Телефонный звонок настиг меня на пороге блаженства. Я видел первый сон — совершенно целомудренный, но очень приятный. Мне снилось, что пошел дождь, ушла жара, пришло воскресенье и меня никто не разбудит. Я посмотрел слипшимися глазами на часы — воскресенье наступило пятнадцать минут назад. И меня уже разбудили.

— Слушаю. — Мне совсем не хотелось кого-либо слышать.

— Игорь! Ты мне нужен! Прямо сейчас!

Не скрою, я бываю иногда нужен по ночам женщинам, но только одна имеет на меня право всегда. Это не жена, не дочь, не сестра, не мать и не любовница (тем более, что первых трех у меня вообще нет) — это мой лучший друг и напарник Варвара Волошина.

Кое-кто находит это довольно странным. Тридцатилетний мужчина, причем (если верить своим глазам, которые смотрят в зеркало, и ушам, которые слышат высказывания окружающих) весьма красивый, уже несколько лет нежно привязан к женщине, в которую отродясь не был влюблен, и она отвечает ему тем же, будучи влюбленной чуть ли не с детства в соседа по лестничной площадке, давно пребывающего в статусе ее мужа. С Варварой я познакомился на первом курсе юридического института, в первый же день, и, как мне кажется, мы тут же подружились. У нас учились девушки красивые, некрасивые и средние, но Варвара была необычной: маленькой, худенькой, веснушчатой, большеротой, с ярко-зелеными глазами и буйными рыжими кудрями. К слову сказать, за последние годы она ничуть не изменилась. Некоторые таких женщин считают гадкими утятами, а некоторые — пикантными. Но для меня внешность Варвары значения никакого не имеет. Для меня значение имеет лишь то, что ближе нее у меня друга нет. И у нее ближе меня друга нет. Так получилось.

После института мы дружно пришли в уголовный розыск, где Волошину сначала восприняли со смехом, но вскоре посерьезнели, а затем я привел ее к Гене Кирпичникову, бывшему афганцу и известному оперу, который в одночасье вдруг бросил милицию и создал частное детективное агентство "Феникс". Впрочем, сказать, что я привел ее к Кирпичникову, не совсем точно. Я предложил: "Возьми Варвару", а тот ответил: "Ни за что". И не потому, что плохо к ней относился (к тому времени Волошина уже многим нос утерла), а потому, что Кирпичников, примерный семьянин и отец двух дочек, женщин побаивался и по возможности старался избегать. Когда Варвара узнала, что Гена не хочет иметь с ней дел по причине полового различия, в ней тут же забурлил и без того бешеный темперамент, она совершила налет на "Феникс", ворвалась в кабинет Гены и…

Что там произошло, я могу лишь догадываться, но только через полчаса Кирпичников вылетел в коридор с лицом, напоминающим цветом перезрелую малину, и прорычал: "Пусть остается! Но если что — секунды эту фурию не потерплю!" Роковая секунда так и не наступила и, смею думать, не наступит уже никогда.

Я не стал спрашивать Варвару, что случилось. Я спросил, куда приехать.

— К Кавешниковым.

Уточнения мне не требовались — дом, где жила народная артистка Вера Аркадьевна Кавешникова, я знал. Такие дома полгорода знает. В них живут обычно те, кто либо сильно заслуженный, либо очень везучий, либо (по нынешним временам) достаточно богатый. Дом стоял в глубине тихого квартала, с одной стороны к нему примыкал сквер, через который за несколько минут можно дойти до драмтеатра, с другой находился большой двор, засаженный высокими деревьями и пышными кустами. Я люблю, когда много зелени, а здесь ее было предостаточно — вероятно, потому, что рядом давно ничего не строили, а в самом доме жили преимущественно люди пожилые, готовые лелеять и холить каждую травинку. В общем, эдакий райский уголок в центре шумного города.

Эту массивную пятиэтажку выстроили сразу после войны как своего рода подарок тем, кого принято называть сливками общества. В "сливки" попали партийные и хозяйственные начальники, генералы, а также крупные ученые, модные врачи, известные представители мира искусства. Впоследствии, правда, генералы и партбоссы съехали в другие места, зато знатной интеллигенции прибавилось. И все дружно хранили зелень, покой и уют. Жильцам крупно повезло: перед самыми экономическими реформами дом успели капитально отремонтировать и, сохранив просторные квартиры с высокими потолками и толстыми стенами, он дарил надежду своим обитателям без проблем прожить здесь еще не одно десятилетие.

Шел второй час ночи, темные окна хранили всеобщий сон, и только на четвертом этаже два окна, как два маяка, освещали мне путь к квартире Кавешниковых. Я позвонил, и тяжелая, обитая дерматином дверь сразу открылась. На пороге стояла Варвара в красивом платье — сочетание сочной зелени ткани с рыжими волосами смотрелось весьма и весьма. Нечасто лучшая подруга с ее пристрастием к простым одеждам так принаряжается. Хотя лицо ее я бы "нарядным" не назвал — беспросветная осенняя хмарь.

Чуть поодаль, словно на семейной фотографии, застыли Кавешниковы. Веру Аркадьевну я прежде видел только на сцене, но должен признать, что в жизни она смотрелась ничуть не хуже. Конечно, далеко не молода, но назвать ее пожилой, а тем более старой, было бы сущим недоразумением. Такая величественная дама с чуть располневшей, но еще вполне приличной фигурой, красиво посаженой головой, эффектно уложенными на затылке волосами и темными синими глазами. Роли княгинь и герцогинь она вообще могла бы играть без слов. Ее муж, Сергей Павлович, тоже вполне годился для роли князя, хотя, насколько я помнил из рассказов Варвары, он всю жизнь исполнял роль врача. Высокий, плотный, не ведающий проблем с облысением, он, вероятно, не ведал еще и проблем со старостью. По крайней мере, если судить внешне.

— Это Игорь Погребецкий, — представила меня Варвара, и Кавешниковы дружно улыбнулись — мило, но вымученно. — Вы идите, теперь мы уж сами.

— О, Боже! — прошептала Вера Аркадьевна и пошатнулась. Сергей Павлович подхватил ее за локоть и произнес отчего-то виновато:

— Для Верочки это удар. Да и я, знаете ли, кардиолог, смертей повидал, но вот так, чтобы убили жениха нашей дочери… Да еще в нашем доме… Простите.

И они скрылись за дверью комнаты.

— Здесь убийство? — спросил я, хотя мог бы догадаться, что не кража старых калош. По мелочам Варвара не стала бы меня дергать среди ночи накануне выходного дня.

— Вот именно, причем у меня под носом, — буркнула подруга и, развернувшись, направилась вглубь длинного коридора, по обеим сторонам которого располагались по две двери.

Коридор сделал резкий изгиб направо, мы миновали туалет, ванную и оказались на пороге просторной кухни. Почти посреди нее на полу лицом вниз и ногами к окну лежал мужчина. Русые волосы на левом виске запеклись от крови, правая рука с растопыренными пальцами была отброшена в сторону, а левая, с ладонью, плотно сжатой в кулак, вытянута вперед.

— Умер, похоже, мгновенно, — сказала Варвара. — И, похоже, ударили сзади. Один раз, но точно.

— Кто его?

Иногда я задаю глупые вопросы.

— Никто.

Иногда мне приходится выслушивать глупые ответы.

— Это нереально.

— Сама знаю. Но поверить не могу и предположить что-нибудь тоже не могу! Понимаешь, здесь собралась старая компания Кавешниковых. Все знают друг друга много лет. Это интеллигентнейшие люди! Никто из них никогда бы даже подумать о таком не смог! И все — в ужасе!

— Кроме по меньшей мере одного, — безжалостно констатировал я.

Варвара вспыхнула.

— Не верю!

— Дорогая, эта фраза из режиссерского набора. Режиссеру не нравится, как играет актер, и он заявляет: "Не верю!" Но актер, тем не менее, играет. Пусть даже бездарно. Потому что другого нет.

— Я была вместе со всеми, значит, это могла быть и я! — упрямо заявила Варвара.

— Вот теперь я скажу: не верю!

— Почему?

— Потому что слишком хорошо тебя знаю.

— А я знаю их!

Мне стало ее жалко: щеки пошли пятнами, кудри совсем растрепались, а глаза блестели нездоровым блеском и, похоже, были готовы промокнуть.

— Прости. Я все понимаю… — Варвара захлопала ресницами и шмыгнула носом. — Я должна была тебя позвать. Ты посмотришь на это объективно. А я не могу. У меня не получается.

— Получится. — Я погладил ее по голове, но густые кудри не дали ей это почувствовать. — Сколько вас здесь?

— Кроме меня еще восемь человек. — Все-таки она была профессионалом и умела вовремя успокаиваться. — Сами Кавешниковы. Марина Ивановна и Евгений Борисович Струевы, доценты педагогического университета. Марина Ивановна специалист по отечественной драматургии, а Евгений Борисович — по зарубежной литературе девятнадцатого века. Потом Елена Витальевна Витимова, давняя и самая близкая приятельница Веры Аркадьевны, тоже актриса драмтеатра, но больше на вторых ролях. Затем Валерия Старцева, заведующая литературной частью драмтеатра, подруга и бывшая однокурсница дочери Кавешниковых Ольги. Еще Костя Поспелов, он врач, работает с Сергеем Павловичем, его любимый ученик. Наконец, Виктор Хан, художник, пишет в основном графику, но занимается и сценографией. Ну а девятый… — Она покосилась в сторону лежащего человека. — Глеб Потоцкий, театральный критик.

— И все друг друга знают много лет?

Хотя вряд ли годы — самое надежное алиби.

— Много.

— Давай подробнее.

Варвара тяжко вздохнула.

— Вере Аркадьевне 63 года, Сергею Павловичу — 68. Они женаты сорок лет. У них долго не было детей, потом родилась Ольга. Елене Витальевне нынче отмечали 50 лет. Она подружилась с Кавешниковыми лет двадцать назад, когда еще в ТЮЗе работала. Марине Ивановне чуть за сорок, Евгению Борисовичу точно 45. Они знакомы с Кавешниковыми примерно пятнадцать лет. Кстати, Ольга у них училась. Валерия наша с тобой ровесница, ей 30, не замужем, ее еще на первом курсе Ольга в дом привела. Косте Поспелову 35, стойкий холостяк, он сразу после мединститута попал в кардиологическое отделение, которым заведует Сергей Павлович, и примерно с тех пор вхож к Кавешниковым. Самый маленький срок у Виктора Хана, но уже тоже лет восемь, с того времени как он сделал первую сценографию для драмтеатра. Сколько ему лет, никто точно не знает, он на эту тему не распространяется, дней рождений не справляет, но, думаю, в районе пятидесяти. Живет один и довольно замкнуто. А я знаю Кавешниковых десять лет — как познакомилась с Ольгой. То есть ты понимаешь, это старая компания.

— Ну а Потоцкий?

Варвара вновь посмотрела на неподвижное тело и вновь вздохнула.

— Глебу через месяц 38 лет должно было исполниться. Он из Москвы приехал, там учился, женился, развелся, но детей нет. Первые четыре, года, прямо перед Валерией, был завлитом в драмтеатре, где и познакомился с Верой Аркадьевной. Потом работал в газете в отделе культуры, а затем ушел на вольные хлеба. Он считается очень грамотным критиком, его охотно печатают, в том числе центральные издания. Правда, он нередко довольно хлестко писал, но ведь это не повод, чтобы убивать.

— Как знать…

Я подумал, что теперь Потоцкий уже никого критиковать не станет. Равно, как и хвалить. Мертвые, известное дело, молчат. Но могут кое-что показать.

Я нагнулся над Потоцким, приподнял его голову — чуть полноватое лицо с уже наметившимися залысинами искривилось гримасой испуга. Под левым глазом едва проступала желтизна — наверное, она была незаметна, покуда лицо не стало мертвенно бледным. На тыльной стороне ладони с растопыренными пальцами виднелась совсем свежая ссадина.

— Такое впечатление, будто он кого-то или что-то крепко ударил, — сказал я.

— Не исключено, — согласилась Варвара. — Однако никаких других признаков борьбы. Опять же, если учесть, что умер он мгновенно… Сергей Павлович считает, что, скорее всего, мгновенно.

Я осмотрел одежду Глеба и обшарил карманы. Кроме носового платка, ключей и портмоне в брюках — ничего. Взял его руку с зажатым кулаком и разогнул пальцы. На ладони лежал маленький скомканный клочок газетной бумаги. Я разгладил клочок на колене и прочитал: "ДРОФА" предла" — окончание оторвалось, но и так было ясно, что пресловутая "ДРОФА" что-то предлагает.

— Похоже на рекламу.

— Похоже, — кивнула Варвара, взяла у меня обрывок и принялась внимательно рассматривать обратную сторону.

— Здесь какой-то текст, но ничего не понятно. Может, это вообще ничего не значит.

— А, может, значит. Ведь зачем-то это оказалось в его руке.

Мы пытались за что-то зацепиться. Правда, зацепка была слишком маленькая и неразборчивая. Следовало поискать что-нибудь еще. Но вот что?

Я огляделся по сторонам. Большая кухня, обставленная далеко не новой, но добротной мебелью. Шкаф-пенал, два навесных шкафчика, высокие табуретки, стол у окна, у мойки тумба, по старинке обитая сверху жестью. Над мойкой, почти под потолком, висели большие часы в красивом футляре, закрывающемся на изящный крючок в виде змейки. Противоположную стену украшала графическая картина: олень, обвитый виноградной лозой.

— Картину написал Виктор Хан, а часы старые, еще от деда Сергея Павловича. Они давно не ходят, но футляр очень красивый, — пояснила Варвара.

Да, красивые. Кто спорит? Умершие часы рядом с умершим человеком. Ну и ассоциации…

— Надо позвонить Ивану, — сказал я, имея в виду, разумеется, Ивана Земцова из городского управления уголовного розыска. Только ему я мог доверить свою подругу и ее непутевую компанию. С Иваном сохранились старые добрые отношения — в отличие от некоторых других бывших коллег, косо смотрящих на частных детективов.

— Домой? — уточнила Варвара.

— Да уж, наверняка. Ну ничего, простит.

Иван, конечно, простил, хотя его также, как и меня, оторвали от сна накануне выходного дня. Он в суровом молчании выслушал информацию, но, поскольку был суров всегда, это ничего не значило.

— Ладно, ждите, — пробурчал Земцов и добавил: — Влипли, пинкертоны.

Но последние слова тоже ничего не значили. Если иметь в виду дурные намеки.

— Тебе рассказать, как тут все было? — спросила Варвара, когда я положил трубку.

— Не трать заранее пыл, дождись Земцова. По поводу "влипли" Иван отчасти прав: объективно ты такое же подозреваемое лицо, как и все остальные. Кстати, об остальных. Пойдем, познакомишь. А то наше уединение уже становится неприличным.

Действительно, пора было познакомиться не только с мертвецом.

В большой комнате так ярко горел свет, что это лишь подчеркивало сумрачность царящей атмосферы. В кресле, ближе к двери, полулежала сдобная булочка — пухленькая женщина с нежными щечками, слегка надутыми губками и светлыми волосами, напоминающими взбитые сливки. При нашем появлении она чуть вскинула опущенные реснички, из под которых блеснули полные слез голубые глазки, издала полувсхлип-полувздох и вновь отгородилась от внешнего мира сомкнутыми веками.

— Витимова, — шепнула Варвара.

Рядом с Еленой Витальевной на диване в абсолютной неподвижности замер невысокий жилистый мужчина, чье желтоватое лицо сильно смахивало на восковою маску, впрочем, как и он сам на восковую фигуру. Лишь его взгляд, очень быстрый и цепкий, не оставлял сомнений, что это живой человек. На мое приветствие он откликнулся коротко, почти не раскрывая рта:

— Виктор Хан.

За большим столом с остатками недоеденного торта и недопитого чая сидели сухощавая, коротко стриженая шатенка, напоминающая строгую учительницу, и флегматичного вида мужчина, который заметно утратил стройность фигуры, зато приобрел близорукость. Женщина посмотрела на меня с критическим прищуром и кивнула, а мужчина поправил старомодные очки в роговой оправе и вяло представился:

— Струевы.

В самом дальнем углу комнаты, в кресле, закинув ногу на ногу, восседала дама, ради которой стоило, чтобы тебя разбудили среди ночи накануне выходного дня. Она была высокая, с гибким, как у змеи телом, черными, тяжело падающими на грудь волосами и чуть вытянутыми к вискам большими темными глазами. И волосы, и глаза особо подчеркивали бледность нетронутого румянами лица, придавая ему холодную загадочность и почти демоническую привлекательность. Что греха таить, я заметил ее самой первой.

— Валерия, — сказала она низким голосом, спокойно выдержав мой оценивающий взгляд и не проявив никакого ответного интереса. Честно признаться, меня это несколько задело.

Зато явный интерес проявил другой человек. Его тонкое, пожалуй, чересчур изящное для мужчины лицо с высоким лбом и зачесанными назад светлыми волнистыми волосами озарилось улыбкой. Я уже понял, что это Костя Поспелов, гораздо больше похожий на поэта-лирика, нежели на врача-кардиолога.

— Как хорошо, что вы пришли! И Варвара, и мы все на вас очень надеемся! — воскликнул он и, повернувшись в сторону Сергея Павловича, добавил по свойственной врачам привычке к пустым утешениям: — Скоро все будет ясно.

Кавешников, прекрасно знающий цену таким утешениям, скорбно покачал головой. Зато отреагировала Вера Аркадьевна:

— Ах, о чем ты говоришь, Костя!

В этом замершем царстве она единственная демонстрировала способность человечества к движению — мерно расхаживала по комнате безо всякого смысла, опустив голову и сосредоточенно глядя на сцепленные у груди руки. Именно так я представлял себе артиста, погружающегося в сложную роль за несколько минут до того, как поднимется занавес.

Занавес поднялся на удивление быстро. В дверь настойчиво позвонили, и в квартире, словно в буфете во время антракта, образовалась толпа. В принципе заявились-то всего шесть человек, однако милиционеры, приезжающие на место убийства, деликатностью обычно не отличаются, зато отличаются громкими голосами и тяжелой поступью. Конечно, их ждали. Но ожидание тайфуна не смягчает того "удовольствия", которое он доставляет.

Появление же Ивана Земцова вполне можно было сравнить с тем, как перед утлым суденышком вдруг вырастает гигантский айсберг. Ростом под два метра, шириной с трехстворчатый шкаф, с шеей, подобной стволу древнего баобаба, и кулаками, способными заменить кувалды, он смотрелся еще той фигурой — в прямом и переносном смысле. Ивану еще не исполнилось сорока, но тянул он на большее — может, из-за ранней седины, придававшей его коротким и жестким волосам стальной цвет, может, из-за суровости грубоватого лица, которое смягчали лишь печальные, как у сенбернара, глаза. Когда Земцов раскрыл рот, чтобы произнести первое слово, почти все, похоже, решили, что на них обрушится камнепад. Но ничего подобного не произошло. Иван заговорил тихим приглушенным голосом, каким разговаривал почти всегда:

— Кто мне может внятно объяснить, что здесь творится?

— Там мертвый Глеб, — пролепетала Елена Витальевна и заплакала.

На нее посмотрели сочувственно, но утешать никто не бросился.

— Знаем и с этим разбираемся, — невозмутимо сказал Земцов. — Меня интересует, как это случилось.

— Нас это, представьте, тоже интересует, — подала вдруг голос Марина Ивановна.

На нее посмотрели с укоризной, но опровергать тоже никто не стал.

— Я могу рассказать, — взяла инициативу Варвара.

— Ты — после.

Иван даже не шелохнулся в ее сторону, продемонстрировав явное отсутствие интереса к ее информации. Но никто другой поделиться своей информацией отнюдь не рвался.

— Хорошо, тогда беседовать начнем по отдельности. — Земцов уставился на Сергея Павловича. — Вы — первый. Как хозяин.

— Да, да, конечно…

Кавешников имел вид вовсе не хозяина, а растерянного гостя, случайно попавшего на чужие поминки. Таким он остался и минут через пятнадцать, когда вернулся, заметив извиняющимся тоном:

— Иван Демьянович вполне приличный человек. И вежливый. Пожалуйста, друзья мои, кто-нибудь следующий. Может, ты, Верочка?

Вера Аркадьевна, которая после ухода мужа вновь возобновила свое бесцельное блуждание по комнате, резко остановилась и без слов вышла за дверь. Все остальные уставились на Кавешникова. Они по-прежнему молчали, но их красноречивые взоры не нуждались в озвучивании.

— Я просто рассказал, как было. И все. Он почти даже не задавал вопросов. Правда, спросил, нет ли у меня предположений… в том смысле, кто бы мог Глеба… — Слово "убить" Сергей Павлович не осмеливался произнести вслух. — Но я ни на кого не думаю! Никто не мог этого сделать! Абсолютно никто! Я так и сказал! А он, представляете, отнесся к этому… в общем, совершенно спокойно.

— Он наверняка подумает на нас с вами, Сергей Павлович, — сказал Костя Поспелов тем тоном, каким, вероятно, привык ставить диагнозы.

Сидевшая к нему вполоборота Марина Ивановна Струева резко обернулась и сердито бросила:

— Ты несешь полный бред!

— А вот и нет! — Костя гордо вскинул голову и даже слегка выпятил грудь, как бы примериваясь к звезде Героя. — Глеба убили одним ударом. Одним точным ударом! Это мог сделать только тот, кто знает, куда бить. Кто хорошо знает анатомию. А мы с Сергеем Павловичем — врачи!

— Кардиологи! — Марина Ивановна не скрывала раздражения. — Следуя твоей логике, вы должны были пырнуть его ножом в сердце.

— Все равно мы самые подозрительные! — не сдавался Костя.

Струева скривила тонкие губы — они совсем превратились в ниточки.

— Марина права, — поддержал жену Евгений Борисович. — Не надо ничего фантазировать. Ты только все еще больше запутаешь. Никто из нас никогда ничего подобного не подумает на тебя и Сергея Павловича. — Он устало вздохнул. — Я, например, так и скажу.

В этот момент в комнату вошла Вера Аркадьевна — бледная, но спокойная. Марина Ивановна птицей взметнулась над стулом и, преградив Косте путь к двери, бросила через плечо:

— Пойду я. А заодно предупрежу этого милиционера, что среди нас есть легкомысленный фантазер, который наводит тень на плетень. — Она швырнула в Костю гневный взгляд. — И ставит под удар уважаемого человека!

— Я вовсе не… — Возглас Поспелова оборвала хлопнувшая дверь. — Я только изложил возможную версию милиции. Мы ведь должны быть ко всему готовы. Ведь так?

Он явно ждал если не одобрения, то уж по крайней мере понимания. Но напрасно.

— Ваши намерения, конечно, вполне благородны, — решил вступиться за Костю я, — но не пытайтесь додумывать за милицию. Пусть она думает сама.

— А вы? Вас же для чего-то сюда пригласили?

Наконец-то я вновь услышал голос Валерии, но это не доставило мне радости — интонация не располагала.

— Я — частное лицо.

— Нас здесь и так достаточно много частных лиц, — произнесла Валерия с холодной иронией.

Марина Ивановна также стремительно вошла в комнату, как и вышла, полоснула взглядом Костю и демонстративно уселась к нему спиной.

— Иди, Женя, — не просто сказала, а почти приказала она мужу. — Вряд ли ты расскажешь что-нибудь новое, но этот Земцов намерен пообщаться с каждым.

Евгений Борисович поправил очки, вздохнул и неспешно направился к двери. Марина Ивановна посмотрела ему вслед, словно это был ребенок, только что научившийся ходить и в любую минуту готовый растянуться на полу.

Вновь зависшую тишину разорвали на части внезапные рыдания. Елена Витальевна Витимова терзала платок, трясла головой, и ее светлые букли метались в разные стороны. Кавешниковы бросились к ней. Вера Аркадьевна обхватила ее за плечи, Сергей Павлович сжал запястье — то ли из опасения, что в приступе терзания она выцарапает себе глаза, то ли из намерения пощупать ее пульс.

— Я этого не вынесу!.. Не вынесу!.. Какой ужас!.. — причитала Елена Витальевна.

И тут все пришло в движение. Поспелов засуетился около Кавешникова, Марина Ивановна кинулась наливать воду, Валерия принялась чем-то обмахивать лицо Витимовой и даже Виктор Хан, не трогаясь, впрочем, с места, начал бормотать что-то утешающее.

Евгений Борисович вернулся, когда Елена Витальевна уже малость успокоилась. Он удивленно оглядел присутствующих и растерянно уставился на Витимову. Та слабо всхлипнула.

— Отправляйся, Костя, — велела Марина Ивановна, в очередной раз поднося стакан с водой к губам Елены Витальевны. — И без глупостей!

— Командная дама, — шепнул я на ухо Варваре.

— Это уж точно, — кивнула она. — Пойду покурю.

— Я с тобой.

— Неужто? С каких радостей?

— С их полного отсутствия. Уж лучше твой дым, чем этот воздух.

Варварина язвительность была очередным этапом давней позиционной борьбы между ее курением и моей нелюбовью табачного дыма. В принципе я требовал немногое: чтобы она не дымила мне в нос и не курила в нашем общем кабинете. Нос мой она берегла всегда, но кабинет — лишь в моем присутствии. Стоило мне шагнуть за порог, как она тут же принималась отравлять атмосферу. Потом я устраивал очередной разнос, она винилась, и все повторялось сначала.

Я отправился вслед за Варварой, но не для того, чтобы подышать рядом с ней, а потому, что дышать в комнате стало совсем трудно. Все нервничали, все при этом старались изобразить спокойствие — получалась адская смесь. Взрыв же эмоций, устроенный Еленой Витальевной, оставил после себя запах гари. В коридоре у входной двери на маленьком пуфике примостился щуплый сержант, похожий на цыпленка, которого посадили на собачью цепь. При моем появлении он весь напрягся, готовый, по-видимому, грудью закрыть выход на волю. Порыв этот он мог реализовать чисто теоретически — на практике мне достаточно было ткнуть пальцем в его грудь, чтобы сделать в ней дырку. Земцов, вероятно, вел свои беседы в комнате напротив, потому что сержант, зыркнув на плотно закрытую дверь, строго предупредил:

— Сюда нельзя.

— Не буду, — успокоил его я и двинулся по коридору.

— А вы куда? — все также строго спросил сержант.

— Туда. — Я показал рукой в направлении туалета.

— А-а-а… — протянул парень и расслабился. — Вы только на кухню не ходите, занято там.

— Договорились, — пообещал я и тут же направился мимо туалета на кухню.

Здесь соображали на троих — двое незнакомых парней и один вполне знакомый.

— Привет, — устало обронил Марат Грумин и потер вечно красные, как сам утверждал, от постоянного недосыпа, глаза. — Погребецкий, наш человек, — сообщил он, словно выдав мне пропуск в круг посвященных.

— Богачев, — представился один.

— Снежков, — добавил другой.

— Вас-то как с Волошиной сюда занесло? — спросил Грумин.

— Это Варварины приятели. Она здесь с самого начала.

Марат присвистнул.

— Дела, однако… — И уточнил для коллег: — Варвара Волошина, рыжая такая пигалица. Славная баба, тоже в УгРО работала, как и этот тип. А теперь они частные детективы. У Кирпичникова. В "Фениксе". Мы работаем за зарплату, а они — за деньги.

Богачев со Снежковым понимающе кивнули — и по поводу зарплаты, и по поводу Кирпичникова. Нас с Варварой они могли не знать, но Гена был достаточно легендарной личностью, чтобы о нем хотя бы слышать.

— Ну и какие версии есть у частного сыска? — поинтересовался Марат.

— Никаких. Если верить Варваре, такое вообще никто из присутствующих сделать не мог.

— Это, конечно… Это он, бедолага, сам себя. Или ястреб в окно залетел и клюнул. — Марат поморщился. — Приличная семья. Известная актриса. Шуму будет до потолка.

— Но хоть что-нибудь обнаружили? — спросил я, умолчав пока о найденном обрывке газеты.

— Ничего. Все обшарили, а зацепиться не за что. И чем убили, не нашли. Зато сам чуть не угробился. — Марат кивнул в сторону стоящего в углу табурета. — Залез на него, хотел со шкафа вон ту чугунную пепельницу взять, думал, не ею ли шандарахнули, а у этого табурета оказывается одна ножка на ладан дышит. Ну, она и подвернулась, а я чуть не навернулся. Хорошо, реакция еще сохранилась, успел отпрыгнуть, а то бы загремел. Хозяева, конечно, интеллигенты безрукие, но коль уж не могли табуретку элементарно починить, так хоть бы задвинули ее куда подальше.

Лицо у Марата стало раздраженным, но я понимал: табуретка здесь не при чем. Грумин, который всегда тесно работал с Земцовым и про которого говорили, что он найдет росинку в пустыне, ничем похвалиться не мог, а потому вымещал свое недовольство на подвернувшейся под руку табуретке с подвернувшейся ножкой.

В это время в коридоре раздался топот и в кухню влетел молодой парень в перепачканных чем-то зелено-коричневым брюках. В руках он держал непонятный предмет, завернутый в тряпку. Тряпка была с явными следами крови.

— Вот, — тяжело дыша (видать несся через три ступеньки), сообщил он. — Обшарил все кусты и нашел.

Рука дернулась развернуть тряпку, но Марат его осек, подтолкнул к двери и скомандовал:

— За мной.

Я с сожалением подумал, что свой-то я свой, да не совсем. Все четверо зашагали из кухни, я поплелся следом и увидел, как они дружно скрылись в комнате, где находился Земцов. А через пару секунд оттуда выплыла Валерия.

Тонкий, облегающий фигуру шелк длинного, почти до щиколоток, платья едва зримо переливался, подчеркивая гибкость и загадочность ее тела. Она взялась тонкими пальцами за ручку двери, на мгновение замерла, а затем медленно повернула голову. Сержант приподнялся со своего пуфика, но Валерия, даже не взглянув, обогнула его, словно змея дерево, и двинулась ко мне. Я отступил за угол, попятившись к кухне, подальше от бдительного взора милицейского стража. Она подошла почти вплотную, и ее глаза уставились на меня, как дула двустволки, — пугающе и завораживающе одновременно. Только этим я мог объяснить (а какие еще оправдания способен был я придумать?), что в следующую секунду мои руки, совсем не согласуясь с головой, сомкнулись на ее спине, а губы прижались к ее губам. Именно прижались, совершенно без движения, так что и поцелуем это нельзя было назвать. Она не отпрянула, не оттолкнула, только губы ее зашевелились под моими губами, и остаток здравого рассудка заставил меня понять, что Валерия что-то пытается сказать. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, опустил руки и сделал шаг назад.

— Простите, — сказал я, с трудом справляясь с внутренним разбродом. — Я вел себя как дурак.

— Нет, — тихо произнесла она. — Вы вели себя как мужчина, которому дали повод.

— Я вел себя как плохо воспитанный мужчина при виде очаровательной женщины, которая дала ему только один повод — убедиться, что он не достоин ее внимания.

— Нет, — вновь тихо повторила Валерия. — Вы достойны очень многого. Вы красивый, наверняка умный и… — Она сделала паузу. — … сильный.

— Сильный? Вы хотите, чтобы я унес вас на край света?

— Да, сильный. — Она не восприняла мою шутку. — И поэтому сможете ответить на один вопрос.

Это же надо! Никогда бы не подумал, что Валерия прежде всего оценит мою физическую силу и что у некоего одного вопроса может быть такое волнующее начало.

Валерия обвила пальцами мою ладонь и повлекла за собой в ближайшую к кухне комнату. Судя по обстановке, здесь обитала Ольга Кавешникова. На стене висела большая фотография крупнолицей женщины, очень похожей на Сергея Павловича. Валерия не стала включать свет — занимающийся рассвет и еще не совсем померкнувшая луна делали все предметы в комнате вполне различимыми. Валерия подвела меня к распахнутой двери балкона и встала на пороге.

Балкон был достаточно просторный (один край его почти доходил до окна кухни, а другой — до окна соседней комнаты) и источал нежный аромат. Причиной тому, как я сразу понял, были розы, которые росли в вазонах и плотно опоясывали все балконное ограждение.

— Их выращивает Вера Аркадьевна. Даже варенье варит, очень необычный вкус. Хотя мне не нравится. Но я не об этом. — Валерия показала рукой на точно такой же балкон, только этажом выше, чей пол служил своего рода крышей розария. — У вас бы хватило сил спуститься оттуда — сюда?

Я задрал голову — расстояние явно было больше трех метров.

— Вполне возможно. Но здесь нужна не столько сила, сколько ловкость. А вы что, полагаете, кто-то мог спуститься с верхнего этажа?

— Не знаю. — Голос Валерии звучал неуверенно. — Но Вера Аркадьевна говорила, что соседи из той квартиры на последнем этаже сейчас в отъезде. То есть там никого нет. А когда я выходила на балкон покурить, еще до того как… все случилось, я слышала, что на верхнем балконе кто-то был. Сначала там чиркнули зажигалкой и закурили. Я очень хорошо чувствую запахи. А потом кашлянули. Правда, тихо. Но мне кажется, это был мужчина. Я сказала Земцову — так, кажется, его фамилия? Но он отреагировал совершенно индифферентно. Возможно, просто сделал вид. Но, возможно… Впрочем, я ничего не утверждаю.

Ее глаза замерли на моем лице — их глубокая темень обволакивала, как жаркая летняя ночь. Нет, близко смотреть в эти глаза было совершенно невозможно. Я отвел взгляд.

— Что вы хотите?

— Чтобы вы разобрались… Или… — Она опустила ресницы. — … как-то повлияли на Земцова, чтобы он разобрался. Вы же понимаете, такая история… Для Кавешниковых это двойной удар. Глеб и Ольга собирались пожениться.

Ее пальцы скользнули по моему обнаженному предплечью и вдруг замерли, впившись в кожу.

— Посмотрите! — воскликнула она. — Розы!

Я устремился по нити ее взора и действительно увидел: в стройном ряду розовых кустов три цветка выпадали из общей гармонии. Их головки печально свисали со стеблей.

Я зашел в комнату, которую оккупировал Земцов и которая, судя по всему, служила в четырехкомнатной квартире кабинетом. Иван сидел за письменным столом, а рядом с ним что-то быстро говорил, не разжимая губ, Виктор Хан.

— Помешал? — спросил я больше для проформы.

— Закончили. — мрачно кивнул Земцов.

Виктор Хан поднялся, как деревянная кукла, без лишних движений, и вышел. У него была занятная походка — колени, казалось, сгибались только под строго определенным углом.

— Осталась еще одна. Эта актриса, Витимова, — устало сообщил Иван. — Но все говорят примерно одно и то же.

— Я сейчас разговаривал с Валерией Старцевой. Она…

— Знаю. Про то, что ей померещилось на верхнем балконе. Марат пошел разбираться.

— Померещилось — не померещилось, но я сейчас на этом балконе заметил любопытную вещь. Там розы — в ряд, а у трех сломаны головки. Если действительно кто-то спускался сюда с верхнего этажа, то в темноте вполне мог эти цветки сшибить. Ведь отчего-то они сломались. Да и вообще эта Валерия по виду не настолько впечатлительная дама, чтобы ей вот так просто что-то привиделось.

