он, не обращая внимания, продолжал свою церемонию и, окончив ее, хотел удалиться. Я преградил ему путь. — Карим протянул руку:

— Худай юлига садока[42]) жалобно запел он.

Я схватил его за руку, пытаясь вступить в разговор, но он визгливо закричал о помощи. Раздалось несколько угрожающих восклицаний со стороны религиозных — торговцев, предложивших мне оставить в покое святого дивону, и я вынужден был отступить.

Разбирая дома хорджун, я с удивлением вытащил из него, очевидно положенный Каримом, громадный череп гигантского пифона, полный страшных зубов.

Нет, это не было сновиденьем.

В Чайнатоун, — мрачном уголке Нью-Иорка, среди бесконечных сплетений улиц и переулков, вдали от больших, сверкающих огнями бульваров, точно морями и материками отделенном от жестких, упирающихся в небо домов, в действительности — столь близком, что нескольких шагов достаточно, чтобы из его узких уличек попасть на залитые светом улицы Сити — ютится порок. Оскал его виднеется в бес- численных окошечках, освещенных яркими, раскачивающимися фонариками, которые услужливо указывают пришельцу вход в подвалы, путь к наслаждениям.

Не накрашенные женщины, не продажная любовь притягивают людей в эти закоулки. Этим Нью-Иорк — пресыщен. Это можно найти в любой части города. Здесь же, где китайцы с длинными косами, в мягких войлочных туфлях, как тени скользят вдоль стен домов, где замысловато переплетающиеся иероглифы светятся с вывесок, здесь лик порока иной: изнуренный, расслабленный, с впалыми, горящими глазами, едва дерзающий улыбнуться своими сухими, потрескавшимися губами.

Пестрые яркие фонарики с причудливыми изображениями драконов качаются в легком ветерке перед зияющей пастью дверей, которые будто ведут в пустыню.

Бывает, что из темноты в полосе света покажется внезапно кукольное личико, миловидная детская фигурка с тяжело нависшими на глаза веками и цветущим ротиком, покажется, загадочно улыбаясь… Этодевушки Чайнатоуна; на их азиатских личиках лежит печать застывшего сладострастия. Они и в Токио, — в Кошивари — и в Шанхае, на протяжении всей непонятной Азии сводят с ума привыкшего к лихорадочной жизни европейца.

Но Нью-Иорк холоден, Нью-Иорк не любит цветов, не любит других, учтивых бесед, непрактичной одежды. Нью-Иорк любит лишь доллар.

Но этот холодный, здравый, практичный Нью-Иорк, обладающий стальными нервами, ищет тех своеобразных ощущений, которые можно здесь купить за доллары — он, как божеству, служит опиуму.

Одним из многих, поддавшихся этому пороку был и Джэк Сеймур, не могший уже более обходиться без этого одурманивающего яда. Он был всецело во власти опиума, проводя дни и ночи в одном из маленьких тайных притонов Чайнатоуна. Он едва ли помнил, что некогда в этом же городе он жил, как живут изо дня в день тысячи молодых людей.

Безучастный, он лежал на узком тюфяке в слабо освещенной комнате. В сладковатом, остывшем дыме свет лился прозрачными сказочными лучами. Владелец этого притона, старый, толстый китаец Янг, в войлочных туфлях ходил взад и вперед по комнате вдоль стен, на которых, как полки, одна над другой были расположены койки; порой он, точно обращаясь к больным, нашептывал что-то на своем свое образном английском языке.

И, в самом деле, лежавшие на узких, устланных грязными пестрыми шелковыми подушками, койках были больными людьми: расслабленные, лихорадящие глаза их от яда загорались, сверкали, затем потухали, как только проходило опьянение. За сном наступало пробуждение, а с ним вялость и глухая усталость.

И наступил день, когда всем существом своим он жаждал яда, но нужных для этого долларов он не имел. Выразительным движением азиат протянул свою желтую руку с похожими на когти выхоленными ногтями.

— Деньги, сэр?

— Завтра.

— Так ничего не будет, сэр, — сказал Янг и покачал головой. — Если нет денег, ничего не будет, сэр.

— Ты получишь их завтра. Я забыл захватить.

Китаец хитро засмеялся.

— Так говорят все, сэр.

Джэк взглянул на одутловатое гладкое лицо с косым разрезом маленьких глаз. Он понял, что всецело зависит от этого желтого диавола, он чувствовал, как тело его, привыкшее к опиуму, всеми фибрами своими жаждет яда.

Он молча положил свои золотые часы в протянутую руку.

Наступил день, когда Джэк уже не в силах был покинуть маленький грязный притон. Он больше ничего не помнил, он все забыл! Молчаливо и неподвижно лежал он на своей койке, устремив мутный взгляд в слабо освещенную комнату. Его лихорадило; неотступная мысль сверли а его мозг: как бы раздобыть хоть немного того яда, который он так жаждал.

Китайцу Янгу все это было знакомо. Джэк был не первым. Для таких случаев у Янга было испытанное средство; он знал, как легко можно, без излишних хлопот и неприятностей, освободиться от гостя.

Внезапно он стал приветлив и, как бы сочувствуя мукам несчастного, подарил ему яду. Тот жадно закурил, всей грудью втягивая в себя одурманивающие пары, и вскоре его ослабленное тело погрузилось в глубокий, как смерть, сон.

Тогда Янг тихо открыл тяжелый железный люк в полу, взвалил спящего на свои широкие плечи и стал спускаться но ступеням длинной лестницы. Когда он, через некоторое время, вновь появился, на лице его играла довольная улыбка.

Когда Джэк Сеймур очнулся, он ощутил запах плесени и затхлой сырости. Непонятно завывающий грохочущий шум, ежеминутно повторявшийся, то приближался, то удалялся. Голова отчаянно болела: все тело было точно разбито. Он медленно, неуверенно, раскрыл глаза. Все вокруг было темно. Где он? Что случилось с ним?

II снова подкатилось это шумящее, гремящее нечто, разрослось в оглушающий шум и затихло, разбившись в тысячекратном, злобно насмешливом эхо. В тот самый момент, когда гул раскатисто отразился от каменных стен, непонятным образом окружавших Джэка, сверкнул в темноте и угас красный огонек.

Джэк медленно поднялся. Что то холодное, скользкое, задело его руку; послышалось шуршанье. Затем на секунду наступила тишина, такая полная, что она угрожала прорвать барабанную перепонку. Охваченный страхом, Джэк застонал. Сердце у него колотилось в груди, точно ударяли по ней.

Снова сверкнул красный свет вдали и снова раздался гул. Джэк понял, где он.

Он был под Нью-Иорком, в одном из тех каналов, которые частой сетью стелются под десятимиллионным городом. Грохот, который он слышал, несомненно доносился до него от подземной железной дороги.

Он ощупью пошел вперед, в темноту, касаясь холодных скользких стен, к брезжившему вдали свету. Вскоре он обессилел и свалился; он ждал смерти. Он лег вдоль каменной стены, закрыл глаза. Выберется ли он когда из этого раскинувшегося под всем Нью-Иорком лабиринта бесконечных каналов, туннелей, переходов? Он считал, что спасенья нет.

Где-то там, над ним, тянулись улицы, высились мощные, бьющие бодрым пульсом жизни здания, был свет. Его охватило безумное желание вновь узреть эту жизнь, слиться с бесконечной толпой, которая широким потоком заливала улицы и дома. Во рту у него пересохло, язык набух, дыхание с болезненным шумом вырывалось из груди.

Бесконечно долго, казалось, — целую вечность — бродил он вдоль этих холодных, сырых, каменных стен, вспугивая каких-то отвратительных животных, прислушиваясь к наводившему на него ужас глухому отзвуку собственных шагов: ему казалось, точно за ним следует невидимая, враждебная сила.

Он напряг все силы и побежал; споткнулся, упал, снова встал и поплелся вперед, все вперед к то загоравшемуся, то потухавшему огоньку, светящемуся точно глаз в непроглядной темноте.

Там он набрел на отвесный проход, ведший к подземной железной дороге. Из зияющего отверстия на него пахнуло ледяным воздухом, принесшим с собой своеобразный запах железа и дегтя. Насколько он только мог, он склонился над отверстием и смотрел вниз на поезда, которые с грохотом приближались, скользили мимо, как призрачные, светящиеся змеи и, громыхая, терялись вдали Собрав последние силы, он ухватился за гладкий камень и стал спускаться. Он видел, как два сверкающих глаза неслись на него, слышал приближающийся оглушительный шум, почувствовал давление волны воздуха… Он обессилел.

Визгливо застучали тормоза. Моторный вагон отбросил в сторону безжизненное тело Джэка.

— Не вам, северянам, судить о жаре, — бросил сенор Гонзалез Пульчар-и-Наваретт по адресу алжирцев, принимавших участие в беседе, — пожалуйста не говорите мне о жарком лете Сахеля, о сирокко Сахары, о жгучих лучах солнца, под которыми коробятся ваши папиросы, и о знойных пустынях, где путешественникам приходится по очереди забираться друг под друга, чтобы освежиться! Чорт возьми! Все это ничто по сравнению с жарой нашей Республики Зачатия! благорастворение воздухов! невинная улыбка природы! Вы даже и не представляете себе, что такое настоящий экваториальный зной, влажный Зной, который превращает пары воды в какой-то пятый элемент, погружает вас и днем, и ночью в ванну из собственного вашего пота. Но вся беда в том, что, по моему глубокому убеждению, потеешь не только наружу, но и во внутрь: ваши мозги постепенно превращаются в бумажную массу, кашицу, жидкость; сосредоточиться нет никакой возможности. Минутами испытываешь подъем, осеняешься гениальной идеей — никто не оспаривает нашей гениальности, — а затем — провал, все куда-то испаряется… Что вы хотите? Жара! Остается одно: заниматься политикой!

— Политикой? — удивился господин Мюзетт, юрист по профессии.

— Ну да, ведь политика не требует умственного напряжения, — пояснил свои мысли сенор Гонзалез Пульчар. — Несчастье с водолазом — следствие той же причины. Бедняга водолаз! Я до сих пор не могу думать о нем спокойно. А между тем в основе самая идея о водолазе была гениальной идеей, это мое твердое убеждение! Один из моих друзей, полковник Ариац Перец, — собственник жемчужной тони. Жемчуг — очень выгодная статья; не знаю куда деваются все жемчуга, извлекаемые со дна морского чуть ля не с сотворения мира, особенно, если принять во внимание, что хоронят и жемчугах только в виде исключения! Между тем от скупщиков нет отбоя! И все евреи, честное слово! впрочем возможно, что под их видом орудуют и туземцы, с очками на носу для отвода глаз! Двадцать лет назад в Республике Зачатия жемчуг продавался не иначе, как на вес золота: камни на одну чашку, дублоны — на другую. И мы были уверены, что делаем очень выгодную аферу, хотя в действительности нас обкрадывали самым бессовестным образом: есть жемчужины, которые стоят в сто, двести, даже пятьсот раз дороже своего золотого веса. Когда Ариац Перец узнал об этом, он немедленно поднял цены и разбогател в мгновение ока. Обзавелся драгоценностями и даже шелковыми кальсонами. Сеннориты Каракаса не давали ему прохода в городском собрании: «Сенор Ариац, засучите ваша пантолоны и покажите ваше белье»! Он всегда Засучивал, и они буквально падали на колени перед воздушными, то розовыми, то голубыми тканями. Но однажды, перелистывая иллюстрированный журнал, я огорошил моего друга неожиданным вопросом:

— Ариац, чем ловишь ты жемчуг?

— Что за вопрос! — ответил он, — черпалкой, конечно. Индейцы не умеют нырять, а ни один гидальго не пойдет на это.

— Ариац, — продолжал я, — ты оскорбляешь науку; тебе необходимо обзавестись водолазом.

— Водолазом?

— Ну да, водолазным аппаратом, внушительной броней из меди и кожи с свинцовыми подошвами, сверкающей каской и хрустальными глазищами, защищенными латунной сеткой. Вот таким, как этот. Взгляни только.

И я показал ему фотографию в иллюстрированном журнале; он пришел в неописуемый восторг.

— Великолепно, — твердил он, — великолепно! я прославлю родину и правительство, во главе которого стоит мой друг, генерал Альфонсо Гаррибей!

Не теряя ни минуты, мы затребовали из Лондона водолазный аппарат новейшей конструкции. Надо отдать справедливость фирме Вилкокс, Мортон и К°: она выполнила заказ в течение каких-нибудь трех месяцев. Диего Цурита, Педро де-Карупано в я удостоились чести присутствовать при вскрытии ящика.