— По дамам ты — специалист, — изрек Иван давно и многими муссируемую гипотезу. — Все может быть.

Он хотел еще что-то добавить, но не успел, потому что в двери появился Марат, а следом — Варвара. Тут же в проем просунулась рука сержанта, попытавшегося схватить Варвару за локоть, но она увернулась. Сержант явно не отличался расторопностью — несколькими минутами раньше перехватить меня ему также не удалось.

— Оставь, — отмахнулся Земцов. — Страж называется. — И, обращаясь уже к Марату, спросил: — Ну?

— В квартире на пятом этаже никого нет. Посмотрел замки, они хорошие, отмычкой просто так не возьмешь. А чтобы пытались взламывать дверь — не похоже. Кавешниковы говорят, там живут некто Сысоевы, муж с женой, их дочка с зятем и двое внуков. Все сейчас в отъезде. Дочка с зятем и детьми уехали месяц назад к родителям мужа. Сами Сысоевы уже три недели отдыхают в санатории "Сосновка". Они попросили Кавешниковых присмотреть за квартирой, ключи оставили. Мы туда с Кавешниковыми сходили. Никаких признаков, что там кто-то был. А балконная дверь изнутри закрыта. Я так думаю, что через квартиру никто на балкон проникнуть не мог. Я даже в этом уверен, потому что пол в квартире оргалитом покрыт, причем недавно покрашенным, на нем тонкий слой пыли хорошо виден. Если бы кто вошел, след бы оставил. А следов нет.

— А с чердака могли на балкон залезть?

— В принципе чердак заперт. Но замок там навесной, хлипкий. Богачев его без проблем открыл и со Снежковым они там сейчас ищут. Да, кстати, я Билибина отправил снова порыскать в кустах под балконом. Он все равно уже свои брюки испакостил. — Марат усмехнулся — его усмешка всегда напоминает гримасу человека, у которого сильно стрельнуло в ухе. — Если на балконе действительно кто-то курил, то не исключено, что окурок вниз бросил. Не в карман же засунул. Хотя черт его знает. В общем, пусть Билибин постарается. Он у нас везучий.

— Это точно, — подтвердил Иван и сунул руку под стол, откуда извлек тот самый тряпичный сверток, упакованный на сей раз в полиэтиленовый пакет.

Земцов осторожно развернул тряпку, и я увидел то, что скрыл от меня Марат, — старый, с облезлой ручкой молоток. На заостренном конце хоть и слабо, но виднелись следы крови. Зато эти следы были очень хорошо различимы на светлой тряпке.

— Маловато крови на молотке, — недовольно сказал Иван. Можно подумать, что он снимал крутой боевик. — Но все за то, что Потоцкого именно им и ударили, а потом выбросили в окно. — И без перехода продолжил, обращаясь к нам с Варварой: — Погуляйте пока, мне еще надо с Витимовой пообщаться.

В гостиной, где еще недавно было, как на похоронах в момент опускания гроба, теперь, похоже, наступил момент поминок после пятой рюмки. Лица у всех были по-прежнему скорбные, однако уже более оживленные, а угрюмое молчание сменилось шелестом голосов. За столом о чем-то тихо переговаривались Сергей Павлович с Костей Поспеловым, на диване — Марина Ивановна с Верой Аркадьевной, в чью беседу периодически вклинивалась Валерия. Молчали лишь Виктор Хан и Евгений Борисович. Струев попивал холодный чай, отламывая ложечкой кусочки торта, а Виктор с непроницаемым лицом сосредоточенно смотрел куда-то в угол. Нас встретили, как разведчиков, вернувшихся с боевого задания. Все разом встрепенулись, даже Виктор головой повел, при этом их вопрошающие взоры были очень даже красноречивы.

— Ну как? — с надеждой спросил Сергей Павлович.

Я пожал плечами.

— Что это значит? — потребовала разъяснений Марина Ивановна.

Она определенно не вызывала у меня симпатий и я с удовольствием позволил себе ехидство:

— Поскольку ни на кого еще не надели наручники, значит, убийца пока не найден.

Марина Ивановна вспыхнула, явно намереваясь дать достойный ответ, но передумала и лишь высокомерно вздернула острый подбородок. Вместо нее ответила Валерия:

— Это жестокая шутка. Мы ее не заслужили.

Конечно же, такой шутки они не заслужили, но непосредственно Валерия заслужила узнать, что ее версия по поводу соседского балкона сомнительна.

— Думаю, Вера Аркадьевна и Сергей Павлович вам уже рассказали: в квартиру наверху никто не заходил. Но сейчас обследуют чердак. И это все сведения. По крайней мере, на данный момент.

Варвара утвердительно кивнула.

— То есть у нас есть основания полагать, что пока существует полная неясность, — подал свой тихий голос Евгений Борисович. Он осторожно поправил очки, неспешно вытер платком широкий, с залысинами лоб и задумчиво добавил: — Или от нас все скрывают. Впрочем, в этом есть свой смысл. Вполне возможно… По крайней мере, нас всех подозревают, и это хоть и нелепо, но весьма логично. Н-да… И только этот молодой человек может чувствовать себя совершенно уверенно, что он и делает на полном основании.

И Евгений Борисович вновь принялся за торт, а все остальные — за свои прежние разговоры. Утратив ценность как источник информации, я несколько секунд потоптался на месте, а затем плюхнулся в кресло, еще хранившее тепло Елены Витальевны. Варвара пристроилась рядом на подлокотнике и сердито прошипела:

— Если тебе не понравилась Марина Ивановна, то не будь свиньей, не изводи других.

Земцов с Груминым заявились в комнату, как судьи, готовые к чтению приговора. Все тут же замерли с тревожно-выжидательными лицами, а проскользнувшая вслед за ними Елена Витальевна немедленно принялась терзать свой носовой платок.

— Значит так, — сказал Земцов. — Сейчас вы все отправитесь по домам. Но прежде посмотрите: знаком вам этот предмет? — И он выложил на стол пакет с молотком.

По комнате пронесся вздох.

— Это же наш молоток! — изумленно воскликнула Вера Аркадьевна. — Это наш старый молоток!

Я вернулась домой уже в полдень. Благо еще, что Люся у бабушки на даче, а Димка в командировке. Хоть волноваться некому. Я посмотрела на себя в зеркало. Страшнее атомной войны и пистолета с глушителем! Хорошо, конечно, иметь большие глаза, но, когда они увеличиваются за счет темных кругов, это уже ничего хорошего. Это как подгорелые блины. Прическа тоже — кошмар! И так мои кудри послушанием не отличаются, а тут и вовсе распоясались. Можно подумать, что у меня на голове дрались кошки. А платье!.. Кто догадается, что это мое парадно-выходное платье? Березовый лист, который долго жулькали в руках. В общем, вся я в целом и по частям — жалкое зрелище.

Я разделась, залезла под холодный душ, облачилась в любимый ситцевый халат, улеглась на тахту и закрыла глаза. Сон — лучший способ убежать от неприятностей. Но если уж человеку не везет, то не везет даже в мелочах. Только я начала дремать, как зажужжал телефон. Это, наверное, была мне месть за то, что я не дала спать Погребецкому. Я взяла трубку и услышала голос Гены Кирпичникова. Его было так хорошо слышно, будто он звонил из соседней комнаты или из-за границы.

Неделю назад мы Гену буквально выпихнули в отпуск. Причем не в деревню, куда он, всячески упираясь, все же согласился поехать, а за тысячи километров в Сочи. Принесли путевку и сунули в руки. У жены Гены, тишайшей Ани, чуть нервный припадок не случился. Она никак не могла поверить, что кто-то способен сдвинуть ее носорогоподобного муженька с его руководящего кресла и столкнуть прямехонько в Черное море. Сама она была готова ехать хоть на дачу, хоть в деревню, но в Сочи, конечно, — лучше.

— Ну как дела? — прогудел Кирпичников.

По его тону я сразу поняла, что он только и ждет, чтобы ему поведали о каком-нибудь катаклизме, и он тут же сможет с чистой совестью смотать свой пляжный коврик и помчаться в аэропорт. Но я решила не проявлять гуманизма, равно как и эгоизма, а потому бодренько отрапортовала:

— Все в порядке, дел мало, летний застой. Так что ты здесь совершенно не нужен.

— Ну, ну, — раздосадовано пробурчал Гена. — Летний застой, я не нужен и ничего не нужно. А откуда деньги возьмутся?

— Охранники принесут. Знаешь, как у Жванецкого? Что охраняю, то и имею.

— Вот именно, — опять пробурчал Гена, — Хорошо, что Кузьмича с его охранниками держим. Кормят вас, сезонных работничков. — И уточнил со слабой надеждой, что его все-таки опровергнут: — Значит, говоришь, все в порядке?

— Абсолютно! — заверила я с лживым энтузиазмом.

— Ну тогда ладно. Всем привет. — В отличие от меня в голосе шефа никакого энтузиазма не было и в помине.

Я улеглась на тахту, но спать уже не хотелось. События последних часов никак не укладывались в понятие "все в порядке".

Земцов, отведав каждого из гостей Кавешниковых, включая самих хозяев, явно остался голодным и уж за меня принялся со всей основательностью заядлого гурмана. Если на остальных он тратил минут по двадцать — как на бутерброды, то мне уготовил стать бифштексом с яйцом, жареной картошкой и ломтиками овощей. Такую пищу он никак не мог принимать на бегу, а потому разложил ее на блюде в своем кабинете и пережевывал часа три. Это гастрономическое сравнение возникло у меня не с бухты-барахты. Иван сам подсказал, заявив:

— Пока у всех твоих приятелей ни вкуса, ни калорий. Посмотрим, какой с тебя навар.

— С нее можно получить только костный бульон, — съехидничал Погребецкий, намекая на мою комплекцию.

Надо, однако, отдать должное Игорю. Он решил скрасить мои последние минуты, увязавшись за нами и отправившись в управление. Земцов не возражал. Но предупредил:

— Ты здесь — не частный детектив, а частное лицо. Так что особо не выступай. А то я тебя знаю. А ты, — он ткнул в мою сторону пальцем, словно вилкой, — подозреваемая. Правда, я тебя не подозреваю. Но все равно ты влипла, так что напрягись и вспомни все, что можешь вспомнить.

А что вспоминать-то? Сама я у Кавешниковых бывала нечасто, но все остальные собирались довольно часто — на праздники, после премьер, просто так и уж непременно на дни рождения Веры Аркадьевны, Сергея Павловича и Ольги. На сей раз гуляли Ольгу. С той лишь оригинальностью, что сама она в это время была в Америке по линии обмена преподавателями и студентами. Когда-то она училась у Струевых, а теперь работала с ними доцентом. В Америку она уехала на полгода, четыре месяца назад, а месяц назад к ней приехала Тамара, двадцатилетняя дочка Струевых и нынешняя ученица Ольги. Вот такой круговорот в природе и учебе. Возвращаться они собирались вместе.

Вчера все ждали звонка Ольги и Тамары. Они звонили и прежде, но тут выпала оказия поболтать с нами бесплатно, а значит по-человечески — не глотая слова и не подсчитывая, в какую денежку обойдется каждая минута. Вот с этого звонка все и началось. Потому что в эти примерно полчаса, когда мы гуртом общались с Америкой, и был убит Глеб Потоцкий.

Иван меня, ей Богу, иногда удивляет. Он почему-то решил, что я должна помнить все по секундам: где кто стоял, что сказал, куда и зачем пошел. Можно подумать, меня поставили часовым у важного объекта. В какой-то момент я даже взорвалась. Ну да, я вспыльчивая, но надо же понятие иметь! Явился человек на день рождение, надел свое лучшее платье, решил расслабиться, с приятельницей по телефону поболтать… Кто же мог предположить, что мне надо хвостом за Глебом ходить да еще железную каску над его головой держать? А Земцов ко всему цеплялся. В общем-то правильно, но некоторые его зацепки были абсолютно дурацкими.

Например, почему у Кавешниковых все собрались в 9 часов вечера? Дескать, обычно гостей собирают раньше. Ну так это обычно. А здесь — богемные манеры. Театральные люди — пташки поздние, у них вся жизнь начинается после вечернего спектакля. Земцов меня тут же уесть попытался: дескать, театральный сезон-то закончился, все в отпуске. И что? Сезоны начинаются и заканчиваются, а привычки остаются. И вообще, все приятели Кавешниковых живут друг от друга относительно близко. Дальше всех — Валерия, но и до нее нормальным шагом полчаса. Опять же Виктор Хан всегда на машине. Он спиртное в рот не берет, только пиво, и потому кого надо до дома довозит. Так что не проблема.

Когда позвонила Ольга? Земцов прямо вцепился: скажи с точностью до минуты. А я до минуты не помню. С чего мне было это запоминать? Где-то около одиннадцати ночи. Надо конкретнее — пусть позвонит на телефонную станцию. Невелик труд.

Все, конечно, сгрудились у телефона. Вернее, у двух телефонов. Потому что один аппарат стоял в гостиной, а второй, параллельный, — в комнате напротив, где позже Иван свои жертвы терзал. Со мной в гостиной, это я точно помнила, остались Кавешниковы и Струевы. Кстати, комнаты эти разделяет коридор, но находятся они в одном конце квартиры, а кухня — в противоположном. Звукоизоляция же в доме, как в каземате. Опять же все слушали, о чем на другом конце земли говорили, а не что делается в другом конце квартиры.

Что происходило дальше? В принципе, ничего особенного. Хотя все вели себя довольно бестолково: часто говорили сразу по двум телефонам, периодически перебивали друг друга и так далее. Но что существенно: никто не мог поручиться — я это уже выяснила и Земцов то же — что все видели друг друга постоянно.

Начать со Струевых. Тамара попросила у них чей-то адрес. Евгений Борисович выходил в прихожую за сумкой Марины Ивановны, но записную книжку не нашел. Тогда на поиски отправилась сама Марина Ивановна и обнаружила ее в сумке Евгения Борисовича. С аналогичной просьбой обратилась и Ольга, но к Валерии. И Валерия тоже выходила в прихожую, где лежала ее сумка. Затем разволновалась чувствительная Елена Витальевна, и в гостиную явился Виктор Хан спросить, где у Кавешниковых валерьянка. За валерьянкой в спальню отправился Сергей Павлович, но потом Вера Аркадьевна сказала, что для Елены Витальевны валерьянка — вода, и пошла за более сильным лекарством. Кстати, вода все же понадобилась, и за ней к нам пожаловала сама Елена Витальевна. Ну а Косте приспичило в туалет, о чем он сообщил со свойственной врачам естественностью.

Если верить Елене Витальевне и Валерии, Потоцкий, который был с ними в одной комнате и разговаривал с Ольгой самым первым, тоже отлучался. Зачем — непонятно, а вот куда — ясно. Нашли-то его на кухне. Да и нашли, признаться, не сразу. Когда закончились разговоры-переговоры, охи-вздохи и тому подобное, все уселись снова за стол и решили выпить за успехи Ольги и Тамары. И тут обнаружили, что Глеба нет. Сергей Павлович еще выглянул из комнаты, крикнул, дескать, ждем, но Глеб не откликнулся. Подождали пару минут — мало ли что, может, в туалет человек зашел, а потом Костя за ним отправился. Кто-то еще пошутил: Глеб, наверное, в обморок упал от радости общения с невестой. Вернулся Поспелов с вытаращенными глазами и трясущимися губами.

Если бы в тот момент, когда Костя сообщил, что Глеб мертв, в окно влетел марсианин и попросил бокал шампанского, это вызвало бы меньший шок. Потоцкий, лежащий на полу в кухне будущих родственников, — такое выходило за рамки всякого понимания. Тем более, что даже самый наивный человек не смог бы предположить, что на голову Глеба случайно упал кирпич.

Наивным оказался Земцов. Взял да и брякнул:

— Кто и за что убил Потоцкого?

Мое настроение не имело ничего общего с веселостью, но я засмеялась.

— Твое мнение?

Я перестала смеяться и ответила совершенно серьезно, что у меня мнения нет никакого.

— Жаль. — Бедный Ваня, как я его разочаровала, не преподнесла на блюдечке имя убийцы! — Тогда давай о Потоцком. Что он из себя представлял?

По большому счету о Глебе я могла бы рассказать не так уж и много. Встречалась с ним исключительно в доме Кавешниковых, а коллективное общение — не повод, чтобы говорить, будто хорошо знаешь человека. Конечно, он был женихом Ольги. Но, во-первых, сама Ольга из тех приятельниц, с которыми приятельствуешь долго, но, что называется, не каждый день. А, во-вторых, в жениха Глеб превратился где-то полгода назад. А до этого просто считался многолетним другом семьи Кавешниковых. Что скажешь, случается и так: друг, друг, друг, а потом — бац! — жених. Ольга даже считала, что вполне симпатичный. Но на мой взгляд — среднестатистический.

Что касается моего восприятия внешности, то тут, наверное, все дело в Погребецком. Он у нас красавец. Высокий, фигура атлета, лицо американского киногероя, а глаза, по выражению одной моей знакомой, как густой туман. К тому же Игорь за собой тщательно следит: свои темные густые волосы стрижет только у постоянного парикмахера, одежду и обувь выбирает привередливо и все содержит почти в идеальной чистоте. Не мужик, а картинка, а я рядом с этой картинкой — как рыжая клякса. Хотя он меня уверяет, что это совсем не так.

Конечно, внешность для мужчины — не главное. Я, например, считаю, что главное — ум. А у Глеба Потоцкого с этим было все в порядке. Вообще, друзей Кавешниковых только совершеннейшая злыдня обвинила бы в глупости. Единственное, как я могла бы их подразделить, это на умных, к которым отношу Кавешниковых, Виктора Хана и Костю Поспелова, и очень умных — Струевых, Валерию и Потоцкого. Даже Елену Витальевну, с ее чувствительным сердцем, которое командует головой, глупой назвать несправедливо. Чисто житейски она достаточно мудра.

И еще Глеб считался удивительно бесконфликтным. Это профессиональный критик-то! Никогда не слышала, чтобы он с кем-то сцеплялся. При этом говорил и писал только то, что хотел. А если по каким-то причинам не мог или не хотел высказывать свои соображения, элементарно молчал. Поскольку он слыл лучшим театральным критиком города, его периодически просили написать рецензию на какой-нибудь спектакль. И он писал — как сам считал нужным. Или не писал вовсе. Давить при этом на него считалось совершенно бесполезным занятием.

Наверняка его не все любили. Но если человек принципиален и при этом не упрям, вряд ли он способен так сильно кому-то напакостить. Тем более в компании Кавешниковых.

— Зато в компании Кавешниковых ему напакостили. Взяли и прибили. Других пакостей уже теперь не потребуется, — заверил Земцов.

— Но с какой стати это кому-нибудь из них нужно? — воскликнула я.

— А с какой стати не нужно? — ответил вопросом на вопрос Иван.

Земцов жаждал аргументов. И я попыталась его жажду удовлетворить. Насколько могла, разумеется.

Взять Кавешниковых. Зачем им смерть будущего зятя? Они этому браку радовались больше, чем, наверное, сама Ольга. В конце концов Ольге тридцать лет, семьи нет и, зная ее строгость, — достойная ученица Марины Ивановны! — вряд ли вот так запросто способна найти мужа. А Глеб — партия достойная. Опять же человек свой, проверенный, ни в каких сомнительных историях не замешанный. В том числе с женщинами. Да, был женат. Но мало ли кто был? Наверное, не агнец целомудренный. Так ведь и не мальчик. А в целом репутация отменная. Для Кавешниковых это очень важно. И уж коли о репутации, то какого лешего им, Кавешниковым, убивать человека в собственном доме?

А Струевым это зачем? Евгений Борисович — плюшевый мишка. Максимум, на что он способен отважиться, — комара прихлопнуть. Да и то с разрешения Марины Ивановны. А сама Марина Ивановна, если бы хотела с кем-то поквитаться, то уж это давно всем было бы ясно. Если бы она поимела зуб на Глеба, тут же бы громогласно заявила, где и почему этот зуб вырос. На мой взгляд, она глубоко убеждена, что давно заслужила право говорить людям все, что о них думает. И плохое. И хорошее. И уж коли она, равно как и ее муж, отзывалась о Глебе с неизменным уважением, более того, пригласила его к себе на кафедру читать спецкурс (никогда бы не сделала этого, не будь о нем высокого мнения), то можно не сомневаться в ее истинном отношении.

Вот Валерия — она бы могла занести молоток над чужой головой. Но это чистая теория. Это я к тому, что Валерии хватило бы и выдержки, и решительности. Но практически — полный бред. Валерия бы могла, условно говоря, сжить человека со свету лишь в одном случае: если бы он оскорбил ее самое главное чувство — самолюбие, столь же хорошо скрываемое, как и хорошо известное, по крайней мере, в узких кругах. Но Глеб-то тут при чем? Как мужчина он ее никогда не интересовал. То есть ревность не в счет. Как специалист интересовал очень. И с полной взаимностью. Именно Глеб первым стал говорить, что Валерия очень способный человек, он привел ее на свое место завлита. И уж хотя бы из чувства удовлетворения собственного самолюбия Валерия должна была бы желать Потоцкому долгой жизни.

Костя Поспелов тоже на роль убийцы ни с какого бока не смотрится. Профессионально он с Глебом никак не был связан. Ольга его, в плане мужского соперничества, отродясь не волновала. Да и со свойственными ему романтическими наклонностями Костя, скорее, отравил бы Потоцкого каким-нибудь хитрым ядом, нежели шандарахнул старым тупым молотком. Дело тут, разумеется, не в эстетике, а в нулевых мотивах.

В отличие от открытого всем ветрам Кости, у достаточно скрытного Виктора Хана могло что-то роиться в голове. Но опять же не в отношении Глеба. С какой стати, если Потоцкий не только ценил его как художника, но и в последние недели, пользуясь своими связями, устраивал Хану участие в международной выставке в Лондоне? Поскольку вопрос с выставкой еще не решился, а Виктору очень хотелось на нее попасть, то надо было быть полным дураком, чтобы засыпать землей свою золотую жилу.

О Елене Витальевне говорить вообще смешно. Если Евгений Борисович способен хлопнуть хотя бы комара, то Витимова — только по собственным щекам в пылу терзаний. Опять же Глеб для нее — что свирель для нежного уха. Все давно свыклись с мыслью, что Елена Витальевна — актриса вторых ролей. Она и сама так считает, особенно рядом с Верой Аркадьевной. Но у Потоцкого было иное мнение. Он утверждал, что способности Витимовой намного богаче, просто не нашелся подходящий режиссер, кто бы это понял. А уж коли Глеб говорил только то, что думал, для Елены Витальевны его слова были как луч неугасаемой актерской надежды. Неужто она хотела, чтобы этот луч погас?

— Вот и получается, — подытожил верный друг Игорь, — что Потоцкого убила Варвара.

— По твоей указке, — добавил Земцов.

Такой милый черный юмор. Но вполне соответствующий нашим поискам во мраке, в котором мы смогли, в конечном счете, выбрать лишь три варианта.

Вариант первый. Потоцкого убили спонтанно, без всякой предварительной подготовки. Поскольку трудно было заранее предположить, что он вдруг окажется один на кухне, в то время как все будут поглощены телефонными переговорами. А набрасываться с молотком на довольно крепкого мужчину — безумный риск. И уж если кто-то на это отважился, значит возникла слишком веская причина, не допускающая проволочки.

Вариант второй. Потоцкого убили специально в доме Кавешниковых, потому что кому-то сильно понадобилось облить кровью хозяев даже под угрозой неизбежно попасть в круг подозреваемых. В противном случае, в том числе если хотелось подставить кого-то из гостей, избавиться от Потоцкого можно было более надежным методом и в более надежном месте.

Наконец, вариант третий. Некий неизвестный действительно сумел проникнуть в квартиру, а потом исчезнуть. Но кто, как и зачем — это уж совсем мрак. За исключением маленькой яркой точечки: проникнуть в дом без помощи кого-то, кто находился в квартире, было практически нереально. А значит искать все равно требовалось среди своих.

… И все же я заснула. А когда проснулась, стрелки часов показывали восемь вечера. То есть проспала я не так уж и мало. И тут же раздался телефонный звонок. Как будто кто-то ждал, когда я проснусь естественным путем.

— Варенька! — Голос на другом конце провода дрожал.

— Это Вера Аркадьевна. У нас здесь что-то странное… У нас…

— К нам, кажется, кто-то пытался влезть в квартиру. — Сергей Павлович перехватил трубку, но у него тоже перехватило горло.

— Бред какой-то! — вырвалось у меня.

Кавешников отнесся к моим словам без обиды.

— Нет, это правда. — Со своим голосом он уже справился. — Мы пришли домой, ты же знаешь, мы к Струевым уходили на это время, а когда вернулись… Совершенно определенно кто-то пытался открыть верхний замок. Он поцарапан. И заедает слегка.

— Сейчас приеду. А вы успокойтесь.

— Мы спокойны. — Сергей Павлович явно выдавал желаемое за действительное.

Игорь взял трубку на первом же гудке.

— Ты что, у телефона дежуришь? — спросила я.

— В некотором роде. Интуиция, знаешь ли. Наверное, от тебя немного перепало. Вот забежал только что домой и подумал: позвонит женщина.

— А это оказалась я.

— А это оказалась ты. Но тоже — женщина как никак.

В другой раз я бы его непременно подколола. Но сейчас было не ко времени и не к настроению. Я рассказала о звонке Кавешниковых, но он почему-то отнесся к этому без всякого удивления. Хотя, на мой взгляд, следовало. Лезть в квартиру, где несколько часов назад убили человека, — это либо удивительное совпадение, либо подозрительная закономерность.

— Достойное продолжение, — с некоторым даже удовольствием заметил Игорь. — Сейчас звякну Земцову.

— Какое еще продолжение? — насторожилась я.

— Видишь ли, подруга, солдат спит, а служба идет. Так вот ты спала, а мы с Земцовым общались. Интересный сюжетец закручивается.

— Какой еще сюжетец?

— Ты начало проспала? Проспала. Так вот, если хочешь поспеть хотя бы к середине, мчись к своим приятелям.

И он положил трубку. Наглец!

Прежде чем зайти в квартиру, я осмотрела входную дверь. Если специально не приглядываться, то ничего и не видно. Но если приглядеться, то и лупа не потребуется, чтобы заметить: по блестящей пластине вокруг замочной скважины шла четкая царапина — явный след от какого-то предмета, который заклинило и его с силой выдернули. А еще я заметила, что самый край бороздки замка чуть-чуть погнут. Для профессионального взломщика это была слишком грубая работа.

У Квашниковых уже сидела Елена Витальевна.

— Верочке с Сережей позвонил Иван Демьянович из милиции, — поспешила она сообщить, — просил всех снова собрать, прямо здесь. Мы не поняли — зачем? А ты, Варенька, знаешь?

Нет, я не знала и уже начинала заводиться. Земцов с Погребецким явно что-то замыслили, а меня, якобы, не хотели будить. Пустые отговорки сукиных сынов. У меня нет артистического дара Елены Витальевны и тем более Веры Аркадьевны. И у меня нет хладнокровия Ивана Земцова. Я вообще не всегда хорошо управляю собственными эмоциями. И потому, когда минут через пятнадцать появились Струевы и тут же спросили не кого-нибудь, а именно меня, в чем дело, я впала в крайнее раздражение. Даже сигарета перестала успокаивать. А тут еще Поспелов подбросил перца. Заявился, словно массовик-затейник на тоскливую пирушку, и фальшиво-бодрым голосом воскликнул:

— Ну уж Варвара у нас знает все! Просвети темных, волшебница сыска!

— Я тебе не волшебница! — Так и треснула бы чем-нибудь по его дурацкой лучезарности. — Я тебе подельщица! Почти такой же кандидат в убийцы!

Костя разом сдулся, его ясный взор померк, он уселся в угол дивана и насупился.

— Ну что уж вы так, Варвара… — укоризненно произнес Евгений Борисович и принялся поправлять очки, которые никуда не собирались сползать с его мясистого носа.

А действительно, чего это я так? Все раздражение мое вдруг разом улетучилось. Если верить Игорю, единственное, что заставляет его мириться с моей вспыльчивостью, так это моя отходчивость. Такой контрастный душ хорошо действует на мои мозги и я начинаю хорошо соображать. Игорь галопом погнал меня к Кавешниковым, прекрасно зная, что все начнут меня пытать о правилах игры, которую не я придумала, но в которую всех вынуждают играть. А я буду дура дурой. Спрашивается, зачем ему это понадобилось? Уж явно не из вредности. Погребецкий вредностью не страдает. Зато страдает большой слабостью ко всяческим психологическим выкрутасам. И все сходится на том, что он решил проверить мою реакцию "на свежака". Это мы с ним на пару такой термин придумали. И означает он самую свежую реакцию человека, не обремененного никакой уточняющей информацией.

Виктор и Валерия появились одновременно.

— Сама ничего не знаю, — пресекла я их попытку начать расспросы.

Виктор промолчал, а Валерия посмотрела с сомнением.

— Очень странно.

— И тем не менее это так.

Я уже совсем успокоилась, зато все остальные явно напряглись. Но, как говорится, старались держать лицо. Интеллигентные люди, смирившиеся с мыслью, что им предстоит тяжкое испытание, а потому негоже дополнительно трепать друг другу нервы. Хватило их выдержки еще минут на тридцать. Первым, как ни странно, голос подал Евгений Борисович. Вот уж сроду он первым не встревает.

— Я, конечно, понимаю, — сказал он, обращаясь само собой ко мне, — вы, Варвара, здесь абсолютно не при чем. Даже можно сказать, вы находитесь в том же неведении, что и все мы, хотя это в некотором роде странно. Но, может, у вас есть хоть какие-то предположения: когда все-таки придут ваши приятели?

— Мы ведь живые люди! — тут же откликнулась Елена Витальевна. — И мы все страшно нервничаем!

Она всхлипнула, но от слез удержалась.

— Неужели непонятно: они делают это специально! — Костя, похоже, обрадовался, что появилась возможность высказать очередную гипотезу. — Да, специально! Я почти уверен! Им нужно, чтобы мы запаниковали. С такими гораздо легче. Неужели у кого-то есть сомнения?

Никто не стал его ни поддерживать, ни опровергать.

— Лично я работал, — неожиданно сообщил Виктор. — У меня срочный заказ. Я все бросил.

Уж если кто и мог запаниковать, то Хан в списке претендентов оказался бы последним.

— Милицию ничьи личные, а уж тем более творческие, планы никогда не интересуют. У милиционеров есть только планы раскрытия преступлений. Сомневаюсь, что их можно назвать творческими, — снисходительно заметила Валерия.

— Ах, не интересуют?! — возмутилась Марина Ивановна. — Но есть не только правила приличия — есть закон! Никто не смеет считать нас убийцами, пока это не доказано! И никто не смеет бросать тень на эту прекрасную семью! — Она вскинула голову, и ее взгляд — смесь гнева и благородной возвышенности — полетел в сторону Кавешниковых, как букет цветов.

— Ну что ты, Мариночка, что ты… — Вера Аркадьевна благодарно перехватила "букет" и прижала руки к груди.

Мне показалось, что она сейчас поклонится. Но в это время в коридоре раздался звонок.

Наше появление на сцене зал встретил суровым молчанием. Мы не могли, конечно, рассчитывать на бурные аплодисменты, но и не успели еще заслужить гнилого помидора, который почти тут же получили от специалистки по отечественной драматургии.

— А мы уж думали, вы вообще не явитесь, — заявила Марина Ивановна Струева.

Нехорошо, разумеется, заставлять публику ждать, но иногда это очень полезно для раскручивания интриги. Я посмотрел на своего самого преданного зрителя, но натолкнулся на колючий взор зеленых глаз. Ну ничего, преданный зритель тем и ценен, что все прощает. Земцов же, как истинный мэтр, вообще проигнорировал настроение зала. Он пододвинул стул на авансцену, опустил на него свое могучее тело и взял паузу.

— Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятное известие! — подсказал с галерки Поспелов.

Земцов сосредоточил взгляд на Косте и снисходительно усмехнулся.

— Вы полагаете, мы, милицейские, даже "Ревизора" не читали?

— Да нет, это я просто так… Для затравки разговора. — Поспелов изобразил, причем довольно бездарно, непринужденную улыбку. — Надо же с чего-то начать.

— Это правильно, — согласился Иван и снова усмехнулся. — Начать надо. И начнем мы с того, что я попрошу вас всех показать ладони.

Как, вполне вероятно, мог бы написать по этому поводу театральный критик, "Чуткий зал отреагировал возбужденным гулом".

— Это смахивает на обыск, — холодно заметила Валерия.

— На обыск голых рук? — уточнил я. — Полноте, сударыня!

Сударыня пренебрежительно пожала плечами и с такой брезгливостью вытянула вперед руки, словно они были испачканы не весть какой гадостью. Земцов сей картинный жест проигнорировал начисто, оторвался от стула, подошел к Валерии, внимательно осмотрел ее ладони, после чего развернулся к сидящему рядом Поспелову.

— Ну что? На моих руках нет следов крови? — Костя упорно не желал расставаться с образом юмориста.

На Костин выпад Иван также не обратил никакого внимания, обошел всех, ни на ком особо не останавливаясь, снова сел на стул и, обернувшись ко мне, сказал:

— Полный порядок.

От этого, казалось бы, успокаивающего заявления все только насторожились, а Елена Витальевна, в очередной раз скомкав платок, воскликнула, едва справляясь с голосом:

— Ну не томите же, голубчик!

— Не буду, — заверил Иван. — Время тянуть не буду, это точно. Его уже и так украдено достаточно, за что некоторых из вас можно прямо сейчас привлечь к ответственности.

— Вы шутите! — ахнула Вера Аркадьевна, а Елена Витальевна схватилась за сердце. Похоже, ей уже слышался звон кандалов.

— Нисколько. Вот вы… — Земцов уставился на Валерию. — … сегодня ночью заявили, что курили на балконе и слышали, будто на балконе этажом выше кто-то тоже был и тоже курил. Из чего можно сделать вывод, что некий неизвестный гипотетически мог проникнуть в квартиру Кавешниковых.

— Я не делала никаких выводов. Я просто рассказала о том, что знала, — сухо заметила Валерия.

— И рассказали не только мне, но и ему. — Иван кивнул в мою сторону.

— Это что, карается законом?

— Я вас понимаю. — Земцов не счел нужным реагировать на ее иронию. — Вы решили, что красивой женщине с красивым мужчиной договориться легче. Не то что со мной, мужланом, который выслушал и выбросил. Но вот ведь в чем дело. Мы проверили балкон и квартиру наверху. Кавешниковы наверняка рассказали вам, что там никого не было и быть не могло. И чтобы ни у кого из вас сомнений не возникло, я скажу — почему.

— Потому что, по словам Веры Аркадьевны, там было много пыли. А вам это совсем не понравилось. Какая любовь к чистоте! — вставила свои пять копеек Марина Ивановна.

— Это не нам, это Валерии Евгеньевне должно не понравиться, — невозмутимо поправил Струеву Земцов. — А что касается пыли, то в квартире наверху, в том числе у входа, пыль лежит легким ровным слоем. Так бывает, когда квартира долго стоит запертая. Если бы кто-нибудь туда зашел, обязательно оставил бы след. Пусть едва заметный след, но мы бы его заметили, потому что искали. Но мы нигде его не обнаружили. Допускаю, на верхний балкон можно было бы спуститься с крыши, а на крышу только один путь — через чердак. А на чердак, который перегорожен, опять же только один путь — через люк в этом подъезде. Замок на люке, конечно, никакой, мы его гвоздем открыли. Но на чердак, наверное, год, а, может, и больше человеческая нога не ступала. Там пыль не просто тонким слоем — персидским ковром лежит. Но дело не только в этом. На окне чердака железная решетка стоит. Взломать ее, понятно, можно. Но ее никто не взламывал, а, соответственно, на крышу не лазал. Так что, если кто и мог на верхний балкон попасть, так не иначе как на крыльях прилететь. Но вы ведь, Валерия Евгеньевна, хлопанья крыльев не слышали? Или я не прав?

Земцов позволил себе усмешку — эдакую кривую трещину на граните. Но теперь уже Валерия позволила себе не заметить его иронии.

— Абсолютно правы. Хлопанья крыльев я не слышала.

— Вы вообще ничего не слышали, — жестко сказал Иван. — Всю эту историю вы придумали от начала и до конца.

— Вы вправе думать, что хотите, — не менее жестко отозвалась Валерия.

— Я вправе думать, что вы на балконе не курили. Вы, как я выяснил, "Вок" предпочитаете, а эти спичечные сигаретки ни с какими другими не спутаешь. Так вот в пепельнице на балконе ни одной вашей сигареты не было. А были они только в пепельнице, которая стояла в комнате напротив. Только не говорите, что вы выбрасывали окурки на улицу. Никогда не поверю, что такая женщина, как вы, имея под рукой пепельницу, станет швырять окурки куда попало. А кроме того, на земле под балконом их тоже не нашли. Наш человек проверял. Искали-то мы окурок неизвестного, который, якобы, на верхнем балконе находился. Но вовсе ничего не обнаружили. Более того, вы, когда отсюда уходили, туфли переобували. Так вот мы возьмем пробу с пола балкона, а потом с ваших тех туфель и я уверен, наши эксперты докажут, что пробы не соответствуют. То есть на балкон вы ногой не ступали.

— Ну что ж, коли я такое придумала, то, вероятно, я и убила Глеба Потоцкого. Вы так полагаете?

Ничего не скажешь, хладнокровием господь бог Валерию явно не обидел.

— Я пока ничего не полагаю. Тем более, что… — Земцов оглядел комнату — все сидели, словно мыши под лапой кошки. За исключением Варвары, которая курила и одновременно ерзала — то ли зад себе отсидела, то ли язык у нее чесался. — … думаю, я не первый, кому вы, Валерия Евгеньевна, свою сказку поведали. Вы ее рассказали своим друзьям еще прежде, чем я пришел. И, скорее всего, тогда, когда Варвары с вами не было, потому что она о ней ничего не знает. А кто знает?

Все разом стали переглядываться, по лицам пробежало нечто, напоминающее у кого легкий бриз, а у кого и штормовую волну.

— Да ладно, — махнул рукой Иван. — Не нервничайте. Вы все вспомнили, но теперь не знаете, как лучше отреагировать. Ну, сказала дамочка, так, между прочим, дескать, что-то там ей привиделось и прислышалось. Ну, вы на тот момент информацию приняли и в сторону отложили. Только один человек ее себе в голову положил. — В комнате опять все замерло, а у Валерии — все-таки выдержка ей изменила! — удивленно расширились глаза. — Я ведь почему ваши руки рассматривал? — спросил Земцов без всякого намерения услышать ответ. — Да потому, что, опять же спасибо Валерии Евгеньевне, она Погребецкому сломанные розы показала. Очень, небось, удивились? — Валерия промолчала. — Конечно, удивились. Надо же, как здорово это на вашу версию легло. Кто-то спустился с верхнего балкона, вполне возможно по веревке, в темноте несколько цветков ногами сшиб. Очень правдоподобно. Одна только нестыковка возникает. Если бы это было так, головки роз обломились бы в сторону комнаты, а они обломились в сторону улицы. Получается, неизвестный их ударил башмаками на себя? Попробуйте это сделать — ничего не выйдет. Положим, он их сшиб, когда обратно на верхний балкон лез. Но этот балкон шире, чем балкон Кавешниковых, и если бы неизвестный оказался опытным скалолазом и все-таки умудрился забраться наверх, то он неизбежно переломал бы гораздо больше цветов. Вот так-то. Тут все по-другому…

Земцов резко встал и двинулся к Струевым. Его огромная лапа ухватила сухонькую ладошку Марины Ивановны, та от неожиданности вскрикнула и попыталась вырваться. Евгений Борисович вцепился в локоть Земцова и быстро зашевелил губами — правда, беззвучно. Впечатление было такое, что это не жену схватили за руку, а его самого — за горло.

— Скажите, отчего у вас ладонь исколота? Рыбу чистили? — резко спросил Иван.

— Мы не едим рыбу! — У Евгения Борисовича наконец прорезался голос, но, похоже, лучше бы не прорезывался. Марина Ивановна ожгла мужа сердитым взглядом.

— Да, действительно, рыба тут не при чем. — Земцов отпустил ладонь Струевой и вернулся к своему стулу. — Вы, Марина Ивановна, руку накололи, когда розы ломали. Конечно, свернули им головы не в ту сторону, да и руку поранили, но в спешке всего не предусмотришь и от всего не убережешься. А вообще, вы женщина сообразительная. Когда Старцева идею насчет непрошеного гостя подкинула, вы быстро сообразили, как подкинуть подходящую улику. Старцевой, однако, ничего не сказали. Зачем? Пройдет фокус — ну и славно, а коли нет — вы не при чем. Интересно, с мужем хоть своей затеей поделились?

Марина Ивановна раскрыла рот, явно собираясь сказать "нет", но Евгений Борисович опередил.

— Видите ли… — Он часто-часто заморгал близорукими глазами. — Наверное, все это было э-э-э… не совсем разумно. Однако положение, в которое попали наши близкие друзья, и прежде всего Вера Аркадьевна и Сергей Павлович… Понимаете, известная всему городу актриса… уважаемый врач… и все остальные, очень достойные люди… Право же, с фактами не поспоришь, Глеб мертв. Но мы все равно друг друга ни в чем не подозреваем! Мы все в совершеннейшей растерянности! И то, что Марина и… Валерия осложнили вам работу… Право же, мы очень сожалеем…

Иван долгим взглядом посмотрел на Струева. Тот выдержал этот взгляд, правда, с видом довольно жалким.

— Это еще не вся информация, которую я хочу сообщить.

Земцов сунул руку в карман рубашки, извлек конверт без адреса, а из конверта — лист хорошей белой бумаги, свернутый вчетверо. Иван развернул лист, поднял его вверх, как плакат, и сделал рукой полукруг, давая каждому, кому позволяло зрение, прочитать то, что было написано почти идеально вычерченными печатными буквами: "Сегодня мы обязательно должны встретиться. Не вздумай исчезнуть, как в прошлый раз. Эта суббота — последняя". Подпись, разумеется, отсутствовала.

— Письмо мы нашли сегодня днем в почтовом ящике Потоцкого, — сказал Земцов. — На конверте нет почтового штемпеля, значит его бросили прямо в ящик.

— Вот видите! — прервал Ивана возбужденный возглас Поспелова. — Глебу кто-то угрожал! Эта записка — прямая улика! Не вздумай исчезнуть и так далее. Это угроза! И здесь написано про субботу. То есть про вчерашний день, когда Глеб был еще жив! Глеб просто не успел взять это письмо из ящика. Он о нем ничего не знал!

— Разумеется, — подтвердил Земцов. — И никто из вас всех о нем тоже ничего не знает?

— Ну откуда же?! — ответил за всех Костя. — Мы-то тут при чем?! Если кому-то из нас надо было встретиться с Глебом, зачем было посылать записку? Мы и так должны были встретиться, к тому же у него есть телефон… А потом эти угрозы! С чего бы? Глупость какая-то!

— Да, да, конечно, — поддержал любимого ученика Сергей Павлович, только тоном скорее извиняющимся, чем нападающим, словно ему было неловко за то, что Земцов вообще мог заподозрить в авторстве этой записки кого-либо из присутствующих. — Никому бы из нас в голову не пришло писать подобное послание. И никого из нас Глеб не избегал. И вообще, это нелогично…

— А быть убитым в вашем доме — логично? — уточнил Иван.

Сергей Павлович мгновенно сник и растерянно развел руками. Вера Аркадьевна ласково прикоснулась к его плечу.

— Сережа, ну что ты… — И, повернувшись к Земцову, сказала с тем достоинством, с каким произносила на сцене монолог королевы Елизаветы. — Мы люди в ваших делах неопытные. О таком несчастье, как вчера, и помыслить не могли. И если мы говорим и… — Она бросила взгляд в сторону Валерии и Марины Ивановны. — … делаем какие-то вещи, которые вы считаете глупыми или предосудительными, то я бы просила вас отнестись к этому с пониманием.

— С пониманием, значит? — насупился Иван. — Ну, это большая проблема. Чтобы вас понять, нам приходится крепко попотеть, а потом выяснить, что это мы сделали зря.

— На что вы намекаете? — снова встрял Поспелов, но Земцов так на него зыркнул, что Костя мгновенно осекся.

— Я намекаю на то, что некоторые вещи, которые вы считаете нелепыми, на самом деле совершенно логичны. И мы вынуждены в этой логике разбираться. Судя по записке, Потоцкий должен был знать, кто ему свидание назначал. Тогда почему этот неизвестный, которому надо было срочно с Потоцким встретиться, не позвонил ему по телефону? Почему мучался, чуть не по линейке чертил печатные буквы, чтобы почерк скрыть, проникал в подъезд, который, кстати, запирается, и все для того, чтобы бросить конверт в почтовый ящик без гарантии, что Потоцкий вовремя вынет послание? Или Потоцкий был педантом и все делал с точностью до минуты? — Все отрицательно покачали головами. — Вот именно. Но это не единственная странность. Точно известно, что Потоцкий, уходя вчера вечером из дома, в свой почтовый ящик заглядывал. Его соседка сказала. Она как раз Потоцкого в подъезде встретила, когда он ящик открывал. И там было пусто. Что же получается? Увидимся — вчера?

— Действительно, все это странно. — согласилась Вера Аркадьевна, и все снова покачали головами — на сей раз утвердительно.

— Странно, если верить, что письмо бросили вчера. Но его бросили сегодня. Причем утром, потому что днем мы его нашли. И сделал это человек, который хорошо знал, что Потоцкий письма не обнаружит. Кто уже утром знал, что Потоцкий мертв.

— Это кто-то из нас?! Это снова кто-то из нас?! — с отчаянием воскликнула Елена Витальевна и всхлипнула.

— Да, из вас, — безжалостно констатировал Земцов. — И я почти точно знаю — кто.

Марина Ивановна и Валерия переглянулись. Они даже не пытались скрыть своего удивления по поводу вмешательства кого-то третьего в их несогласованный дуэт.

— Только один человек, — сказал Иван, — мог так быстро — а время поджимало! — и так красиво изобразить печатные буквы. Тот, кто профессионально владеет кистью и пером. Это вы, Хан.

Виктор, не проронивший до того ни слова и как всегда похожий на человека, которому любое лишнее движение чуждо, даже бровью не повел. Лишь коротко бросил:

— Да, я.

— Но зачем?! — Вера Аркадьевна сжала ладонями виски, как будто боялась, что упавшая камнем новая информация расколет ее голову на части.

Хан стрельнул в ее сторону глазами, потом переметнулся на Земцова, прошив его взглядом, словно автоматной очередью.

— Я считал, что так лучше.

Иван не стал уточнять — почему? Вместо этого он неожиданно спросил, обращаясь к Кавешниковым:

— К вам сегодня кто-то пытался проникнуть в квартиру?

— Да, да, — поспешно подтвердил Сергей Павлович. — Но вы ведь не станете утверждать…

— Стану, — перебил его Земцов. — Я стану утверждать, что помимо Струевой, Старцевой и Хана есть еще четвертый тайный герой, который захотел заставить нас думать, будто какому-то неведомому злодею остро понадобилось влезть в вашу квартиру. Кто придумал эту очередную мистификацию, точно не скажу, но предположить могу. Причем с большой долей вероятности. Поскольку трое, а если Струевых считать за одно целое, то четверо ваших приятелей уже успели отличиться, причем в тайне друг от друга, и вряд ли кто из них осмелился замахнуться разом на две операции, то методом исключения остаются либо Поспелов, либо Витимова.

Елена Витальевна ахнула и вцепилась в свой носовой платок так, словно готова была разорвать его в клочья. Иван задумчиво смерил ее взглядом.

— Нет, Елена Витальевна, это не вы. Здесь нужен изрядный авантюризм. Вам он вряд ли подходит. Вряд ли подходит он и Кавешниковым, хотя бывает, что сами хозяева инсценировки устраивают. А вот Константину Ильичу — вполне.

— Вы можете думать все что угодно! — произнес Поспелов с вызовом. — Можете хоть отпечатки пальцев снять!

— Ни к чему, — спокойно отреагировал Земцов. — Вы ведь наверняка медицинские перчатки надели. Или нет?

Вместо ответа Костя гордым движением откинул назад упавшую на лоб светлую прядь и демонстративно отвернулся.

В комнате повисла почти могильная тишина.

— Значит так, — заговорил Земцов уже совершенно другим, лишенным всякой снисходительности тоном. — Вы отняли у нас целый день работы. Целый день мы потратили впустую, разгадывая ваши ребусы. Хорошо еще, что ребусы ваши не слишком сложные. Но в любом случае все вы… — Он ткнул пальцем, похожим на лом, в сторону Валерии, Струевых, Хана и Поспелова. — … пытались запутать следствие. А это наказуемо. Вы не были в сговоре, кроме Струевых, но они муж с женой, и это понятно. Да, вы не были в сговоре, потому что вы умные люди. Даже зеленый сыщик, столкнувшись в первый же день с такой кучей однотипных фактов, догадался бы, что здесь не чисто. А я не зеленый, и вы в этом вряд ли сомневаетесь. Каждый из вас действовал в одиночку, по мере собственной фантазии, и мы, к счастью, не потратили на вас слишком много времени. Зачем каждый из вас это делал — вопрос. Готов поверить, что большинство — из желания оградить своих приятелей и бросить подозрение на кого-нибудь неведомого. Но один из вашей пятерки вполне может быть убийцей, который действовал исключительно ради себя. И мы это выясним. Уж я вам обещаю. Но предупреждаю, — голос Ивана стал угрожающим, — если вы еще раз посмеете морочить голову, я рубля не дам за ваши объяснения, дескать, вы действовали из дружеских побуждений! Вот так.

… В баре было малолюдно и прохладно. Позднее время и хороший кондиционер делали свое доброе дело. Бармен, молодой парень с прилизанными волосами, поставил на столик два бокала апельсинового сока, две чашки кофе и с надеждой поинтересовался:

— Что-нибудь еще?

— Мы за рулем, — отрезала Варвара.

У бармена явно висело на языке нечто типа "Вы вдвоем держитесь за один руль?", но он промолчал и отошел, не скрывая, впрочем, своего разочарования. А ведь это правда — мы держимся за один руль. В переносном, конечно, смысле.

— Ты — свинья! — Варвара постучала кончиком сигареты о край пепельницы. Я сделал неопределенное движение рукой, что она могла расценить как мое "увы" или просто попытку отогнать дым. — Я сидела, словно на японском фильме без переводчика. Только не надо оправдываться, будто ты это сделал специально, чтобы у меня была ничем не замутненная реакция. Ну, не замутненная, а дальше — что? Убийцу вам назову? Не раскатывайте с Земцовым губы! Оттопчут!

— Вообще-то твои приятели могут, — признал я. — Надо же, тихая интеллигентная публика, а какие авантюристы! Сроду не подумаешь. Не-ет, близость к театру — это вам не близость к токарному станку. Тут такие творческие потенции открываются!

— Это они от потрясения, — примирительно сказала Варвара. — Творческие люди, они от потрясения порой такое наворотят…

— Особенно врачи.

— Ну и что? Под влиянием среды. Опять же в творческом мире репутация — вещь зыбкая. А у них у всех репутация хорошая. А Сергей Павлович с Костей? Уважаемые врачи, стольких людей спасли и вдруг сами — кандидаты в убийцы. Понимать надо.

— Хорошо бы еще понять, кто из них Потоцкого на тот свет отправил.

— Хорошо бы, — вздохнула Варвара. — Земцов-то на всех, похоже, озлился. На этих пятерых уж точно. Они, конечно, перепугались, но думают, что он им все списал. А я думаю, что ни черта подобного. И потому, Игореша, нам надо подсуетиться. Несправедливо, если славные люди будут зазря страдать.

— Ну да, славные люди! Ты сейчас от жалости расплачешься и побежишь заявлять, что сама убила Потоцкого, потому что он не дал тебе прикурить.

— Прекрати!

Варвара набычилась, и я счел за лучшее ее больше не дразнить.

— Подсуетиться, так подсуетимся. Между прочим, у меня до сих пор лежит этот огрызок газеты, который я из кулака Потоцкого вытащил. Я так и не отдал его Земцову. Вероятно, забыл.

— Забыл?! Ха! Он свернет тебе голову, когда узнает.

— Не мне, а нам, подруга. И будет прав, если это хоть какая-то ниточка. Но если это так, у тебя есть шанс с доброй душой потянуть за нее самой. — Я вытащил клочок газеты с обрывком фразы "ДРОФА" предла". — Возможно, эта "Дрофа" здесь совершенно не при чем. Да и сама газета — тоже. Но надо узнать, что за газета и что за рекламное объявление. Вот завтра и займемся.

— Бар закрывается, — произнес над нашими головами прилизанный парень. — Будем рады видеть вас завтра.

По его лицу было видно, что никакой радости он от нас не ждет.

Я проводил Варвару до дома. То есть ехал следом за ее "Нивой" и следил, чтобы в ночи никто не переехал ей дорогу. Так, на всякий случай.

— Твой благоверный все еще трудится вдали от родного очага? — спросил я, глядя на темные окна ее квартиры. В моей квартире ночью окна бывают светлыми, только если я забуду выключить свет. Но такое случается очень редко.

— Кстати, — сказала Варвара. — Сегодня звонил Кирпичников. Похоже, он уже одурел от южного солнца.

— Здесь не прохладнее.

— Он спрашивал, как у нас дела. А я не дала ему ни малейшего шанса вернуться. Ответила, что дел нет.

— Ты безжалостная женщина. Но — разумная.

В нашем "Фениксе" есть совершенно чудный кадр — Славик Цветков. Я очень ценю его за габариты. Мальчик-одуванчик, рядом с которым даже мне не приходится чувствовать себя блохой. Но больше всего я, конечно, ценю его за то, за что его ценят все в нашей фирме. Славик — информационный кладезь. В его компьютере напихано столько всяких сведений, что он вполне может выпускать электронную энциклопедию под названием "Досье на всех и вся". Причем с постоянно пополняющимися сведениями. Поскольку Славик любит и умеет не только собирать любую информацию, но и скрупулезно ее классифицировать, на поиски сведений, касающихся фирм под названием "Дрофа", ушло буквально несколько минут. Оказалось, что в городе есть только две организации с таким названием — клуб охотников и фирма, торгующая лакокрасочными материалами. Мы с Игорем решили начать с коммерсантов.

Дозвониться удалось только с третьей попытки. Откликнулся женский голос, и Погребецкий тут же многозначительно кивнул. Мог бы и не кивать, я и так знаю: где женщины, даже невидимые, там я могу отдыхать.

— Добрый день, — начал Игорь деловито-галантным тоном. — Я из лаборатории по изучению общественного мнения. Не могли бы вы мне помочь?

Ход, конечно, банальный, но беспроигрышный. Мало кто, особенно сидя на телефоне в коммерческой фирме, вот так возьмет и заявит: нет, не могу. Это вам не к чиновникам долбиться. Разумеется, девушка сказала:

— Пожалуйста, если мне удастся.

— Дело в том, — принялся врать Игорь, — что мы изучаем воздействие газетной рекламы на общественное мнение и потому обзваниваем наиболее уважаемые фирмы.

По поводу уважаемых — тоже расхожий трюк. Но он опять же работает стопроцентно.

— К сожалению, — в голосе действительно звучало сожаление, — сотрудник, который занимается у нас рекламой, ушел в отпуск.

— Ничего страшного, — проявил великодушие Погребецкий. — Более детально мы можем поговорить с вашим специалистом потом. А пока ограничимся простым вопросом: как давно вы помещали свои рекламные объявления и в какие именно газеты? Вы это можете мне уточнить?

— О, конечно! — Девушка оживилась. — Я сама отправляла по факсу объявления. В последние две недели мы давали рекламу в "Вечернюю газету", в газеты "Городские новости", "Деловая жизнь" и "Досуг".

— Вы предлагали свой товар?

— Да, текст везде был одинаковый: фирма "Дрофа" предлагает лакокрасочные материалы. И наши координаты.

— Крайне признателен, — рассыпался в благодарностях Погребецкий. — Всего вам доброго.

— И вам. — не осталась в должниках девушка.

Как хорошо, что ей не пришло в голову заподозрить в нас налоговых инспекторов.

Четыре газеты — это было удобно в плане разделения труда. Игорь взял на себя первые две, я — две последние.

В "Деловой жизни" меня встретили истинно по-деловому: попросили показать служебное удостоверение. Мне, конечно, следовало послать их куда подальше. Можно подумать, реклама — это сверхсекретная информация. Но я решила не ссориться. С самым невинным видом поведала, что я — обыкновенная покупательница лакокрасочных материалов, прослышала, что именно в этой газете было полезное объявление, и готова показать паспорт. Завотделом рекламы, бабенка с въедливыми глазками и напористыми интонациями, от паспорта отмахнулась, и я поняла: прежде, чем показать чужую рекламу, она явно рассчитывала выудить мою. Даже беглого взгляда хватило, чтобы убедиться: "Деловая жизнь" Потоцкого не интересовала. Реклама "Дрофы" была напечатана мелкими буквами и занимала крошечное место.

В поисках редакции газеты "Досуг" мне пришлось изрядно побегать. Она арендовала кров в большом семиэтажном здании, в котором напрочь отсутствовали какие-либо указатели. Наконец я забралась буквально под крышу, где в получердачном помещении обосновались журналисты, ратующие за повсеместный отдых. Первым, на кого я напоролась, оказался главный редактор — тощий субъект неопределенных лет с серым измочаленным лицом.

— Волошина, — представилась я.

— Скворцов, — сказал он хриплым голосом. — Вы ко мне по делу или просто так?

Занятный начальник, к которому можно зайти просто так.

— По делу.

— Тогда пошли. — Он не обрадовался и не расстроился.

Комнатенка, куда завел меня Скворцов, вполне соответствовала его фамилии. Эдакий скворечник с круглым окошком под самым потолком. С той лишь разницей, что ни один скворец не вынес бы таких клубов табачного дыма. Погребецкий бы тоже это смог вынести исключительно из профессионального долга. Так что надо стребовать с него какое-нибудь спасибо. На заваленном всякой всячиной столе главного редактора стояли три пепельницы и все полные окурков. Увидев, что я выложила сигареты, Скворцов удовлетворенно хмыкнул и вытащил откуда-то, чуть ли не из под стола, четвертую, еще не замусоренную пепельницу и пододвинул ко мне.

— Ну и какие дела привели вас в нашу отдыхательную газету?

— Да вот хочу узнать про рекламу фирмы "Дрофа". Может, вы ее помните?

— Как же не помнить! — снова хмыкнул Скворцов. — Тех, кто деньги приносит, надо помнить. Тем паче, что это было только что.

— А посмотреть можно?

— А зачем?

— Странно, я думала, рекламу для того и печатают, чтобы ее хоть иногда смотрели.

— Странно, что для этого вы явились в редакцию, — отпарировал Скворцов. — А чтобы и дальше не было странно, выкладывайте: что вам нужно?

В принципе мне ничего не стоило наплести ему какую-нибудь сказочку. Но Скворцов как литературный человек, наверное, в сказках неплохо разбирался. Пришлось бы сильно покрутиться. А зачем?

— Я — частный детектив.

Скворцов прищурился.

— На Дюймовочку вы похожи. А на детектива — нет. Хоть частного, хоть государственного.

— Удостоверение показать?

Я не обиделась. Он не первый и не последний, кто принимает меня за кого угодно, хоть за Дюймовочку, хоть за карликового пуделя, но только не за того, кто я есть.

— Верю, — совершенно серьезно сказал он. — Вас эта "Дрофа" интересует?

Тонкий длинный нос Скворцова задергался, словно у гончей собаки.

— Еще не знаю, — также серьезно ответила я. — Пока меня интересует ее реклама. Но сразу предупреждаю: для газеты здесь никакого материала не будет.

— Жаль, — вздохнул Скворцов. — Газета наша маленькая, нам бы жареный материальчик очень бы кстати.

— Мне тоже жаль.

Я нисколько не врала. Этот мужик мне понравился. Лицо, как у сушеной воблы, которая для пива только и годится, а глаза быстрые, как у белки. Или у Виктора Хана. И умные.

— Все равно, чем могу — помогу. Тем более, что тут не переломишься.

И он переломился. То есть как бы сложился пополам и исчез под столом, а потом выпрямился и сунул мне свежий номер газеты. Двенадцать страниц, программа телепередач внутри на четырех страницах, реклама "Дрофы" на третьей странице. Это было то, что нужно: шрифт, размер и так далее. Совершенно определенно Глеб держал в кулаке обрывок "Досуга".

— Ну и что? — спросил Скворцов.

Я пожала плечами. А действительно: ну и что? Объявление как объявление, рядом статья, посвященная умельцам-краснодеревщикам. Отродясь не слышала, чтобы Потоцкий хоть какое-то отношение к краснодеревщикам имел. Я перевернула страницу и… чуть сигарету изо рта не выронила.

Почти четверть обратной стороны занимала фотография: парень с разъяренной физиономией, взметнувший вверх стул, мужчина, судорожно прикрывающий руками голову, красотка с раскрытым ртом, цепко обнимающая мужчину за шею. Лицо мужчины, сфотографированное вполоборота, было оторопелым. Под снимком стояла короткая текстовка, сообщающая, что неделю назад, в субботу, в ночном баре "Марко Поло" произошел скандал с мордобитием и крушением части инвентаря. В драке, затеянной завсегдатаями бара Стасом и Жорой, случайно пострадал неизвестный мужчина, который находился в обществе девицы легкого поведения, хорошо известной здесь под именем Люси.

Возможно, для журналиста, надыбавшего для "Досуга" жареный материальчик, этот мужчина и был неизвестным. Но для меня он был Глебом Потоцким.

— Снимок понравился? — Скворцов сразу сообразил, за что мой глаз зацепился. — Правильно, что понравился. Хороший снимок — живой, динамичный. Плахин, он у нас такой — все влет ловит. А этому не выучишься. Это дар божий. Или… — Скворцов напрягся. — Тут что-то другое?

Я опять могла соврать. Но сказала лишь полуправду:

— Это может иметь отношение к тому, чем я занимаюсь. Пока не знаю — какое. Но очень вас прошу: не говорите никому, что я проявила интерес к бару "Марко Поло". Я могу на вас рассчитывать?

Скворцов проткнул меня взглядом прищуренных глаз — я почувствовала себя цыпленком на вертеле — и сказал твердо:

— Рассчитывайте.

— Этот Плахин — ваш человек?

— Мой.

— А его увидеть можно?

— Если на месте.

Скворцов подошел к двери и крикнул куда-то в пространство:

— Плахин!

Тут же в коридоре эхом разнеслось:

— Володя! Плахин! К шефу!

А через минуту в комнате появился точно такой же худой, как редактор, но в два раза короче и во столько же раз моложе парень. "Они здесь все не доедают, что ли?" — подумала я и пожалела, что не могу подбросить им жареный кусочек.

— Вот э-э-э… сотрудница одной дружественной нам конторы. — Скворцов тоже решил ограничиться полуправдой. — Хочет тебя насчет этой фотографии расспросить.

— А что? — насторожился было Плахин, но, окинув меня взглядом опытного фотографа, расслабился. Похоже, я не произвела на него никакого опасного впечатления.

— А ничего, — сказал редактор.

Как ни странно, Плахина такое объяснение вполне устроило. И через несколько минут я узнала, что Володя Плахин оказался в "Марко Поло" случайно, хотя и не в первый раз. Заглянул к своей знакомой барменше Наташе, а там вдруг разгорелся скандал, ну он и сделал несколько кадров. Хотя, вообще-то, в баре фотографировать запрещают, так что он в определенной степени рисковал. При этих словах Володя многозначительно глянул на Скворцова. Девицу Люси, проститутку средней руки и соответствующей цены, Володя в баре уже встречал. Она там, похоже, постоянно ошивается, приводит своих клиентов, за что, по мнению Плахина, имеет комиссионные. В драку неизвестный мужчина попал, как кур в ощип. Он сидел с Люси за соседним с Жорой и Стасом столиком и по морде схлопотал совершенно случайно, хотя и здорово. При этом, как утверждал Володя, мужчина жутко испугался и, подхватив Люси, тут же смылся. И это все.

— Значит, информации для газеты никакой не будет? — спросил Скворцов, когда Плахин оставил нас одних. Спросил, впрочем, без особой надежды. — Может, потом?

— Я бы рада, но вряд ли.

Тут я была абсолютно честна.

— Все равно — удачи! — пожелал Скворцов. — Она нам всем нужна.

Его слова попали, наверное, богу в уши. Потому что, выцепив по телефону Погребецкого и нарисовавшись в баре "Марко Поло", который, оказывается, работал не только по ночам, мы тут же обнаружили Наташу. А ведь могли угодить и не в ее смену. Бар еще пустовал, но Наташа уже улыбалась. Погребецкий тут же предположил, что это, вероятно, привычка, порожденная не столько профессией, сколько красивыми зубами, и, разумеется, взял инициативу на себя.

— Привет! — разулыбался он, продемонстрировав, что его зубы тоже очень ничего.

— Привет! — Погребецкий явно произвел на Наташу должное впечатление, но она пока не знала, как отнестись к моему присутствию.

— Ну, братец, — подала я голос, — чем угостишь родную сестру?

За кого только рядом с Игорем мне не приходилось себя выдавать. Разве что матерью его еще не была.

— Это ваша родная сестра? — оживилась Наташа.

— Наироднейшая! — заверил Погребецкий.

— Надо же! А совсем не похожа!

— Это на мне природа отдохнула. — проявила я самокритичность.

— Ой, что уж вы так! — вступилась за меня Наташа. — Вы такая необычная. Сейчас дылды в моде, а вы такая маленькая, как статуэтка. Моя мама говорит, что маленькая женщина — это на все времена. И волосы у вас… Натуральный рыжий цвет. И глаза зеленые…

— … и рот большой, — добавила я с удовольствием. Нечасто меня женщины так нахваливают.

— Мелочи жизни, — рассмеялась Наташа и спросила: — Хотите хорошего кофе? По-настоящему хорошего? Хороший кофе для хороших людей?.

— А почему вы решили, что мы — хорошие? — поинтересовался Игорь.

— А это сразу видно. У меня глаз — ого-го! Наметанный.

— А что еще видно? — уточнил Погребецкий.

Наташа снова рассмеялась.

— Видно, что вы меня искали.

— Это как?

— Да так. Я же сказала: глаз у меня наметанный. Вы зашли, даже в зал не глянули, сразу ко мне. И обрадовались. Значит, меня искали, потому что у нас все другие бармены — парни. Угадала?

— Угадала, — признался Игорь. — Что есть, то есть. А вас это не испугало?

— С какой стати? Я своих врагов не знаю и они меня тоже не знают. Наверняка, вы от кого-то из приятелей. У меня приятелей — пруд пруди, причем без удочки. — И она поставила перед нами две чашки кофе. Действительно отменного. — Так вы от кого пришли?

— От Володи Плахина. — сказала я.

— Ах, от Вовчика! Его я лет сто знаю. И что, дело какое или он мой кофе присоветовал?

— Кофе у вас классный, но Плахин о кофе ничего не говорил. Зато сказал, что вы поможете найти девицу по имени Люси.

— Люси?! — Наташа изумленно уставилась на меня. — Вам-то зачем?! Да и ему… — Наташа перевела недоуменный взор на Игоря. — Я думала, такому мужчине женщины сами приплачивают.

Ну вот и Погребецкий дождался комплимента. Правда, с примесью легкого разочарования, промелькнувшего в глазах Наташи.

— Вы нас не поняли, — тут же принялся исправлять ситуацию Игорь. И, перегнувшись через стойку, прошептал ей на ухо: — Я могу на вас положиться?

Наташа посмотрела внимательно на него, на меня и в очередной раз рассмеялась.

— Положиться? Нельзя. У меня есть парень. — Она определенно была с юмором. — Но если вы хотите мне что-то сказать между нами, я — не болтушка.

— Тогда так, — доверительно заговорил Игорь, ненавязчиво оттеснив меня: дескать, сиди и не высовывайся без нужды. — Меня интересует не столько эта Люси, сколько мужчина, с которым она была в субботу, когда Стас и Жора драку затеяли. Что тут у вас с эти мужчиной произошло?

— Ах, вот оно что… — В молниеносной борьбе между настороженностью и любопытством последнее все же одержало верх. — Небось, крупный гусь, с которого перья полетели?

— Да никакой он не гусь. Он наш двоюродный брат, — соврал Игорь. — Он в последнее время с катушек сошел. Ну, это, что называется, внутрисемейные проблемы.

— А, может, он вовсе не двоюродный брат, а муж вашей сестры? — Настороженность вновь пошла в атаку.

— Нет, клянусь! — Теперь уже в атаку пошла я.

Наташа наморщила лоб, видимо, прокручивая всякие варианты и, похоже, решила, что мы заслуживаем остаться в списке хороших людей.

— Ладно, если вы о родственнике печетесь, то Люси можете не искать. Все на моих глазах было с самого начала. Я как раз выходила на улицу, буквально на пару минут, нам ведь запрещается во время смены выходить, но я вышла, и вот тут он и подъехал на своей машине.

— На какой машине?

Мы с Игорем переглянулись. У Потоцкого отродясь машины не было.

— На "Волге". Такой красно-вишневой. Я, может, и внимания бы не обратила, но цвет все-таки для "Волги" необычный. А я машинами интересуюсь. В общем, лица-то вашего брата я почти не запомнила, встречу — не узнаю, а машину запомнила. Так вот. Подъехал, посидел немного, а потом вылез и в бар зашел.

— Один?