— Ну и броня, сеноры! импонирующая, грандиозная! — Ариац Перец воздел руки к небу.

— Возрождаются времена конквистадоров, — воскликнул он, — рыцарь Кортец воскресает из мертвых! Пизарро и Бернал Диац, коррэжидор Новой Кастилии встают из гроба!

— А вот и брошюра, дающая разъяснения на нескольких языках, — сказал Диэго Цюрита.

И действительно брошюра разъясняла все: как входить в аппарат, как стягивать ремни, чтобы вода не просачивалась, сколько теплых одежд полагается для предохранения вас от глубинного холода, как действовать воздушным насосом, как сигнализировать веревкой: воздуху! спуск! подъем! — одним словом — все.

Но меня все-таки взяло сомнение.

— А кто же спустится? — спросил я.

На тех, которые работали с черпалкой, не приходилось рассчитывать: водолаз отнимал у них кусок хлеба. Цурита решил попробовать, и я старательно накачивал ему воздух. Он уверял нас по выходе, что чувствовал себя великолепно, дышал совершенно легко и казался самому себе каким то морским чудовищем.

— Значит ты спускаешься?

— С какой стати? Какое мне дело до чужого жемчуга? И кроме того я гидальго.

— Но ведь вооружение совсем рыцарское, — попытался соблазнить его Перец. Цурита даже не захотел слушать, и все наши поиски среди местного населения оказались тщетными: никто не соглашался залезть в аппарат, они говорили, что не желают искушать провидение.

— Надо обратиться к итальянцам, — посоветовал я.

Дело в том, что итальянцы за деньги готовы на все. Эти эмигранты всегда ищут работы. Правда, у нас их гораздо меньше, чем в Бразилии, но в конце концов все-таки удалось сговориться с одним из них по четыре пиастра за спуск. При этом он все время твердил:

— Позвольте мне нырять нагишом, аппарат не внушает мне доверия.

Велика штука нырять нагишом! А аппарат? А наука? Бы понимаете? Он дал себя убедить при помощи четырех пиастров.

Наконец, знаменательный день наступил. Мы выехали в море, имея на борту насос, броню и все необходимое. Итальянец залез в аппарат. Как бились наша сердца! Но он чего-то медлил.

— Чего вы ждете? — крикнул ему Ариац Перец.

Он знаками дал понять, что ничего не слышит и потребовал, чтобы с пего сняли каску.

— Нет лестницы, — заявил он, когда мы развязали ремни!

Мы упустили это из виду. Из-за жары, конечно, вы понимаете? Мы же битый час болтались в лодке, и я давно бросил утирать пот. Послали за лестницей. Она не пожелала погрузиться в воду, а преспокойно поплыла рядом с нами. Нам не пришло в голову, что нужен груз. Итальянец пожал плечами и привязал к нижней перекладине два камня, которые служили балластом лодке. Лестница, наконец, опустилась.

— Разрешите мне лучше нырнуть нагишом, — сказал он опять в последнюю минуту.

Само собой разумеется, что мы даже не обратили внимания на его слова, и он спустился на своих свинцовых подошвах. Я взялся накачивать воздух, в то время, как Цурита и Перец беседовали о выборах и генерале Альфонсо Гаррибее. Я никогда не доверял этому Гаррибею: он отказал мне в концессии на каучук. Между тем солнце скрылось в каком-то молочном тумане, что не мешало его отраженным лучам невыносимо резать нам глаза, Нервы мои были напряжены, я чувствовал себя отвратительно и мокро, главным образом мокро, как губка. Мне казалось, что мои мысли где-то рядом со мной, не то направо, не то налево! И вдруг мне живо представился Гаррибей с сигарой во рту, который даже не угостил меня тогда лимонадом, не предложил даже одного единственного бокала этого живительного напитка, дарующего блаженство. Свинья! Я не удержался.

— Твои Гаррибей свинья! свинья и больше ничего!

— Повтори-ка еще раз, — возопил Перед. — Я отправлю тебя к рыбам ударом куда следует! Ублюдок! Кровосмеситель! Негоциант!

У него глаза вылезли на лоб от злости, о он так потел, что у его ног образовалась лужица, в которой отражалось солнце, честное слово!　

Я ответил ему нечто в роде того, что его мать гуляла с неграми и прокаженными, что его бабушка была коровой и что от него воняет треской — право уж не помню. Диэго Цурита водворил спокойствие, переведя разговор на чисто политическую почву. Мы долго беседовали о железнодорожных концессиях, минах, сооружении новой набережной и обмундировании пехоты. Время шло… затрудняюсь сказать сколько прошло времени, когда Цурита внезапно воскликнул:　

— А насос?　

— Какой насос?　

— Ты качаешь воздух?　

Я совершенно забыл о насосе! Вот что значит настоящий экваториальный зной! Перец, в свою очередь, выпустил из рук веревку. Он схватил ее и стад сигнализировать… Ответа нет до сих пор!　

— То есть? — вскричал господин Мюзетт.　

То есть веревка запуталась в лестнице, и так как, кроме того, насос не действовал, водолаз задохнулся и умер. А между тем, повторяю, идея в основе была совершенно правильной. Но разве мыслимо систематически проводить идею при такой температуре!　

Рассказ Эльберта Чиверса о льве был забавой всей деревни. Никто не знал истинное ли происшествие служило основой этого рассказа. Чиверс жил когда-то в Южной Африке, в качестве слуги, и мог почерпнуть этот рассказ из какого-нибудь приключения своего хозяина или его друзей. Не было и намеков, что с самим Э^ьбертом могло бы произойти что нибудь хоть отдаленно напоминавшее его рассказ. Он был самым презренным трусишкой, какого когда либо знали в деревне. Он не смел даже проходить через двор Фомы Таггса, потому что боялся собак. Он не смел проходить по полям, потому что боялся коров. Он жил в вечной боязни индийских петухов и гусаков. Как то раз овчарка Гроута гнала его через всю деревню.

Но именно эта то доказанная трусость делала восхитительным его рассказ о льве. Ничто так не могло развеселить деревню, как рассказ Эльберта о встрече один на один со львом в сердце африканских джунглей, когда только накануне он на глазах у всех бежал от встретившегося ему на дороге гусака.

Он был с виду неказистый, маленький человек, с жидкими волосами, торчащими во все стороны усами, с водянистыми глазами за огромными стеклами очков, и со слабовольным подбородком. Он служил в маленькой лавочке на краю деревни.

Никто не знал, верит ли он сам в свой рассказ о льве. Предполагается, что когда вы расскажете какую нибудь выдумку несколько раз, вы сами начинаете верить в истинность ее. Как бы там ни было, но Эльберт был всегда готов повторить свой рассказ и не обращал внимания на улыбки и грубоватые выходки, не заметить которые он, конечно, не мог. Незнакомые люди проходили мили расстояния, чтобы услышать его рассказ.

— Расскажите нам про льва, которого вы убили в Африке, Эльберт!

И каждый раз он придавал своему рассказу все более драматический оттенок. Деревню особенно веселило, когда он вставлял какую нибудь совсем невозможную подробность. Иногда он сам понимал нелепость этой новой подробности и выпускал ее в следующий раз.

Конечно, хуже всего были мальчики. Они никогда не уставали слушать рассказ. Они приводили с собой всякого нового мальчугана, появлявшегося в деревне. Они усаживались на прилавок и иронически подбадривали рассказчика:

— Расскажите нам опять про льва, Эльберт.

— Не забудьте, как вы перепрыгнули через него, когда он хотел броситься на вас.

— Не забудьте, как вы с ним боролись.

— Не забудьте, как он под конец бежал от вас.

— Расскажите нам про льва, Эльберт!

И он каждый раз рассказывал им, так увлекаясь, что даже не слышал, как они насмешливо прерывали его.

И он рассказывал это не только слушателям. Он рассказывал это самому себе. По вечерам, сидя один в своей кухоньке, он все снова и снова повторял один и тот же рассказ, иногда вскакивая со стула для ожесточенной схватки со львом посреди кухни. Наедине с собой он вплетал в свой рассказ еще более невероятные узоры, какие не решился бы преподнести слушателям. Они, наверно, умерли бы со смеха при виде маленького человечка в клетчатой кепке, мечущегося по кухне и рассказывающего себе свой знаменитый рассказ.

А теперь мы дошли до клетчатой кепки. Эта кепка принадлежала к рассказу о льве, хотя никто и не видел ее в деревне. Не то, чтобы Эльберт воображал, будто на нем была эта клетчатая кепка, когда он бился со львом. Клетчатая кепка, просто на просто, как и рассказ о льве, была тайным идеалом его души, идеалом, не находившим другого воплощения.

По внешнему виду Эльберт был пуглив и нерешителен, кратко говоря, — трус. Но далеко, в глубине сердца, жил смелый сорви-голова, которого знал только он один. Этот сорви голова и был героем рассказа о льве. Этот человек носил клетчатую кепку.

Эльберт, конечно, покупал кепку не для того, чтобы прятать ее. Он покупал ее, чтобы носить в деревне. Когда он примерял ее в магазине и посмотрел на себя в зеркало, все существо его затрепетало от гордости и удовольствия. Именно такую кепку ему хотелось всегда. Именно такую кепку должен был носить отважный герой, тайно шивший в его сердце и поборовший льва.

Откровенно говоря, это была ужасная кепка, невероятно большая и сделанная из отвратительной материи в чересчур крупную клетку. Только вернувшись со своей покупкой домой, Эльберт понял, что никогда не решится надеть ее в деревне. Не то, чтобы она перестала восхищать его. Он продолжал любоваться ею и ему очень хотелось ее носить. Но он отказался от мысли надевать ее, выходя на улицу. Он носил ее только в своей кухне, когда по вечерам повторял себе свой рассказ о льве.

Я уже сказал, что для школьников было самым обыкновенным делом приводить с собой в лавку к Эльберту новичков. Новый мальчик только что приехал в деревню на житье со своей матерью, и знал про Эльберта только то, что ему рассказывали другие мальчики.

Они, как всегда, вошли в лавку целой гурьбой и вскарабкались на прилавок, за которым стоял Эль6ерт с высоко и туго подвязанным под мышками передником.

— Расскажите Дику про льва, Эльберт, — сказал самый бойкий мальчик, — пожалуйста, Эльберт. Дик только что приехал. Он никогда не слышал вашего рассказа.

Говоря это, мальчик сделал знак товарищам. Поднялся ужаснейший шум.

— Не забудьте, как он…

— Расскажите ему, как вы…

Нисколько не смущаясь, начал Эльберт свой рассказ. Ему бы показалось совершенно естественным, если бы новый мальчик принимал участие в смешках и жестах своих товарищей. Он не просил судьбу дать ему внимательных слушателей. Он только желал иметь каких бы то ни было слушателей для собственного удовлетворения.

Он обратил внимание на нового мальчика, только когда уже рассказал половину своего рассказа и тут удивление его было так велико, что он чуть не замолчал. Новый мальчик был весь поглощен рассказом, его взволнованно блестевшие глаза были жадно устремлены на Эльберта, рот открыт.

Ничего подобного не случилось с Эльбертом за всю его жизнь. В первый раз поверили его рассказу. Это вывело его из равновесия. Он смутился, стал заикаться, но потом с трудом взял себя в руки и продолжал. Но ему не хватило того увлечения, с которым он всегда рассказывал. Он едва дотянул рассказ до конца.

Мальчики выбежали толпой из лавки, весело вспоминая рассказ и то, что было в нем нового и что было выпущено в версии этого дня. Они знали в главных чертах рассказ наизусть.

Эльберт стал заставлять ставни, было время закрывать лавку. Вдруг он с удивлением заметил, что он не один. Новый мальчик не ушел со своими товарищами. Это был маленький мальчик и как раз доставал до прилавка. Через прилавок глаза его, полные обожания, были устремлены на Эльберта.

— Мистер Чиверс, — сказал он тихим голосом, из благоговения доходящим до шопота, — он вам совсем ничего не сделал?

Вопрос застал Эльберта врасплох, потом он собрался с мыслями.

— Несколько царапин, — Сказал он небрежно, — даже говорить не о чем. Совершенно не о чем говорить.

— Ах, какой вы, должно быть, храбрый, — прошептал мальчик.

— Да, что ж, — все еще не придя в себя от удивления сказал Эльберт, — когда дело касается диких зверей, я всегда… я хочу сказать, что тогда нет времени раздумывать. Увлекаешься…

Мальчик серьезно кивнул головой.

— Мистер Чиверс, — сказал он, — вы… вы расскажете мне еще когда нибудь? Я так хотел бы еще раз услышать..

Эльберт подумал.

— Что ж, — сказал он, — завтра лавка закрывается рано. Попросите маму, чтобы она отпустила вас ко мне пить чай и я расскажу вам все снова. Я с удовольствием расскажу вам. Я кое что выпустил сегодня в рассказе.

В этот вечер Эльберт один в своей кухне, надев клетчатую кепку, повторял одну из самых реалистических версий своего рассказа о льве.

Он репетировал для завтрашней аудитории.

— И вдруг вы увидели, что идет лев? — сказал, взволнованно дыша, мальчик.

Они кончили пить чай, но все еще сидели за столом друг против друга.

— Да, — сказал Эльберт, — я увидел, как он идет ко мне. Я был один, не считая горсти туземцев и, как вы помните, был безоружен в сердце джунглей.

Мальчик кивнул головой.

— Да, я помню. Продолжайте.

— Один и безоружный в сердце джунглей, — повторил Эльберт, — не считая горсти туземцев, и вдруг увидел, что он приближается… увидел его глаза, сверкающие как… как автомобильные огни во мраке джунглей. В джунглях темно из-за всех этих деревьев, вы знаете? Я не хочу сказать, что это было ночью. Ну, я бросился бежать, не из страха, понимаете?

— Конечно, нет, — сказал мальчик, которому эта мысль казалась даже смешной.

— Я просто хотел отвлечь его от туземцев. Я знал, что он будет меня преследовать, если я побегу, и я хотел спасти их от него.

— Ах! — сказал мальчик, — вы могли еще об этом думать! Я уверен, что сам не подумал бы об этом.

— О, я уверен, что подумали бы, — снисходительно сказал Эльберт. — Ну, так когда я отвлек его от них, я повернулся и стал на него смотреть. Он присел, чтобы прыгнуть…

Эльберт принял позу льва, готового к прыжку. Мальчик с напряженным лицом и горящими, как звезды, глазами, бессознательно тоже повторил жест.

— Он присел… — трагически произнес Эльберт и вдруг замолчал.

Не было никакого смысла. Он не мог этого сделать так, как следует, без клетчатой кепки. Он не мог перевоплотиться в отчаянного смельчака без этой кепки. Он встал, вынул из шкафа кепку и надел ее.

— Я надену ее, — с преувеличенной небрежностью сказал он мальчику, — потому что немножко сквозит.

Глаза мальчика были устремлены на кепку. Выражение обожания не исчезло в них.

— Ах! — воскликнул он, — какая прекрасная кепка!

Чувства Эльберта к мальчику стали еще теплее.

— Не плохая, — сказал он небрежно, — во всяком случае защищает от сквозняков.

— Продолжайте, — просил мальчик, — пожалуйста. Вы дошли, как он присел…

— Ах, да, — сказал Эльберт. Клетчатая кепка придавала ему уверенности в себе. — Он присел. Вот он присел, а я вот ждал его прыжка. Когда он прыгнул, я тоже прыгнул под него, потом повернулся и снова посмотрел на него… Опять произошло то же самое… Тогда… Я уставился на него глазами, вот так…

Эльберт с надвинутой на глаза кепкой оперся на стол и уставился на мальчика своими кроткими голубыми глазами, прикрытыми большими очками.

— Да, да, — взволнованно сказал мальчик, — продолжайте.

— Лев задрожал и медленно попятился… вот так…

Эльберт встал и медленно попятился по кухонному полу, изображая льва.

— Я преследовал его. Вот так…

Он зашагал по кухне, выставив подбородок, своими слабыми глазами смотря вперед в подражание отважному охотнику.

Лицо мальчика горело.

— Он все отступал и отступал перед моим взглядом. Потом вдруг присел, и, ее успел я опомниться, снова прыгнул. Но я схватил его за горло руками и отшвырнул назад. Вот так!

Эльберт поймал воображаемого льва своими тощими, совсем невнушительными руками.

— Да, да, — шептал мальчик.

— И отбросил его. Вот так. Он снова кинулся на меня. Мы боролись. — Эльберт, с заломленной назад кепкой, боролся посреди кухни со львом. — В конце концов я его пересилил — он стал биться в моих руках. Потом он вырвался и в ужасе бежал от меня назад в джунгли.

Эльберт вернулся на свое место, оперся локтями на стол и задумчиво произнес.

— Я рад, что не убил этого льва. Эго было благородное существо.

Выражение: «этого льва» — снова восхитило мальчика. Оно вызвало представление о других львах, сотнях львов, которых так смело победил его герой. Он не замечал ничего несообразного в жалкой внешности Элберта. Клетчатая кепка была в его глазах таким же подходящим герою головным убором, как и шлем викинга.

— Знаете, — сказал он, точно сообщая что то необычайно смешное, — другие мальчики… не верят вам.

— Я знаю, — ответил Эльберт, точно понимая шутку, — это забавно, не правда ли, они всю жизнь проводят в такой вот деревеньке и, так сказать, не могут себе этого представить. Их воображение не достаточно сильно, чтобы… чтобы охватить это.

— Да, это так и есть, — серьезно сказал мальчик, — конечно.

Эльберт продолжал задумчиво улыбаться.

— Я часто подшучивал здесь над ними, — сказал он. — Притворялся, что боюсь коров, убегал от гусаков.

Эго, конечно, было восхитительной шуткой Мальчик смеялся от всего сердца.

— Вы! — восклицал он и Эльберт подхватывал тоненьким голоском:

— Да, я!

Потом мальчик снова стал серьезным.

— Вам было бы трудно рассказать мне опять все сначала? — просительно сказал он. — Кое что я забыл, а кое про что хо тел бы услышать побольше.

Эльберт с удовольствием повторил бы рассказ, но он вдруг заметил, что уже поздно и мальчику пора домой.

— Завтра ярмарка, — сказал Эльберт. — Может быть я вас там увижу. Во всяком случае приходите пить чай в тот день, когда лавка рано закроется. Я вам снова расскажу.

Эльберт сидел один в кухне после ухода мальчика. Глаза его были устремлены в пространство, щеки горели. Судьба послала ему человека, верящего в его рассказ. Это было больше, чем он смел мечтать.

Ярмарка в полном разгаре. Это была очень маленькая и бедная ярмарка, но Эльберту она доставляла удовольствие. Он закрыл лавку, чтобы развлечься на деревенском празднике. Ярмарка должна была продолжаться два дня. Главным развлечением второго дня должен был быть зверинец. Он только что прибыл и расположился на соседнем поле. Эльберт стрелял в тире, но ни во что не попал, потом покатался на карусели. Потом походил по лавочкам и купил глиняную трубку и подушку для булавок.

В то время, как он платил за свои покупки, кругом поднялся какой то странный шум. Раздались крики и площадь стала пустеть, как по волшебству. Народ залезал на крыши, прятался под прилавки, карабкался но столбам карусели и по деревьям.

Эльберт был очень близорук и не сразу разглядел причину всего этого смятения. Он очутился совершенно один посреди площади, и только тогда заметил совсем близко от себя льва, который оглядывался по сторонам, помахивая хвостом.

Эльберт бросился с криком ужаса к гумну, стоявшему в дальнем конце плошали, и захлопнул за собой дверь. Потом он осторожно подошел к маленькому окну и, бледнея от ужаса, посмотрел в него. Ужасные подозрения Эльберта оправдались.

Лев преследовал его в его отчаянном бегстве через площадь.

Зверь стоял теперь вблизи двери, которую Эльберт захлопнул, поджидая его и размахивая из стороны в сторону хвостом. Эльберт вынул платок и вытер со лба пот.

Потом он заметил, что не один на гумне. Маленький мальчик, его восторженный слушатель, сидел тут же. Лицо его было оживлено ожиданием.

— Я знал, что вы так и сделаете, — сказал он, — потому то я и прибежал сюда вместе с вами.

— А? Что? — пробормотал Эльберт. Зубы его стучали.

— Вы побежали в другую сторону, чтобы отвлечь льва от людей. Потом вы выйдете, уставитесь на него и поборете, как и того льва.

Глаза, горевшие обожанием, были устремлены на Эльберга.

Эльберт втянул в себя воздух и с отчаянием оглянулся кругом. Потом ему вдруг стало ясно, что он будет делать. В его рассказе о льве не было ни слова правды, и он в глубине души отлично это сознавал. Но он умрет теперь только для того, чтобы единственный человек, веривший в этот рассказ, не потерял своей веры. Он выйдет из гумна, чтобы его живьем съело это кровожадное животное только ради того, чтобы мальчик продолжал верить его рассказу о льве.

Эльберт оправил шляпу и пальто и с небрежным:

— Конечно, на этот раз может не…не выйти. Львы различаются друг от друга совсем, как люди, — вышел из гумна, прикрывая за собой дверь.

Он стоял со львом лицом к лицу на открытой площади. Это был его последний час, вернее, — последняя минута, — вернее, — последняя секунда.

Его возбужденному воображению представлялось, что лев уже готовился к прыжку. Тогда к нему пришло мужество отчаяния. Ему вспомнились отрывки из его рассказа о льве.

Он уставился своими слабыми, бледными глазами на льва, выдвинув вперед безвольный подбородок, и сделал шаг вперед. Лев отступил на шаг назад. Ободренный Эльберт сделал еще шаг вперед. Лев снова отступил на шаг назад.

_{Эльберт уставился на льва слабыми глазами и сделал шаг вперед. Лев сделал шаг назад.}

На самом деле льву было очень не по себе. Он выскочил из клетки, подчиняясь порыву, и уже раскаивался в этом. Он всю жизнь провел в неволе и был, вообще, очень мирного характера. Он не был голоден, но даже если бы и был, Эльберт едва ли соблазнил бы его. Ничто в Элберте не обещало хорошей трапезы. Кроме того, укротитель льва случайно был таким же маленьким человеком с торчащими усами. Лев испытывал большое почтение к маленьким мужчинам с торчащими усами и, когда они делали шаг вперед, он делал шаг назад.

И вот произошло удивительное, то, о чем деревня говорит по сегодняшний день. Через ярмарочную площадь очень — очень медленно, шаг за шагом, отступал лев. Через ярмарочную площадь очень — очень медленно, шаг за шагом, наступал на льва Эльберт, выставив вперед подбородок, уставившись на льва близорукими глазами.

Зрители, вскарабкавшиеся на крыши балаганов и на карусель, следили безмолвно и напряженно. Когда Эльберт и лев дошли до изгороди в конце площади, прибежали содержатели зверинца. Они пошли выпить в деревню и, вернувшись, увидели, что лев убежал. Они освободили Эльберта от взятых им на себя обязанностей, и лев, все еще помахивая хвостом, величественно, но втайне очень довольный, вернулся в свою клетку.

Тут на крышах балаганов, на верхушках деревьев, на столбах карусели поднялся оглушительный крик.

Маленький мальчик первый побежал к Эльберту.

— Вот это было замечательно — взволнованно кричал он. — Вам даже не пришлось бороться с этим львом.

_____

Был полдень следующего дня. По деревенской улице шел Эльберт в сопровождении маленького мальчика. Он шел развязной походкой. В сердце его было восхитительное сознание, что все до единого человека в деревне будут теперь до самого его смертного часа верить его рассказу о льве. На голове его, на конец открыто и без стеснения, как эмблема достоинства, красовалась клетчатая кепка.

Когда я вспомнил о Грэндрейне, то вижу, что обыденная жизнь и время не вытеснили из памяти его образ и многое из этой единственной чудесной страницы моего существования.

Тем, кто прочтет мои записки, интересно Знать, как встретился я с ним. Для них я опишу нашу первую встречу. Однажды, объезжая окрестности западно-африканского городка, я остановил вороного коня на вершине каменистой гряды. И здесь, в этом желтом просторе песков, меня не оставляли мысли о тайнах, погребенных в недрах земли, о новейших открытиях в истории человечества, перебросивших мостки между древними цивилизациями Америки и Африки. Все ли известно пытливому человеческому уму, или ему предстоят еще новые и новые открытия в истории мира?

Мой черный друг внезапно заржал. Я огляделся, но ничего не увидел, Тогда я взглянул в полевой бинокль: он выхватил из ландшафта кусок песчаных дюн, ребра коричневых скал и всадника на белой лошади. Через седло его было перекинуто точно тряпичное, безжизненное тело. Над желтым морем конь казался блестящим. Всадник-женщина приблизился.

— Город! Далеко ли город?

— За этими холмами!