— Один. А потом уж я смотрю, он какой-то такой… ну, как бы не в своей тарелке. Сидит, то глаза прячет, то этими глазами по залу постреливает. Не то, чтобы прицельно, а так… туда-сюда. А тут Люси заявляется. Что она за пава — сразу видно, ей даже хвостом вертеть не надо. Она взяла что-то выпить, села за столик и сидит. К братцу вашему она не лезла, он сам подошел. И что забавно-то — он, наверное, минут десять рядом молча сидел. Люси, думаю, с ним первая заговорила. Но это уж я точно не знаю. Все-таки я за ними специально не приглядывала. А уж увидела, когда Люси ему прямо к груди прилепилась. А потом эта драка началась. Жора на Стаса ринулся, Стас отпрыгнул и прямо на Люси с этим мужчиной. Ну а Жора промазал и кулаком вашему брату в физиономию заехал. А потом уж за стул схватился. Охранник наш к ним подскочил, брат ваш аж белый стал, Люси схватил и к выходу поволок.

— Они вместе так и уехали? — уточнила я.

— Нет, Люси вернулась почти тут же. Сказала, что мужик в свою машину вскочил и был таков. Она еще жутко чертыхалась, потому что ей полный облом вышел.

— Значит, наш Глебушка вознамерился снять проститутку. Никогда бы не подумала.

Варвара сидела на подоконнике и в знак уважения к моему некурению дымила в открытое окно. Могла бы уважить меня еще больше и не курить в кабинете вовсе. Но на такое великодушие я уже не смел рассчитывать. Тем более что сам разрешил. Слаб человек…

Я именно так и сказал, имея в виду, конечно, не столько себя, сколько Потоцкого. Хорошо еще, что Варвара не какая-нибудь моралистка и способна если не принять, то по крайней мере понять мужчину, у которого невеста столько месяцев в Америке. К тому же Потоцкий, судя по всему, съемщик девиц без всякого стажа, да причем еще и невезучий: не успел отважиться, как тут же схлопотал ни с того ни с сего по физиономии.

— А если эта Наташа врет? — усомнилась Варвара.

— А зачем? — усомнился я. — Да и журналист тебе рассказал примерно то же самое. Конечно, об этом еще можно подумать, но… По крайней мере, мы теперь знаем, что реклама "Дрофы" — всего лишь обратная сторона медали. Вернее, газетной страницы.

— Однако мы не знаем, почему обрывок газеты был в кулаке Глеба и где остальная часть этой чертовой газеты.

— И откуда взялась эта красно-вишневая "Волга", которой, как ты утверждаешь, у Потоцкого отродясь не было. Да и "Волги" такого цвета отродясь сегодня не встретишь…

— Красно-вишневая "Волга"? О, черт! — Варвара с силой запустила окурок в воздух. — Так ведь красно-вишневая "Волга" — у Кавешниковых! Точно! Ей лет десять, она другого цвета была, а потом что-то случилось, я не помню — что. Но это было лет пять назад. Сергей Павлович с тех пор за руль не садится, а машину тогда перекрасили. В этот самый цвет. Ну, елки-палки!

Дозвониться до Кавешниковых удалось только через пару часов. Телефон молчал, но наконец откликнулся голосом Веры Аркадьевны. Я взял трубку параллельного телефона.

— Послезавтра похороны Глеба, — печально сообщила Вера Аркадьевна. — Сегодня мы решились позвонить Оле. Сказали только, что он внезапно умер. Мы хотели бы быть рядом с ней. Но, увы… Хорошо, что там Тамара. — Она помолчала и вдруг, спохватившись, что ведь это не она, а ей позвонили, спросила встревожено: — У тебя, Варенька, есть какие-то новости?

Мы с Варварой облегченно вздохнули: переход от скорбного к деловому Вера Аркадьевна совершила сама.

— Нет. — Варвара скорее бы удавилась, чем рассказала об этой истории в баре. По крайней мере — пока. Обо мне и говорить нечего, я бы не сделал это из одной лишь мужской солидарности. Опять же — пока. — Я хочу спросить: Глеб когда-нибудь водил вашу машину?

— Конечно, — Вера Аркадьевна явно удивилась, но от вопросов воздержалась. Вместо этого пояснила: — Сережа за руль давно не садится, машиной Олечка занимается. А после ее отъезда Глеб несколько раз нас возил. Он хорошо водит машину, хотя своей у него нет.

— А без вас он на машине ездил?

— Да, Сережа выписал на него доверенность. Последний раз Глеб просил машину… да, ровно за неделю до… — Она судорожно вздохнула —…своей смерти.

— У него были ключи от вашего гаража?

— Нет, он приходил к нам и брал. И от машины ключи, и от гаража. Они у нас вместе в специальной сумочке хранятся. Есть, конечно, запасные, но мы всегда сумочку давали, вместе с документами. А потом он все вместе возвращал. Правда, последний раз он передал сумочку через Костю. Глеб занемог… — Вера Аркадьевна опять судорожно вздохнула, видимо, слово "занемог" показалось ей каким-то совершенно нереальным. — … а через Костю было удобно, они живут почти рядом. И Костя все принес Сереже в понедельник утром на работу. А что-то случилось, Варечка?

— Совсем ничего, — безмятежно откликнулась Варвара и отнюдь не безмятежно глянула на меня. — Вы могли бы мне на пару часов дать ключи от гаража?

— Значит, что-то все-таки случилось? — разволновалась Вера Аркадьевна.

— Уверяю вас, — Варвара придала своему голосу максимум убедительности. — На данный момент — ничего.

Вера Аркадьевна была дома одна. Наверное, плакала: припухшие глаза выдавали. Но я оценил ее способность "держать лицо" на людях.

— Сережа в больнице, у него какие-то дела, — сообщила она так, словно эти какие-то дела и были на данный момент главными, хотя она вряд ли даже знала, в чем они заключаются. — Но я подумала, если вам нужен только ключ от гаража, я дам запасной.

— Мы вернем его завтра. Хорошо? — сказала Варвара.

— Конечно. Это не к спеху. Но… — Ей явно хотелось спросить: при чем здесь гараж? Однако она удержалась. Мы, естественно, сделали вид, будто никаких немых вопросов просто не существует.

Когда мы подошли к гаражу — стандартному кирпичному боксу в череде других подобных, было полдесятого вечера. Совсем не мертвое время, если судить по нескольким открытым боксам. Из самого ближнего слышались мужские голоса, обсуждавшие проблемы двигателя с обстоятельностью академических ученых.

Дверь гаража Кавешниковых открылась легко, в лицо дыхнул жаркий спертый воздух и глянула пустая чернота. Я пошарил рукой по стене, нащупал рубильник, и в глаза ударил яркий свет. В нем не было особой нужды, потому что это ничего не добавило к первоначальной пустоте. Машина в гараже не стояла.

— Вот так да-а… — Варвара за моей спиной аж привстала на цыпочки — как будто только малый рост не давал ей увидеть то, чего увидеть нельзя было в принципе.

Честно говоря, мы не знали точно, зачем явились сюда, но уж совершенно точно не ожидали такого поворота. Мы зашли внутрь и огляделись. Вокруг царил истинно женский порядок — ни хлама, ни прочей ерунды, которую многие складывают в гараж, как в сарай. Замки были целы, дверь и ворота невредимы — никаких намеков, что кто-то пытался их взломать.

— Просто открыли ключом, вывели машину и — привет, — констатировала Варвара. — При этом ключ был только у двух человек, и думать на них бессмысленно. Особенно на Костю. Он вообще водить машину не умеет.

Я не мог не согласиться. Ключ побывал в руках Потоцкого и Поспелова, о чем прекрасно знали Кавешниковы, а, судя по отзывам, никто из этих двоих в идиотизме замечен не был. Потоцкий брал машину в субботу, отдал автомобильную сумку Поспелову в воскресенье, а тот Кавешникову — в понедельник. Представить, что эту сумку дали "поносить" кому-то третьему, было довольно нелепо — не зонтик. И даже если вообразить, что ключ случайно оказался в чужих руках, то на нем адрес гаража все-таки не значился.

— А, может, мы просто дурью занимаемся? — проявил я самокритичность. — Машину сегодня взял Сергей Павлович. Ну, подумаешь, давно за руль не садился. Невелика проблема — понадобилось зачем-то и сел. Жене сказал, что у него дела в больнице, а сам…

В принципе не такое уж дикое предположение, но почему-то я в него плохо верил, хотя хорошо знал мужчин и плохо — Сергея Павловича. Варвара тоже не верила. Наверное, потому, что, тоже хорошо зная мужчин, совсем неплохо знала Сергея Павловича. Она сквасила мину.

— Сейчас проверим. — И пошла к машине, где лежал мобильный телефон.

— Давай, попытайся. А я с мужиками потолкую. — И двинулся к ближайшему боксу.

Мужиков было двое. Один, лет двадцати, аж лопался от мускулов. Глядя на второго, легко угадывалось, каким станет двадцатилетний, когда доживет до пенсии. Оба согнулись над "жигуленком" с обнаженными внутренностями и что-то внимательно рассматривали.

— Привет! — сказал я, изобразив на лице смесь простоватости и добродушия.

— Привет! — Парень окинул меня оценивающим взглядом, сосредоточившись на моих плечах. Похоже, его интересовали не только машинные двигатели и собственные бицепсы, но и чужие тоже. Бицепсы, я имею в виду. Дед, как я окрестил старшего, неспешно разогнулся и также неспешно кивнул.

— Уж вы меня простите. Посоветоваться бы пару минут.

— Это можно, — согласился дед.

— Я тут гараж собрался покупать, да вот спросить хочу: место-то надежное?

Дед, все также не торопясь, вытащил тряпку и принялся старательно вытирать покрытые маслом руки.

— Да поди уж двадцать лет здесь гаражи стоят. И ничего, ни один не просел, не потрескался. Так что надежное место. Грунт хороший.

— Да нет, я о том, не воруют ли здесь машины?

— A-а, это… — равнодушно произнес дед, которого, похоже, куда больше интересовали технические детали. Зато внук оживился.

— Было пару раз, в прошлом году пытались, но неудачно. И не машины вовсе красть хотели. Их вон полно на улицах стоит. Лезли в боксы, которые коммерсанты под склады используют. А машины… — Парень посмотрел на деда. — Давно не крали, ага?

— Давно, — подтвердил тот.

— Ну, конечно, — не отступал я, — уж коль гаражам лет двадцать, то здесь все, наверное, друг друга знают?

— Пожалуй, что и нет, — не поддержал меня дед. — Гаражи давно, а люди меняются. Дети подросли, у кого внуки. Пользуются машинами. Да и что: гараж — не дача, приехал — уехал. Нет, если думаете, кто за вашим боксом приглядывать станет, так это вы напрасно.

— А сторож-то есть? — продолжал я занудствовать.

— Только зимой, когда народа мало, тогда нанимают. А летом — нет.

В принципе эти двое рассказали то, в чем я и сам мог убедиться: мы шарашились в гараже Кавешниковых, но никто и внимания не обратил.

— У меня почти ничего, если не считать, что здесь проходной двор, — сообщил я Варваре. — А ты поймала рыбку?

— Поймала. Только не знаю, с чем ее есть. Я дозвонилась до больницы, до дежурного врача, а тот сказал, что Сергей Павлович уехал из больницы часа три назад.

— Уехал? На чем?

— На машине. Хирург из соседнего отделения его захватил. И вроде как Сергей Павлович очень торопился. А дома сказал, что в больнице задержится. Вере Аркадьевне сроду в голову не придет его перепроверять.

— Так, может, он все-таки сам "Волгу" взял?

— Ничего не сам. Я сейчас звонила Кавешниковым. Сергей Павлович только что вернулся и спрашивал, зачем нам ключ понадобился.

— Занятно…

— Еще как занятно! Аж сил нет.

Силы у нас, конечно, были. И прежде всего на то, чтобы позвонить Земцову. Но без пользы. Дома нам сообщили, что он в управлении, а в управлении ответили, что он на выезде. После этого я позвонил в ГАИ. Тут повезло, дежурил давний знакомый, который довольно быстро выяснил, что за последние десять дней не зарегистрировано ни одного дорожно-транспортного происшествия с участием красно-вишневой "Волги", в сводке угонов такая не значится и среди найденных такой тоже нет.

— Лучше подождем до утра, — предложила Варвара, — когда Иван объявится.

Я тоже решил, что так лучше.

Несмотря на то, что я позвонила Земцову в семь утра, а домой, как выяснилось, тот вернулся в два ночи, он не стал возмущаться. Возмутился он, когда узнал об утаенном обрывке газеты. Мои ссылки на забывчивость Иван отмел в выражениях, вполне терпимых по форме, но совершенно жутких по содержанию.

— Любой другой на моем месте привлек бы вас за утаивание улик и погнал бы от этого дела к чертовой матери! — рычал Земцов. — Сначала эта честная компания голову морочила, теперь — вы, коммерсанты сыска. Скажи спасибо, что ты — женщина. — Погребецкий знал, кого науськивать на Земцова с утра пораньше. — А то я бы открытым текстом сказал, что про вас думаю.

Я догадывалась, что он думает, и смиренно ждала, пока Иван выплеснет все свое недовольство и поведением частных сыщиков, и безрезультативностью поисков собственных сотрудников. Я знала, что ждать придется недолго. Земцов — не любитель долгих монологов.

— Бери своего дружка Погребецкого, своего приятеля Кавешникова и немедленно к гаражу! И не вздумай Кавешникову хоть слово лишнее сказать. Ври, что хочешь, тебе не привыкать. — приказал он.

— Есть! — отчеканила я и быстренько положила трубку.

Мы подъехали к гаражу на моей "Ниве". Игорь всю дорогу рта не раскрывал, а Сергей Павлович пытался задавать вопросы. Я, сцепив зубы, отмалчивалась. Очень все это скверно выглядело, но Земцов велел прикусить язык, и я прикусила. И так уже прикусили льву хвост.

Нас ждали. Иван стоял набычившись, глубоко засунув руки в карманы. Можно подумать, что он собирался прошибить лбом ворота. Рядом покачивался с пяток на носки Марат. Видок у него был не грозный, но многообещающий. За их спинами, прижимая к впалому животу чемоданчик, маячил эксперт, чахлый мужичонка с сердитой физиономией.

— Здравствуйте, — мрачно кивнул Земцов Кавешникову. Нас он даже взглядом не удостоил. Сергей Павлович протянул руку, но тут же ее отдернул, не встретив никакого ответного движения. Он ведь не знал, что Иван вообще не имеет привычки пожимать руки. — Откройте, пожалуйста, гараж.

Сергей Павлович хотел что-то спросить, это было видно по его лицу, но передумал и направился к двери.

— Его надо предупредить! Он пожилой человек! — надрывно прошипела я и вцепилась в плечо Ивана. Земцов сбросил мои пальцы, словно соринки, и шикнул:

— Уймись!

В следующие пару минут Кавешников распахнул дверь и исчез в чреве гаража. Я замерла, ожидая неведомо чего, но услышала лишь скрежет отодвигаемых засовов. Затем ворота лязгнули и распахнулись.

— Мама родная! — выдохнула я и отпрянула к Игорю, застывшему с таким выражением лица, будто его пыльным мешком по голове шарахнули.

За спиной Сергея Павловича блестела чистыми боками красно-вишневая "Волга".

Земцов медленно повернул голову в нашу сторону и нахмурился. Марат перестал раскачиваться, зато принялся что-то насвистывать. Тощий эксперт хмыкнул и аккуратно опустил чемоданчик себе под ноги. Кавешников же стоял, как артист перед притихшим залом, с интересом взирая на своих зрителей. Иван неспешно подошел к машине и принялся ее рассматривать. Можно было подумать, что он намерился ее купить и приценивается, не дорого ли просят.

— Это ваша машина? — спросил он.

— Разумеется. — Сергею Павловичу вопрос показался нелепым и он этого не скрывал.

— Хорошо. Тогда пойдите, пожалуйста, немного прогуляйтесь. Только поблизости.

— Я, конечно, прогуляюсь. Но, может, вы наконец соизволите объяснить, что все это значит? — Сергей Павлович еще не сердился, нет, но уже кое-что начинало проступать. По крайней мере обида — это точно.

— Сергей Павлович! — вмешалась я. — Вы не думайте ничего плохого. Просто у следствия есть свои особенности.

А как я еще должна была сгладить милицейскую беспардонность?

— Да, да, конечно, я понимаю… — Кавешников смутился. — Ваши коллеги, Варенька, наверное, лучше знают… Просто я уже как-то отвык в своем возрасте, что со мной играют в прятки.

И он быстрым шагом направился к моей "Ниве", сел и сложил, словно примерный ученик, руки на коленях.

— Что, няньку из себя разыгрываешь? — С нами Земцов явно нянчиться не собирался. — Может, и с машиной тоже разыграли?

Я протестующе замотала головой.

— Погребецкий?

— Да ты с ума сошел! — привел Игорь на редкость убедительный довод.

— Ну а коли так, — несколько смягчился Иван, — чем меньше Кавешников будет пока знать, тем ему меньше нервотрепки, а нам — хлопот. — И, кивнув Марату и эксперту, добавил: — Давайте посмотрим все как следует. Зря что ли явились.

Что они могли обнаружить? Только то, что машина чистая и, несмотря на свой немолодой возраст, хорошо сохранилась. Эксперт совал свой маленький острый носик во все углы, а его сухонькие ручки двигались с ловкостью карточного шулера. Но я могла поручиться, что визитную карточку того, кто брал и обратно поставил машину, он не найдет. И отпечатков пальцев, которых должно быть полным полно, — тоже. Я как в воду глядела.

— Тут нет отпечатков пальцев, — произнес скрипучим голосом эксперт. — Все хорошо протерли фланелевой тряпкой. — И, не дожидаясь, когда его спросят, почему фланелевой, уточнил: — Вот тут, у замка левой двери, застряла фланелевая нитка.

— Ну что ж, — изрек Земцов вполне удовлетворенно, — машина без отпечатков пальцев, что протокол без подписи.

— Вот именно, без подписи, — не удержалась я от сарказма.

— Зато протокол есть. А подпись — появится, — отрезал Иван.

По-хорошему, надо было бы послать их к черту, сесть в тенечке и спокойно покурить. Но вместо этого я полезла в душный гараж и принялась самостоятельно обследовать машину.

— Вы мне мешаете, — недовольно буркнул эксперт.

— Все наоборот, я вам помогаю. — И присела на корточки около правой передней дверцы. Хорошо, что иногда я вспоминаю давно забытое. — Вы никогда не найдете то, что найду я, потому что для того, чтобы найти это, нужны не квалификация, не опыт, а простая информация. У вас ее нет. А у меня есть. — Все разом обернулись, а эксперт сморщился. — Вот. — Я ткнула пальцем в нижнюю часть дверцы. — Здесь должна быть небольшая вмятина. Месяцев семь назад Ольга Кавешникова наехала на кусок бетонного блока, который какой-то идиот оставил на дороге. Она сама об этом рассказывала, причем в деталях, и жутко возмущалась. Но вмятину особо видно не было, если не присматриваться, вот Ольга и тянула с ремонтом. А я присмотрелась. И — пожалуйте: вмятины-то нет!

Эксперт засопел и с этим сопением прокомментировал:

— У меня есть предположение, что машина недавно перекрашена. Однако перекрашена специфически — чтобы не было заметно, что краска свежая. Так иногда делают. В специфических случаях. Но пока не буду категоричен, надо сделать анализ.

— Значит, машину перекрасили. — Земцов обошел "Волгу" кругом. — И перекрасили полностью. Все ровно. Спрашивается: зачем?

— А затем, — вознамерился наконец высказаться Марат, — что, если Варвара права и там действительно была вмятина, а теперь ее нет, то машину ремонтировали. По крайней мере в этом месте. А если ремонтировали не хозяева, то значит кому-то понадобилось, чтобы ремонт был незаметен. Цвет редкий, пятном оттенок точно не подгадаешь. Следовательно, всю машину надо перекрашивать. Причем так, чтобы свежую покраску видно не было.

Земцов кивнул, похоже, он думал так же. Мы с Игорем не спорили. Спорить было не о чем.

— Надо связаться с ГАИ, — сказал Иван. — Что там у них в дорожно-транспортных происшествиях?

— Ничего. Пусто.

Конечно, мне бы от греха подальше следовало промолчать, пусть бы Земцов сам выяснил то, что мы с Игорем уже знали. Но не удержалась, поделилась информацией. Иван, однако, отнесся к этому совершенно спокойно.

— Вчера выяснили?

— Да, когда увидели, что машины нет.

— Так, так… Выходит, кто-то машину забрал, отремонтировал, перекрасил и нынешней ночью назад вернул. И если бы Погребецкий с Волошиной не нагрянули вчера в гараж, никто бы ничего не узнал. Хороший вор, побольше бы нам таких. Взял, отремонтировал, вернул. Занятно…

— Для милиции никакого интереса. — брякнула я и тут же получила в лоб. В фигуральном, конечно, смысле.

— Свои глупости оставь при себе, — отрезал Земцов и, совершенно непочтительно повернувшись ко мне спиной, спросил Игоря: — Кто знал, что вы вчера ходили в гараж?

— Кавешниковы, — ответил Погребецкий.

— А они кому-нибудь еще об этом говорили?

— Никому.

— Откуда знаешь?

— Варвара их сегодня утром спрашивала.

— Это еще не факт.

Земцов по-прежнему меня игнорировал, но я не рыбка немая, я вполне могу голос подать. И подала.

— Очень даже факт. Зачем им врать-то? Они ведь о своей машине ни слухом, ни духом.

— Допустим.

Иван соизволил все-таки повернуться ко мне лицом, но вовсе не для того, чтобы встретится с моим честным взглядом. Просто, что называется, убрал свою спину от моего носа, сосредоточенно уставившись на собственные ботинки. Ничего интересного на его ботинках не было. Если не считать пыли. Эксперт тоже посмотрел на ботинки Земцова. Обувь начальства, вероятно, навеяла ему вполне профессиональные мысли, потому что он вдруг произнес:

— Возьму пробу с шин.

Ему не ответили. Эксперт был опытный, и все понимали, что он сам знает, как поступить.

— Марат! — Земцов поднял глаза, в них читалась готовность упрямого землекопа рыть землю до самой сердцевины. — Надо прочесать все ремонтные мастерские в городе. Красная "Волга" — не красные "Жигули", ее так скоро не забудешь. Самому машину кисточкой не покрасить. А здесь хорошая работа. — Он похлопал широкой ладонью по боку автомобиля. — Где-то должны были ее сделать.

— И скорее всего, она не съезжала с асфальта, — уточнил эксперт, — на шинах практически нет грязи.

Земцов подошел к моей "Ниве", где сидел Сергей Павлович, открыл дверцу и склонился. Кто-нибудь со стороны запросто бы решил, что Иван собирается отвесить поклон. Но это было, разумеется, не так. Просто рост Ивана не позволял, не согнувшись почти пополам, сунуть голову внутрь машины. Я быстренько оказалась рядом. Так, на всякий случай, для моральной подстраховки. Не Земцова, разумеется. Погребецкий тоже подтянулся к нам. Иван не возражал и как будто даже не заметил наших передвижений. Он опустил на Сергея Павловича тяжелый взгляд и, четко выговаривая слова, произнес:

— Вчера вашей машины в гараже не было. Сегодня она появилась. Причем подремонтированная и перекрашенная. Что вы по этому поводу скажете?

— Я?! — Кустистые брови Сергея Павловича расползлись почти по всему лбу.

— Да, вы.

Сергей Павлович изумленно посмотрел на Ивана, потом на меня с Игорем и начал медленно вылезать из машины. Наверно, ему было неловко сидеть, когда собеседник, даже мужчина, стоит. А, возможно, он захотел выровняться с ним ростом. Сергей Павлович был пониже Земцова, но ненамного, и это позволяло ему смотреть прямо, что, вероятно, играло для него существенную роль. Я подумала об этих мелочах, которые совсем не мелочи, потому что знала Кавешникова. Иван же его совсем не знал, за что и получил то, что получил.

— Молодой человек, — сказал укоризненно Сергей Павлович, расправив не утратившие былого величия плечи, — мне под семьдесят, а вам, полагаю, от силы сорок. У вас много седины, но эта седина не от прожитых лет, а, надо думать, от прожитых событий, которые вряд ли всегда были для вас радостными. Поверьте, я способен понять, что ваша работа вынуждает вас иметь дело скорее с плохими, нежели с хорошими людьми, но я не способен понять, почему вы берете на себя столь тяжкую ношу, как подозревать всякого встречного в злых умыслах. Я знаю Варвару, она ваша коллега, но она думает о людях плохо только тогда, когда у нее есть на это веские основания. А вы? Между тем, у вас лицо порядочного человека, и в этом вы меня не обманите, я врач и много видел разных людей. И я не понимаю, почему вы выбрали именно такой тон. Вы полагаете, я должен испугаться? Но я не испугаюсь, потому что не знаю, почему собственно я должен пугаться? Вы надеетесь, что я оскорблюсь, рассержусь, и вам станет легче? Но сердитые люди никому не облегчают жизнь. В том числе и самим себе. Да, ваше поведение со мной оскорбительно. По крайней мере, я воспринимаю это так. Но, к сожалению, подобным образом ведут себя многие, с годами начинаешь привыкать. Вы спросили о моей машине так, словно все это сделал я сам, чтобы доставить вам хлопоты. Конечно, у вас имеются некоторые основания так думать после того, что совершили наши друзья. Но будьте логичны: это ведь не я вам сообщил, что моя машина исчезла, не я вас вызвал сюда. Вы мне это сообщили и вы меня вызвали. Вы мне можете не верить, что вся эта ситуация для меня полная неожиданность. Но какие у вас есть основания вынуждать меня отвечать на вопросы, на которые я не знаю ответов?

Земцов слушал молча, насупившись и не перебивая. Каюсь, я получила некоторое удовольствие от этой проповеди. Пусть не думает, что старый интеллигент — обязательно старая размазня.

— Я не собирался вас оскорблять, — сказал Иван мрачно, но примирительно. — Но у меня действительно такая работа, что я должен предполагать все. Я просто спросил, что вы думаете по поводу вашей машины?

Конечно, Иван спрашивал не "просто", но теперь решил разумно отступить.

— Я, к сожалению, ничего не могу думать по этому поводу. У меня нет абсолютно никаких соображений. А придумывать вряд ли есть смысл. Но готов ответить на все вопросы, на которые ответить смогу.

Сергей Павлович, похоже, тоже решил отступить.

— Вы давали ключи только Потоцкому? — спросил Иван.

— Да, и он их вернул. Автомобильная сумка лежит у меня дома.

— Вернул через Поспелова?

— Совершенно верно. Глеб заболел.

— Кому-нибудь еще могли попасть в руки ваши ключи?

— Нет. По крайней мере, я не знаю, как это могло бы произойти.

— А о вашей машине вас кто-нибудь спрашивал в последнее время?

— Вынужден опять сказать: нет. За исключением, разумеется, Варвары и ее приятеля. Но и они спрашивали не у меня, а у моей жены. Меня не было дома, когда они приходили.

— Кстати… — Вот уж действительно, Сергей Павлович очень кстати помянул минувший вечер. А то я все ждала: неужто Иван такой факт пропустит? — … где вы были вчера вечером, после того как в спешке уехали из больницы?

Ну Иван, молодец! Четко, но вежливо, во избежание ненужных реакций дал понять, что мы прекрасно знаем: часа три Сергей Павлович где-то в неведомом месте пропадал. В принципе, вопрос — ничего особенного. Но Сергей Павлович вдруг разом сник, поблек и, кажется, даже в росте уменьшился. Он уже не смотрел Земцову прямо в глаза, он уже вообще ни на кого не смотрел. Просто опустил веки, словно нет ничего интереснее асфальта под ногами.

— Так как? — напомнил Иван, что вопрос задан и в воздухе ему висеть негоже.

— Мне бы не хотелось об этом… — тихо произнес Сергей Павлович.

— Женщина? — Воистну милицейская прямолинейность не знает условностей.

— Женщина? — Сергей Павлович нахмурился и растерянно уставился на Ивана. — Ах, да… женщина… пожалуй, что так. Но… — Он вдруг встрепенулся. — Вы подумали, что у меня роман? Вы мне льстите. Но я действительно встречался с женщиной. Даже с двумя. С Валерией Старцевой и Леной Витимовой. Тайком от жены. Но… по поводу моей жены. Хотя, право же, вам это совершенно не интересно.

— Нам приходится интересоваться всем. — Земцов был неумолим.

Сергей Павлович вздохнул.

— Видите ли, моя жена — ведущая актриса. Она прекрасно сохранилась. Как женщина, я имею в виду. Но я понимаю, что она хороша для своих лет…

— Она красивая женщина, — неожиданно выдал комплимент Земцов, и Сергей Павлович разом оживился.

— Я очень рад, что вы, человек молодой, так считаете. Но в театре есть люди, которым кажется, что Верочке уже пора если не на полный покой, то по крайней мере на продолжительный отдых. Их главный режиссер Кузменский в этом сезоне выпустил пять спектаклей и в трех была занята Верочка. В двух спектаклях — в главных ролях и в одном — в ведущей. Но, видите ли, Верочка уже много лет его любимая актриса и все это знают. Конечно, Верочка часто играет роли, где героини значительно моложе ее. В последнем спектакле она играла женщину, которой сорок восемь. А Верочке — шестьдесят три, но она никогда не скрывала свой возраст и никогда не просила роли. Это тоже все знают. Правильно ли поступает Кузменский, мне сложно судить, но у него свой взгляд. И это, естественно, не всем нравится, но в театре всегда так: кто-то играет много, а кто-то — мало. До прошлого сезона ничего особенного не происходило. Мне кажется, к Верочке хорошо относились, она никому не делала ничего дурного, она вообще человек бесконфликтный и вне всяких, знаете ли, театральных интриг. Но в прошлом сезоне в театр пришел новый директор, его фамилия Докучаев. Умный, энергичный человек, но у него другой взгляд, нежели у Кузменского. Он, если так можно выразиться, новой закваски. Он слово "деньги" произносит гораздо чаще, чем слово "искусство". Я не знаю, может, это правильно… — Сергей Павлович на мгновение замолк, словно пытаясь понять, какое же слово он сам должен объективности ради поставить на первое место, а потом вздохнул печально: — Да, конечно, в наши времена деньги… Вам кажется, я говорю не по делу?

— Все нормально, — кивнул Земцов. То, что говорил Кавешников, было милой песней по сравнению с тем, что приходилось выслушивать Ивану.

— Я это рассказываю для того, чтобы вы правильно поняли мой вчерашний поступок. Дело в том, что вчера десять работников театра, я не знаю — кто именно, передали директору письмо. Я опять же не знаю подробности, но смысл письма в том, что репертуарная политика главного режиссера Кузменского, его ориентация на актрису Кавешникову приводят к однобокости спектаклей, а это сказывается на интересах зрителей, спонсоров и в итоге на финансовых делах театра. Там достаточно много написано о Верочке, что она, конечно, актриса хорошая, но это не значит, что ей надо отдавать лучшие роли, особенно согласуясь с ее возрастом, и что приверженность ей главного режиссера губит других талантливых актрис, делает уклон в сторону пожилых персонажей и так далее. Нет, поймите меня правильно, наверное, они в чем-то правы. Может быть. Но момент, когда они передали письмо директору… сразу после Глеба… такой удачный момент. Ведь Верочка, как и мы все, под подозрением.

— А как они так быстро узнали? — совершенно несолидно ляпнул Земцов.

— Как, наверное, многие узнают, — не удивился вопросу Сергей Павлович. — Случайно. Вот и о письме этом мы тоже случайно узнали. В тот же день, как его передали, то есть вчера. Валерия зашла в театр, тоже, кстати, случайно, сейчас ведь отпуск, и встретила директора. И он ей рассказал. Я не знаю, зачем, может, зная о дружбе Валерии с Верочкой, хотел как-то подготовить почву. Тогда это вполне благородно. Он не назвал авторов письма, что, впрочем, тоже говорит о нем хорошо. Но он пересказал Валерии само письмо. Он ничего не требовал, ничего не просил, просто рассказал, как обстоит дело. А Валерия потом позвонила Лене Витимовой, та — мне, и мы встретились, чтобы обсудить ситуацию.

— И до чего же вы договорились? — спросил Иван.

— Ни до чего. Мы просто пока решили Верочке ничего не говорить. Мы не нашли другого выхода.

Земцов не проявил ни малейшего оживления, из чего Сергей Павлович вполне мог сделать вывод, что его информация действительно никак не увязывается с интересами следствия. Но он не знал Земцова, зато Земцов уж точно знал цену мелочам. В чем я очередной раз убедилась буквально через секунду, когда он взял своей лапищей меня за локоть и буквально перенес в сторону.

— Ты со Старцевой и Витимовой в хороших отношениях. Провентилируй историю с письмом, уж больно оперативно его отписали. Потоцкого убили поздно вечером в субботу, воскресенье летом — вообще мертвый день.

— Только не для театральных, они в воскресенье работают, — уточнила я.

— Весь театр в отпуске, — напомнил Иван. — Так вот. Чтобы коллективное письмо составить да столько подписей собрать, время требуется. Кто-то должен был про убийство разузнать, потом всех заинтересованных собрать, потом письмо написать, а в понедельник директору на стол положить. Плохо я верю в такую скорость. Где больше трех людей задействовано, там базар начинается, а где базар — там куча времени. Вполне может статься, что письмо было заранее заготовлено. А раз так — им что, просто повезло, удачный момент представился или кто-то был сильно заинтересован, чтобы этот момент настал? В общем, постарайся выяснить: кому было очень выгодно убрать со сцены Кавешникову, а заодно и Кузменского? И, кстати, кому мог Потоцкий помешать? Здесь вполне может обнаружиться одна связка. А самое главное — напряги голову: кому могло быть это выгодно, пусть даже чисто теоретически, из тех, кто в субботу собрался в доме Кавешниковых? И не пытайся всех чохом отметать. Убил один из ваших. Черные демоны к вам не наведывались. И пока этого одного — будем пока думать, что это не двое, не трое и не вся ваша компания — не найдем, подозревать придется всех.

— И меня? — желчно поинтересовалась я.

— Не дури! — одернул Земцов. — То, что я не подозреваю тебя, — твое везение. Другой на моем месте…

— Все, все! — Я молитвенно прижала руки к груди. — Не читай нотаций. Я постараюсь выяснить.

Перед тем, как уехать, Иван спросил у нас с Игорем, можно ли при надобности воспользоваться информационной базой "Феникса", где наверняка почти все есть о мастерских, занимающихся ремонтом автомобилей? Ну, коль сам признал, что по части кой-какой информации частный сыск покруче, мы великодушно разрешили. Более того, перезвонили Славику и попросили не жадничать. Кавешникова Иван строжайшим образом предупредил, чтобы о машине никому ни звука, даже жене, а если вдруг кто-то машиной поинтересуется, чтобы тут же сообщил. Сергей Павлович принял условие безропотно, только по поводу Веры Аркадьевны попытался было слово молвить, но Земцов осек: никому.

Разъехались в разные стороны. Земцов, Марат и эксперт укатили в управление, мы втроем поехали к дому Кавешниковых. На сей раз Сергей Павлович не донимал вопросами, сидел весь какой-то потерянный и неотрывно смотрел в лобовое стекло. Перед самым домом, прежде, чем выйти из машины, вдруг сник еще больше и виновато произнес:

— Извини, Варенька, получается, что мы все втянули тебя в эту скверную историю.