Белый конь рухнул, уткнувшись розовыми ноздрями в песок, Ноша глухо ударилась о землю, Всадница успела во время соскочить со своего коня; она едва держалась на ногах.

— Он жив? — спросила женщина и нагнулась над безчувственным телом, лежавшим подле лошади.

Я взял руку незнакомца; пульс едва бился.

— Он жив, но кто это?!

— Не знаю, не знаю, — пробормотала всадница. Я нашла его в песках, Он умирал от голода, жажды и усталости. Он нес сокровище. Раскройте его мешок.

Я раскрыл, В мешке лежали громадные шлифованные куски янтаря желтого, зеленого, красного, огненно-оранжевого цвета. Со дна я достал последний кусок необычайной чистоты и прозрачности, зеленый янтарь, граненый в форме куба. Грани вбирали солнечный свет и излучали его на странную птицу, замурованную в янтаре. Красногрудая, с голубыми крыльями, она повернула на бок черно-зеленую головку и глядела на меня из камня, словно готовясь взлететь. Чья-то искусная рука мгновенно остановила жизнь, окружив птицу зеленой, светящейся массой. Чудо природы или мастерства было в моих руках? И я невольно связал этот кусок янтаря с мыслями о тайнах, погребенных в пустыне.

Я забыл время, проведенное около постели незнакомца, и помню лишь ночь, когда я, спасенный — его звали Грэндрейн, — и всадница на белом коне — Марион — выехали с караваном в пустыню.

Мы ничего не знали о неведомой стране, куда вел нас Грэндрейн, но нас влекло к нему, мы пошли не задумываясь, охваченные безудержной страстью приключений.

Он ехал впереди, не справляясь ни с компасом, ни с картой, Мне кажется, что он намеренно кружил, сбивая со следа, чтобы ни я, ни Марион, ни надсмотрщик за неграми-рабочими Астон, ни негр-дагомеец Гонагойа — никто не мог бы найти вторично этого пути. Я не вел счета дням. Безбрежные пески изо дня в день окружали нас. Но однажды перед караваном всплыли из-за горизонта силуэты гор. Огромные скалы, выветренные, складчатые утесы, словно встали на дыбы, схватившись друг с другом в жарком рукопашном бою, а рядом зияли бездонные провалы, пожравшие низвергнутых каменных гигантов. Скалы справа, слева, спереди и сзади. Негры испуганно смотрели на угрюмые отвесы черных скал. Четыре томительных дня мы кружили среди каменного хаоса. И вот, после самого утомительного перехода по трещинам иссиня-черной скалы, мы выехали в удивительный цирк Янтарной страны. Горная завеса прорвалась. Перед нами лежало темно-голубое озеро, окаймленное густой зеленой чащей, а кругом него уходили в поднебесье черные скалы, отрезая этот цирк от внешнего мира.

Гонагойа протянул длинную руку гориллы к озеру и пересохшими губами повторял:

— Мираж! Мираж! — Марион разочарованно спросила:

— Неужели это только мираж?

— Нет, это действительность, — произнес уверенный голос.

Грэндрейн дрожал от волнения и тяжело дышал.

— Да, действительность! Это моя страна, отныне — моя родина— Янтарная страна куцимайев. — И дав шпоры лошади, он ринулся вниз к лазурным водам.

Солнце быстро скрылось за горными стенами. От озера веяло прохладой. Все мы, разбитые путешествием, лежали подле костра у палаток. Но Грэндрейн скрылся, не сказав ни слова, Куда он ушел, почему он за все время не объяснил нам, что влекло его к этим местам. Я знал, что он хочет добывать янтарь, но цель его напряженной жизни и работы оставалась неизвестной. Мое раздумье прервала Марион.

_{Марион лежала у костра…}

— Герберт! Куда ушел Грэндрейн? Почему он в таком волнении?

Я взглянул на вопрошавшую. Языки пламени плясали отсветами на ее похудевшем лице.

— Не знаю, Марион, какое нам дело?

— Нет, Герберт, я хочу знать где он. Он устал больше нас и все — таки ушел в темноту, в горы, где каждый миг грозит гибелью. Герберт, я боюсь за него, где он?!

Я ничего не ответил. Меня удивила ее горячность, глубокая печаль и волнение в голосе. Что с Марион, веселой амазонкой, женщиной авантюристкой, бесстрашной и независимой? И вдруг воздух вздрогнул от адского взрыва. Второй, третий. За каждым из них следовал грохот падающих скал, повторенный многоголосым эхом, Лошади тревожно ржали и бились. Марион судорожно сжала мою руку.

— Слышите, Грэндрейн! так вот зачем ему динамит!

Еще три раската динамитного грома потрясли воздух, а затем все стало тихо. Ни ветра, ни шелеста, никаких звуков. Только где-то запоздало трещали катящиеся к озеру камни, сорванные взрывом.

— Герберт, я боюсь. Мне страшно думать о том, что будет. Но я чувствую, что нам грозит несчастье. Я не хочу, чтобы оно было с Грэндрейном, Не хочу!

Я с трудом успокоил Марион. И потом долго, сидя около спящей, думал о взрывах, о беспричинных страхах Марион, о Грэндрейне, о цирке янтарной страны, пока сон не пронес мне покоя.

Рано утром негры под руководством Астона занялись янтарем у подножья гор. Я выбрался к потоку, каскадами падавшему с гор. Водяная пыль серебряным туманом стояла над водопадом на фоне розовых гранитов и черных базальтов. Я долго любовался игрой солнца, как вдруг раздались мощные взрывы: где-то работал Грэндрейн. Но где? Передо мной стояла стена непроходимых скал. Нет ли пролома в гранитной толще, не высечена ли каменная лестница или подземный ход под этими горными массивами? Ведь нет же у Грэндрейна летательного аппарата.

Исследуя каменную преграду, я не нашел ни малейшего следа прохода, подкопа или лестницы. Не было ни пещер, ни расселин. А между тем Грэндрейн проник туда. Мне казалось, что именно за этими стенами можно найти разгадку действий Грэндрейна. В досаде на свое бессилие, я повернул коня назад и вскоре приблизился к лагерю.

Старик Тимрари занимался стряпней, а юный Унаа ловил рыбу у ног отдыхавшей Марион. Увидев меня, он недовольно отошел и издали крикнул:

— Прощай, госпожа. Унаа печален: он уходит от госпожи. Унаа любит госпожа больше, чем солнце. — Он ткнул пальцем в пышущий жаром золотой диск.

Марион рассмеялась.

— Вот, милый Герберт, как вам нравится влюбленный Унаа? Я предпочитаю его Астону.

— Астону? Разве он вам говорил что-нибудь?

По лицу Марион пробежала легкая тень.

— Я ненавижу его, он весь какой-то изъеденный, как его мундштук из скверного янтаря. Скот, алчный и подлый. Мне противен взгляд его красных похотливых глаз.

Негры весело загалдели. Из-за леса показались всадники: Грэндрейн с добычей янтаря заехал за нами, чтобы отвезти янтарь в свой склад.

Через трещину в скале мы попали в каменную трубу, которая прикрывалась голубым куском неба. Тридцать, сорок мешков с камнями, ящики с патронами, ружьями и динамитом— вот что было здесь.

— Восемь лет, — сказал Грэндрейн, — я скитался по свету и два года назад открыл Янтарную страну. Четыре раза, рискуя жизнью, я ездил отсюда в город. Последний раз вы видели меня в конце путешествия. — Он взглянул на Марион, в голосе его зазвучали теплые нотки. — Только благодаря вам я остался жив. Спасительница моя Марион, я в вас люблю память о моей возлюбленной.

Грэндрейн вынул из мешка янтарный шар Марион вскрикнула от изумления. Астон застыл, побелев под загаром. Голубой шар разбрызгал на нас бирюзу морских вод, Внутри его извивалась большая ящерица с черно-зеленым гребнем. Правая лапа и голова с двумя рогами были приподняты. Выпуклые, черные бусинки глаз сверкали словно живые.

— Всмотритесь в глаза. Несколько тысячелетий пролетели над миром, тысячу раз стерев память о бывшем. Но они прошли мимо животного, заключенного в янтаре. Этот шар — дело рук человеческих. Нм любовалась принцесса народа куцимайев — ваш двойник, Марион. Вот почему я дарю этот шар вам.

Но Марион не протянула руки к шару. Она глядела отсутствующим взглядом на Грэпдрейна, закусив губу так. что красные капельки медленно ползли в уголку рта. Затем она резко повернулась и скользнула в темную щель. Грэндрейн проводил ее странным взором и тоже молча шагнул к выходу. В недоумении мы последовали за ним.

Вечером ко мне подсел Астон. Зверь по отношению к рабочим, со мной он усвоил гнусный, заискивающий тон.

— Я все хотел спросить вас, сэр, каким образом получается цветной янтарь? Я думал, что янтарь бывает только желтый. Может быть, это не янтарь?

— Это тайна Грзндрейна, Астон, — ответил я. Теоретически цветной янтарь возможен. Вы знаете, как создается янтарь. Это смола, застывшая много веков тому назад. До сих пор я видел только желтый янтарь, но возможно, что в ту пору существовали особые породы деревьев, которые источали цветную смолу, а, может быть, смола окрашена.

— А как попали в янтарь животные?

— Ну, это просто. В янтаре часто находят листья, кору и жучков. Правда, Грэндрейн сказал, что ящерицу в янтаре замуровал человек. Очевидно, у него был большой запас смолы, и он залил ее смолой внезапно. Спросите Грэндрейна. — Астон хихикнул.

— Ах, сэр, Грэндрейн занят мертвецами. Ему не до нас.

— Мертвецами? Что за вздор!

— Не верите?!! Голос Астона понизился до сюсюкающего шопота. — Я знаю, где он проводит дни. Среди мертвецов и золота. Золото!.. — Астон сжал до боли мои руки. — Сэр, хотите быть богатым? Несметные богатства лежат у него под боком. А он нянчится с трупом. Сэр, поделим драгоценности. Бросим его среди мертвецов. Живое — живым. Дайте руку!

Я оттолкнул его и вышел из палатки к берегу.

Все это ошеломило и взволновало. Свежий воздух успокоил меня, но нервы были натянуты, и я невольно вздрогнул, когда услыхал хруст песка. Возвращался Грэндрейн. Лицо его горело нечеловеческим упоением, он шел как лунатик, не глядя и не видя ничего, ноги машинально переступали, направляя его к лагерю. Как тень, он скользнул мимо, задев меня рукавом, не мигая и не шевельнувшись даже от толчка. Следом за ним я дошел до его палатки и слышал конец затихающего бормотания:

— Ты будешь жить, а я его убью навеки. Будь ты проклят!

Это было все, что донеслось до моего напряженного слуха. Я почувствовал страшное утомление и пошел к себе. Моя палатка была рядом с палаткой Марион. Едва я вошел, как из-за стенки Марион спросила:

— Герберт, Грэндрейн вернулся?

В ее голосе звучали тревога и слезы. Я промолчал. Еще неожиданность: Марион плакала. Отчего? И мне захотелось внезапно вернуться из Янтарной страны назад, в песчаный простор, вырваться из кратера, где человеческие страсти бурлят от тесноты,

_____

А страсти начали действительно кипеть. Я проснулся от сознания, что кто-то стоит надо мной. Марион трясла меня за рукав.

— Вставайте скорее, несчастье!

— Что случилось?

— Астон взбунтовал негров. Они бросились грабить хранилище и хотят уехать домой.

Так вот почему Астон затеял со мной разговор!

— Где Грэндрейн?

— Не знаю. Ах, если б бежать отсюда.

Видно и ею владели те же мысли, что и мной.

— Подумайте, Герберт. Мальчик Унаа лепетал вчера вечером о подстрекательстве и бунте, а я не поверила и смеялась.

Мы вышли из палатки. Марион впилась в мою руку.

— Унаа, Унаа!

На песке лежал поваренок с расколотым черепом. А вдали, по уступам базальтов, карабкался на лошади Астон. Я крикнул изо всех сил:

— Астон, остановитесь!

Но он продолжал путь. Я погнался за ним. Достигнув скалистой гряды, он спешился и заскользил вдоль черного хребта. Вдруг он точно провалился. Задыхаясь от бега и волнения, я подбежал к месту провала и увидел черную яму. Брошенный камень тотчас же ударился о дно. Не отдавая себе отчета в своих действиях, я спрыгнул; сбоку в стена блеснул свет. Несколько шагов, — и я замер от удивления.

Слева возносилась к знойному небу отвесная скала, отрезавшая меня от цирка и Янтарной страны. А направо амфитеатром развертывался второй цирк — другая чудесная страна.

Я стар и скоро умру, но никогда не забуду этого первого впечатления. Оглушенный падением, полуослепленный, задыхающийся, я стоял у входа в этот не ведомый мир. Никогда — ни раньше, ни позже, — я не испытал той радости бытия, как в тот момент, когда мне открылся во всей полуденной красоте цирк оранжевого дворца властителя Янтарной страны.

И этот цирк был кратером потухшего вулкана, диаметром не более трех километров. Верхняя половина кратера падала отвесно каменным безжизненным кольцом, нижняя — представляла собой цветущий сад, террасами спускающийся к голубому озеру, затянувшему дао вулкана.

Здесь и там на цветущих склонах каналы обегали зеленые террасы, свергаясь водопадами с одной террасы на другую. В четырех углах квадратного озера поднимались стройные обелиски башен невиданной архитектуры, а в центре озера из воды выростал многоэтажный дворец, одетый в оранжевый янтарь.

_{Из голубого озера выростал чудесный дворец, весь одетый в оранжевый янтарь…}

Я стал опускаться с террасы на террасу к озеру. Дворец рос, захватывая меня все больше и больше своей архитектурой: странной красотой арок, высоко взлетающих воздушных мостов, многообразных балконов и красочных, многогранных колонн.

Шагов за пятьдесят до входа в башню начиналась крутая коллонада, крытая разноцветной черепицей, сквозь которую свет играл радужным дымом. По гранитным ступеням, полированным словно розовые зеркала, я поднялся на крыльцо. Над полураспахнутыми широкими дверьми в стену башни был вделан мозаичный портрет красивой женщины. Глаза невольно приковывались к нему.

Мне показалось, что я грежу. Из мозаики глядела на меня Марион. Синие глаза, тонкий нос с нервными ноздрями, иссиня черные волосы, гладко облегающие голову — черты Марион с разительным сходством были воплощены в этом древнем портрете. Пришли на память слова Грэндрейна в хранилище, когда он передавал Марион подарок, но мысль, вытесняя мозаичный образ, была уже взята в плен отделкой вестибюля.

На потолке, расцвеченном цветными янтарными плитками, причудливо пестрели фигуры, растения и письмена, а на мозаичном полу играл свет, падающий из двенадцатигранного окна на потолке.

По галлерее, уставленной статуями, я прошел в комнату, полную тяжелого, кровавого сияния. Это светился рубиновый янтарь, вправленный в частую металлическую сеть, как багряный мед в серебряных сотах. На полированных пьедесталах замерли статуи двух девушек в коротких туниках. Нагими руками, розовеющими от рубинового воздуха, они указывали на лестницу, уходящую вниз. Я повиновался и стал спускаться. Каждый шаг вызывал тихий, убаюкивающий звон. Лестница кончилась, и я увидел спиральный туннель. Чудо техники древних строителей, он соединял береговую башню с оранжевым дворцом посреди озера. Туннель из голубого прозрачного янтаря буравил толщу воды, выводя на баллюстраду оранжевого дворца. От озера веяло свежестью, и она возвратила меня к действительности. Я вспомнил об Астоне. Где он? Где Грэндрейн? Что сталось с Марион за это время? Мое внимание привлекла раскрытая книга на подоконнике. И тут я необычайно остро почувствовал тоску одиночества. Где люди, люди, населявшие эти дворцы, толпившиеся, высекавшие эти статуи, повелевавшие, где они?! Только вещи остались, вещи, которые стали мне ненавистны без хозяев, мертвые, ничьи и ненужные.　

В комнате, где лежала книга, никого не было. Я схватил ее, ища разгадку тайны народа и замер над титульным листом. Это был «Фауст» Гете в подлиннике. Так значит Грэндрейн здесь, а эта комната — его рабочий кабинет. На столе лежали рукописи. дрожащей от волнения рукой я стал перелистывать страницы. Только страх не давал мне возможности сосредоточиться, но все же я лихорадочно глотал страницу за страницей, из которых по воле Грэндрейна вставали отрывки картин истории Янтарной страны.

Три цирка Янтарного озера, Оранжевого дворца и Янтарного города (там негры производили раскопки) были населены племенем куцимайев. Кто они — неизвестно! Но письменность их хранит память о паническом бегстве от берегов великого моря, которое много лет гнало их на восток, похоронив в своих недрах большое царство. В трех цирках остатки народа нашли пристанище. Ни одна весть не приходила извне и, несмотря на это, куцимайи подняли культуру очень высоко. Любимым материалом для изделий, построек, украшений был янтарь. Они добывали его искусственным путем, как каучук, из растительных смол, культивируя вымершие породы деревьев. Янтарь служил им для погребения, в него замуровывали умерших, смола оказалась наилучшим средством для бальзамирования.

И вдруг пришел конец. Он нигде не записан, никто не запечатлел для потомства истории гибели страны. Я читал, как объясняет гибель Грэндрейн. Он утверждал, что начало конца положила любовь властителя куцимайев к дочери простого янтарного мастера… Он не добился ее любви и отомстил, замуровав ее заживо в янтаре. Народ восстал и осадил цирк Оранжевого дворца. Народ не знал тайн — проходов через горы — и потому осада длилась много месяцев.

Победа пришла вместе с изменой. Слуги тирана убили его, набальзамировав янтарем. И все умерли, весь народ погиб. Как? Грэндрейн говорит, что тиран отравил воду горных ручьев. Он находил тысячи скелетов в позах, говоривших о мучительной, нежданной смерти. Быть может, он прав.

Шелест прервал чтение. Ветер бегал по страницам книг. Я закрыл окно и встретился взглядом с изображением Марион в стекле. Несомненно, это была она или женщина, порази тельно похожая на Мэрион. Кто это? Зачем ее изображение повсюду?

Чьи-то шаги гулко прозвучали в корридоре. Крадучись, я вышел из комнаты и услышал стук запираемой двери и голос Грэндрейна. Я припал к стеклу в двери.

Грэндрейн, сидя в кресле, не сводил глаз с лазурной янтарной призмы в человеческий рост. А из нее смотрела на Грэндрейна Марион. Нет, конечно, это был только двойник Марион: та молодая женщина, чьими изображениями были у сеяны стены дворца. Ни одна мелочь не говорила о тлении. В легкой открытой тунике, стянутой на талии серебряным поясом с красной янтарной застежкой, она, казалось, дышала: кровь окрашивала щеки румянцем, и свежий рот был полураскрыт от глубокого вздоха.

— Каарис, Каарис, — бормотал Грэндрейн.

Ах, так вот кто — эта женщина. Во славу ее тиран и создал эти бесчисленные изображения на стенах. Марион-Каарис!! Какая удивительная игра судьбы и природы. Но было не до размышлений. Грэндрейн стонал и плакал, обнимая камень. Значит Астон бывал здесь: об этих мертвецах он то и говорил вечером накануне бунта. Я отвел взгляд в сторону и столкнулся глазами с черноволосым мужчиной в пестрой мантии. Меня потряс блеск его глаз, злобных и жестоких, пронизывавших лиловую янтарную массу призмы.

Спина Грэндрейна загородила от меня лиловую призму мужчины. Голос его (какой голос — почти вой) звучал ненавистью и отчаянием:

— Будь ты проклят, Гласс, будь проклят!!

Подсматривать дальше мне было стыдно, и я бросился бежать по корридору. А за мной гнались бурные потоки слов:

— Каарис, любимая, очнись! Я оживлю тебя, ты ведь только спишь.

_{— Каарис, любимая, очнись..}

Мне послышались какие-то звуки в другой стороне. Прислушался: откуда-то снизу раздавался смех. Люди — это несомненно Но какие? Блеснула догадка: Астон.

Я поборол невольную дрожь и снял с колонны большую вазу. Защита ненадежная, но другого оружия нет. С вазой наготове я обходил комнату за комнатой. Астона не было. В полутьме я задел сапогом какой-то предмет, который громко прозвенел. Я поднял его. На ладони лежала монета, но не круглая, а шестигранная с изображением Каарис. Под ногой поддалась плита; я нагнулся и увидел кучу золотых шестигранников. Астон был здесь и в этой невзрачной комнате он нашел золотой фонд Янтарной страны. Астон обокрал Грэндрейна.

Наложив монетами вазу, я побежал назад.

— Грэндрейн! Астон открыл клад!

В руке Грэндрейна блеснул револьвер.

— Вы следили за мной или за Астоном? — хрипло спросил он.

— За Астоном.

— Благодарю. Сейчас время действовать. Вперед!

Он вел меня через лабиринт комнат и зал. Динамика взлетающих колонн, сплетающихся сводов начала меня утомлять. Я на ходу рассказывал Грэндрепну о кладовой, о бунте, мы бежали уже вдоль баллюстрады, о которую бились волны озера. Грэндрейн вскрикнул. Вдали, по лестнице, ведущей с террасы на террасу, поднимался Астон. Он нес мешок с большим грузом, об этом говорили его медленные и напряженные движения. Догнать его было немыслимо. Мы только еще вышли на берег, как фигурка словно прошла через стену и тотчас же раздался взрыв. Негодяй взорвал проход в цирк Янтарного озера, где расположился караван.

— Военные действия открыты, — улыбнулся Грэндрейн. — Ничего, мы пойдем через мой склад янтаря.

Узкая щель привела нас к отверстию. На прилегающих к нему скалах были следы недавнего взрыва. Астон поработал и тут. Ползком мы с трудом пролезли под глыбой, завалившей дыру, и услышали голоса.

— Астон и негры в складе, — шепнул Грэндрейн.

— Грэндрейн, — раздался голос Астона, — нас 21 человек. Предлагаю зайти ко мне и мирно побеседовать. Гарантией мира будут служить 18 черномазых. Шлю их вам.

Массивная дверь приоткрылась и в узкую щель Гонагойа выбросил негров.

Отступать было некуда. Мы выбрали наступление. Грэндрейн вошел первым, я последовал за ним и упал под ударом Гонагойи. Падая, я увидел лежащего Грэндрейна и Марион, опутанных веревками. Астон с винтовкой в руках невозмутимо курил. Дверь скрипела и в нее время от времени высовывались черные физиономии, бормоча:

— А деньги платить? Мы хотим домой к жена. Деньги давать!

— Вон, — в бешенстве заорал Астон. Негры заупрямились, но в ту же минуту были выброшены за дверь пинком ноги.

Астон положил винтовку на дверь и стал методически расстреливать негров, считая… — Один, два, три, четыре, пять, шесть…

Я увидел Гонагойю, поднявшегося высоко по стене пещеры. Черное тело его слилось с черным камнем.

Руки и ноги его все время скользили и скатывались, не находя опоры, но он всем телом цеплялся за камень и все полз и полз, вгрызаясь руками, зубами в выступы камня.

Семь… Восемь… Девять… Десять… Одиннадцать…

Астон сделал перерыв, Гонагойя лез все выше и выше. До края стены оставался метр. Еще несколько усилий — и он спасен. Всеми чувствами пленника я страстно жаждал его спасения.

— Двенадцать… Тринадцать… Четырнадпать… Пятнадцать…

Стрельба возобновилась. Гонагойя был уже у самого края. Его правая рука оторвалась, левая метнулась беспомощно в пространство; я с ужасом приготовился увидеть его падение, но он втиснулся коленом в камень, ушел головой в скалу и удержался.

— Шестнадцать… Семнадцать… Восемнадцать… А где девятнадцатый?

Гонагойя схватился за край стены Оттуда посыпались камни. От неожиданности Астон выронил трубку.

— Ага, вот где!!.

Грянул выстрел, и в одном футе от головы Гонагойи брызнул фонтан осколков. Второй — из ноги Гонагойи полилась кровь. Последним усилием он подтянулся, вскарабкался на край и скрылся за гребнем.

Астон устало опустился на ящик.

— Отдохнуть надо. Восемнадцать… — нелегкая работа.

В стороне стояла желтая янтарная призма с замурованным воином. Стройный черноволосый юноша выдвинул на полшага ногу и вытянул вперед руку с туго натянутым луком. В тетиву упиралась длинная стрела с острым металлическим наконечником. Глаза воина пристально смотрели вдаль, как будто он готовился пустить певучую стрелу в невидимого врага.

Я подумал о том, что скоро буду мертв, как этот воин, и закрыл глаза. Звуки скрипучего голоса Астона открыли мои веки.

Ну-с, дорогой Грэндрейн! Вы любите лобызаться с мертвыми камнями, я же предпочитаю реальные радости. Деньги у меня есть, укажите, как выбраться из этой трущобы. Награда — жизнь. Продолжайте бродить среди мертвецов и декламировать любовные стишки, а я уеду с вашей помощью. Итак, слово за вами. Дайте карту и укажите маршрут.