— Да что вы! — запротестовала я, но он перебил:

— Нет, нет! Это так, хотя кто мог ожидать. Ты-то здесь совершенно не при чем, это даже милиция понимает. Но получилось, что ты как бы при всем. — Сергей Павлович обернулся к сидящему на заднем сидении Игорю. — Конечно, вы ее лучший друг и потому мы и вас тоже как бы обязали… Это ужасно! — И, не дожидаясь возражений, быстро вышел из машины.

— Жаль его, — сказал Игорь. — Хотя вдруг окажется, что именно он…

— Замолкни! — рявкнула я.

— Молчу, согласился Игорь. — Дай телефон Валерии.

— Это еще зачем?

— Хочу пообщаться с красивой женщиной. Только не ревнуй! Исключительно на предмет эпистолярного таланта ее коллег.

Не ревнуй! Большего идиотизма и не придумать. По мне хоть с сотней красивых женщин пусть общается и даже одновременно. Но, между прочим, пообщаться с женщинами Земцов мне поручил.

— Иван считает, что у меня лучше получится, — заявила я.

— Ошибается.

— С чего бы? Он не дурнее тебя.

Погребецкий ухмыльнулся.

— Зато он хуже разбирается в женщинах.

Что правда, то правда. Красавчик чертов!

Голос Валерии напоминал шелест листьев при тихом ветре. Хотя сказала она всего лишь "Слушаю вас". Я почти не сомневался, что это именно она, но на всякий случай спросил:

— Можно мне поговорить с Валерией?

— Я слушаю вас, — повторила она и добавила: — Игорь.

— Вы меня узнали? Удивительно… — Я и впрямь несколько удивился.

— Вовсе нет. Это на работу мне может позвонить кто угодно, а домой — только ограниченный круг людей. И если я услышала новый, но не совсем незнакомый голос, мне нетрудно понять, чей он.

— Нам надо увидеться.

— Вот как? — Она помолчала. — Зачем?

— Нам надо поговорить.

Не знаю, чем ее устроил этот достаточно неопределенный ответ, только она сказала:

— Хорошо, если вас устроит, через час в театре.

От дома Кавешниковых до театра было буквально несколько минут хода через сквер, но куда дорога могла протянуться дальше, никто не знал, и я счел за лучшее, чтобы Варвара отвезла меня в гараж за моей машиной.

— Хочу тебя, голубок, предупредить, — нравоучительно начала Варвара, — не атакуй Валерию своими чарами. Она умна, хладнокровна и самолюбива. Как умная женщина она раскусит тебя сразу, как хладнокровная — не впадет в эмоции, а как самолюбивая — оскорбится, если ты попробуешь причислить ее к дуреющим от тебя девицам. Я могу говорить с ней достаточно откровенно. По крайней мере, настолько, насколько она захочет. А что сможешь ты — большой вопрос.

— У меня есть преимущество.

Варвара фыркнула.

— В данном варианте — никакого.

— Примитивно мыслишь, подруга. Я неведомый ей тип. Темный лес, в котором легко заблудиться. Особенно самолюбивой женщине.

— Ты сам не заблудись, — посоветовала подруга. — Но в любом случае — ни пуха, ни пера!

— К черту!

Я подъехал к служебному входу театра, полагая, что парадный вход с высокими ступенями, отполированными за долгие годы ногами многочисленных зрителей, в это время наверняка закрыт. Я прошел узкий коридорчик и попал в вестибюль, выкрашенный темной краской и освещенный лишь маленьким окошком, которое последний раз наверняка мыли год назад. За старым обшарпанным столом рядом с включенной настольной лампой сидела сухонькая женщина. Опытный глаз легко признал бы в ней не столько сегодняшнюю вахтершу, сколько бывшую актрису. Ей явно шел восьмой десяток, но ее сморщенное личико было нарумянено, губы напомажены, а глаза и брови подкрашены. Пергаментными пальчиками с наманикюренными ногтями она держала томик стихов.

— Вы к кому-то пришли? — осведомилась она высоким, хорошо поставленным голосом.

Я отвесил полупоклон.

— К Валерии Евгеньевне.

Женщина любезно улыбнулась.

— Весьма сожалею, но ее в театре нет.

Я глянул на часы: до условленной встречи оставались две минуты. И в это время дверь в вестибюль распахнулась и на пороге появилась Валерия. В полумраке ее бледное лицо светилось, как овал луны, черные волосы были забраны сзади в узел, а шелковый брючный костюм табачного цвета мягкими волнами струился по ее фигуре.

— Добрый день, Анна Станиславовна, — обратилась она к актрисе-вахтерше, решив, вероятно, что второй раз здороваться со мной излишне.

— Здравствуйте, милая, — пропела та. — Вы снова на работу? Не сидится вам в отпуске. — И добавила, словно Валерия сама не видела: — К вам молодой человек.

Я никогда не бывал за кулисами театра и пока мы дошли до кабинета Валерии всецело укрепился во мнении, что жизнь за занавесом — это блуждание в лабиринте. Валерия служила искусству под самой крышей, в квадратной приземистой комнате с длинным, вытянутым по горизонтали окном. Все стены были заставлены стеллажами, забитыми огромным количеством папок, брошюр, журналов и книг. В углу стоял огромный двухтумбовый стол, который, судя по всему, сделали еще до рождения Валерии, но сделали на совесть, и потому он обещал прожить еще столько же. У противоположной стены, чуть повернувшись друг к другу, расположились два кресла с высокими покатыми спинками, тоже не новые, но опять же добротные. Их разделял журнальный столик на трех тонких ножках — в отличие от другой мебели совершенно новый, но на вид совершенно непрочный.

Валерия жестом показала мне на одно из кресел, однако сама, проигнорировав его соседа, села за стол, тем самым обозначив дистанцию — в прямом и переносном смысле. Пожалуй, кресло было несколько жестковато, но вполне сносно. Я развалился в нем со всем возможным комфортом и уставился на Валерию. Она восседала на стуле с идеально прямой спиной, положив — то ли для поддержания перпендикулярности, то ли просто так — руки на стол, как это делают образцовые первоклассницы.

Я подумал, что эта женщина настолько хорошо знает себе цену, что и не поймешь, какую назначить. А еще я подумал о том, что на такую женщину мужчины в любой компании непременно обратят внимание, но мало кто осмелится приблизиться к ней ближе чем на метр. Я, пожалуй, мог бы осмелиться, но при условии, что мне совсем нечего терять. Мне, однако, было что терять, а потому я сказал подчеркнуто сдержанно:

— Сегодня Кавешников рассказал нам об этой истории с письмом и о том, что вы собирались у Витимовой. Когда я говорю "нам", имею в виду и Земцова тоже. Объяснить, почему я пришел именно к вам?

— Не стоит. — Она нисколько не удивилась. — Полагаю, вы решили, что со мной можно говорить по-деловому.

— И откровенно.

— Неужели? — Тонкие брови на мгновение вскинулись дугой, но тут же вернулись на исходную позицию.

— Да, именно так, и на сей раз я объясню — почему.

Мои объяснения, что, скорее всего, письмо заготовили заранее (тут я даже решил проявить театральную эрудицию, вспомнив изречение о висящем на стене ружье, которое в последнем акте обязательно выстрелит), что, не исключено, кому-то очень нужны были большие неприятности в доме Кавешниковых, Валерия выслушала с сосредоточенным вниманием. Точно также отреагировала она и на мои слова о том, что, по логике, заинтересованных надо искать среди друзей Кавешниковых. Я полагал, что Валерия должна запротестовать, но нет, ничего подобного, она просто сказала:

— В числе их друзей и я.

— Что правда, то правда.

— И несмотря на эту правду, вы пришли ко мне. Значит, на что-то рассчитываете. Ну что ж, жду вашего ударного аргумента. Того самого выстрела из ружья в последнем акте.

— Извольте. — Я подался вперед, словно это могло сократить расстояние между нами, а соответственно убыстрить понимание моих слов. — Меня интересует: кто хотел если не свергнуть вашу королеву сцены, то, по крайней мере, раскачать ее трон? Это раз. Кому в этом плане, а, может, и не в этом, мешал Потоцкий? Это два. И, наконец, может ли история с Кавешниковой плохо отразиться на вашем главном режиссере Кузменском и кому главреж помешал? Это три. Хочу предупредить сразу: что интересует меня, то интересует и милицию. Но если я веду весьма приватные беседы с вами, то милиция, в случае моего фиаско, начнет вести очень шумные беседы со всем театром. Результат вы можете легко спрогнозировать, вы ведь хорошо знаете театр. Это будет такой спектакль, после которого всей вашей компании придется долго отмываться от гнилых помидоров и тухлых яиц.

— Да, публичный скандал — это ударный аргумент. Признаю.

Права Варвара, подумал я, Валерия умна и хладнокровна, что и демонстрирует. Остается только убедиться в ее самолюбии. Но лучше не стоит — от греха подальше. Валерия вытащила сигарету и закурила. Мне не предложила, и я тут же отметил: наблюдательна. Она нажала кнопку вентилятора, лопасти тихо зашумели, до меня освежающий ветерок не долетал, зато дым, не успевая слететь с кончика сигареты, тут же рассеивался. Хорошо воспитана, признал я. Заметила не только то, что я не курю, но и то, что не люблю табачный дым.

— Что ж, я действительно слишком хорошо знаю театр, чтобы делать соответствующие прогнозы. Но я плохо знаю людей вашей профессии, чтобы понять: насколько вы способны оставить при себе ту информацию, которая непосредственно вам не пригодится?

— Одна из главных черт моей профессии — умение молчать, когда можно молчать, — заверил я.

— Тогда постараюсь быть с вами откровенной. Насколько смогу, — заверила в свою очередь Валерия. — Дело в том, что, как ни парадоксально, каждый из нас, друзей Кавешниковых, одновременно заинтересован и не заинтересован в Вере Аркадьевне. Я имею в виду, в Вере Аркадьевне в качестве актрисы. Но последнее надо принять как объективно внешнее, а не внутреннее утверждение. Потому что, если вы намерены верить моим словам в принципе, вы должны поверить, что мы все ее искренне любим. Думаю, Варвара успела вам рассказать о наших добрых отношениях. Злых же никогда не было. Хотя могли бы быть. Ну, например, знаете ли вы, как попала в наш театр Елена Витальевна?

— Понятия не имею, — честно признался я.

— Ее семнадцать лет назад привел с собой из детского театра Василий Николаевич Кузменский. Когда его пригласили в драмтеатр главрежем, он забрал с собой только одну актрису — Елену Витальевну Витимову.

— Именно тогда она познакомилась с Верой Аркадьевной?

— Нет, они познакомились и подружились года за три до этого во время какой-то сборной творческой поездки. На первый взгляд кажется, что они очень разные. Впрочем, не на первый взгляд — тоже. Вера Аркадьевна степенная, уверенная, рассудительная и достаточно умная. Елена Витальевна сверхэмоциональная, суетливая, нерешительная и не очень умная. Кроме того, у Веры Аркадьевны есть Сергей Павлович, а у Елены Витальевны — только сын Юра, геолог, про отца которого никто ничего не знает. Елена Витальевна приехала сюда из Ленинграда, когда Юре был год. Так вот, Елена Витальевна пришла в наш театр, будучи любимой актрисой Кузменского и любимой подругой Кавешниковой. Кстати… — словно предугадывая мой вопрос, уточнила Валерия, — … у Елены Витальевны никогда никакого романа с Кузменским не было. Были только чисто творческие отношения. Но довольно скоро он к ней охладел, потому что его любимой актрисой стала Вера Аркадьевна.

— Наверное, это справедливо… — осторожно предположил я.

— Если вы хотите знать мое мнение, то Елена Витальевна достойна куда лучшей актерской участи. У нее, например, есть одна особенность, которая очень ценна и которой, на мой взгляд, не хватает Вере Аркадьевне. Это умение очень тонко играть на полутонах. Это талант лирической героини. А вы знаете, как мало актрис, способных по-настоящему играть лирических героинь? Но, увы… Невостребованность, к сожалению, — частая участь в театре. Так же, как и зависть. Но последнее к Елене Витальевне никак не относится. Она всегда понимала, что Вера Аркадьевна, сама того не желая, перешла ей дорогу, но, насколько могу судить, она никогда не позволяла себе об этом думать. По крайней мере, их многолетняя дружба тому подтверждение.

— И ничего такого за последние месяцы не произошло, что могло бы эту дружбу омрачить?

Я был почти стопроцентно убежден, что услышу "нет". Но ошибся.

— Произошло. Дело в том, что Вера Аркадьевна никогда не играет с дублершей. Это принцип, от которого она не отступает. Она лучше откажется от роли вообще. А в последний раз… В общем, Кузменский взял пьесу одного совершенно нового автора. Там героиня — пятидесятилетняя женщина, роль, прямо скажу, истинно для Елены Витальевны. И эта роль ей очень понравилась. Но Кузменский решил, что играть должна Вера Аркадьевна. И тогда, может, впервые в жизни Елена Витальевна попросила Веру Аркадьевну взять ее в дублерши. Поверьте, Вера Аркадьевна очень хотела, чтобы роль досталась Елене Витальевне. Она пошла к главрежу, категорически отказалась играть и столь же категорически попыталась настоять, чтобы он отдал роль Витимовой. И что же Кузменский? Он вообще отказался от пьесы. Взял к постановке другую и назначил на главную роль Веру Аркадьевну.

— Но подруги по-прежнему остались подругами?

— Разумеется. Никто из них ни в чем не виноват.

— Ладно. — Я решил, что линию этой дружбы можно уже оставить в стороне. — Расскажите мне о Викторе Хане. Он ведь тоже работает в театре?

— По контракту. То есть в штате не числится, его приглашают на отдельные спектакли.

— Приглашает Кузменский?

— Теперь — нет. Василий Николаевич тяготеет к традиционному классическому театру, а Виктор — художник авангардный. Кроме того, у них абсолютно несовместимые характеры. Василий Николаевич, как многие режиссеры, очень эмоциональный, даже, бурный, он может искренне чем-то восхищаться, но может орать и грубить. А Виктор другой. Он — вещь в себе, вероятно, вы это уже уловили. Он мало говорит, по его лицу ничего толком не поймешь, он никогда не выказывает особых чувств и он упрям. По крайней мере, если Виктор решает, что делать надо именно так, его не свернешь. Последний раз Кузменский приглашал его в позапрошлом сезоне, и они страшно разругались прямо при всех, незадолго до премьеры. Вернее, Кузменский жутко кричал и поносил Хана всяческими словами, а Виктор спокойно, по крайней мере внешне, все выслушал и заявил, что, если Василий Николваевич немедленно не замолчит, он, Виктор, разгромит все декорации. И он бы так и сделал. В минувшем сезоне Кузменский Виктора уже не приглашал.

— Значит, в минувшем сезоне Хан в вашем театре уже не работал?

— Отчего же, работал, причем на двух постановках. Но это были спектакли приглашенных режиссеров.

— И Кузменский не возражал?

— Возражал. Ту историю он Виктору простить не смог. Но вы уже знаете, к нам пришел новый директор Докучаев. Это раньше главреж был царь и бог. А ныне директор театра — кошелек, без которого главреж — генерал без оружия. Тех двух режиссеров, кстати довольно интересных, пригласил Докучаев.

— Получается, если не будет Кузменского, Хану только лучше?

— Безусловно. — В голосе Валерии не чувствовалось ни малейшего сомнения.

— А если не будет Кавешниковой, которая вместе с Кузменским, как два столпа, поддерживающие друг друга?

— В творческом плане Вера Аркадьевна плохо понимает Виктора, — сухо заметила Валерия. — Но это ничего не значит. И я больше ничего по этому поводу не могу сказать.

— Не говорите, — согласился я. — В конце концов, художественные интересы Веры Аркадьевны — ее личное дело. Но интересы Хана и Потоцкого мы обсудить можем?

— Извольте. — Валерия пожала плечами, давая понять, что ей все равно приходится обсуждать со мной темы, которые она предпочла бы не трогать, но что поделаешь. — Потоцкому как раз очень нравились работы Хана. И сам Хан — тоже. Виктору тоже нравился Потоцкий.

— А вам Потоцкий нравился? — спросил я в лоб, но у Валерии даже ресницы не дрогнули.

— Мне нравятся независимые люди. А Глеб, равно как и Хан, именно такой. Я считала Глеба хорошим театральным критиком, Глеб привел меня на место завлита, но Глеб как мужчина мне всегда был безразличен. Ведь вас это тоже интересует? — Я сделал неопределенный жест, и Валерия впервые позволила своим губам изогнуться в неком подобии улыбки. — Кстати, в вашу версию о театральных кознях никак не вписываются Костя Поспелов и Сергей Павлович Кавешников, — неожиданно заявила она. — И вам, вероятно, придется их исключить. Сергей Павлович никак не мог желать дурного ни собственной жене, ни будущему зятю. Что же касается Кости, то его я даже не могу назвать особым любителем театра. Просто он привязан к Сергею Павловичу, к его семье и, соответственно, к друзьям их дома.

Пожалуй, она была права. Поспелов с Кавешниковым выпадали из обоймы. Да и Струевы торчали в ней разве что наполовину.

— Вас ведь, наверняка, интересуют еще Струевы? — Если природа не научила ее читать чужие мысли, то определенно наградила догадливостью. — Вы все равно разузнаете, поэтому лучше вас проинформирую я. По крайней мере, будет без прикрас. Это касается Тамары, дочери Струевых. Она хотела стать актрисой, а Вера Аркадьевна ее не пустила. Нет, нет! — Валерия протестующе подняла узкую ладонь. — Вера Аркадьевна ничего конкретного не сделала, но в этом и суть. После школы Тамара решила поступать в театральное училище и Струевы полагали, что Вера Аркадьевна, которая возглавляла приемную комиссию, по крайней мере замолвит словечко. Хотя, вы же догадываетесь, любого, кого председатель комиссии захотел бы принять, приняли бы безоговорочно. Но Вера Аркадьевна сказала, что у девочки есть желание, но нет дарования, и максимум, что она готова сделать, — промолчать на экзаменах. Насколько я в курсе, она довольно подробно объяснила Струевым ситуацию, и в итоге Тамара пошла в педагогический университет. Полагаю, Вера Аркадьевна была права, и Струевы с ней согласились. Сейчас у Тамары блестящие перспективы, во многом благодаря Ольге Кавешниковой, однако, по крайней мере при мне, она несколько раз сожалела о неудавшейся актерской карьере. Впрочем, подобных деталей в жизни каждого человека предостаточно, и вряд ли это может быть как-то связано с письмом, а тем более — с убийством.

— Зато само письмо может быть связано с убийством, — напомнил я. — Как, по-вашему, директор отреагирует на сие коллективное послание?

— Вы имеете в виду, использует ли его против Кузменского и Веры Аркадьевны? — Валерия задумалась, но ей хватило буквально полминуты, чтобы не придумать, как это сделали бы многие, а именно найти ответ. — Я считаю, директор положит письмо под сукно, — уверенно сказала она.

— Вот как?

— Вы, вероятно, полагаете, что Докучаев — эдакий молодой бизнесмен, в лучшем случае из бывших инженеров, возомнивший себя большим театральным боссом? Ничего подобного. Ему за пятьдесят, он всю жизнь состоит при искусстве, когда-то работал директором цирка, потом театра оперетты, а последние годы был замдиректора филармонии. У него богатые связи и безусловная деловая хватка. По крайней мере с его приходом в прошлом сезоне наши финансовые дела заметно улучшились. Он умен и… я бы сказала, изворотлив. В отличие от Кузменского он никогда не шумит, не говорит о высоких материях, у него вечная улыбка на лице, и с этой улыбкой он поворачивает театр в нужную ему сторону.

— Лично вам эта сторона нравится?

— Сложный вопрос, у меня нет однозначного ответа. Но в принципе… Есть вещи, которые нельзя не признать. Кузменского интересует лишь узкий круг эстетов. Мнение, к примеру, Глеба Потоцкого его интересовало гораздо больше, чем количество зрителей. Конечно, он порой вынужден был идти на уступки, но знали бы вы — с каким скрипом! Докучаев не отказывает эстетам, но его кредо, которое он публично провозгласил, сводится к тому, что главный драматический театр города должен удовлетворять самые разные вкусы. Без этого не будет ни зрителей, ни спонсоров, ни денег. В сущности он прав.

— Значит, Кузменского он выживет, — сделал я вывод. — А Веру Аркадьевну ждут трудные времена.

— Сомневаюсь. — В голосе Валерии, однако, не было и тени сомнения. — Я же сказала, что Докучаев очень изворотлив. Он вывернется так, что и волки будут сыты, и овцы целы. Потому что ему нужны и те, и другие. Он не позволит, чтобы на него давило коллективное мнение, но он и не допустит конфликтов внутри театра. Он не даст Кузменскому гнуть только свою линию, но он и не откажется от режиссера такого класса. Полагаю, он сделает по-другому. Он будет активно приглашать режиссеров на разовые постановки, те будут брать актеров, какие им нравятся, актеры уже не смогут жаловаться на монополизм главрежа, главреж будет работать, с кем хочет, не оглядываясь на других, а в итоге Докучаев создаст некий баланс. Кузменский сам никуда не уйдет, ему немало лет и он сросся с театром. Коллективное мнение естественным путем успокоится. А Вера Аркадьевна… ей будут оказывать прежние почести, хотя, наверное, не каждый режиссер захочет дать ей роль сорокалетней женщины. Но все произошло бы и без этого письма. Наши актеры, к сожалению, часто не умеют смотреть на два шага вперед.

Валерия, без сомнения, умела. Я нисколько не сомневался, что именно она вчера у Витимовой предложила ничего не предпринимать, и когда спросил ее об этом, то сделал это только для успокоения души. Душа, разумеется, успокоилась коротким "да". Я сидел и с намеренной откровенностью рассматривал Валерию, как рассматривают модную картину или старинную вазу, пытаясь понять, насколько она ценна. Валерия выдержала мой взгляд спокойно и, похоже, без всяких усилий.

— Вы не задали еще один вопрос, — сказала она и усмехнулась. — Были ли у меня претензии к Вере Аркадьевне? — Она выдержала паузу, я тоже выдержал. — Но я вам все равно отвечу. Пьесу для спектакля, который хотел ставить Кузменский и в котором ради Елены Витальевны отказалась играть Вера Аркадьевна, написала я. Это был мой дебют драматурга. Начать с постановки у Кузменского — это почти то же самое, что для вас, положим, получить рекомендацию от Шерлока Холмса. Но я уже вам сказала, что думаю по поводу письма. Оно бессмысленно. И связывать его с убийством Глеба тоже считаю бессмысленным.

Я покинул Валерию с ощущением, будто посидел в прохладной воде, но вот снова вышел на жару, и капли информации испарились, как капли воды на солнце. Я услышал многое, но ничего такого, что было бы принципиально важным. Любитель светской хроники наверняка бы удовлетворился некоторыми тайнами ближайшего круга известной актрисы, однако мне предлагали удовлетвориться только одним: почти каждый из теплой компании теоретически мог быть заинтересован в крушении трона Кавешниковой, но практически это не нужно было никому. Да, Валерии пришлось снизойти до откровенности, по крайней мере, будем пока считать, что это именно откровенность. При этом я никак не мог до конца уяснить: действительно ли ее напугала перспектива громких милицейских разбирательств или ей самой зачем-то понадобился такой разговор? Но тогда — зачем?

Я посмотрел в сторону сквера и дальше — туда, где сквозь деревья проглядывал дом Кавешниковых. Старый тихий дом, где убивают близкого друга и даже почти родственника. Какое-то мгновение я постоял в раздумье, а затем понял, что я — осел, и помчался через сквер. Конечно, секунды ничего не решали. То, что я намеревался сделать сейчас, нужно было делать вчера — когда из газетного клочка мы с Варварой узнали про историю в ночном баре. Но, видать, машина Кавешниковых основательно проехала по нашим головам, и теперь оставалось лишь надеяться, что это не смертельно.

Дверь открыла Вера Аркадьевна. Вот уж истинная дама! Ни тебе мятого халата, ни застиранной футболки, в которых ходит дома большинство женщин. Ситцевое платье в мелкий розовый цветочек вполне годилось для прогулки по жаркой улице и явно молодило. Серебристые волосы, которые опять же нисколько не старили, были уложены в высокую прическу, и ни одна прядка не лежала в беспорядке.

— Прошу прощения за неожиданное вторжение. К сожалению, не имел возможности предварительно позвонить. — Пожалуй, я начал излишне церемонно, но Вере Аркадьевне это понравилось.

— Ничего страшного, рада вас видеть, — разулыбалась она и провела меня в гостиную, указав рукой на кресло. — Хотите кофе, чая или, может, холодного сока?

— Если не затруднит, я бы предпочел сок.

— Разумеется, не затруднит.

Вера Аркадьевна исчезла и через несколько минут внесла в комнату небольшой расписной поднос с двумя хрустальными бокалами, наполненными моим любимым апельсиновым соком. Она поставила поднос на журнальный столик и, в отличие от Валерии, не переместилась в дальний угол, а села в соседнее кресло.

— Я к вашим услугам, Игорь, — произнесла она наилюбезнейшим тоном.

Истинная актриса, чутко улавливает партнера — оценил я и перешел на деловой тон.

— Вера Аркадьевна, вам знакома газета "Досуг"?

— Сережа ее иногда покупает. Она дешевая, в ней удобная программа телепередач и временами попадается интересная информация. Хотя я редко читаю газеты. Я предпочитаю книги, а новости — по телевизору. — Вера Аркадьевна тоже перешла на деловой тон, и я еще раз отметил: да, партнера она чувствует хорошо.

— А последний номер "Досуга" вы покупали?

— Одну минуточку. — Она подошла к тумбочке, на которой стоял телевизор, и вытащила разворот газетного листа из четырех страниц с программой телепередач. — Да, это из "Досуга". — И, наконец, позволила себе осторожно спросить: — Это что-то означает?

— Не знаю, — столь же осторожно уклонился я от ответа. — А где остальные страницы?

— Остальные?.. — По лицу Веры Аркадьевны пробежала легкая волна удивления, но ни испуга, ни даже растерянности на нем не отразилось. Я прикинул, что здесь вряд ли есть хоть какое-то проявление артистического таланта: Кавешниковы явно не видели фотографии, компрометирующей жениха их дочери. — Если хотите, я поищу, хотя, право же, я не уверена…

— Пожалуйста, буду очень признателен.

Минут пятнадцать я сидел в комнате один, размышляя не о злополучной газете, не о Кавешниковых и даже не о Потоцком. Я думал о Валерии. Причем, только об одном моменте, связанном с ней, — о том, как в этой квартире обнимал совершенно незнакомую, красивую, холодную женщину, а она не противилась. Мне приятно было бы приписать это собственной мужской привлекательности, но я не мог тешить себя иллюзиями: такая женщина никогда не позволит себе кинуться в объятия первого встречного. И даже не потому, что не захочет, а из принципа. Но Валерия, считай, что кинулась. Ну, не совсем кинулась, а, если так можно выразиться, позволила, что для такой, как она, почти одно и то же. Почему?

— Вот, я кое-что нашла. — В одной руке Вера Аркадьевна держала помятые, но все же вполне удобоваримые газетные страницы, а в другой — изжеванный, наполовину подмоченный лист, который, похоже, вынули из помойного ведра. — К сожалению, в это… — Исполнительница ролей королев брезгливо посмотрела на бумагу, чье последнее пристанище я вычислил довольно точно. — … были завернуты картофельные очистки. Мне, право же, неловко, но я подумала, что вам, наверное, надо…

— Замечательно! — пылко воскликнул я, с не меньшей, но хорошо скрываемой брезгливостью схватил остатки растерзанной газеты и вперился в них так, словно надеялся обнаружить прилипшие крупицы золота. Увы. Путем честного поиска Вера Аркадьевна нашла все, кроме того самого листа, где с одной стороны была реклама "Дрофы", а с другой — фотография Потоцкого.

— Это вас устроит? — спросила она с чувством исполненного долга.

— Вполне, — соврал я и уточнил: — Вы случайно не помните, когда Сергей Павлович купил газету?

— В субботу утром. В тот день, когда Глеба… — она осеклась.

— Уж вы извините, что я вас заставил рыться… — попытался я переключить ее внимание.

— Ничего, ничего. Вам не стоит обо мне беспокоиться.

Но я о ней побеспокоился: попрощался, захватив с собой газетные листы и не сказав ни слова, зачем мне все это понадобилось. Иногда умолчание — лучшее проявление гуманизма. Проходя по двору, я увидел мусорный бак. Я скомкал газетные листы и выбросил их в груду прочих отбросов.

Я ничего не понимаю в бухгалтерии и потому охотно признаю, что в наше бурное время, когда налогов и налоговых инспекторов больше, чем денег, хороший главбух в фирме — все равно, что Папа Римский в Ватикане. Так же свят и незыблем. Наша Валентина, может, и не свята (уж точно, что не свята), но, безусловно, незыблема. Причем во всех смыслах. У нее рост под метр восемьдесят, фигура, как монумент полководцу, а потому она способна кого угодно задавить не только финансово, но и физически.

Меня она сегодня чуть не лишила жизни. Сцапала на пороге конторы своими ручищами и проорала:

— Где, черт побери, этот сукин сын Погребецкий?! Уже два дня не кажет нос на работу! Бабник проклятый, наверняка с какой-то девицей шуры-муры водит! А я не могу отправить платежки в банк! И на кой леший шеф именно ему оставил право банковской подписи!

Чуть было не задохнувшись (в порыве гнева на моего лучшего друга Валентина так меня стиснула, что передавила диафрагму) и чуть было не оглохнув (почему-то Валентина решила, что для пущей доходчивости орать мне надо в самое ухо), я просипела, что сейчас позвоню Игорю на мобильный телефон.

— Куда ты к черту позвонишь! — не унималась Валентина. — Уже звонила! Полная глухота!

Глухота вообще-то ждала меня. Я все-таки набрала номер, но вместо баритона Погребецкого услышала запрограммированный писклявый голос: "Телефон отключен". Валентина по этому поводу разразилась проклятиями, пообещав, что, когда выловит Погребецкого, обязательно его убьет. Но не сразу. Сначала заставит подписать его на месяц вперед стопку платежек и банковских чеков. Такая отсрочка была уже большим благом. У Игоря оставалась надежда как-то умудриться спасти свою жизнь.

Отпущенная, наконец, главбухом на волю, я добралась до кабинета и вознамерилась попить кофе, а заодно, в отсутствии Погребецкого, втихаря покурить в окно. Но в это время в коридоре раздалось нечто, напоминающее залп артиллерийского орудия.

— А-а-а! Явился! Соизволил!

А затем что-то загрохотало, как будто на пол рухнул слон. Я подскочила к двери в страшном предчувствии увидеть распростертое тело лучшего друга, которое в ярости топчет ногами бесценный главбух, но тут затренькал телефон. Звонил Сергей Павлович. Смущаясь, он сообщил, что к Вере Аркадьевне приходил Игорь, но дело даже не в этом, он мне сам все расскажет, а главное — позвонил Виктор Хан и поинтересовался, не нужно ли их, Кавешниковых, машину отвезти в ремонтную мастерскую. Смущало Сергея Павловича не само предложение — в отсутствии Ольги, которая раз в год отдавала машину в мастерскую на профилактику, такую любезность вполне мог оказать Виктор. Смущало Сергея Павловича, что он должен сообщать об этом, словно донос писать.

Я, конечно, принялась Сергея Павловича успокаивать. Наговорила кучу разных разностей про тайну следствия, про деликатный подход к каждому, кто задействован в этом деле, про то, про се… Кажется, он мне поверил, хотя и заметил, что чувствует себя перед Виктором, в чьих благих помыслах нисколько не сомневается, крайне неловко.

Я бы тоже еще несколько дней назад нисколько не усомнилась в благих помыслах Хана. Все мы знали, что у него есть свои мастера. В свое время он пристроил к ним Струевых с их стареньким "Запорожцем", на котором те ныне ездят разве что на дачу. Марина Ивановна считает, что приличным людям поехать сегодня на такой колымаге по городу — все равно что явиться на банкет в валенках. Виктор и Кавешниковым предлагал услуги своих мастеров, но у них были свои. Так же, как и у меня, — мне Виктор тоже предлагал.

Мне очень хотелось верить, что сегодняшний звонок Виктора — чистое совпадение. Но я не могла поверить, что Потоцкий жив, а "Волгу" Кавешниковых никто не трогал. А потому я обязана была сомневаться. И задаться кое-какими вопросами. Ну, например. Если машину брал Виктор, то, даже не спрашивая — зачем, любопытно узнать: как ему попали ключи? Далее. Случайность или нет, что Виктор вернул машину нынешней ночью? Если случайность, то и такое бывает, а если его кто-то предупредил о нашем вчерашнем визите? При некотором полете фантазии вполне можно предположить, что этот кто-то живет, допустим, в девятиэтажном доме, окна которого выходят на гаражи. Тогда звонок Виктора вполне мог быть пробным шаром — попыткой выяснить, поднялся ли шум из-за исчезавшей машины и обнаружилось ли, что ее ремонтировали? Хотя забрасывать пробные шары — это, скорее, для людей с пошаливающими нервами. То есть не для Хана. Да и зачем ему, который не слезает с собственного автомобиля, понадобился чужой? И что он с ним сделал? И вообще: это имеет какое-то отношение к убийству Глеба?

В коридоре давно все стихло, но Погребецкий не появлялся. Я догадалась, что Валентина уволокла его в свое логово. Ну что ж, пусть финансовый зверь насладится своей добычей. А я тем временем набрала номер мастерской Хана.

— Привет. — Виктор нисколько не удивился моему звонку, хотя звоню я ему обычно не чаще двух раз в год.

— Ты еще домой не собираешься?

— Нет, — сказал он.

— Можно к тебе заехать?

— Да.

Уж в чем в чем, а в щедрости на слова Виктора не заподозришь. Хотя мог бы и спросить: зачем?

Погребецкий заявился в кабинет в таком виде, словно долго отбивался от бешеных собак. Очень миленькое зрелище — расхристанный пижон.

— Валентина тебя побила? — спросила я с глубочайшим участием.

— Она хотела меня убить! — трагически произнес Игорь. — Она даже замахнулась на меня здоровенной пепельницей!

— Какой ужас! — Я попыталась уронить слезу, но безуспешно.

— Да! Ужас! На меня просыпалась часть пепла. Я вообще мог оказаться весь в окурках, если бы не увернулся!

— Ну вот, — все также участливо изрекла я, — ты слишком боишься сигарет. А чего человек боится, то и получает.

Погребецкий смерил меня взглядом, от которого подохли бы все мухи, и принялся въедливо осматривать со всех сторон свою идеально с утра выглаженную, а теперь несколько помятую, особенно в районе ворота, рубашку. Наверное, Валентина не только пыталась его пепельницей огреть, но и придушить. Вот уж воистину битва титанов!

— Игорек, — не могла я остановить свой поток ехидства. — Скажи спасибо, что тебя помяли не до, а после твоего визита к народной артистке. А то ты бы совсем не имел вида.

Погребецкий, в отличие от меня, перестроился быстрее: сменил ядовитый взгляд на любопытствующий.

— Скорость распространения информации впечатляет! — изрек он. — Тебе уже позвонили?