Молчание было ему ответом. От гнева на лбу Грэндрейна вздулись жилы.

— Вы сердитесь? Напрасно. Советую одуматься. Эх, простак, простак! Удивительно, что вы заметили сходство между Марион и дохлой принцессой. А что в вас Марион влюблена, как кошка, не заметили? Так вот что. Если не скажете маршрута, я расколю вашу янтарную бабешку, вас пристрелю, а живого двойника, Марион, прихвачу с собой, показав вам перед смертью, какая разница между ласками янтарной куклы и живой красавицы.

Он заливчато рассмеялся и двинулся к Марион.

Внезапно раздался грохот и словно сквозь сон я увидел падающего навзничь Астона с трепещущей стрелой в сердце. Огненные круги завертелись предо мною, и я лишился сознания.

_{Я увидел падаюшего навзничь Астона с стрелой в груди…}　

Только значительно позже я понял случившееся. Гонагойа столкнул глыбу, она рухнула на замурованного воина и расколола призму так, что тело как-бы выскочило из нее; пальцы воина разжались, и стрела убила Астона.

_____

Только трое ушли из Янтарной страны. Грэндрейи вез на верблюде призму с замурованной Каарис. Часами он обнимал холодный камень и спал около него, пробуждаясь для бессвязных бредовых излияний. Рассудок угасал в нем. Лишь однажды на привале в безумных глазах мелькнули искорки разума. Он сказал Марион:

— Милая Марион, я вас люблю, но… — свет угас и нетвердым, вялым голосом он закончил, — я женат на Каарис и не могу с ней расстаться.

Часами он твердил о том, что оживит Каарис, что врач может спасти ее в момент, когда янтарь будет расколот. Он ждал приезда в город и вечерами долго глядел на восток, где должны были замаячить городские огни. И вот, не дождавшись, во время одного из привалов, он расколол лазурную призму.

И мы стали свидетелями чуда: прекрасные руки Каарис ответили на объятия. Они медленно сошлись на спине Грэндрейна, тесно охватив его шею. Дикий крик вырвался из груди Грэндрейна, и он повалился на землю, не выпуская тела возлюбленной.

Он был мертв. Мы долго пытались разжать холодные руки прекрасной Каарис, но безуспешно. В глубокую могилу мы опустили эти два тела, слившиеся в смертельном объятии. Музыкой погребальной пели золотые шестигранники, дождем осыпавшие мертвые тела.

И вдвоем с Марион мы продолжали путь на восток по песчаному океану, оставляя позади себя мертвую красоту цирков Янтарной страны и могилу последних властителей ее — Грэндрейна и Каарис.

Это приключение рассказал мне старик Минхир Кэпэльмэн, известный ботаник, отдавший всю свою жизнь изучению растений и, главным образом, семейства лилейных.

— Вне всякого сомнения, — сказал он, — что в доисторические времена существовали растения не менее чудовищные, чем животные, о которых мы можем судить по найденным костям, отпечаткам и т. д. Но, к сожалению, растения легко разрушаются, таких ценных остатков, какие нам дали животные, в нашем распоряжении не имеется. Тем не менее, многие представители растительного царства еще и сейчас дают представление о своих прародителях и привлекают внимание не только ботаников, но и геологов.

В результате многолетних исследований растений я лично пришел к тому заключению, что на нашей планете когда-то существовали растения с очень большой способностью двигаться, что дает основание предполагать у них наличие сознательной деятельности. Разумеется, движения у растений исходили не от корней, а из стволов, ветвей и листьев.

Вопреки существующей сейчас теории, отрицающей какую либо разумную деятельность у растений, у меня есть предположение, что в былые времена между животнообразными растениями и животными происходила жестокая борьба. Таким животнообразным растением, лишь в очень отдаленной степени дающим представление о растениях-гигантах, хищниках древнего мира, является в настоящее время «Мухоловка», как известно, приспособленная для ловли мух. Животные-растения в результате вековой борьбы оказались слабее животных, были побеждены и уничтожены.

Мое предположение кажется фантастическим, однако, что может быть чудеснее, чем сама жизнь? Это было в 1884 году, когда я впервые ознакомился с флорою верхнего течения Амазонки.

Я путешествовал, собирая образцы растений и делая заметки о еще неисследованных местах с богатыми возможностями для добычи каучука. Джавари, вы знаете, разделяет Перу от Бразилии. Место, где я находился, расположено приблизительно в 2.000 миль от устья Амазонки, и вся эта громадная площадь лесов в то время была почти неизвестна и неисследована. Ужасные ливни буквально заливают леса и делают их непроходимыми. В сухое же время года ни одно человеческое существо не может устоять против заболеваний вроде страшной бери-бери и малярии. Не менее ужасны громадные змеи и земноводные. Пищи, годной для человека, — нет, и все должно быть привозным. Лишь на некоторых, особенно возвышенных местах, живут небольшие племена индейцев.

Со мной был Луи Тейк, храбрый охотник и испытанный исследователь, но, к сожалению, к ботанике он питал неприязнь. Нас сопровождало человек шесть индейцев, нанятых на одной из плантаций.

Мы поднялись вверх по реке на лодке и через шесть дней достигли устья пригона Курусу, откуда собирались начать исследование леса. Двое индейцев остались в лодке. Через несколько минут темная завеса леса упала позади нас, и мы были отрезаны от всего цивилизованного мира.

Взяв направление к северу, мы вскоре достигли небольшого возвышения и здесь остановились, чтобы сделать кой-какие измерения леса, затем отправилась далее. На третий день к вечеру мы натолкнулись на индейское поселение. Индейцы приняли нас дружелюбно и делали все, чтоб нам угодить. Мы воспользовались этим и решили использовать поселение, как базу для наших операций не только потому, что индейцы могли бы нам приносить редкие, интересующие нас, экземпляры, но и потому, что здесь была возможность получать пищу в обмен за мелкие вещи.

Через несколько дней мы обратили внимание на особенно частые посещения нашего лагеря одной молодой индианкой. Это была здоровая, сильная девушка, по имени Эрэя. Стройная и грациозная, Эрэя была совершенно нагая, если не считать нескольких красивых перьев неизвестной нам птицы. Эрэя своеобразно кокетничала со мной и быстро ко мне привязалась. Она не отходила от меня ни на шаг. Во время коротких путешествий она с радостью носила мои коробки для коллекций, а в лагере готовила пищу.

Интересно заметить, что женщины у индейских племен пользуются такой свободой, какая совершенно не была известна нам, европейцам. Они первые начинают ухаживать за мужчиной и делают свой выбор свободно. Мужчины являются лишь охотниками и не вмешиваются в домашнее хозяйство. Очевидно, Эрэя хотела видеть во мне мужа, хотя ничего супружеского между нами не было.

Однажды Тейк ушел на запад и вернулся в состоянии большого возбуждения. Мне показалось, что он был слегка пьян. За ужином он почти не говорил, и только после, когда мы уселись, покуривая, у огня, Тейк нарушил молчание и начал:

— Сегодня я нашел что-то… Я нашел поразительную вещь. Весь мир будет завидовать нам… Моя находка — невероятна.

Полагая, что Тейк нашел какое-нибудь место, богатое каучуковыми деревьями, я отнесся к его словам довольно спокойно, зная слишком увлекающуюся натуру Тейка.

— Вы не можете себе представить, — продолжал он. Это растение, но какое растение! Это растение приносит плоды и дарит их тем, кто осторожно ест их, неосторожность же влечет смерть.

Слушая Тейка я подумал, что он заболел, но делал вид, что слушаю его с интересом. Он предлагал мне завтра же отправиться с ним, и я согласился в надежде, что ночной сон рассеет странные мысли моего спутника. Однако на следующее утро он был таким же и при дневном свете. Я видел, что он совершенно здоров. Признаться, я тоже был охвачен любопытством и предложил отправиться немедленно.

За два часа до захода солнца мы тронулись, пробивая себе дорогу через густые заросли. Пройдя немного, я услышал за собою шелест и треск сучьев. Это была Эрэя, которая, узнав о моем уходе, догнала нас и хотела итти со мною. Пусть идет, — сказал Тейк, — может быть будет полезна.

Мы пошли дальше. Эрэя шла сзади с ружьем и длинным острым ножем, привязанным за рукоятку к поясу. В некоторых местах заросли были настолько густы, что приходилось пробивать себе дорогу ножом, разрезая лианы и кустарники. Становилось темно, когда Тейк сказал:

— Мы уже близко от места. Вот шалаш, который я поставил в прошлый раз. Здесь мы можем переночевать, а завтра утром вы увидите…

И, действительно, я увидел… С восходом солнца мы поднялись и прошли пальмовую рощу. По сравнению с густым, беспорядочно растущим лесом, в котором мы находились ранее, пальмовые аллеи казались как бы искусственно распланированными, настолько ряды деревьев были ровны и правильны. Впереди виднелось открытое, несколько возвышенное место, без всякой растительности.

Почва была твердой, как застывший цемент, и усеяна какими-то желтыми кусками. Тейк вынул нож и, поковыряв землю, поднял что-то. Кусок был величиною с мускатный орех, тяжелый, как свинец, и желтый. Золото! Очевидно, мы пришли к высохшему руслу какой-то реки, несшей когда-то своим течением золото, и дно которой засохло, как цемент. Золотые округленные шарики торчали, как сливы в пуддинге или миндаль на пирожных, только сильно отличались друг от друга величиною. Одни были не более гороха, а некоторые достигали величины апельсина.

Золото меня не прельщало и, после первого удивления, я стоял разочарованный.

— И это все, что вы хотели показать? — обратился я к Тейку насмешливо.

— А что может быть лучше? — сухо возразил Тейк. — Я выдумал про дерево, так как, если бы я рассказал вам о находке золота, вы бы никогда не пошли со мною. Разве вы можете что-нибудь понимать? — прибавил Тейк злобно. — Вместо сердца у вас, наверное, репа, а вместо головы — капуста. Ботаник!..

В результате произошла ссора, и Тейк после горячих упреков по моему адресу повернулся и ушел.

Эрэя, которая все время сидела тихо на камне, казалось, была довольна уходом Тейка и улыбнулась. Усталый и недовольный я сел рядом с девушкой. Хотелось излить свое разочарование, хотелось говорить. Эрэя меня не понимала и только ближе прижималась ко мне, охватив рукою.

Минхир Кэпэльмэн вздохнул и, казалось, ушел взглядом куда-то вдаль, в отдаленное прошлое.

— Да, да, — сказал он после некоторой паузы, — мужчина слаб и особенно, когда он молод. Женщина это понимает. Мы не спешили возвращаться и отправились только на следующее утро, не взяв даже кусочка золота. Мои мысли были сейчас заняты девушкой, так доверчиво привязавшейся ко мне. Сила женщины здесь, в лесах, остается такой же, как и там, в Европе. Я был влюблен.

Мы шли весело и совершенно незаметно заблудились. Пробираясь через густой кустарник, мы, наконец, вышли на открытое место, где деревья стояли на значительном расстоянии друг от друга. Мое внимание привлекла груда костей под одним из больших деревьев. Дерево было очень высоким, раскидистым; с ветвей спускались на землю громадные, гибкие, как веревки, усы.

Я стоял, пораженный странным зрелищем, как вдруг что-то большое и тяжелое упало с дерева и скрылось среди груды костей. Я решил, что это одна из проделок обезьян, и взглянул вверх. Обезьян не было, и странно, вообще, в этом месте не чувствовалось лесной жизни.

Полная тишина. Эрэя дрожала и пристально смотрела, когда же я сделал шаг по направлению к дереву, Эрэя пыталась задержать меня, лепеча что-то на своем языке, чего я совершенно не понимал.

Она бросилась вперед, загородив мне путь, но я грубо оттолкнул ее и шел, как сумасшедший.

Минхир Кэпэльмзн прервал рассказ и, вынув из кармана носовой платок, нервно смял его в руках.

— Когда, — продолжал старик, — я был уже в нескольких футах от упавшего с дерева предмета, один из висевших усов схватил меня за руку выше локтя и стал подымать.

Я почувствовал сильное сжатие и затем… падение. Эрэя, подпрыгнув, разрезала ус своим ножом.

Я упал на колени и когда поднялся, девушки не было. Она висела на высоте не менее 20 футов, перевитая усами страшного дерева, неподвижная, без звука, очевидно, раздавленная или задушенная. Я сообразил, что как только подымусь, сейчас же буду схвачен живыми веревками, развевающимися в разные стороны, подобно волосам Медузы. Однако ни один из древесных усов не мог достать меня, если бы я лежал. Силы медленно возвращались ко мне и я начал ползти в сторону от дерева.

Потом, бессильный помочь Эрэе, я медленно отправился но направлению к поселению. Дорогою я решил вернуться и изучить дерево обстоятельно. В лагерь я вернулся ночью.

Оказалось, что индейцы знали о существовании таких деревьев и уничтожали их.

На следующий день утром я ушел в лес снова с индейцами — мужчинами, женщинами и даже детьми.

Толпа несла чучело, сделанное из коры и раскрашенное яркими красками. Приближаясь к месту, мы заметили, что тело Эрэи было уже сброшено на землю.

Атака началась немедленно. Часть людей с жестокостью резала извивающиеся ветви, другие взбирались по стволу и срезали верхние части.

Я взял одну из ветвей и стал рассматривать. Как мне удалось заметить, движения происходили от сжатия и расширения отдельных ячеек, размер которых был от одного до трех дюймов в диаметре. На каждом суставе находились чашкообразные присоски, откуда сочился сок, смешанный с пузырьками воздуха.

Взять что-нибудь от уничтоженного дерева я не мог, так как все без исключения должно было быть сожжено на костре.

Я рассказал все это для того, чтобы дать вам понятие, какие жестокие и хищные растения могли быть в первые дни жизни Земли.

— Скажите, пожалуйста, — спросил я, — вы сделали доклад о своей находке?

— Нет, я думал было, по когда увидел этих ученых людей, их практические лица и выпуклые очки, решил, что лучше не надо!..

Я пытался начать разговор еще об Эрэе, но старик не отвечал.

Участвовало в конкурсе 43 подписчика; кроме двух — все дали решения всех задач. В зачет получили: 4 чел. — по 11 очков, 10 чел. — по 10 очков, 11 чел. — по 9 очков, б чел. — по 8 очков и остальные— менее 8 очков (в этой оценке большинство получило по 1 дополн. очку за «выполнение» решений).

Премии распределены так: 1-я премия. «Жизнь растений» — Кернера (ценность — 15 руб.) — Кириллов-Губецкий (Детское Село). — 2-я премия. «Натан Мудрый» — худож. изд. (ценность — 10 руб.) — Б. В. Смирнов (Одесса). — 3-я премия. «Фауст» — Гете и «Художественная Керамика» — Н. Роопа — Ю. Г. Каттербах (г. Торжок). — 4-я премия. «Гений и творчество» — проф. С. О. Грузенберга — В. Н. Тациевский (Евпатория). — 5-я—10-я премии. Книги из числа указанных в условии конкурса: 5) М. А. Борковский (п. о. Маньковка); 6) А. Е. Лебедева (ст. Эмба): 7) С. С. Батуев (Серпухов); 8) В. А. Коломенский (Клин); 9) В. В. Вамбржицкий (Ленинград); 10) Е. И. Кияшко (Харьков).

В жеребьевке на последние премии принимали участив еще следующие лица: 11) Ф. Федоров (Минск); 12) С. И. Соколов (Москва); 13) В. И. Лапин (Новгород); 14) X. Файфман (Киев).

РЕШЕНИЯ.

Задача № 13.

В напечатанном рисунке следует отметить, как «необычайное», следующие обстоятельства: 1) движение по левой стороне улиц, а не по правой; 2) стоянка одного автомобиля (второй слева) частично на тротуаре; 3) отсутствие «постового»; 4) отсутствие проводов (телеф., телегр.), фонарей, реклам, вывесок, тумб и водосточных труб у зданий; 5) сильное автомобильное движение при крайне слабом пешеходном; 6) распределение света (на здании слева) и теней (от машины и пешехода справа). — Если некоторые из этих обстоятельств вполне уместны в отношении к некоторым заграничным странам, то все-же совокупность их в одной картине представляет явление не только необычайное, но и неправдоподобное.

Комбинации из 5 спичек.

Задача № 14.

Все требуемые комбинации (выкладки) изображены на схеме, классифицированные по числу концов; 1 — с одним концом (1), 22 — с 2 концами (2-23). 26 — с 3 концами (24–49) и 6 — с 4 концами (50–55). Подбор по этому признаку, признаваемый нами наиболее простым, предложен лишь одним подписчиком (Соколов). Вполне годны и др. классификации: по числу прямых углов в фигурах (Смирнов, Каттербах и др.), по числу элементов (спичек), составляющих одну прямую линию (Федоров, Коломенский, Лапин и др.), по площади прямоугольного габарита (Княшко). Менее удачны системы с признаками по числу перегибов в местах соприкосновений (Виноградов), по «сторонностям» (Файфман), по симметричности или сходству (Тациевский). Правильный по математическому приему подход решения от всех комбинаций с меньшим числом элементов (с 2, 3 и 4 спичками) здесь оказывается сложнее других так как дает очень много повторений, трудно схватываемых анализом (так решали Кириллов-Губецкий, Лебедева).

Найдите число.

Задача № 15.

Алгебраически задача решается с помощью трех уравнений (с 3 неизвестными), формулирующих три заданных условия. При таком решении, совершенно простом алгебраически, из третьего заданного условия вытекает одно из свойств трехзначных обратных (вернее «обращенных») чисел: разность между ними, поделенная на 99, дает в частном разность между их крайними цифрами (в данном случае 594:99=6): иными словами, последняя разность (между крайними цифрами) составляет дополнение до 10 к последней цифре в разности между самими рассматриваемыми числами: в данное случае 6=10—4 (4 цифра единиц в 594).

Это свойство, легко доказуемое на примере и арифметически, является ключем к одному из арифметических решений. При разности между первой и последней цифрой искомого числа в 6 единиц, можно иметь для них выбор лишь в 4 возможностях: 9 и 3, 8 и 2, 7 и 1, 6 и 0. Но из второго условия задачи явствует, что обе крайние цифры не могут быть нечетными, п. ч. удвоенное произведение их должно делиться на 4 без остатка; значит из 4 возможностей остаются лишь две: 8 и 2, 6 и 0. Этим случаям отвечают числа 862 и 620 (средние цифры находятся извлечением квадр. корня из 4+произведение крайних цифр). Вопрос решается окончательно в пользу первого числа — 852 — примеркой к первому условию задачи: (9×8)+(6×6)+(2×2) = 104.

Можно еще решить арифметически, исходя именно из первого условия, т. е. из последней приведенной формулы. Нетрудно убедиться, что число 104 нельзя разбить ни на какие иные 3 или 2 квадрата чисел (меньших 10 каждое), кроме приведенных выше цифр 8, 6 и 2. Расстановка этих трех цифр в искомое число легко делается при сопоставлении с 2-м и 4-м условиями задачи.

В оценке этой задачи, за всестороннее освещение ее, некоторым участникам конкурса было зачтено вместо 3 очков по 4.

_____ КОНКУРС НА ПРЕМИИ № 6.

Надо решить три помещенных здесь задачи №№ 21, 25 и 26. Качество решений оценивается очками, согласно указаний в заголовках самих задач. Еще полочка может быть прибавлено дополнительно за тщательность и аккуратность в выполнении решений, — при соблюдении, конечно, всех требуемых условий. Те участники конкурса, которые соберут в сумме наибольшее число очков, премируются следующими 10 премиями (при равенстве очков вопрос решается жребием):

1-я премия. «Лис Патрикеевич» — Гёте, большой том с 66 эстампами на меди и 21 гравюрами (ценность — 15 руб.).

2-я премия. Бесплатное получение в течение 1928 года журнала «Вестник Знания».

3-я премия. Грез — художественное издание с красочными иллюстрациями.

4-я премия. «Гений и творчество» — проф. Грузенберга — основы теории и психологии творчества.

5-я—10 премии. По выбору премированных одно из след. изданий: «Наука в вопросах и ответах», «Общественная медицина и социальная гигиена» — проф. З. Г. Френкель, «Пылающие бездны» — фантаст. роман Н. Муханова или шесть. №№ «Мир Приключений» за 1926 или 1927 г. г.

Все решения по конкурсу должны быть изложены на отдельном листе, сверху коего должны быть указаны фамилия, адрес и № подписного билета (или взамен того наклеен адрес с бандероли, под которой получается журнал). На конверте нужно делать надпись «В отдел задач».

Срок присылки решений — 25 октября с. г.

_____

Трапеция с секретом.

Задача № 24 — до 4 очков.

Возьмите любой прямоугольник, напр., ABCD (см. чертеж) и отрежьте от него уголок CED так, чтобы при подвеске оставшейся фигуры (трапеции ABED) на ниточке за точку Е основания этой трапеции AD и BE остались-бы перпендикулярными к отвесной нити. Второй вопрос: как изменится решение задачи, если взятый прямоугольник вытянуть или сжать по высоте его, сохранив прежнее основание ВС

Можно-ли угадать?

Задача № 25 — 2 очка.

Вам говорят, что задуманное число при делении на некоторый целый делитель дает частное А, а при делении на какой-то другой делитель дает частное В. Можно-ли и в каких именно случаях узнать задуманное число, если вам назовут оба частных А и Б?

Юбилейный акростих.

Задача № 26 — до 3 очков.

Подберите семь таких слов, которые при написании их столбцом одно под другим (буква под буквой) дадут прочесть в двух буквенных вертикалях, — с одной сверху вниз, а в другой снизу вверх, — фамилии двух классических русских писателей, юбилеи коих мы справляем в этом году. Подбираемые слова должны быть именами существительными нарицательными (в единств. числе, именит. падеже; и но возможности из одинакового числа букв.

_____ РЕШЕНИЯ ЗАДАЧ ВНЕ КОНКУРСА.

Чей план?

Задача № 16.

Как и при всяком передвижении, наибольшее усилие от паровоза требуется в первые моменты, когда нужно сдвинуть поезд с места и когда он еще не приобрел достаточной скорости. Естественно, что именно в эти моменты жел. дор. путь должен быть наиболее удобно-проходимым, т. е. должен представлять меньше всего сопротивлений: ясно, что прямой участок пути будет для этой цели более подходящим, чем участок с кривыми. Значит, верхний путь будет служить для движения вправо, а нижний — для движения влево. И, значит, такой разъезд не может находиться в пределах СССР, так как здесь движение происходит по левой колее.

Несколько откликнувшихся читателей дали ответы неверные. Правильно решил П. Б. Горцев (Ростов).

Пойманный вор.

Задача № 17.

1) Шарики не могут быть слишком крупными, чтобы вся урна не занимала много места, но и не должны быть мелкими, чтобы было заметно, если кто-нибудь достанет из урны одновременно более одного шарика. Пожалуй, удобнее всего размеры некрупной сливы.

2) Привыкнув получать из рук проходивших холодные шарики (дело было зимой), комендант не мог не обратить внимания на то, что в данном случае ему передали шарик теплым. Значит, белый шарик не был взят из урны а был принесен в кармане или в руке, заранее подготовленным. С какой целью? Ясно, что с целью оградить себя от возможности подвергнуться обыску при риске вынуть черный шарик. А в этом может быть существенно заинтересован только вор.

Читатели, откликнувшееся на эту задачу, не учли «температурное» обстоятельство, которое единственно было здесь уликой.

Сколько птиц?

Задача № 22.

Число птиц на единицу больше числа, делящегося без остатка на 3, 4 и 5 (а значит и на 6). Это число можно изобразить в таком виде: (3×4×5)×n+1 + 60n+1 (где n есть целое число). Надо, значит, найти те значения для n, при которых 60n+1 будет делиться без остатка на 7. Этому удовлетворяют такие значения: n = 5, n = 12, n = 19 и т. д. Но по условию искомое число меньше 700; значит решение только одно: при n = 5 число птиц равняется 60×5 + 1 = 301.

Правильное решение прислали Н. А. Андреев (Н.-Новгород) и П. Б. Горцев.

Почему бежит молоко?

Задача № 23.

При нагревании молока на его поверхности получается пленка, которая при вскипании образует ряд замкнутых поднимающихся пузырьков, увлекающих последовательно все молоко. При кипении воды ничего подобного нет потому, что на поверхности воды никакой пленки или корочки не образуется.

Из истории великих изобретений за последние годы можно вывести любопытное заключение: —первое применение к жизни все эти изобретения находят почти всегда в Америке. Пишущую машину, например, изобрел тирольский крестьянин, а десять лет спустя изобретение это произвело переворот в конторском деле в Америке. Радиотрубка — детище одного венского инженера, а благодаря ей Ли де-Форест стал в Америке отцом радиотехники. В 1900 г. датчанин Элленхаммер совершил первый полет, но практическое применение полетам дали только братья Райт по ту сторону океана. Недавно американский изобретатель Кулидж «открыл» лучи смерти, а уже в 1896 г. гейдельбергский профессор Ленард делал опыты с этими лучами.