Я рассказала о звонке Сергея Павловича и о предстоящем визите к Хану. Игорь тоже не утаил итог своей беседы с Валерией, а заодно и разъяснил, что он забыл в чужом мусорном ведре.

Игорь, конечно, молодец, что догадался поискать газету в доме Кавешниковых. Мне вот и в голову не стукнуло. Зато я сообразила: если бы все страницы сохранились, кто-нибудь из Кавешниковых наверняка бы узрел фотографию будущего зятя. А они остались в неведении. Значит, страницу кто-то забрал. И не исключено, кто-то из нашей компании. Увидел фотографию, но промолчал. Причем, вполне вероятно, из лучших побуждений. А, может, и нет. Вопрос: когда это произошло? В субботу, в первой половине дня, Сергей Павлович принес "Досуг", вечером собрались гости, но Кавешниковы о снимке ничего не знали, а ночью мы нашли обрывок газеты в кулаке Глеба. Когда и куда исчезло остальное? Прямо-таки газетный ребус.

— Пока ничего на ум не идет, — признался Игорь.

Я призналась, что и мне тоже.

— Поехали к Хану. — Я с досадой посмотрела в окно — в кабинете все же было прохладнее.

Мы уже переступили порог, когда зазвонил телефон. На пятом звонке, если не брать трубку, телефон переключился бы на секретаршу Люду. Она человек обязательный, четко зафиксирует кто звонил, откуда и, если скажут, зачем, а потом доложит с точностью образцового сержанта. На худой конец позвонит на мобильный телефон и тем самым умножит затраты фирмы. А умножать затраты — совсем не в наших интересах. Возвращаться же — дурная примета. Если, разумеется, после не плюнуть три раза через левое плечо и не посмотреть в зеркало, что ровным счетом ничего не стоит. Не знаю, о чем думал в эти секунды Погребецкий, но трубки своих телефонов мы схватили одновременно. Как раз на четвертом звонке.

В трубке что-то хрипело, сипело и попискивало. Наконец через всю эту какофонию дурной связи прорвался крик, сильно смахивающий на зов человека, заблудившегося в подземелье.

— Варвара! Варвара?! Ты меня слышишь?!

— Слышу! — проорала я.

— А?! Варвара?! Это ты?! Это Поспелов! Слышишь?!

— Слышу! — На соседней улице меня уж точно слышали.

— У меня новость! — надрывался Костя, заглушаемый раскатами неведомого грома. — Надо… — И в этот момент все стихло, как будто кто-то тряхнул телефонные провода и вытряхнул из них всю дурь. — … увидеться!

Последнее слово бухнуло меня по уху не хуже чугунной сковородки. Честное слово, сегодня меня явно решили сделать инвалидом.

— Не ори, — сказала я спокойно.

— Что?! — по инерции гаркнул Костя и замолк.

Молчал он секунд пять, а затем спросил удивленно:

— Ты меня хорошо слышишь?

— Отлично.

— Это все наша старая АТС, мы тут вечно мучаемся. Представляешь?

— Представляю, представляю, но ты давай, говори побыстрее, а то опять все затрещит.

— У меня новость. — Вечно у Поспелова крайности. Теперь он принялся просто шептать. — Очень любопытная. Но это не по телефону. Это касается Веры Аркадьевны. Я на дежурстве, ты можешь приехать ко мне в больницу?

— Срочно?

— Да. Тут человек ждет. — Слово "человек" он произнес так, будто речь шла об иностранном шпионе.

— Жди, — пообещала я и уставилась на Игоря. — А что касается Хана…

— …то к нему я поеду один. Может, оно и к лучшему. Без твоего пригляда, — злорадно добавил Погребецкий.

В мастерской художников я бывал раза три, причем в разное время и в разных городах, но впечатление осталось одинаковое: большие неухоженные комнаты, заваленные всякой всячиной, такие же неухоженные художники в заляпанных краской рубахах, разговоры, полные амбиций и экзальтации. Вполне допускаю, что мое малоприятное впечатление поверхностное и более того — неверное. Но одно точно: оно никак не вязалось с Виктором Ханом.

Мастерская Виктора находилась на первом этаже жилого дома, но прежде, чем туда попасть, я прошел по длинному мрачному коридору без окон, зато с большим количеством самых разных дверей, расположенных по обеим сторонам. Я почти сразу нашел дверь Виктора — в отличие от прочих она была аккуратно выкрашена и имела вполне симпатичную деревянную ручку в виде головы дракона.

Лицо Хана как и в прежние разы ничего не выражало, но глаза, выглядывающие сквозь расщелины век, словно сквозь амбразуру, смотрели вполне доброжелательно. Виктор был одет в довольно новые джинсы, белоснежную футболку, а в руках держал большой измаранный краской фартук. Похоже, именно этот фартук заменял ему те самые заляпанные рубахи, которые я видел у его коллег. Виктор быстро, как мне показалось почти автоматически, сложил фартук в несколько раз, причем грязной стороной внутрь, наверное, чтобы ничего случайно не испачкать, и положил фартук на стул у двери.

Чем-то мастерская Виктора напоминала кабинет Валерии. Наверное, занимавшими две стены стеллажами, на которых также стояли всевозможные книги, альбомы, папки, но плюс самые различные предметы, начиная от яблока из папье-маше и кончая старинным самоваром. Третью стену закрывали занавески, за которыми в образовавшийся зазор просматривались холсты в подрамниках. Вдоль окон тянулся длинный самодельный стол, где аккуратно лежали краски, кисти и какие-то неведомые мне инструменты. Часть комнаты отсекал тоже явно самодельный шкаф, за которым стояли не новый, но без лоснящихся пятен диван, низенький столик, кресло, пара стульев, тумбочка и холодильник — своеобразная зона отдыха. Но самым примечательным был мольберт посреди комнаты. Вернее, не он сам, а то, что это сооружение опиралось своими тремя ножками на большой лист бумаги, защищавший пол от подтеков краски.

— А вы аккуратист. — Мне хотелось сказать: "Педант", но я не знал, хорошо это в понимании Виктора или не очень.

— И даже педант, — добавил он, после чего вынул из тумбочки две пивные кружки, из холодильника — несколько баночек пива и кивнул на диван. — Здесь устроит?

— Вполне.

Виктор еще раз кивнул (ну прямо деревянная кукла, чью голову дернули вниз за веревочку) и сел на краешек стула. Пожалуй, его спина вполне могла бы служить строителям отвесом.

— Виктор… э-э-э… простите, не знаю вашего отчества…

— Просто Виктор.

— Хотел бы с вами посоветоваться, — начал я совсем не о том. — Вчера произошло одно событие. Возможно, это совпадение, а, возможно, и нет. Группа работников театра написала директору письмо, где довольно критично высказалась по поводу Веры Аркадьевны Кавешниковой.

— Знаю, — коротко ответил Хан.

— Откуда? — Мне не было смысла скрывать удивление.

— От Лены Витимовой.

— Но, насколько я понимаю, это стараются сохранить в секрете.

— То, что знают столько людей, уже не секрет. И скрывают это только от Веры Аркадьевны. Может, скроют. — Виктор произнес это совершенно равнодушно, что меня опять же удивило.

— Вас эта история с письмом нисколько не волнует? — поинтересовался я.

— Меня волнует только то, что Вера Аркадьевна очень расстроится. Я этого не хочу.

— И все?

— Остальное не волнует.

— А если все подстроено? Если это убийство — лишь часть интриги, чтобы расправиться с Кавешниковой?

— Чепуха.

Если кто-то и не любит болтунов, то это, конечно же, не сыщики. Для нас болтун — мечта жизни. Виктор явно не отвечал мечте. Он ограничивался короткими констатациями и то, что делал это не из вредности, а по привычке, служило слабым утешением. Мне оставалось лишь смириться с тем, что каждое слово я из него будут вытягивать, и благодарить судьбу, что он хоть как-то изволит со мной беседовать. Если, конечно, это можно назвать беседой.

— Почему чепуха? Потому что вам кажется диким, будто кто-то, отчаявшись мирным путем убрать королеву с трона, решился на революцию, убил в ее доме будущего зятя и тем самым попытался ее скомпрометировать? Вы думаете, в жизни не бывает таких поворотов?

Вместо ответа Виктор налил себе в кружку пиво, аккуратно отхлебнул и уставился на меня с усмешкой. Усмехались, разумеется, одни глаза.

— Послушайте, Виктор, — почти взмолился я, — могу я рассчитывать на ваши объяснения?

Он еще раз отхлебнул пива и произнес таким тоном, будто приготовился к бесполезному, но неизбежному подвигу:

— Хорошо, объясню. Первое. Это письмо — признак недальновидности. Новый директор по-прежнему будет прославлять Веру Аркадьевну и Кузменского. Потому что они отвечают классическому вкусу. А классически вкус снова в моде. Но он создаст конкуренцию. Будет приглашать современных режиссеров, которые станут давать роли современным актрисам. Конкуренция нынче тоже в моде. И новые течения в искусстве — тоже. Нынешний директор — человек деловой. Он соблюдет выгоду. Следовательно, любой, кто способен здраво мыслить, поймет: это письмо — пустая затея. Оно никому не поможет и не навредит.

В принципе Виктор говорил то же самое, что и Валерия. Как будто они сговорились.

— Второе, — продолжил Хан своим четким деревянным голосом, в котором из всех эмоций угадывалась только одна — уверенность. — Вы наверняка думаете, что артисты — глупые люди. Я вам отвечу: как все. Просто они очень эмоциональны и потому их глупости ярче видны. Но у артистов есть отличительная черта: как правило, среди них нет смельчаков. Это профессиональная черта. Артист всегда зависим. Поэтому я не верю, что люди, причастные к убийству, тут же написали письмо и подписались своими фамилиями. Письмо, насколько я знаю, не анонимное. Третье. Если кто-то так ненавидел Веру Аркадьевну, то зачем убивать Потоцкого? Ее убить было гораздо легче. Четвертое. Вы доказали, что просто так посторонний проникнуть в дом Кавешниковых не мог. Значит, он должен был договориться с кем-то из нас. А из нас никто в этом участвовать не мог.

— И тем не менее это кто-то из вас. Либо в роли убийцы, либо в роли сообщника.

— Да, факты говорят, что это кто-то из нас. Но это не мы.

В отличие от других он не сказал: "Не верю, что это кто-то из нас". "Не верю" оставляло путь к отступлению, допускало сомнение. Виктор же, похоже, говорил только то, в чем нисколько не сомневался. Или же старался сделать вид.

— А вдруг, — попытался я зайти с другого бока, — Потоцкого убили потому, что хотели убить именно его?

— Не вижу смысла. Он не занимался делами, от которых у кого-то могут возникнуть слишком большие неприятности. — Виктор посмотрел мне прямо в глаза, я понял, что он имеет в виду меня. — Да, я имею в виду вас. И Варвару. У вас опасная профессия. И для вас, и для других.

Я не стал углубляться в опасности собственной профессии. Лишь заметил:

— Но театральный критик — все же критик. Он способен сказать нечто такое, что может сильно задеть.

— Сказать может каждый. Например, я.

Я хмыкнул. Про себя, конечно. Уж Виктор, разумеется, скажет. Если пистолет к виску приставить.

— Сказать — это одно. Но Потоцкий мог написать и опубликовать. А его, насколько я слышал, везде публиковали охотно. Или нет?

— Нет. Вы слышали, что охотно публиковали его статьи. Но он написал книгу, а издавать ее никто не взялся. Сказали, что у нее сомнителен коммерческий успех. Понятно, что сегодня коммерческий успех гарантирован только детективу, фантастике и женскому роману. У Глеба, конечно же, была другая книга.

— Любопытно. — Мне и в самом деле стало любопытно. — Какая же книга была у Потоцкого?

— Не знаю. Никто из нас точно не знает.

Хорошо, что глаза Хана жили отдельно от его лица. По ним по крайней мере можно было что-то понять. И я понял: поведение Потоцкого представляется Виктору Хану довольно странным.

— Вам это кажется странным? — решил удостовериться я.

— Да, — не стал скрывать он.

— Почему?

— Потому что книги пишут для того, чтобы их читали. Это очевидно. И мы просили Глеба дать почитать рукопись. Но он не дал. Сказал, что эта книга будет сюрпризом для всех и он рукопись никому не показывает.

— А издателям? Издателям же он должен был рукопись показать?

— Показывать и даже смотреть — не значит читать. По словам Глеба, большинство отказывалось сразу, как только узнавали о чем книга.

— Значит, о чем — известно?

— В общих чертах — да.

— Ну и?.. — подтолкнул я Виктора, который намерился после "да" поставить традиционную точку.

— Это сборник новелл, посвященных любопытным фактам из жизни реальных людей, связанных с театром.

— С каким театром?

— С театром вообще.

— Он называет имена этих людей?

Неожиданно Виктор задумался. Конкретный человек не знал конкретного ответа? Или природная восточная осторожность заставляла искать уклончивый путь? Я не старался уловить движение его лица, но пытался поймать его цепкий взгляд. Впрочем, бесполезно. Виктор слегка опустил веки и этого вполне хватило, чтобы создалась видимость, будто он задремал. Я, однако, мог не напрягаться, потому что "дремал" Хан всего несколько секунд, после чего произнес как всегда четким голосом:

— Точно не знаю. Думаю, конкретные имена в книге не называются, но легко угадываются. Глеб как-то сказал: "Я пишу о людях не великих, но многим известных, о фактах малоизвестных, но в определенной степени великих". Да, именно так он сказал. У меня хорошая память, я запомнил. И еще он сказал, что издателям нужно великое о великих и, желательно, скандальное.

— Значит, Потоцкий намерился этой книгой сделать всем сюрприз… Некоторые, однако, сюрпризы совсем не любят. Или я не прав? — Мой вопрос повис в воздухе без надежды на ответ. Но я решил удержать нить. — И что же, книга так и осталась в рукописи?

— Нет. Примерно месяц назад Глеб решил издать книгу на свои деньги. Какого издателя он нашел, не знаю. Он никому из нас не сказал.

— Вы все время говорите за всех, — осторожно заметил я.

— В компании Веры Аркадьевны все любят делиться информацией.

— Кроме вас?

— Я немногословен.

Это, разумеется, тоже могли подтвердить все. Даже я. Потоцкий, впрочем, тоже оказался не слишком болтливым. По крайней мере, что касалось его книги, не говоря уже о приключении в баре.

— Если Потоцкий решил издать книгу на свои деньги, значит, они у него были?

— В тот момент нет. Он занял. У меня, например, тысячу долларов.

— По сегодняшнему курсу это более шести тысяч рублей. Да-а, потеря ощутимая. — Я с сочувствием подумал, что Виктор Хан, может, и хороший художник, но вряд ли богатый. Ему, однако, мое сочувствие оказалось совсем без надобности.

— Я ничего не потерял, — произнес Виктор с некоторым удивлением, как будто я предположил нечто довольно несуразное. — Глеб вернул мне деньги за три дня до своей смерти. Он как раз раздавал долги.

— Значит, он занимал не только у вас?

— Не только. Так я его понял.

— А у кого, вы не знаете?

— Мне не говорили, а я не спрашивал.

Разумеется, он не спрашивал. Я бы удивился, если бы спросил. Хотя с учетом всего происшедшего у него могло бы хоть маленькое любопытство проклюнуться. Все-таки его пусть не ближайший друг, но достаточно близкий знакомый одалживает очень приличные для провинциального критика деньги, потом чуть ли не в одночасье их возвращает и через пару дней погибает. Любой нормальный человек голову бы уже напряг. Если, конечно, Виктор ничего не утаивает.

— Кто еще деньги Потоцкому одалживал вы не знаете. И с чего он вдруг разом разбогател, вы, разумеется, тоже не знаете?

Я был почти уверен, какой ответ получу. Но Виктор мою уверенность тут же втоптал в землю.

— Знаю. От Глеба. Чуть больше месяца назад с ним подписало договор одно английское издательство. Речь шла о книге, посвященной истории сибирского театра. Глеб еще говорил, что вот надо же, англичан интересуют сибирские театроведческие книги, а наших издателей — английские детективы. Англичане должны были перечислить какую-то сумму, под нее Глеб и занимал деньги. Нашим издателям он в то время еще не заплатил, потому что мне он деньги вернул в тех же купюрах, что я давал, по пятьдесят долларов.

— Вероятно, он успел получить деньги от англичан и ваши уже не понадобились?

— Да, Глеб так и сказал.

Ответ Хана как всегда был четким и ясным, но что-то меня насторожило. Пожалуй, насторожила мрачная задумчивость, промелькнувшая в глазах Виктора. Я не стал скрывать, что ее заметил. Напротив, я без обиняков спросил:

— Вас что-то смущает? Или я не прав?

— Правы, — с неожиданной готовностью согласился Виктор. — За неделю до смерти, в субботу, Глеб попросил машину у Кавешниковых. А на следующий день, в воскресенье, не сам вернул ключи от машины и гаража, а передал через Поспелова. Глеб сказал, что заболел. Но я догадываюсь, что он попал в большую переделку.

— Да ну? — не удержался я. Оказывается Хан знал, что Потоцкий брал у Кавешниковых машину. Хотя это, в общем-то, не диво. Но как он прознал про тот дурацкий случай в ночном баре?

— Я видел Глеба в понедельник. Проезжал мимо его дома, а он подходил к подъезду. На нем были темные очки. Я ему крикнул, но он не обернулся. Я торопился и не стал останавливаться. Тогда мне ничего странным не показалось. А потом показалось. — Виктор замолчал, но буквально на пару секунд, после чего продолжил без привычного понукания: — Первое. Глеб не носил темных очков. Я ни разу не видел. К тому же очки были большие, в пол-лица, из темной пластмассы. Старые очки, такие сегодня даже не продают, их можно только из чулана достать. Второе. После того как я окликнул Глеба, он слишком быстро вошел в подъезд. Сегодня я думаю, что он меня услышал, но не захотел встречаться. Третье. Почти через неделю, то есть в нынешнюю субботу, Глеб пришел к Кавешниковым и у него был синяк на лице. Он сказал, что ударился о косяк. То же самое он объяснял мне, когда приходил долг возвращать. Но я думаю, это не так. Я думаю, на него напали и избили. Но он не захотел в этом сознаться. Я не исключаю, что это было связано с деньгами, которые он получил. Глеб попросил у Кавешниковых машину, сказав, что ему надо что-то перевезти. Это могли быть деньги. С большой суммой на автобусе ездить неразумно.

— Но ведь это была суббота. В субботу банки не работают. — напомнил я.

— А вы что, свои деньги всегда храните в банке? — Виктор отвел глаза, я понял: он не хочет, чтобы я увидел в них усмешку.

— Долги Потоцкий, однако, на минувшей неделе отдал. Уже после того, как, по вашему мнению, на него напали. Значит, с деньгами все в порядке.

— У грабителя или… грабителей могло что-то не получиться. Почему у милиции может не получиться, а у грабителя — нет? — Тут Виктор глаза отводить уже не стал, и я увидел эту усмешку — довольно желчную, признаться. — Но я ничего точно не знаю кроме того, что Глеба либо избили, либо сильно ударили и случилось это за неделю до его смерти, в тот день, когда он отправился куда-то на машине Кавешниковых. — Хан уже не усмехался, взгляд его стал жестким и хлестким, как стальной прут. — Это факты. Остальное — мои предположения, на которые вы можете не обращать внимания. Но эти предположения интересны мне. Я над ними размышлял в последние дни. Я даже позвонил сегодня Кавешниковым, спросил, не нужен ли их машине ремонт. Машина — единственная очевидная зацепка. Если с машиной не все в порядке, значит, мои размышления относительно нападения на Глеба могут оказаться правдой. Вне зависимости от того, замешаны здесь деньги или что-то другое. И значит может оказаться правдой то, что убийство Глеба — итог событий, произошедших по меньшей мере неделей раньше. Но Кавешниковы сказали, что с их машиной все в порядке.

Я никак не предполагал, что Хан способен на столь пространный монолог. Вот что значит активный мыслительный процесс — даже Виктор не в состоянии в одиночку поглощать плоды этой активности. Как добросердечный человек я должен был избавить Виктора от мук глубоких, но бесполезных размышлений. Но как благородный человек я не мог развеять его сомнения примитивной правдой о неудачных похождениях театрального критика на подмостках ночного бара. Я вспомнил письмо, якобы адресованное Потоцкому неким неизвестным, а на самом деле написанное Ханом, и понял: историю с этим письмом Виктор придумал не случайно, она вполне укладывалась в ту часть правды, которую он знал. Однако возникли нюансы, и они активизировали уже мой мыслительный процесс.

Когда Земцов основательно прищучил компанию Кавешниковых, доказав, что все они фантазеры с далеко идущими последствиями, Хан промолчал. Земцову он не сказал ни слова, а мне вполне охотно выложил все. Почему? Потому, что я задавал Виктору конкретные вопросы, а Иван — нет? Или потому, что сегодня, после того как машина Кавешниковых благополучно перекочевала в гараж, настал подходящий момент? Над всем этим еще стоило поразмыслить, но кое-что проверить я мог уже сейчас.

— Кстати, Виктор, о машинах. У меня враз возникли две проблемы: забарахлила машина и в отпуск ушел мой мастер. Кому попало доверять не хочется, а у вас, я слышал, есть свои мастера?

— Да, есть. — Хан нисколько не удивился, по крайней мере внешне, ни моему вопросу, ни вообще перемене темы разговора. Что в общем-то и следовало ожидать. — Мой хороший знакомый — владелец автомастерской. Я могу ему позвонить. Но вам придется поехать за город на Восточную дорогу. Сразу после границы города первый поворот направо. Там щит — "Ремонт автомобилей". Владельца зовут Семен Пак.

— Буду крайне признателен, — поблагодарил я и посмотрел на часы: шел седьмой час. Виктор перехватил мой взгляд.

— Вы можете поехать прямо сейчас. В мастерской круглые сутки кто-то есть. Восточная дорога — напряженная. Особенно летом. Сам Семен летом раньше девяти не уходит. А если вам придется оставить свою машину, вас довезут до города. Но если успеете до девяти. В девять Семен своих людей отправляет в город на микроавтобусе.

Я встал, пожал жесткую ладонь Виктора и улыбнулся. Мне было интересно, улыбнется ли он в ответ. Разумеется, не улыбнулся. Но глаза чуть прищурились и чуть расширились. Вероятно, это заменяло улыбку.

… Поначалу я решил позвонить Земцову и рассказать о таинственной книге и немалых деньгах Глеба Потоцкого, о которых, если уж быть честным, я узнал не потому, что умный, а потому, что везучий. Машина Кавешниковых вывезла на дорожку, какую я бы и не заметил. Но потом я передумал звонить Ивану. Я это объяснил порывом человеколюбия: пришлось бы рассказать ему о мастерской Пака, а зачем зря нагружать и без того перегруженного Земцова, когда неизвестно, есть ли в этом смысл? На самом же деле, если уж быть до конца честным, меня подталкивало не столько человеколюбие, сколько самолюбие. Я не хотел вляпаться с бессмысленной информацией. Я ехал на Восточную дорогу, плохо представляя, что там потерял. Возможно, это была просто загородная прогулка в конце рабочего дня.

Игорь съехидничал, что, может, оно и к лучшему, если он поедет к Виктору Хану без меня. Он только не знал, что, если кому и будет лучше, так не ему, которому придется поработать соковыжималкой. Из Виктора выдавливать слова — все равно что сок из незрелого яблока. Причем вручную. Это тебе не Костя Поспелов. С Костей нужно поработать ситом. Он будет сам все вываливать, а мое дело — собирать жмых и сцеживать ценные капли.

У Кости был явный нетерпеж. Он дожидался меня не в ординаторской, как мы договорились, а на крыльце больницы. Выхаживал взад-вперед и всматривался в даль горящим взором. Ну прямо капитан корабля, мечтающий поскорее увидеть сушу. Суша, то бишь я, наконец появилась, и Костя радостно замахал руками.

— Наконец-то! — завопил он, будто я заставила его ждать вечность, и, едва дав мне запереть машину, потащил за руку к дверям корпуса. — Есть новость! — Это я уже слышала по телефону. — Но не здесь! — Как будто я собиралась беседовать с ним в больничном коридоре.

Кстати, коридоров оказалось ужасно много, и я порадовалась, что Костя встретил меня на улице. Я все-таки сыщик, а не следопыт. Костя несся вперед, не обращая ни на кого внимания. Я едва поспевала за ним, но вовсе не с такой целеустремленностью, а потому успела заметить, как по крайней мере одна врачица, одна совсем юная медсестра и две дамы неопределенного возраста в цветастых халатах (явно пациентки) проводили Поспелова многозначительными взорами. А что, одним нравятся мужественные супермены типа Погребецкого, а другим — романтические герои, эдакие белокурые ангелы. Костик вполне мог бы лечить сердечные недуги куда более приятным способом.

Поспелов остановился и со словами "Вот здесь и поговорим" распахнул дверь ординаторской. В большой комнате с белыми стенами никого не было.

— Садись, — велел Костя, как будто, если бы я осталась стоять, то через минуту рухнула.

Я села на первый подвернувшийся стул, который нехорошо заскрипел, пообещав, что я все равно могу рухнуть. Костя досадливо поморщился, в мгновение сдернул меня со стула-инвалида и буквально перенес на вполне крепенькую кушетку, прикрытую простыней и почему-то клеенкой. Убедившись, что мне не грозит повреждение организма, Поспелов привычным движением откинул голову назад, хотя ни одна прядка и не собиралась падать ему на лоб, и произнес с интригующим пафосом:

— Знаешь ли ты, что вчера, в понедельник, группа работников театра передала директору театра письмо, в котором прямо требовала убрать Веру Аркадьевну Кавешникову!!

Спросив "Знаешь ли ты…", Костя на самом деле ничего не спрашивал. Он утверждал. Причем с двумя восклицательными знаками. Бедный Костик, он так надеялся на бурный эффект. Даже предусмотрительно позаботился, чтобы я не расшибла себе что-нибудь, когда начала бы падать, пораженная его известием. Он заслужил достойной реакции. Но… Правильно говорит Погребецкий, что порой я бываю настоящей свиньей. Я снисходительно улыбнулась и сказала самым наиспокойнейшим тоном:

— Это не новость.

У Кости и так слегка вытянутое лицо, но если обычно это мало кто замечает, то сейчас это заметили бы все.

— То есть… — Теперь уже по-хорошему мне следовало подставить ему стул. — … ты хочешь сказать, что тебе все известно?

— И не только мне. Сергею Павловичу, Валерии… — Я перечислила всех, исключая самих авторов письма, чьи фамилии предусмотрительный директор оставил при себе.

— A-а… кто… — Костю, конечно же, интересовал самый первый источник информации, и я не стала скрывать.

— Сам директор театра. Он переговорил с Валерией, Валерия связалась с Еленой Витальевной и Сергеем Павловичем, ну и пошло-поехало. Да, кстати, — уточнила я, — Вера Аркадьевна ничего не знает. От нее как раз все и скрывают.

— Вот, значит, как… — кисло протянул Костя, но вдруг глаза его заискрились, а губы расползлись в интригующей улыбке. — И какова же версия доблестной милиции? Ей не кажется, что все это странным образом совпало с убийством Глеба?

— Кажется, — подтвердила я его догадку. — Но четких версий нет пока никаких.

— Ага! — многозначительно изрек Поспелов и выскочил за дверь.

Вернулся он буквально через минуту, причем не один. За ним тянулось нечто, похожее на призрак. Это была девушка лет двадцати, настолько бесцветная и прозрачная, что, когда она в белом халате встала около белой стены, лишь зоркий глаз мог обнаружить контуры человека. Конечно, я преувеличиваю, но ненамного.

— Вот, — провозгласил Костя почти торжественно, — наша медсестра! Она тебе кое-что расскажет.

Сообщить имя медсестры он не счел нужным. Так же, как и представить меня.

Девушка оторвала от пола бледно-голубые глаза и произнесла тихим, таким же бесцветным, как и она сама, голосом:

— Моя сестра работает в театре. — При слове "театр" мне послышалась робкая птичья трель. — Она работает в пошивочном цехе. И еще она шьет дома. Она хорошо шьет. Но… вы не подумайте, не на продажу, а так, понемногу, себе, мне, маме…

— Я не налоговый инспектор, — перебила я ее попытку начать дурацкие оправдания. Девушка благодарно вздохнула.

— У нас дома сломалась швейная машинка, а в театре хорошая машинка, и сестра решила, что дошьет там. Все равно в театре почти никого нет, почти все в отпуске, она никому бы не помешала и машинку бы не сломала, наша просто очень старая, она сама сломалась. Ну вот сестра пришла, вахтер ее пустила, вахтер знает, что сестра ничего плохого не сделает…

Это ж надо, подумала я, до чего ж девчонка затюканная! Погребецкий бы сейчас уже, наверное, рыдал от жалости. Ему нравятся яркие девицы, но он вечно жалеет серых мышек. Я чисто по-женски оглядела мышку. Конечно, ни рожи, ни кожи, сплошное белесое пятно. Но, между прочим, натуральная блондинка. Меня, с моими натуральными рыжими волосами, никакой краской не обманешь. Опыт жизни! Этой бы девчонке блеск волосам придать, да вместо жалкого хвостика, перетянутого медицинской резинкой, причесочку бы сотворить. Да еще глаза подкрасить, щеки подрумянить и губную помаду купить — совсем было бы другое лицо. И перестать так уныло бубнить. Но девчонка продолжала бубнить:

— Пошивочный цех на втором этаже, рядом с гримуборными, но к нему ведет отдельный коридор, короткий, метра три. Сестра села шить, а потом чай попить захотела, а вода в туалете, это рядом, прямо за углом, только надо из этого маленького коридора выйти. Сестра открыла дверь и услышала голоса. А ведь в театре никого не было, ну, сестра и удивилась. Она вышла в этот маленький коридор, выглянула за угол и увидела, что в гримуборную актрис Белкиной и Стасевич заходят они сами, еще актрисы Дубинина и Кержацкая, актеры Поляков, Доценко и Вильченко, заведующий постановочной частью Долгопятов, главный художник Окунев и администратор Ванин.

— Никого не забыли? Не спутали? — полюбопытствовала я. Вот уж воистину не знаешь, где проколешься. Директор-то решил по благородному умолчать имена авторов письма — я сразу поняла, кого девушка имела в виду, — а они пожалуйста, все десять, четко зафиксированы швеей, наверное, такой же прозрачной и незаметной, как ее сестра. Могла бы прямо под дверью у них стоять, и никто бы не углядел.

— Нет, что вы, никого не спутала! Они зашли в гримуборную и закрыли дверь, а сестра пошла в туалет налить воду. А потом вернулась, попила чай и услышала, что дверь в гримуборной открыли. Там ведь комната небольшая, а их было десять человек, наверное, им стало душно, — занудно объясняла девушка, явно подводя меня к мысли, что весь дальнейший разговор сестра ее услышала чисто случайно.

— Сестра побоялась снова начать шить, машинка ведь электрическая, шьет громко, ее могли бы услышать. А сестра ведь ни у кого не спрашивала разрешения прийти в театр поработать, она боялась, что ее будут ругать, особенно администратор Ванин, он вечно ругается.

Ну да, конечно, шить она, может, и побоялась. А подслушивать, наверняка, — нет. Преодолела ужас. А что тут удивительного? Живут две девчонки тихо, неприметно, ярких событий в жизни столько же, сколько красок на лицах, — то есть сплошная блеклость. Но одной повезло все же больше — она при театре. Совсем с краешку, но все-таки близко к богеме, одним воздухом дышит. Представляю, какое для нее событие каждая мелочь! Как она ее потом со всех сторон обмусоливает с сестрой, которая ничего кроме уколов, лекарств да понуканий врачей видеть не видит. А тут ведь не просто мелочь — тут целая интрига, почти что заговор! И все это сестра-швея запомнила подробнейшим образом, а потом пересказала сестре-медичке, которая теперь пересказывала мне, что говорила по поводу Веры Аркадьевны та актриса, другая, тот актер, иной, что сообщил главный художник, заявил администратор, поддержал зав. постановочной частью. Итог всей этой пространной дискуссии творческих работников я могла бы изложить в нескольких словах: Вера Аркадьевна отыграла свою роль примадонны, ей следует уйти или, по крайней мере, потесниться на сцене. Но сестры жили подробностями и — слава истинным поклонникам! — всей душой были на стороне Веры Аркадьевны.

Во время этого длинного монолога Костя сидел с видом победителя, предвкушающего крики "Ура!" и с нетерпением ждущего, когда же они грянут. Я решила сократить его ожидания и прервать затянувшиеся излияния растревоженной души юной медсестры.

— Значит, дело кончилось тем, что они договорились написать директору театра письмо?

Девушка, которую собственное повествование о чужих кознях воодушевило настолько, что она даже несколько порозовела, с готовностью кивнула.

— Да, они сказали, что сейчас самое подходящее время.

— Самое подходящее? Почему?

— Потому что директор, а он пришел в театр в начале прошлого сезона, наверняка захочет нынешний сезон начать по-новому. И мнение ведущих работников театра ему может помочь. Они так сказали. И еще они сказали, что дело в этом театральном критике. Может, вы слышали, его фамилия Потоцкий?

Костя бросил на меня торжествующий взгляд. Я на него — грозный.

— И что этот Потоцкий? — Я постаралась, чтобы мой вопрос прозвучал как бы между прочим. Но девушка вдруг почти что выкрикнула, причем гневно:

— Они сказали, что он станет зятем Кавешниковой! А с ним очень считаются в театре! И если дождаться, когда он женится на дочке Веры Аркадьевны, то… — Гнев сменился глубоким скорбным вздохом. — …Вера Аркадьевна будет играть Джульетту.

В глазах девушки явственно читалось: "Как люди могут быть такими жестокими?". И еще в них читалось желание увидеть на моем лице сочувствие. Погребецкий наверняка изобразил бы его по полной программе. Я же ограничилась осуждающим покачиванием головой, при этом уточнив:

— Так когда ваша сестра работала в театре?

— В воскресенье.

— А рассказали вы об этом сегодня?

— Да, Константину Ильичу. — Она неожиданно вздрогнула и принялась оправдываться: — Меня не было в больнице вчера, у меня был отгул, а то я бы рассказала вчера. Ведь Константин Ильич друг Сергея Павловича, это все знают. А самому Сергею Павловичу я…

Она замолкла, но мне объяснения и не требовались. Это пугливое создание разве что в глубоком опьянении, в котором она явно никогда не бывала, осмелилась бы подойти с такими разговорами к заведующему отделением. Она даже не решилась спросить, кто я такая и с какой стати пристаю к ней с расспросами. Но я и не собиралась ее просвещать. Я лишь сказала как можно проникновеннее:

— Спасибо вам. Вы настоящий ценитель творчества Веры Аркадьевны. Я ей при случае обязательно это передам.

Девушка вновь порозовела и, прошептав: "Я вам больше не нужна?", тихо исчезла из комнаты.

— Ну что?! Чем не новость?! — Поспелова аж распирало от воодушевления.

— Прекрасная новость, — согласилась я. — По крайней мере, стало понятно, что нет смысла тратить время на всю эту историю с письмом.

— То есть?! — изумился Костя. — Ты не считаешь, что смертью Глеба воспользовались против Веры Аркадьевны?!

— Не считаю. Глеба убили в субботу. Эта театральная гвардия собралась в воскресенье. Как они сказали? Очень подходящий момент, пока Потоцкий не стал зятем Кавешниковой. Значит, они еще не знали, что Глеб уже никогда не станет ничьим зятем. Они считали, что он жив и здоров. А посему никакого отношения к смерти Глеба не имеют.

— Я и не говорил, что они замешаны в этой смерти. Но они теперь ее используют против Веры Аркадьевны!

— Костя, уймись. — отмахнулась я. — Воспользоваться чьей-то смертью — это одно. А убить — другое.

Я не знал, зачем еду на Восточную дорогу и нужна ли мне автомастерская Семена Пака. Ничто не говорило за то, что в этом есть какой-то смысл. Ничто, кроме довольно смутных предположений, что не могла "Волга" Кавешниковых далеко отъехать от компании Кавешниковых. А если так, то и чинить ее должны были не в чужом месте, где все непредсказуемо и посему опасно, а в каком-то знакомом и достаточно надежном, которому можно доверять.

Машины есть у Кавешниковых, Струевых и Хана. Варвара, ясное дело, не в счет. У Кавешниковых свои мастера, какие — узнать не проблема, да только не к спеху. Вряд ли им кто тайком от хозяев пригнал бы легкоузнаваемую "Волгу". Хан и Струевы пользуются мастерской Семена Пака. Их там, правда, знают в лицо, но зато не знают "в лицо" машину Кавешниковых. Опять же, если ограничиться теми, у кого есть машины, придется вычеркнуть Валерию, Елену Витальевну и Костю Поспелова. Но при этом задаться вопросом: зачем понадобился чужой автомобиль тому, у кого свой есть? Да, вроде как ни Валерия, ни Елена Витальевна, ни Костя за рулем никогда не сидели. Ну и что? За рулем "Волги" мог сидеть кто-то нам совершенно неведомый. При этом любой из этой троицы вполне мог слышать о мастерской Семена Пака — если уж не от молчаливого Виктора, то от вполне разговорчивых Струевых.

Конечно, мне хотелось бы иметь более четкие мотивы, зачем я отправился на Восточную дорогу. Но что имел, то имел. А пока все это действительно напоминало загородную прогулку в конце рабочего дня, на которую, судя по потоку машин, отправился не я один.

От Восточной дороги ответвлялось множество дорог и дорожек, проложенных в дачные кооперативы. Перед самым выездом из города машины резко сбросили скорость, и я увидел вдали двухэтажное кирпичное сооружение, напоминающее избушку на курьих ножках. Вместо трубы у нее торчали три буквы — ГАИ, которые еще не успели сменить на трудно выговариваемые ГИБДД. Я, как и все, притормозил: у поста на несколько метров вдоль дорогу перерезали железные заграждения. Подобные заграждения ныне служат украшением и устрашением на многих основных дорогах, ведущих из города. Таким образом дорожные инспекторы без лишних для себя хлопот заставляют водителей двигаться медленно и строго друг за другом — словно на смотринах: все перед глазами и в любого можно пальцем, то бишь жезлом, ткнуть.

При такой бдительности разбитая "Волга" непривычного красного цвета приметна, как красная тряпка на арене с быком. Однако, судя по нашей информации, в дорожной инспекции о ней не имели ни малейшего представления. Допустим, ее просто не было, в сводках. Но если машина проезжала через пост, то при тщательных расспросах кто-нибудь что-нибудь наверняка бы вспомнил. "Светиться" здесь, на мой взгляд, было довольно рискованно, а посему глупо "Инкогнито" же, сидевшее за рулем "Волги", не давало повода держать себя за дурака, который отважится на такой заметной машине, да еще чужой, да еще разбитой напарываться на дорожных стражей. Получалось, что никак этот неизвестный не должен был выезжать за город. Но тогда он не мог попасть в мастерскую Пака.

И тут я подумал, что трезвый разум — это, конечно, хорошо, но есть еще и загадочная русская душа, которая отдушину себе всегда найдет. Если нельзя, но очень хочется или очень надо, то значит можно. А посему нет такой дороги, которую обладатель загадочной души не объедет по другой дороге. Я перестроился в левый ряд, развернулся и двинулся вперед, то есть назад, не слишком нажимая на газ и внимательно озирая окрестности.

Километра через два я увидел то, что искал, — едва заметный из-за бурно разросшейся травы съезд с обочины, который тут же исчезал в лесу. Мне пришлось переждать штук десять автомобилей, несущихся в обратном направлении, пока удалось пересечь шоссе и направиться по дороге, которую правильнее было бы назвать тропинкой. Но машина по ней могла двигаться. Непонятно, кто и зачем проложил здесь путь, но было вполне понятно, что ездили здесь разве что по праздникам и в абсолютно сухую погоду: даже маленький дождик превратил бы это подобие дороги в смесь травы и непролазной грязи.

Я ехал черепашьим шагом, тщательно стараясь не разбить днище о кочки и не напороться шинами на валявшиеся сучья. Моя "Тойота", конечно, не юная девушка, однако и не настолько стара, чтобы отправиться к праотцам с чувством насыщенно прожитой долгой жизни. Ее японским родителям и в голову не приходило, что ее путь может оказаться столь тернист, однако она уже попривыкла к суровой российской земле, так что вела себя без особого нытья. Тем не менее мне не следовало терять бдительность. Я и не терял, все дальше удаляясь от шоссе в непонятном направлении.

Лес закончился как-то неожиданно и довольно быстро, словно взяли все деревья и ножом срезали, а дальше — чистое поле. И в этом поле стояло большое приземистое здание, разделенное на три части. Среднюю часть этого сооружения, похожего то ли на ангар, то ли на амбар, выстроили, вероятно, давно и без всяких претензий на эстетику: бурые, местами обломанные кирпичи кое-как лепились друг к другу с помощью цементных лохмотьев. Зато с двух сторон ангар подпирали пристройки из новеньких розовых кирпичей, подогнанных почти с ювелирной точностью. Все это напоминало поставленный на попа сэндвич с румяными свежими хлебцами и основательно подгнившей начинкой.

Я подъехал к задней пристройке, на которой не было никакой вывески. Зато вывеска была на противоположной стороне здания, с моей стороны она читалась как полная абракадабра — ЯАКСРЕТСАМОТВА. Понятно, что все это совсем не предназначалось для идиотов, которые "срезают" несколько километров по прямой, но по кочкам и сучьям. Нормальные люди, подъезжающие сюда по асфальтированной дороге, легко могли прочитать — АВТОМАСТЕРСКАЯ. Я не стал уподобляться нормальным людям и, оставив машину около заднего крыльца, толкнул металлическую дверь черного хода. Она поддалась легко, совершенно бесшумно, открыв путь в крохотную прихожую, где не было ничего, даже окон, зато на полу лежал резиновый коврик. Я толкнул следующую дверь и очутился в большой, очень чистой комнате, обитой деревянными панелями. Даже беглого взгляда хватило, чтобы оценить заботливое отношение хозяина мастерской к бытовым удобствам своих работников. В комнате стояли стол, диван, два кресла, удобные стулья и импортный телевизор — все достаточно новое. В правом углу виднелся проем, я заглянул туда и обнаружил хорошо оборудованную кухню. В левом углу была дверь, неплотно притворенная, и я опять же поддался любопытству, глянув в щелочку. Судя по всему, здесь начиналась сауна. Я, правда, сумел рассмотреть только большой стол с самоваром и часть двери, которая, вероятно, вела в парилку — из глубины слышались невнятные голоса и шум душа.

Я тихонько вышел из комнаты отдыха и оказался в следующей комнате, оборудованной кабинками для одежды. На пороге опять же лежал резиновый коврик. Похоже, Пак в своей любви к аккуратности не уступал приятелю Хану. Я бы не удивился, если бы, толкнув дверь, ведущую из раздевалки, очутился еще в каком-нибудь помещении, предназначенном, например, для мытья сапог. Но я наконец попал в тот самый ангар-амбар со старыми кирпичными стенами, который и служил мастерской. Здесь стоял десяток машин самого разного вида — от уже с иголочки до разобранной по самые колеса.

Поначалу мастерская показалась мне безлюдной, но на всякий случай я пристроился за вентиляционной трубой, которая начиналась прямо у двери. И сделал это весьма кстати. Откуда-то издали, буквально из-под земли, раздался голос.

— Эй, Леха, ты сегодня опять допоздна?

Метрах в десяти от меня послышался лязг металла, после чего из-за полуразобранного "Форда" высунулся парень — ну точь в точь родной брат Варвары, только еще рыжее, кудрявее и веснушчатее.

— He-а… сегодня раньше уйду, — отозвался он. — Я и так уже две недели торчу здесь до ночи.

Из-под земли — я, наконец, сообразил, что из смотровой ямы — послышалось гоготание.

— Так ты за то хорошие бабки имеешь!

— Ага, — добродушно согласился рыжий Леха, — свадьба никак. Нужно.

— Для свадьбы, — снова гоготнул невидимка, — кое-че другое надобно. А ты тут щас перенапряг получишь.

На сей раз хохотнул Леха.

— Выдюжу. — И добавил одобрительно: — А Пак, он молодец, платит по честному. — После чего снова скрылся за машиной.

Значит, Леха две недели здесь до ночи торчал, отметил я и подумал, что чем черт не шутит. Я вышел из укрытия, предварительно громко хлопнув дверью. Тут же, как по свистку, из-за машины справа показались рыжие кудри Лехи, а из смотровой ямы слева — чернявая голова его напарника.

— Эй, ты кто? — крикнул чернявый.

— Клиент, — сообщил я.

Леха подошел ко мне.

— А почему оттуда? Клиенты, они к нам с другой стороны.

— А я так приехал, — сказал я по-свойски. Леха посмотрел на меня с сомнением. — По той дороге, напрямик, через лесок.

— Ну, даешь! — вновь подал голос чернявый. — По той дороге никто и не ездит. Разве что сильно кому захочется, чтобы ему потом машину долго ремонтировали.

— А я ничего, проехал. Где наша не пропадала!

И чернявый, и рыжий посмотрели на меня с осуждением мастеровых людей, вынужденных иметь дело с нерадивым, да к тому же самонадеянным ездоком. Хотя, положа руку на сердце, такие для них — самый смак, вечный источник работы и денег. Но парни об этом, похоже, не подумали. В былые времена в газетах им обязательно бы приписали рабочую гордость.

— Мне вообще-то Пак нужен, — уточнил я.

— Это запросто. — Леха кивнул на дверь в противоположной стороне мастерской, но, по всей видимости, не проникся ко мне доверием, потому что, с секунду потоптавшись на месте, двинулся вперед со словами "Пошли, отведу".

Он вывел меня из мастерской в очередную маленькую прихожую с очередным резиновым ковриком и, критически глянув на мои ботинки, скомандовал:

— Вытереть ноги надо. — При этом сам он тщательно вытер свои кроссовки о пупырчатую резину. Я, следуя примеру, тоже несколько раз шаркнул подошвами.

Леха провел меня в комнату, похожую на холл, ткнул пальцем в одну из четырех закрытых дверей и, сообщив, что здесь я найду Пака, исчез, не попрощавшись.

В отличие от Виктора Хана Семен Пак был толстый, широколицый, улыбчивый и словоохотливый. Меня он встретил как родного бурными восклицаниями:

— Очень, очень рад! Виктор уже звонил! Он сказал, что есть проблема, а я ответил, что проблемы не будет! Сделаем все по высшему разряду! — Он подмигнул. Вернее, один глаз на мгновение скрылся между толстой щекой и нависшим веком и тут же вновь показался в узкой щели. — У нас вообще все по высшему разряду! Мастерская у нас небольшая, и каждый клиент как лучший друг. Вам понравится. Даже не сомневайтесь! Где ваша машина — здесь, или она даже не может шевелить колесами?

Я выбрал из своей коллекции улыбок ту, что характеризовала меня как парня открытого, но не простофилю, и произнес доверительным тоном:

— Насколько я понял со слов Виктора, вам можно доверять… — Я испытующе посмотрел ему в глаза. Пак взора не отвел, но я ничего не увидел кроме черных угольков в прорези желтоватых век. — Видите ли, у меня проблема несколько специфичная. Я тут взял машину своего приятеля, так, буквально на час, но за этот час умудрился влипнуть… Одним словом, жутко разбил бок, и теперь надо быстренько все привести в порядок. А то, если приятель обнаружит, он меня с костями сжует. Хорошо еще, что он не каждый день за руль садится.

— Такого мужчину! Такого красавца! Да кто-то с костями сжует? — Пак улыбнулся во все свое широкое лицо. — Нельзя такое допустить! Все сделаем, все выправим и выкрасим!

Я глянул на него с сомнением.

— Красить, наверное, всю машину придется. У нее цвет с оттенком — красно-вишневым. Если только бок красить, будет отличаться, оттенок трудно подогнать. У меня недавно похожая ситуация с одним знакомым приключилась, вернее, с красно-вишневой "Волгой", которую он грохнул. Помял-то тоже только бок, но пришлось всю машину красить, иначе отличалось. Я, кстати, спрашивал у него, где он ремонтировал машину, так он сказал, что где-то в мастерской по Восточной дороге. Не у вас ли?

Я внимательно следил за выражением лица Пака, но не заметил ничего кроме все той же добродушной улыбки. Либо у него была прекрасная выдержка человека, который привык держать секреты клиентов при себе, либо пресловутая красно-вишневая "Волга" была для него всего лишь чужим примером из чужой жизни.

— По Восточной дороге моя мастерская не одна. К сожалению. — Пак развел руками. — Иначе я был бы очень богатым человеком. Большим монополистом на большой дороге. Но красно-вишневая краска у меня есть. Может, чуть-чуть оттенок с вашим не совпадет, такую краску трудно точно подобрать, особенно свежую краску с уже давно не свежей совместить. Ну так что ж, как скажете, так и сделаем — перекрасим все. Можете не сомневаться.

И он в очередной раз душевно улыбнулся мне, а я — ему, после чего Пак нажал на клавишу селектора и сказал скорее тоном просьбы, нежели приказа:

— Алексей, зайди, пожалуйста, ко мне.

Рыжий Леха появился через минуту, оглядев меня так, словно я был автомобилем с ненайденной поломкой, и тяжко вздохнул. Ему явно не хотелось заниматься моими проблемами в тот единственный за последние две недели вечер, который он приберег для личных целей. Я сразу же решил его умаслить.

— У меня машина не с собой. Я ту машину мог бы завтра подогнать.

Леха снова вздохнул, на сей раз с облегчением.

— Вот и ладно, — подвел итог Пак. — Завтра так завтра. Алексей займется, он у нас мастер по таким делам.

— Да чай не впервой, — хмыкнул Леха и вопросительно посмотрел на Пака. — А сейчас я пойду, ага?

— Давай, — разрешил Пак, — готовься к свадьбе, жених!

Леха снова хмыкнул и двинулся к двери. Но закрыть ее за собой не успел, потому что тут меня как бы невзначай осенило.

— Послушай, парень, мне краску-то покажи. А то вдруг не тот цвет.

Леха через плечо глянул на Пака, тот кивнул ему и пожал руку мне.

— Приезжайте завтра. Все сделаем в лучшем виде.

Я вновь оказался в мастерской, на сей раз с парадного входа и в сопровождении Лехи, который завел меня в помещение, отгороженное от прочего полупрозрачным пластиком и служащее каптеркой.

— Какой цвет-то нужен? — спросил Леха и выразительно потрогал на руке часы.

— Торопишься? — полюбопытствовал я.

— Угу, "микрушка" скоро в город пойдет, а мне еще помыться надо.

— Могу подбросить.

— А мне на левый берег, на Западный жилмассив, — усомнился Леха в моей готовности пилить на другой конец города.

— Мне в том же направлении, — соврал я и добавил в стиле Пака: — Все сделаю, можешь не сомневаться.

— Ну, тогда спасибо. Тогда можно не торопиться, — успокоился рыжий. — Так какая краска-то нужна?

— Красно-вишневая. Не чисто красная и не чисто вишневая, а именно такая, в сочетании.

Возможно, мне показалось, а, возможно, и нет, что Леха бросил на меня быстрый удивленный взгляд. Но хмыкнул он совершенно определенно. И принялся перебирать металлические листы с образцами красок, которые были расположены в неком сооружении, напоминающем этажерку. Нужный образец он достал откуда-то с самого низа, причем нашел безошибочно, потом огляделся и вытащил банку, судя по подтекам, начатую.

— Это подойдет? — Мне показалось, Леха хотел еще что-то сказать, но промолчал.

"Это" по цвету очень напоминало окраску "Волги" и я утвердительно кивнул, уточнив:

— А краски хватит?

— Хватит. Такую краску мало кто спрашивает.

— Но банку, вроде, недавно открыли, — заметил я между прочим.

— Давно — недавно, я не в курсе. — Леха неожиданно насупился. — Какая вам разница, когда открыли, когда закрыли? Главное — с вашей машиной все будет тип-топ.

Он первый раз обратился ко мне на "вы". Это уже было интересно.

… Мне пришлось ждать минут тридцать. А когда Леха вышел, его узнать можно было лишь по рыжим кудрям. Промасленную робу и такие же ботинки он сменил на белые брюки, белую рубашку и светлые штиблеты. Он смыл со своих веснушек копоть, и теперь казался позолоченным. Всю дорогу мы болтали о том, о сем, в основном болтал Леха, я лишь темки подбрасывал. Он успел поведать и о скорой свадьбе, и о невесте, которая его из армии ждала, и о самой армии, и о том, что Пак его взял к себе по рекомендации, и он, Леха, доволен, потому что Пак мужик стоящий и платит хорошо. Леха совсем расслабился, когда я нанес ему удар под дых.

— Это ты недавно чинил и перекрашивал "Волгу" красно-вишневого цвета?

Леху аж подбросило, хотя ехал я по ровному асфальту.

— Какую "Волгу"? — Он явно хотел, чтобы получилось просто удивленно, а получилось совершенно ошарашено, что совсем не одно и то же.

— Которой изрядно побили бок, а потому ее пришлось всю перекрашивать.

— Это еще зачем всю-то? — буркнул Леха без должного любопытства, а так, скорее, чтобы сделать паузу и с мыслями собраться.

— А затем, что оттенок специфический, подогнать, чтобы бок от всей машины не отличался, почти невозможно. А надо было, чтобы ничего нигде не отличалось. Чтобы как будто так всегда и было.

Я, конечно, напоминал пациента, объясняющего врачу, что сердце находится в груди, но врач решил стойко придерживаться версии, что сердце находится за ухом.

— Не красил я никакую "Волгу" ни в красный, ни в вишневый. В белый красил и в бежевый тоже, а в этот не красил, — уперся Леха. — И вообще в такой цвет "Волги" не красят.

— Обычно не красят. Но нет правил без исключений. В этом-то и весь фокус.

Я с интересом разглядывал помрачневшую физиономию Лехи. Да, в отличие от Пака, у которого ни один мускул не дрогнул, когда я подбросил ему историю о приятеле с красно-вишневой "Волгой", с этим парнем мне, похоже, повезло: он либо не умел гладко врать, либо не умел быстро перестраиваться. Хотя с Паком, пожалуй, тоже повезло: он либо не придал особого значения моим словам, либо излишне понадеялся на Леху. Впрочем, мне и с самим собой повезло: я не упустил Леху из вида и не брякнул лишнего в мастерской, заставив его побежать советоваться с хозяином.

— Мне здесь выходить, — встрепенулся Леха и добавил с наигранной веселостью: — Готов оплатить по счетчику.

Я безропотно остановил машину и посмотрел на него с печалью мудреца, взирающего на незрелого юнца.

— У меня нет счетчика. И никаких денег я с тебя не возьму. Более того, я даже сделаю тебе подарок.

Леха насторожился, облизнул губы и выдавил:

— Да ладно, подвез и спасибо, а уж без подарка как-нибудь обойдусь.

— Нет, не обойдешься, — сказал я почти ласково. — Никак нельзя, чтобы обошелся. Потому что ты парень молодой, скоро женишься и негоже, чтобы ты вместо свадебного подарка получил большую плюху.

Лицо Лехи стало кирпичного цвета, из рыжих глаз брызнул огонь.

— Слушай, ты че ко мне пристал?! Тебе надо машину отремонтировать? Сделаем. Или… — Огонь вдруг разом погас, будто на него водой плеснули. — Тебе че другое надо?

— Угадал. — Я понял, что пора брать серьезный тон.

— И для начала мне надо, чтобы ты меня внимательно послушал. Ты мне банку с краской показал в мастерской, и я тебе сказал, что ее недавно открывали. А ты как отреагировал? Засуетился, принялся бубнить нечто неопределенное. С какой стати? Что тут необычного? Я тебя что, поймал, как ты в мой в карман лез? Ничего подобного. Но ты струхнул, потому что секундой раньше мне сказал, что краску такую у вас редко спрашивают. А с чего опять же струхнул? А с того, что на днях вам в мастерскую пригнали побитую красно-вишневую "Волгу", причем сделали это под большим секретом, не исключено, что за секретность еще и приплатили. Человек, который "Волгу" пригнал, пришел прямо к Паку, потому что знал вашу мастерскую, возможно, самого Пака, и знал, что вашей конторе можно доверять во всех отношениях. Что уж этот человек наговорил — неважно, вполне вероятно, рассказал невинную историю, дескать, взял машину у приятеля, долбанул ее, а теперь хочет, чтобы отремонтировали так, будто ничего и не было. А, может, машина эта вам хорошо известна, вы ее прежде ремонтировали и знаете истинного владельца…

— Да не ремонтировали мы раньше эту машину! — вырвалось у Лехи.

— Вот-вот, — назидательно погрозил я пальцем. — Никогда раньше.

— Я не то хотел сказать, — засуетился рыжий. — Я хотел то, что не знаю эту машину и вообще, о чем это вы.

Он снова обратился ко мне на "вы". Растерянность хорошо влияла на его воспитание.

— Ладно, ладно, — решил я его малость подуспокоить. — То, что ты эту машину в божеский вид привел, нормально. И даже хорошо. Понял?

— Ну вот! А че ты тогда наезжаешь? — Леха смотрел все еще настороженно, но явно уже перевел дух, а посему опять принялся мне "тыкать". Впрочем, какие у меня могли быть претензии? Я его тоже господином не навеличивал.

— Ты меня не дослушал, — с укоризной заметил я. — Ничего страшного в этом, конечно, нет. Однако Пак тебя попросил держать язык за зубами. Спрашивается: почему?

— Никто ничего не просил. — Леха уже осмелел и снова начал упираться. Но я на его потуги внимания обращать не стал.

— Но и это было бы неважно, если бы ни одно обстоятельство, которое ни ты, ни, возможно, Пак не знаете. Машина эта, похоже, связана с убийством.

От рыжины Лехи не осталось и следа. Не только веснушки его превратились в белые пятна, но даже волосы, как мне показалось, побелели.

— Что?! — изумлено выдохнул он и так и остался сидеть с полуоткрытым ртом.

Я держал паузу, Леха — тоже, но, в отличие от меня, вовсе не преднамеренно: в его голове шло натужное переваривание информации. Судя по напряжению, сковавшему его физиономию, ему мог грозить заворот мозгов. Наконец, он закрыл рот, но для того лишь, чтобы тут же вновь его раскрыть, спросив сдавленным голосом:

— А ты не врешь?

— Не вру. По крайней мере есть такое предположение.

— Ты из милиции? — Взгляд его стал подозрительным.

— Нет. Я — частный детектив.

— Ого! — Подозрительность вмиг сменилась откровенной заинтересованностью. — Никогда не встречал.

— Вот, считай, встретил. И если хочешь, чтобы знакомство твое ограничилось только мной, лучше тебе не строить из себя святую невинность. Потому как твое дело здесь сторона, а вляпаться можешь в долгие и нудные разбирательства.

Физиономия Лехи вновь напряглась, винтики и гайки в мозгу заскрежетали, неожиданно он шарахнул кулаком по собственному колену и воскликнул в сердцах:

— Да черт с ним! Я тут правда с боку припеку, а у меня свадьба на носу! Ладно, короче так. Делал я "Волгу"! Привезли ее… сейчас точно скажу… да, в прошлое воскресенье. Я как раз ночью дежурил. Даже время точно скажу: около девяти вечера было. Пак как раз уезжать собирался, по воскресеньям летом он здесь всегда бывает, но в девять домой уезжает. Ну, правда, правый бок сильно был у машины помят. Но тут я тебе так скажу: водила в какой-нибудь столб или дерево врезался. В общем, в то, что стоймя стояло. Точно, что не в другую машину. Если бы в машину, которая на ходу, вмятина другая была бы. Я этого всего уже навидался, один глаз завяжи — другим увижу. А в то воскресенье полдня дождь лил, а дороги наши, сам знаешь, с асфальта съехал — все развезло. Тут не то что в дерево врежешься — перекувыркнешься. А потому, когда меня Пак позвал и сказал, что машину надо сделать быстро и без болтовни, мне и в голову не пришло, что она сбить кого могла. Или она сбила?

— Не знаю, — пожал я плечами.

— А-а-а… Ну, я не знаю, что ты знаешь, а только ты здорово рассказал историю про приятеля, у которого другой приятель машину взял и долбанул. Пак, правда, немного по-другому рассказывал. Со слов того мужика. Он машину в своей фирме взял у директора и… привет.

— Значит, машину пригнал мужик?

— Ага. Странный какой-то мужик, у нас его раньше не было. И Пак его не знал, это точно, потому что мужик этот, как и ты, сначала на меня напоролся, я его к Паку отвел, а он его спросил: "Вы — Пак?"

— А странный-то почему?

— Да какой: то зашуганный. На машину смотрел, будто это крыса, с нами разговаривал, словно у него зубы болели. Не то, чтобы это мы ему так сильно не нравились, а… вроде как ему все в жизни не нравилось. И все просил, чтобы побыстрее и чтобы незаметно. Ремонт, то есть. Ну, мы ему сказали, что всю красить надо, потому что ты правильно понял, тут оттенок точно не подберешь. А если всю покрасить, да причем так, чтобы она не совсем новой казалась, то тогда незаметно будет. За машиной хозяин вообще-то следил, краска везде цела, только в одном месте старая вмятина, но ее сразу даже и не видно, я уж потом заметил. В общем, мужик со всем согласился, я как мог быстро сделал, а машина потом стояла его ждала и только вчера мужик явился. Днем позвонил, спросил, буду я или Пак около девяти вечера, это мне Пак передал, и я был, ну, он машину и забрал. Причем сильно извинялся, говорил, что денег на ремонт не было, а теперь вот достал, и опять очень просил, чтобы мы никому ни слова. А для нас просьба клиента… сам понимаешь. Пак всегда говорит, что он потому — тьфу, тьфу, тьфу — нормально живет и нам нормально жить дает, что у него все для клиента. А потом мужика этого… даже жалко как-то. Он хоть и со странностями, но на вид приличный. Мы с Паком подумали, что он какой-нибудь профессор, небось в студенточку влюбился, решил на чужой "Волге" с ветерком прокатить и врезался. А теперь и хозяина машины боится, и собственной жены. А выходит, дело-то грязное?

— Тут не все очевидно, — уклончиво заметил я.

— Как это так не очевидно?! Ты ж мне сам здесь про убийство лепил! — возмутился Леха. — А теперь получается, что тебя, может, жена того бедолаги подослала, что б за ним следить, а?

— Меньше дурацких книжек читай! Я тебе что сказал? Машина эта, похоже, связана с убийством. По-хо-же! То есть еще не выяснено. То есть, может, — да, а, может, — нет. Вот и надо выяснить. А если бы оказалось, что связана, а вы с Паком в молчанку играете, клиента опекаете и мужскую солидарность проявляете, то так солидарно и пошли бы в соучастники.

У Лехи стало такое выражение лица, словно он собирался произнести "Чур, меня, чур, меня!"

— Ладно, — успокоил я, — если ничего не наврал… — Леха протестующе замотал головой. — … то считай, что тебе крупно повезло. Но о нашем разговоре никому ни слова. Даже Паку. Только если в милицию вызовут. А мужика того, кстати, признать сможешь?

— Да запросто!

Я залез в сумку и вытащил конверт с фотографиями всех членов компании Кавешниковых. Отобрал мужские фото, разложил на коленях и еще не успел даже слова произнести, как Леха воскликнул:

— Так вот же он!

И ткнул пальцем в фотографию Евгения Борисовича Струева.

Товарищи по искусству решили, что выбрали самый подходящий момент. Подбиваются планы на новый сезон, а Вера Аркадьевна Кавешникова еще не успела обзавестись влиятельным зятем. Да уж, нашли времечко, долго искали. Истинный театр! Вышли на сцену, а там вместо первого министра двора — покойник в гробу. Представляю, как они перепугались, узнав, что за несколько часов до их сходки Потоцкого убили. Правда, пока удается держать в секрете, где именно его убили, а то кое-кого и кондрашка могла бы хватить. Всякий разумный человек провел бы здесь параллели. Мы и провели. Пусть теперь революционеры от театра благодарят любопытную девицу, у которой дома сломалась швейная машинка. Она — их алиби.

Мой урожай вчерашнего дня — отсохшая ветка на древе следствия. Сегодня рано утром, когда мы собрались у Земцова, историю с письмом отсекли, как ненужный отросток. Ребята Земцова проверили всю нашу компанию, включая, думаю, и меня, от момента зачатия. Ничего, за что бы глазом зацепиться. Разве что сын Елены Витальевны. Кто его отец — полный мрак. Но уж во всяком случае не Глеб. По возрасту не подходит. Автомастерские они тоже по всему городу успели прошерстить. Редкая оперативность, но результат — ноль.

И тут на сцену вышел Погребецкий и всех сразил своим уловом. И по поводу книги Глеба, и по поводу денег от английских издателей, и, конечно, по поводу машины Кавешниковых. Последнее сейчас — самое простое. Евгений Борисович — вот он, под рукой. А книга и деньги… Какое отношение к убийству имеет книга? А деньги? Денег в квартире Глеба нашли долларов семьсот и немного в рублях. Судя по информации, которую Игорь принес, получить Глеб должен был денег значительно больше. Искать счета в банках — не так просто, как кажется. Иван аж весь искривился: нужно банк найти, потом санкцию прокурора вытребовать, что б до счета допустили, нужно, что б банкиры, изображающие из себя невесть что, кочевряжиться не стали… В общем, сплошная морока, которая вполне может завершиться громким хлопком мыльного пузыря.

Но все равно у Игоря полные сети. Хорошо, что Иван — мужик нормальный. Другой на его месте пальцы бы стал гнуть, а он сказал: "Погребецкий, это здорово" и вздохнул. У него, у Земцова, помимо Потоцкого еще несколько дел, а людей и сил как всегда не хватает. Это я еще помню по милицейскому прошлому, из головы не выветрилось. Вот эта книга. Может, абсолютная пустышка, а, может, ключ от тайного хода. Поди догадайся. Наш Славик обещал вытащить из своей компьютерной картотеки все адреса издателей — кому-то ведь Потоцкий отдал свою рукопись-сюрприз. Пусть теперь Земцов скажет спасибо за добровольную помощь. И он сказал. Авансом.

Но Евгений Борисович Струев с машиной Кавешниковых — это уже не аванс. Я как узнала — прямо обомлела. Ведь тихоня и пластилин — что он там такое выдал? Земцов сказал, что в тихом омуте черти водятся, а я сказала, что черт может оказаться вовсе не чертом, а чертовым хвостом, и надо еще крепко разобраться, кто этим хвостом крутит. Я думала, Иван начнет спорить. А он не стал.

Сегодня наконец разрешили похоронить Глеба. В полдень началось прощание. Народу собралась прямо толпа, слов наговорили много и все — хорошие. Понятно, что на похоронах плохое не говорят, но мне показалось, что никому и не хотелось. И это несмотря на то, что хоронили критика.

Единственная родственница Глеба — младшая сестра с маленьким мужем и двумя долговязыми сыновьями — все время плакала. А Вера Аркадьевна — молодец, старалась держаться, только ходила с полузакрытыми глазами, и Сергей Павлович постоянно давал ей какие-то таблетки. Потом были поминки в Доме актера, и какой-то импозантный тип в черной рубашке и почему-то с галстуком-бабочкой провозгласил, дескать, будь проклят тот человек, который поднял руку на Глеба, и то место, где Глеб увидел свой последний миг. При этом он картинно вскинул руку, словно держал не рюмку, а торжественный кубок, и, трагически сдвинув брови, выплеснул содержимое себе в рот. Вера Аркадьевна совсем закрыла глаза и у нее затряслись губы. А я подумала: какое везение, что пока удается держать в тайне, где именно увидел свой последний миг Глеб.

Даже ситуация с Евгением Борисовичем не могла меня заставить посмотреть косо на кого-либо из тех, кто совсем недавно мирно праздновал день рождение Ольги Кавешниковой. И что в сущности такое вытворил Евгений Борисович? Угнал чужую машину, а потом отремонтировал ее и поставил на место. Не вор, а прямо Дед Мороз в конце июня. Может, ему мою "Ниву" предложить? Но если серьезно, то мягкий, интеллигентный и, как я всегда считала, нерешительный Струев вдруг развернулся таким боком, что и во сне не приснится… Каким же боком могут развернуться другие? Я сосредоточенно прислушалась к своей хваленой интуиции, но она определенно развернулась ко мне спиной.

— Ты считаешь, убить одним ударом способен только мужчина? — услышала я вдруг тихий голос Валерии. Она сидела рядом, перебирая пальцами ручку ложки, с которой, казалось, не знала, что делать, и рассеянно глядела на рюмку с водкой, которую никогда не пила. Давняя традиция есть на поминках только ложками и пить только водку для Валерии была явно тяжела.

— А что, его убила ты? — брякнула я совершенно по-дурацки.

Валерия, как ни странно, на мою бестактность не отреагировала. Она взяла рюмку, которую ее сосед, незнакомый мужчина с усами, заботливо наполнил до краев, и произнесла задумчиво:

— Просто его ударили всего один раз, прямо в левый висок.

— Да, — подтвердила я, — один раз. Но висок — ахиллесова пята. Только на голове. Так что знали, куда бить.

У Валерии вдруг дернулась рука, и несколько капель пролились на скатерть. Она внимательно посмотрела на мокрое пятнышко и аккуратно поставила на него рюмку.

— Для того, чтобы ударить в висок, особых знаний не требуется. Особой силы, по-моему, тоже. Здесь нужна решительность. Или порыв, — сказала Валерия резко, залпом выпила содержимое рюмки и поморщилась.

Если бы я хоть раз видела, как она плачет, то подумала бы, что сейчас увижу это снова. Но она, конечно, не заплакала. И тут я подумала совсем о другом.

Глеба ударили сзади в левый висок. Что в левый висок, это было видно, а что сзади, мы догадались. Медэксперт с нами согласился, уточнив, что удар пришелся по косой. У меня хорошее воображение и при этом смелое. Нет, я не стала представлять, что передо мной голова Глеба — это уж даже для моего воображения через чур. Я представила нечто круглое, похожее на арбуз, взяла в руку молоток, замахнулась и… точный резкий удар пришелся с правой стороны. Именно с правой, потому что иначе мне пришлось бы выгибать руку — неудобно и неприцельно. Значит, выходило, что Глеба ударил левша. Только для левши этот удар был возможен. И как мы раньше об этом не подумали?