Но, к сожалению, мало кто знает о предварившем Кулиджа замечательном открытии русского ученого и философа М. М. Филиппова, действительно открывшего еще в 1903 г. смертоносные лучи, действующие на неограниченном расстоянии, да и самая смерть изобретателя покрыта тайной (см. № 2 «Мира Приключений» за 1927 г.).

Все это свидетельствует, что Америка весьма сведуща в деле рекламы и что там ко всему подходят со стороны практической. Такие устремления Америки отразились и в новом изобретении американского инженера Венслея. Он соорудил искусственного человека, фигуру из металла, которая может двигать руками и ногами. (см. заголовок).

В этом изобретении, казалось-бы, нет ничего необычайного. Такие фигуры самого разнообразного вида существовали тысячи лет назад. Некоторые были даже лучше сделаны, больше походили на людей.

Идея «человека-машины» почти так же стара, как само человечество, и ведет нас в глубокую древность.

Уже движущиеся автоматы-треножники, которые описывает Гомер в восемнадцатом стихе своей Илиады, являются несовершенными предшественниками искусственного человека. Конечно, теперь нельзя установить, как действовали эти автоматы-треножники, ибо вообще до позднего средневековья трудно найти границу между символом и фактом, легендой и истиной.

Древние жрецы пользовались фигурами-автоматами, чтобы усилить свое влияние. Статуя бога Аммона в стовратных Фивах двигалась и отвечала на вопросы «да» и «нет». В Греции почитали движущуюся статую Андиума и говорящую голову Лесбоса. Тут суть была всегда в обмане верующих. В статуе либо скрывался человек, либо пользовались магнетическими силами, которые тогда уже были известны.

Во времена Герона (за 2 столетия до нашей эры) впервые начинают применять для движущихся фигур механику. Среди многочисленных литературных произведений ученого александрийца особенно интересен «Театр автоматов», который снабжен конструктивными рисунками.

Среди более, чем ста механизмов, Герон дает описание знаменитого алтаря. Две фигуры богов стоят по обе стороны алтаря. В вытянутых руках они держат сосуды, из которых после возжигания огня изливается жертва. Вокруг жертвенника вьется змея. Эффекты достигаются тут с помощью пара. На таком же принципе сооружена фигура Геркулеса, которая пускает стрелу в дракона, как только вытягивают наверх насаженное на острие яблоко. Таким же способом Герон сконструировал еще свистящего человека, пьющего оленя и т. д. До позднего средневековья сочинения Герона являлись основой для всех искусственных фигур и механических установок. Ими руководились Леонардо да Винчи, Дюрер, Галиллей, Порта, Кирхер и Шотт.

_{Первые искусственные люди. Приводимые в движение паром фигуры египетских богов на алтаре.　 Геркулес убивает лернейскую гидру (Рисунок из книги «Magic Stage Illusions». London, 1897 г.}　

Прошло более тысячи лет со времен Герона и ничего нового не было внесено и эту область. Папа Сильвестр II, повидимому, — первый, о попытках которого в этой области остались следы в истории. Этот сын Оверни, изучавший у арабских учителей в Севилье математику, физику и тайные науки, соорудил голову, отвечавшую на вопросы «да» и «нет». Очень возможно, что это был простой говорящий автомат, какого в 18 веке сконструировал барон фон Кемпелен. Для извлечения таких простых звуков не требуется сложного механизма.

Подобную же голову сделал в 13 веке епископ линкольнский Роберт Большеголовый. Великому философу и противнику схоластики Рожеру Бэкону также приписывается сооружение головы, внутри которой находились все части настоящей головы. Эта голова была оракулом.

Современник Рожера Бэкона немец Больштэдт, известный как писатель и алхимик под именем Альберта Великого, соорудил железного человека, над которым работал тридцать лет. Этот автомат будто бы не только говорил, но был и верным слугой Альберта Великого. Конечно, рассказ об этом искусственном человеке впадает в крайности. Этот искусственный человек будто бы стал под конец так болтлив, что друг Альберта Великого, знаменитый теолог Фома Аквинат в гневе разбил его молотком. Но как бы то ни было, это, повидимому, был предшественник современного нам искусственного человека.

Искусственному человеку отводится большое место в легендах и сказаниях. Даже Гете своим гомункулом в «Фаусте» воздвиг памятник старому народному поверью.

Во времена гуманизма делаются новые попытки в области создания искусственного человека. Карл V занимался в тиши монастыря сооружением фигур барабанщиков, флейтистов и метателей копий, которых ему выполнял механик Туррианий. Его деревянный воробей, улетавший и снова прилетавший, был предметом общего удивления. Механику, как искусство, всегда занимали самостоятельно летающие птицы: начиная с деревянного голубя Архитоса Тарентского до орла Региомонтануса, которого этот последний выпустил в 1470 г. в Нюренберге перед императором Максимилианом.

Следовавшие затем столетия ознаменовались большими успехами в создании искусственного человека. Адриану с Роману с рассказывает в своей «Mathesis polemica» про фигуру девушки, которая ходит, кланяется и протягивает руку, атак что ее трудно отличить от живого человека». А Каспар Шотт, вюрцбургский иезуит, уверяет, что видел в Сицилии фигуру девушки, искусно игравшей на цитре, ритмично танцевавшей и грациозно кланявшейся зрителям после исполнения песенки. Сходной должна была быть машина нюренбергца Георга Гародерфера. При нажиме пальцем начинала двигаться целая группа фигур: цирульник, художник, булочник и т. д.

Расцвет искусственных фигур был в веке Рококо. Англичанин Христофер Пинчбек и француз Жак де Финансов стали знамениты, благодаря своему искусству в механике. Утка Фокансона в естественную величину, двигавшая крыльями, крякавшая, пившая воду, евшая зерна и даже выпускавшая экскременты. а затем и искусственный флейтист, были настоящими произведениями искусства в области механики.

Напомним, что такая же утка показывалась несколько десятков лет назад в Петербурге, в музее Лента. Научное исследование обнаружило, что экскременты утки, по наружному виду не возбуждавшие сомнений, на самом деле являлись не переваренной пищей, а искусно сделанной кашицей.

Но ни один автомат не пользовался таким успехом, как искусственный шахматист, которого сконструировал в 1768 г. венгерец фон Кемпелен. Это была фигура турка, сидевшая перед ящиком, на котором лежала шахматная доска. Секрет заключался в том, что в ящике ловко был спрятан мальчик. Шахматист этот был привезен и в Петербург, и Императрице Екатерине II, с которой он играл, очень хотелось приобрести эту диковину. Секрет ее для императрицы так и остался неизвестным. Настоящим шахматистом в это время был калека. Существует литературная версия, что это был даже политический преступник.

_{«Искусственный» шахматист барона фон Кемпелена, приводимый на самом деле в движение живым человеком.　(Рис. из книги «The unmasking of Robert Houdins», 1908).}

Успех, которым пользовались не только на ярмарках, но и при княжеских дворах такие автоматы с трюками, доказывает, что интерес к искусственному человеку никогда не ослабевал.

Большой шаг вперед в этой области сделал в 1760 г. венец Фридрих фон Кнаус, изобревший пишущего автомата. Это была фигура, сидевшая на шаре перед рамкой и писавшая на вставленном в рамку листе бумаги.

_{Раскрытый сзади пишущий автомат Дроза (Рис. из книги «The unmasking of Robert Houndius». New Jork, 1908).}

Идею Кнауса развил знаменитый швейцарский часовщик Пьер Жакэ Дроз. Его пишущий автомат представлял собою мальчика, сидевшего за столом и писавшего. На воспроизведенном здесь рисунке видно, как сложен был этот аппарат.

Одновременно стали усовершенствовать и говорящие головы. Основанием тут послужила говорящая машина барона фон Кемпелена. Но звуки получались в смешном, плаксивом тоне, и голос напоминал голос пятилетнего ребенка.

Очень многие пытались сконструировать естественно говорящую машину, пока, наконец, в 1840 г. венец Фабер построил аппарат, хорошо подражавший человеческому голосу. С этой говорящей головой Фабер объехал всю Европу и имел большой успех.

_{Пишущий и рисующий автомат Роберта Гудинса 1844 г. (Рис. из книги «The unmasking of Robert Houdisn, 1908).}

До конца прошлого столетия автоматы были ручной работы, и с наступлением нашего века — машины, искусство это сделалось уже устарелым. Публика начала терять к нему интерес. Ручное производство далеко уступало фабричному выполнению автоматов, делавшихся для выставок, для вокзалов и ярмарок.

Но все же былые говорящие головы и пишущие фигуры, конечно, были предшественниками искусственного человека, только что созданного американцем Венслеем.

III

Изобретение Венслея отличается от этих изобретений главным образом тем, что он управляет своим искусственным человеком звуками флейты. Венслей соединен со своей машиной телефоном. В этот телефон на детской флейте он берет различные тона и в ответ на эти нежные звуки искусственный человек проделывает всевозможные движения. В Америке это изобретение сравнивают со сказкой «Сезам, откройся». Но в аппарате нет ничего сказочного. Звуки флейты вызывают в телефоне посредством мембраны колебания различной частоты эти же различные колебания действуют на определенное релэ, а релэ управляют включением моторов и других аппаратов. Таким образом, звуки флейты нажимают на кнопку электрического провода. Венслей показа «этим, что современному человеку совершенно не нужно двигаться и что можно музыкальным тоном заменять движения рук. Нет сомнения, что облегчение работы здесь большое.

Вот новое достижение американской техники! Но немецкая техническая печать уверяет, что в Германии запатентовано еще ранее не мало любопытных изобретений в этой же области. Так, в 1910 г., инженер Курт Штилле хотя и не изобрел искусственного человека, но 18 лет назад ушел дальше, чем сегодня Венслей в Соединенных Штатах. Собственно принцип обоих открытий один и тот же. Если ударами вызвать колебание камертона, то эти видимые глазу колебания дают воспринимаемый ухом тон. Первый камертон приводит в состояние колебания и второй, находящийся поблизости, камертон. Таким свойством передавать колебание обладают и мембраны, тонкие листочки из какого-либо вещества, прикрепленные по краям. Такие мембраны в телефоне, в фонографе и в громкоговорителе радио. Эти мембраны колеблются при каждом акустическом раздражении. Уже в 1910 г. доктор Штилле соорудил такие мембраны, отзывавшиеся сильно только на определенные звуки. Форму мембранам он придавал то круглую, то четырехугольную, и изменял их укрепление. Таким образом он изобрел особые мембраны для звуков П, Ф, С, Т и О. Доктор Штилле не нашел мембран для всех звуков алфавита, но построил, например, дверь без ручки, которая открывалась, если отчетливо произнести слово «Пауль» (Павел). Комнатное освещение д-ра управлялось ударами в ладоши, а дочурка его играла с электрической железной дорогой, слушавшейся приказов: Вперед! Стой! Скорей! Тише! Назад!

Эти приказания воспринимались особыми мембранами, включавшими и выключавшими различные токи, т. е. происходило то же самое, что делает Венслей со своей флейтой.

Во время последней Великой войны доктор Штилле предоставил свое изобретение в распоряжение обороны Германии. Он соорудил мембраны, отвечавшие на различные колебания. Он приготовлял мины, взрывавшиеся посредством барабанных ударов, трубных сигналов или электрических волн. Непосвященные не могли пустить их в ход Часовой механизм, включавший на известных промежутках времени другие мембраны, пускался в ход по первому сигналу и отъединялся, если следующее раздражение не происходило во время. Невероятная сложность опытов не дала возможности широко воспользоваться изобретениями доктора Штилле.

В настоящее время в Берлине очень усиленно заняты конструкцией автоматической пишущей машинки, работающей под диктовку.

Какая своеобразная область — техника! Современный человек жалуется, что она делает его рабом машины, принижает его. Но тут техника показывает, что может перенести нас в царство сказки. Человек отдает приказание, неодушевленный предмет слушает его слова, спрашивает, видит и даже отдает ему отчет.

_____

Издатель: Изд-во «П. П. Сойкин»

Редактор: Редакционная Коллегия.

Ленинградский Областлит № 15276.

Зак. № 1619.

Тип. Л.С. П. О. Ленинград, Лештуков, 13.

Тираж — 30 000 экз.