Я пошла по рукам. В том смысле, что внимательно прошарила глазами по рукам всех присутствующих. Подали традиционный поминальный борщ, для которого единственного и подходили ложки, и все взяли эти ложки в правые руки. Абсолютно все. Я даже не ожидала. Впрочем, меня интересовали не все. Но я и без всяких борщей знала, что в нашей компании левшей нет.

Получалось, что убийца стоял лицом к Глебу. Только так удар мог прийтись по левому виску. Но так совсем не получалось. Потому что тогда он не мог быть нанесен сзади по косой. Да и Потоцкий — не слепой, глухой, немой, чтобы дать себя просто так укокошить, стоя лицом к убийце. В общем, все не лепилось. Тут была какая-то закавыка, но я, как ни напрягала мозги и свою прославленную интуицию, не могла уразуметь — какая.

Поминки закончились в шестом часу. Я вышла из Дома актера одной из первых и тут же увидела Марата Грумина. Его извечно скорбный вид как нельзя кстати вписывался в атмосферу поминок. Он поманил меня рукой.

— Привет, кнопка, — сказал Марат сочувственно. — Тебя еще не замордовали твои приятели?

— Они переживают. — Я постаралась, чтобы это прозвучало достаточно убедительно.

— Пусть переживают. — К моим приятелям Марат сочувствия не испытывал, причем ко всем поголовно, что я все-таки считала несправедливым. — Струев здесь? — Я кивнула. — Его печальный вечер будет иметь продолжение. Ты можешь поехать тоже. Иван сказал, что это будет даже полезно. Ты все-таки этого Струева знаешь. Мало ли какие повороты возникнут.

— Это еще какие повороты? — насторожилась я.

— А шут их знает. Психологические, наверное. История-то презабавная — то ли вор, то ли благородный герой, а, может, убийца. Хотя, честно говоря, ума не приложу, какая тут связь. Но взгляд сведущего человека, тебя то бишь, очень может пригодиться.

— А взгляд Погребецкого не может пригодиться? — напомнила я о главном машиноискателе. Но Марат и без того помнил, кто обошел милицию, которой, в отличие от частного сыска, платят налогоплательщики.

— Погребецкий уже у Ивана. Занял место в первом ряду и ждет в предвкушении.

— Не завидуй, — назидательно сказала я. — Мы ведь одна команда.

— А как же! — хмыкнул Марат. — Мы даже в лучшем положении. Вы с Погребецким с этого дела не заработаете ни копейки, а нам рано или поздно все равно дадут нашу зарплату. Но лично ты не переживай, я свожу тебя в кафе-мороженое и куплю пачку сигарет.

Я не успела спросить: "Когда?", потому что в дверях появились Струевы и Марат направился им навстречу. Я не слышала, о чем они говорили, но видела, как Евгений Борисович сначала спокойно кивнул, затем растерянно уставился на Марата и перевел взгляд на жену. Лицо Марины Ивановны вмиг посуровело, губы быстро-быстро задвигались, и я готова была поклясться, что с них срывались отнюдь не комплименты. Все это немое кино не нуждалось для меня в озвучивании. Я и так поняла, что Марат пригласил Евгения Борисовича проехать в управление, тот наверняка поинтересовался — зачем, но услышал нечто обтекаемое, после чего растерялся, и тут вступила в разговор решительная Марина Ивановна, которая также не добилась ничего вразумительного кроме отказа отправиться вместе с мужем. Кончилась эта короткая мизансцена тем, что Евгений Борисович поплелся за Маратом, а Марина Ивановна осталась стоять, мрачно глядя им в спины. Я поспешно села в свою "Ниву" и нажала на газ. Мне совсем не хотелось, чтобы Марина Ивановна потребовала объяснения от меня.

Я уже почти подъехала к управлению, когда раздался звонок мобильного телефона. Из нашего офиса звонил Славик.

— Варвара! Нам повезло! — радостно сообщил он. — Мы нашли фирму, которая взялась издавать книгу Потоцкого. — Местоимение "мы" он вполне мог бы заменить на "я", но уж такой он у нас коллективист. — Это фирма "Акрис", в академгородке. Она вообще-то давно у меня в компьютере, но значилась как фирма, занимающаяся книготорговлей. И только месяц назад я внес дополнение. "Акрис" давала объявление в "Вечерке", что оказывает издательские услуги. Так вот Потоцкий пришел к ним. Записывай адрес. Но… — В трубке возникла заминка. — Это я время посмотрел. Сегодня ты уже опоздаешь, они до шести работают, но завтра…

— Все! — оборвала я. — Славик, ты — молодец! Но если есть подробности, позвони мне вечером домой. Этот телефон слишком быстро съедает деньги.

— Ой, да! — опомнился Славик и тут же отключился, сэкономив на коротком "до свидания".

Когда рыжий механик Леха ткнул пальцем в фотографию Евгения Борисовича Струева, я глазам своим не поверил. Это только в книгах самый незаметный и оказывается фигурой номер один. Правда, фигура номер один — это убийца, а Струев — всего лишь человек, который тайком отремонтировал машину друзей, и связаны ли между собой эти два факта — большой вопрос. Я представил Струева, который забирается в чужой гараж, берет чужую машину, потом куда-то на ней едет, разбивает, вычисляет мастерскую Пака, где он отродясь не бывал, находит объездной путь, чтобы миновать дорожный пост… Мое хорошо натренированное воображение на сей раз раскручивалось с большим скрипом.

Евгений Борисович зашел в кабинет Земцова вместе с Маратом и Варварой. Переступив порог, Варвара тут же уселась на стул в углу, Струев оглянулся, ему явно хотелось, чтобы она села рядышком, у стола Ивана, но та приросла к месту, сосредоточенно уставившись в стену напротив.

— Здравствуйте, — произнес Земцов своим мягким голосом и, указав на стул, поинтересовался: — Здесь вам будет удобно?

— Ах, да, конечно… и здравствуйте… Я как-то растерялся. Знаете ли, это несколько неожиданно, сразу после похорон… И почему-то ваш товарищ отказал моей жене поехать тоже…

То, что Евгений Борисович растерялся, было видно и без его признаний. Пару секунд он нерешительно топтался на месте, озираясь вокруг, потом осторожно сел на краешек стула и тут же полез в карман за платком, снял очки и принялся протирать стекла. Его близорукие глаза, лишенные защиты, смотрели рассеянно и весь он, казалось, погрузился в некое забытье. Наконец очки снова водрузились на место, и лицо Евгения Борисовича обрело сосредоточенный вид.

— Я весь внимание, — сказал он тихо. — У вас, вероятно, ко мне вопросы?

— Да, и лучше их выяснить без вашей жены, — столь же тихо ответил Земцов.

Евгений Борисович вскинул голову и удивленно уставился на Ивана.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду? Мы были у Веры Аркадьевны и Сергея Павловича в гостях вместе…

— Извините, я сейчас о другом, — с подчеркнутой вежливостью перебил его Иван. — Скажите, у вас есть машина?

— Да, "Запорожец". — Струев недоуменно пожал плечами. — Но мы на нем редко ездим. Он уже старый, часто ломается и потому стараемся на нем ездить только тогда, когда действительно надо. Например, на дачу что-то перевезти или… — Он запнулся, сообразив, вероятно, что места, куда он ездит на "Запорожце", не очень интересуют Земцова, а интересует нечто другое.

— Машину водите вы?

— Нет, — Евгений Борисович снова недоуменно пожал плечами. — Моя жена. Давно, лет семь. Она получила права, а я, знаете ли, не люблю всю эту технику…

— …которая тем более ломается, — уточнил Иван. — Кстати, а где вы свой "Запорожец" ремонтируете?

— Э-э-э… — Струев замялся, — я, право же, точно не знаю, этим занимается жена…

— А вы постарайтесь вспомнить. Чтобы не тревожить расспросами вашу жену, — надавил, но не очень пока сильно Иван. Евгению Борисовичу этого, однако, хватило.

— Кажется, это мастерская где-то недалеко за городом… Там директор — приятель Виктора Хана. Да, да… жена, кажется, ремонтирует именно там…

Я покосился на Варвару и Марата, которые, в отличие от меня, сидели за спиной Струева. Варвара многозначительно повела глазами, Марат беззвучно хмыкнул. Иван же, казалось, был по-прежнему вполне благодушен.

— Может, вы вспомните и точный адрес этой мастерской? — поинтересовался он.

Евгений Борисович нахмурился, у него зашевелились губы и в такт им пальцы, продолжавшие сжимать носовой платок.

— Нет, точного адреса я не помню, — произнес он едва слышно.

— Так, так… Значит, не помните? — Иван вдруг всем своим огромным телом подался вперед и надвинулся на Струева, словно таран. — А машину Кавешникова куда ремонтировать пригоняли тоже не помните?

Евгения Борисовича отбросило к спинке стула, как будто ему дали в челюсть. По крайней мере, при некотором воображении могло показаться именно так. Он отпрянул назад столь резко, что даже очки на его носу подпрыгнули, и он вцепился в них рукой, не дав упасть на пол. Земцов тоже откинулся на спинку стула, но при этом напоминал тигра, ухватившего добычу и теперь раздумывающего, съесть ее сейчас или чуток погодить. Я все это наблюдал, как спектакль, пытаясь предугадать дальнейший замысел режиссера, хотя и понимал, что режиссер в данном случае не властен предсказать очередной ход героя. Герой между тем вдруг вскинул голову и воскликнул резким, непривычно громким голосом:

— Причем здесь машина Кавешниковых?! Я вас не понимаю!

— Значит, не понимаете? — Замцов повернулся ко мне. — Погребецкий, изложи суть дела.

Струев тоже повернулся ко мне. Это уже был не тот изумленно-перепуганный человек, каким я его наблюдал мгновение назад. Сквозь стекла очков не проглядывали ни страх, ни любопытство, а только твердость и решительность. Я, признаться, поразился. Встретить такую реакцию у Марины Ивановны — куда ни шло: сильная женщина, привыкшая рулить жизнью. Но Евгений Борисович… этот тюфяк… Он удивил меня уже во второй раз, и это было подозрительно.

Я изложил суть дела. Без особых подробностей, но и не упуская детали. Меня никто не прерывал. Я сам себя прервал один раз, спросив у Струева, где находится его дача. Он назвал место, противоположное от Восточной дороги. Когда я закончил, Евгений Борисович снял очки, протер, на сей раз с особой тщательностью, стекла и заявил тихо и непреклонно:

— Эта история не имеет ко мне никакого отношения.

— Евгений Борисович, послушайте! — Варвара держалась долго. Для ее нетерпеливого характера она проявила просто редкостную выдержку, но всему приходит конец. Ее зеленые глаза блестели, как у растревоженной кошки. — Вы ведь не умеете врать! По меньшей мере, два человека могут подтвердить, что именно вы приводили и уводили из мастерской Пака машину Кавешниковых. Эксперт взял пробу земли с колес "Волги", он возьмет пробу с земли около мастерской и тоже докажет, что машина там была. Зачем вы вообще отпираетесь?! Ведь вы ее не украли!

Струев медленно обернулся назад, посмотрел на Варвару долгим взглядом, затем снова повернулся к ней спиной.

— Я не знаю, почему тот молодой человек показал на мою фотографию. Возможно, я просто на кого-то похож. У меня обычная внешность, а люди с обычными, ничем не примечательными лицами похожи. Я не знаю. Но я ничего не крал. — И вдруг вскочил со стула и закричал пронзительно и яростно: — Я никогда ничего не крал!

Затем рухнул на стул, разом превратившись в серый бесформенный мякиш, который, однако, никак нельзя было разжевать.

— Спасибо, вы свободны, — сухо сказал Земцов.

В первые секунды Евгений Борисович никак не отреагировал, потом медленно поднялся и также медленно двинулся к двери. На пороге он на мгновение остановился, обвел нас внимательным взором, сказал "До свидания" и бесшумно вышел из кабинета.

— Ну и фрукт! — подал голос Марат. — А ведь кажется, лепи из него, что хош.

Варвара решительно двинулась к столу Земцова, по дороге подхватила стул, на котором сидел Струев, плюхнулась на него и, пододвинув к себе пепельницу Ивана, яростно зажала губами сигарету.

— Конечно, он врет! — Варвара выпустила изо рта дым, словно дракон перед схваткой. — Но не слышала, чтобы он вообще когда-нибудь врал!

— И именно поэтому он врет так нагло? — поинтересовался Иван.

— Да, может быть поэтому! Он врет как непрофессионал!

— А что, все возможно, — поддержал я лучшую подругу. — Человек даже с минимальным опытом вранья придумал бы какую-нибудь версию. Ведь мы ни в чем не можем его обвинить. Тайные подарки друзьям в виде отремонтированной машины уголовным кодексом не преследуются. Он же не дурак, он вполне это понимает. И даже если мы найдем еще сотню свидетелей, которые покажут на Струева, он, похоже, все равно упрется рогом. Глупо, конечно, но, между прочим, вполне надежно — мы ведь его не в суд собираемся тащить. По крайней мере, на машине Кавешниковых его туда не увезешь. Мы хотим, чтобы он сам нам все объяснил. А он не хочет, и все тут.

— Значит, не хочет? Так, так… — Иван встал, оперся руками о край стола и навис над Варварой. — Зачем мы тебя позвали, а?

— Для красоты! — с вызовом заявила Варвара.

Иван придирчиво оглядел ее с ног до головы и одобрительно кивнул.

— Для красоты я тебя лучше в другое место приглашу.

— Только не в кафе-мороженое. — Варвара демонстративно тряхнула кудрями. — Меня туда уже Грумин обещал сводить.

— Хорошо, — проявил покладистость Иван. — Свожу тебя в пиццерию. Уж хорошего ресторана, извини, не обещаю. Не по зарплате. Но прежде, чем мы с тобой куда-нибудь отправимся, я хочу тебе напомнить, что именно ты лучше всех знаешь Струева. Вот и попытайся объяснить: зачем он нам всем пудрит мозги? Здесь ведь вопрос не в фактах — они ясны, как божий день. Здесь, похоже, вопрос психологии! Возможно, эта машина не имеет никакого отношения к убийству Потоцкого. Возможно, это просто стечение обстоятельств, и тогда ну его, этого Струева, к черту! Но уж больно странное стечение обстоятельств.

Варвара потушила сигарету и задумчиво уставилась в пепельницу, словно именно там, под кучкой пепла, и пряталась истина.

— Одно из двух, — сказала она наконец. — Либо Евгений Борисович сам попал в историю, в которой ни за что не может признаться, либо он кого-то выгораживает. Убейте меня, но здесь замешаны моральные обстоятельства. Евгений Борисович жутко щепетильный человек и, если он так отчаянно врет, значит, обстоятельства эти очень серьезны.

— А, может, тут женщина замешана, не Марина Ивановна, разумеется? Какая-нибудь очаровательная студентка или аспирантка? А что, почему бы и нет? — предположил я.

Иван с Маратом посмотрели на меня с интересом, а Варвара — с жалостью.

— Бабник, — вынесла она приговор. — Причем бабник-извращенец. Не столько на деле, сколько на словах. — Я с нарочитой скромностью потупил взор. — У тебя что ни спроси, везде приплетешь женщин. Да Струев при Марине Ивановне, что хвост при собаке.

— У иных собак хвост отрубают, — проявил я познания в области кинологии. Но этого мне показалось мало, и я решил дополнить сведениями из психологии. — У тебя, дорогая подруга, есть скверная черта: если в чем-то путаешься, начинаешь злиться и дерзить. А это неправильно. Это признак слабости.

— А я женщина, имею право на слабости! — фыркнула Варвара.

— Вот-вот, — назидательно изрек я. — Ты — имеешь. Но ты у нас — монолит. — Я окинул тщедушную фигуру "монолита". — А Струев — рохля, он тем более имеет право.

Иван с Маратом наблюдали за нами с ухмылками зрителей цирка, взирающих на выкрутасы коверных: не так, чтобы очень смешно, но по крайней мере не скучно. Я в полном соответствии с жанром обратился к публике:

— Давайте представим. Внешне ничем не примечательный человек, которому катит к пятидесяти, при этом умный, образованный, душевно, наверное, тонкий, долгие годы живет с такой же умной, образованной, однако же, как я понимаю, жесткой женщиной, эдаким командиром семейных войск. В общем-то, нормальная ситуация, я бы даже сказал — удобная. Что касается морали, то тут, наверное, не подкопаешься — все в строгом соответствии.

— Вот именно, — не удержалась Варвара.

— Вот именно, — подтвердил я. — Но… И на старуху бывает проруха.

Иван одобрительно кивнул, а Марат добавил:

— Верный муж может быть образцовым семьянином лет двадцать, а потом как скопытится…

— Да бросьте вы меня жизни учить! — окрысилась Варвара. — То ли я вас, мужиков, не знаю!

— Знаешь, знаешь, — согласился я. — Так вот Струев. Ну нашлась, положим, аспиранточка, умненькая, миленькая, славненькая, которая устремила на Евгения Борисовича возвышенный взор и все с ним о литературе, об искусстве, о творческих исканиях — в общем, о делах привычных и приятных. А потом заявила что-нибудь типа: "Вы, Евгений Борисович, такой мужчина, такой!.. Ах, я никогда таких и не встречала!.." И пала ему на грудь. А наш Струев, рассиропленный высокими словами о прекрасном, и потек. И вот в одно из воскресений он назначает — возможно, не в первый, но теперь уж наверняка в последний раз — свидание. Куда деваться? К себе нельзя. К аспиранточке, допустим, тоже. И тут вдруг узнает, что Косте Поспелову Глеб Потоцкий передал ключи от машины Кавешниковых. Как он об этом узнает — неважно, может, совершенно случайно, и просит под каким-нибудь благовидным предлогом эти самые ключи. Кто Евгения Борисовича в чем заподозрит?

— Между прочим, — прервала полет моей фантазии Варвара, — у Струева своя машина есть.

— Ну да, конечно. — Ей Богу, иногда Варвара удивляет своей наивностью. — Старый полуразвалившийся "Запорожец"! Да в такую колымагу иной человек собственную жену постесняется посадить, не то что любовницу. Опять же явится в собственный гараж, а там какой-нибудь знакомый увидит, жене ненароком сообщит, и что тогда? С какой стати муж, несколько лет не притрагивающийся к рулю, вдруг водительским зудом обзавелся и отчего дорогой Марине Ивановне ничего не сказал? Кстати, это, между прочим, объяснение, почему он машину разбил: давно не ездил. А дальше все логично: машина разбита, Струев в панике, но потом вспоминает, куда женушка собственный автомобиль водит чинить, там владелец мастерской надежный мужик и в этой мастерской его, Струева, никто не знает. Он отправляется по Восточной дороге, видит дорожный пост и понимает, что с разбитой машиной и без документов — и так без документов жутко рисковал — надо искать объездной путь. Он его находит и…

И тут я осекся. Наверное, у меня был довольно оторопелый вид, потому что все вдруг уставились на меня удивленно, а Варвара со смесью иронии и озабоченности спросила:

— Ты что, собственными фантазиями подавился?

Я, расхаживая по кабинету, как лектор перед аудиторией, опустился на стул и покачал головой.

— Нет, ребята, все было не так.

— Ты хочешь сказать, что в машине была не очаровательная дама, связь с которой Струев будет скрывать до смерти, а глубокая старуха или крутой мужик? Или тебе пришла в голову мысль, что Евгений Борисович — главарь мафии? Или?…

Я не дал договорить Варваре, которая никак не могла остановиться в своих подколах.

— Нет, он не ездил по объездной дороге. Он не смог бы по ней проехать! Механик Леха точно сказал, и это легко проверить, что в то воскресенье шел дождь. А не то что в дождь — в маленький дождик и даже после него по этой объездной загогулине не проедешь — увязнешь в грязи по самую крышу. Значит, он приехал в мастерскую не из города, а, скорее всего, со стороны дач.

— Ни у кого из компании Кавешниковых дачи в том направлении нет, — напомнила Варвара.

— Значит, версия о том, что Струев кого-то покрывает, по крайней мере из компании Кавешниковых, не проходит. Даже если бы у кого-то из компании была дача по Восточной дороге, ему надо было связаться со Струевым. А на дачах редко бывают телефоны, мобильных телефонов ни у кого из компании тоже нет. Получается, что эта проблема Струева. Он сам разбил машину. Только что он за городом делал?

— По твоей гипотезе с аспиранточкой уединялся, — не преминула съехидничать Варвара.

— Очень даже похоже. А если так, то прав Иван — ну его к черту.

— А если не так? — серьезно сказал Иван и переключился на Марата. — Свяжись с телекомпаниями и дай срочное объявление в "бегущую строку": "Прошу откликнуться тех, кто видел, как в предыдущее воскресенье я разбил красно-вишневую "Волгу" в районе Восточной дороги". И наш телефон.

— Сделаем, — отозвался Марат, но в голосе его звучало сомнение. — Свидетелей на центральной улице, когда надо, не сыщешь, а ты надеешься, в лесу откопать.

— У тебя есть другие предложения?

— Для начала надо потолковать с этим врачом… Поспеловым то есть. Кому он ключи отдавал?

— И он тебе скажет, что никому. У них ведь, у этой честной компании, как в анекдоте, когда жена мужа потеряла, звонит его приятелям, и, каждый отвечает, что с ее мужем в шахматы играет. Я не прав? — Иван посмотрел на Варвару, та не стала возражать. — Вот именно. Хотя с Поспеловым все равно потолковать надо. И прямо сейчас.

Но удовлетворить свое любопытство нам не довелось. Телефон Поспелова молчал.

Все-таки наш Славик — золотой кадр. И пусть мне хоть тысячу раз твердят, что его работа не требует чего-то особенного, я плюну тому в лицо. Скрупулезно собирать, систематизировать и раскладывать информацию по полочкам так, чтобы она в нужный момент всегда оказывалась в нужном месте, — ценность, без которой наш бизнес превратился бы в простое тыканье носом в разные углы. Славик нашел концы рукописи Потоцкого только потому, что ничего не упускал из виду. Ведь, казалось бы, такая мелочь — объявление книготорговой фирмы "Акрис" о начале издательской деятельности. Мало ли в нашем городе печатается объявлений? А Славик эту мелочь не упустил, и теперь я знала, куда отправиться.

По всей видимости, "Акрис" успела неплохо заработать на торговле книгами. Аренда целого крыла первого этажа административного здания в центре академгородка тянула на кругленькую сумму. Обстановка внутри также подтверждала мои нехитрые расчеты, а вышколенность секретарши в приемной вполне соответствовала ее приличной зарплате.

— Наш издательский отдел находится в конце коридора, — наилюбезнейшим тоном сообщила она. — Вам следует обратиться к заведующему отделом Павлу Ильичу Кудесникову. Он решит все ваши вопросы. Этот отдел молодой, но там работают очень квалифицированные специалисты. — И она улыбнулась милейшей улыбкой. Обычно такие улыбки достаются Погребецкому. Хорошо, что сюда поехала я. Игорек наверняка прилип бы к этой улыбке намертво.

Погребецкий, как и Славик, большой охотник до мелочей. Он всегда приметит запонку в манжете и шпильку в волосах. Мне до него тянуться и тянуться. Но я тоже иногда стараюсь, потому что понимаю: мелочи — это иногда как указатель на дороге, что б не свернуть куда-нибудь в кювет. Памятуя добрые примеры старого друга, я тут же принялась фиксировать не только обстановку фирмы "Акрис", но и приметы заведующего ее издательским отделом. Надо все-таки хорошо понимать, с кем имеешь дело.

Павел Ильич Кудесников оказался круглолицым розовощеким мужчиной примерно моих лет. Он уже начал заметно лысеть и полнеть, но прическа от хорошего парикмахера и светло-бежевый костюм от не менее хорошего портного ловко сглаживали дефицит на голове и избыток на животе. Такой человек знает цену себе, своему месту, а потому должен быть уверенным и осмотрительным одновременно. Меня он встретил так, словно ждал целую вечность. Заботливо усадил в мягкое кресло, чью обивку только опытный глаз мог бы определить как кожзаменитель, и, разулыбавшись, поинтересовался:

— Чем могу служить?

У меня создалось впечатление, что улыбаться в "Акрисе" учили специально.

— Насколько мне известно, — начала я, — вы взялись издавать книгу некоего Глеба Потоцкого.

Улыбка превратилась в полуулыбку, но с лица окончательно не сползла.

— Любопытно. Крайне любопытно. — Любезный взор Кудесникова подернулся дымкой настороженности. — Вы уже не первый человек, который этим интересуется.

— Да, вчера вам звонил мой сотрудник, — успокоила я, но Павел Ильич этим отнюдь не удовлетворился.

— Это вчера звонил ваш сотрудник, однако… — Он запнулся, потом вновь улыбнулся. — Позвольте узнать: с кем имею дело?

На то, чтобы прикинуть, соврать или сказать правду, у меня ушли считанные секунды. Нет, Кудесникову не стоило врать. Так подсказала мне интуиция и так решила моя голова. Я протянула удостоверение частного детектива. Павел Ильич внимательно прочитал, затем уставился на меня с несказанным интересом.

— Надо же! Такая хрупкая женщина и такая тяжелая работа, — с искренним, как мне показалось, уважением произнес он. Потом вдруг разом посерьезнел. — Насколько мне известно, господин Потоцкий популярный театральный критик. С ним есть какие-то проблемы?

— Есть, и еще какие! — кивнула я. — Он умер.

Круглое лицо Кудесникова поползло в разные стороны. С минуту он сидел, задумчиво качая головой, а затем заговорил быстрым, но вполне твердым голосом:

— Конечно, это ужасно. Но хочу вас заверить, что наша фирма заботится о своей репутации. Я не знаю, отчего умер господин Потоцкий, но смею вас уверить, что он производил вполне достойное впечатление. Я лично с ним беседовал и лично читал его рукопись. Вполне достойная вещь. Конечно, не для массового читателя, нынешний массовый читатель… — тут Кудесников поморщился. — … предпочитает что-нибудь легкое и захватывающее. А поскольку мы только начали развивать у себя издательское направление, то вынуждены считаться с коммерческой выгодой. Поэтому мы и взялись издавать книгу на средства автора. Но это расхожая практика, многие серьезные книги издаются сегодня, к сожалению, именно так.

— Потоцкий уже заплатил вам деньги? — поинтересовалась я.

— Нет. Мы собирались подписать договор еще полмесяца назад. Но потом он попросил подождать. А на прошлой неделе позвонил и сказал, что придет в нынешний понедельник. Но вместо него пришла его сестра.

— Кто?! — вырвалось у меня.

— Его сестра, — повторил Павел Ильич. — И забрала дискету с текстом рукописи. Она сказала, что ее брат срочно уехал в выходные дни, поэтому не мог нам перезвонить и сообщить, что решил доработать некоторые места. Я еще, помнится, ответил, что не было смысла утруждаться и к нам приезжать, господин Потоцкий мог бы принести нам потом новую дискету с уже доработанным текстом. Слава Богу, сейчас все делается не на пишущей машинке, а на компьютере. Но эта женщина сказала, что ее брат просил вернуть нынешний вариант.

— И вы вернули?

— Вернул. Но здесь нет ничего предосудительного. Это не наша интеллектуальная собственность, и автор вправе… Кроме того, Потоцкий, вероятно, побоялся, что мы можем потом перепутать варианты Хотя мы бы ничего не перепутали.

— Кстати, а как выглядела эта сестра? — Я видела сестру Глеба первый и последний раз вчера, на похоронах. Высокая сухощавая женщина лет тридцати трех с короткими светлыми волосами.

— О, пожалуйста, — с готовностью откликнулся Кудесников. — Она вполне приличная дама. Невысокая такая, пухленькая брюнетка с… — Он изобразил пальцами витиеватую фигуру над своей уже местами проблескивающей головой, — … довольно пышной прической. Лет ей, наверное, за сорок, но вообще-то довольно неопределенного возраста. Это, наверное, потому, что на ней были темные очки. Она еще сказала, что у нее болят глаза. Но она ничего не сказала о смерти своего брата. Ни словом не обмолвилась! Я впервые это слышу от вас. — Павел Ильич вдруг насторожился. — А вы мне правду говорите? Потоцкий действительно умер?

— Вообще-то в прессе сообщения были, — заметила я.

Кудесников вздохнул.

— Я, видите ли, все больше книгами интересуюсь. И по службе, и… по душевному влечению. Извещения о смерти вне сферы моих интересов.

Он снова вздохнул, его лучезарное настроение улетучилось, но я не заметила, чтобы он чего-нибудь испугался. Скорее, я навеяла на него скорбные мысли, что жизнь сложнее и печальнее книг.

— А вы случайно документы у этой дамы не проверили?

— Что? Не-ет… — Вот тут Кудесников и впрямь испугался. Это была его явная профессиональная осечка, о которой он сообразил слишком поздно. — У меня даже сомнения не возникло! Честное слово! Она знала содержание книги, мы даже немного об этом поговорили. Она еще назвала телефон Потоцкого, уточнила, правильно ли он у меня записан. А самое главное — она принесла от господина Потоцкого записку с соответствующей просьбой.

— А вы знаете почерк Потоцкого?

Кудесников аж с лица сошел. Вторая профессиональная ошибка была уже явным перебором для начальника издательского отдела фирмы "Акрис".

— Боже мой, вы правы! Я видел только текст, набранный на компьютере… Как же я не сообразил!

— Да вы не волнуйтесь так, — попыталась я его утешить, но он неожиданно быстро утешил себя сам.

— В конце концов, если представить худшее, то есть попытку некоего человека присвоить рукопись, то у нас есть соответствующий документ о передаче нам этой рукописи. Таким образом кража просто невозможна. А вы полагаете, могут возникнуть осложнения?

Я пропустила его вопрос мимо ушей и в очередной раз задала свой:

— Следовательно, текста рукописи у вас больше нет?

— Ах, так вас это волнует?! — Кудесников вновь разулыбался. — Ну, что вы, у нас ничего не исчезает. Конечно же, текст есть. Мы сразу все заносим в головной компьютер, так что дискета — это всего лишь копия. Таких мы можем сделать сотни.

Тут уже улыбка расцвела на моем лице.

— Замечательно! Тогда это снимает все проблемы. И даже более того… — проворковала я почти интимно, — … многое проясняет.

Из глаз Павла Ильича потек мед.

— Вам сделать копию?

— Буду крайне признательна. Я готова оплатить стоимость дискеты.

— Ну что вы, какие мелочи! — с укоризной покачал головой Кудесников и исчез из кабинета, чтобы через несколько минут вернуться с дискетой и, конечно же, улыбкой.

На прощание я попросила Павла Ильича перезвонить мне, если кто-то еще поинтересуется творением Глеба. Он обещал всенепременнейше, и у меня не было основания усомниться, что он сделает именно так. Единственное, что я никак не могла уразуметь: почему Кудесников не поинтересовался, отчего частный детектив занимается творением умершего автора, ведь я не сказала, что Потоцкого убили? Впрочем, все могло объясняться довольно просто. Истории со смертями вне сферы его интересов.

Я поступил очень умно, отключив вечером телефон. Благодаря этому я проснулся утром потому, что выспался, а не потому, что меня разбудили. А разбудили бы непременно, поскольку стоило мне телефон включить, как раздался звонок, и я услышал потрескивающий голос Марата Грумина.

— Ты почему не отзываешься? — спросил он так, словно я по-прежнему состоял на службе в его ведомстве.

— Спал, — нагло заявил я, зримо представив вечно красные глаза Марата.

— Везет же некоторым, — с завистью сказал он и добавил досадливо: — А я даже когда в отпуске, ложусь черт-те когда и встаю ни свет ни заря. Уж тысячу раз себя проклинал, а все то же — не высыпаюсь. Да, кстати, что я тебе звоню. Мы достали-таки вчера Поспелова по телефону. Оказывается, после поминок они всей своей компанией к Кавешниковым отправились. Вот ведь как жизнь закручивается: кто-то из них отправил Потоцкого на тот свет, а теперь вместе со всеми поминает. Если, конечно, это не Струев, который у нас в это время сидел. В общем, Поспелов, как мы и ожидали, божится, что ключи никому, кроме самого Кавешникова, не отдавал. Мы его, правда, чуток поприжали… — Марат хохотнул, это сильно смахивало на позвякивание жестяных банок. — … по телефону, ясное дело, и он кое в чем раскололся. Сказал, что, когда в воскресенье днем пришел к Потоцкому, тот не просто болел, а имел побитую физиономию.

— Интересно, а Потоцкий сказал Поспелову, где это его так?

— Да вроде… Дескать, в субботу поздно вечером вышел в ночную булочную хлеб купить — заметь, не на машине Кавешниковых был, а ногами протопал, — а к нему двое пацанов подвалили, деньги стали просить. И пошло-поехало. Потоцкий, якобы, сказал, что еще хорошо отделался — из булочной двое мужиков вышли, и пацаны быстренько слиняли. И еще Потоцкий просил, чтобы Поспелов никому об этом ни слова. Неловко ему, видишь ли, что от сопляков по морде получил. Как ты думаешь, врал или нет?

— Кто — Потоцкий? Врал, конечно.

— Да нет, я о Поспелове.

— А кто его знает. Они ведь все друг друга покрывают. Хотя, может, как Потоцкий Поспелову рассказал, так Поспелов тебе передал. За что купил, за то продал. А вот что ключи никому не давал… Тут вообще-то полный туман. Ключи от машины мы с Варварой в руках не держали, но ключ от гаража, тот, который запасной, нам Вера Аркадьевна сама дала. Вторые ключи — и от гаража и от машины — как утверждают Кавешниковы, лежали в автомобильной сумке. А третьих ключей нет. Допустим, в то воскресенье ключи Струеву дал Поспелов, но на следующий день он вернул их Кавешникову. Спрашивается: как Струев в нынешний понедельник в гараж проник и машину завел?

— Это да, это большой фокус. Конечно, есть умельцы, которые машину и без ключа спокойно заведут. Но Струев, я так думаю, если и умелец, то явно не по этой части. Да и в гараж… он что, через стену просочился? В общем, сплошная морока, — мрачно изрек Марат и вдруг опомнился: — А я ведь тебе главным образом зачем звоню? Чтобы предупредить: Поспелову почему-то очень понадобился твой домашний телефон. Я дал. Ты не против?

— На здоровье! — Хотя вряд ли телефонный номер мог принести здоровье, разве что я был бы каким-нибудь врачом-кудесником. — Это по крайней мере интригует.

Меня бы гораздо больше интриговало, если бы в данном случае на месте Кости оказалась Валерия. Не то, чтобы я имел на нее виды, но… она чем-то притягивала. И отталкивала тоже. А такое сочетание кисло-сладкого по крайней мере интересно.

Варвара называет меня бабником, но она знает, что не совсем права. Я вовсе не бегаю за каждой юбкой, но и от юбок не бегаю тоже. Я просто люблю женщин, причем очень часто совершенно платонически. Женщины — это яркие цветы на сером мужском асфальте, правда, порой ядовитые. Не буду скромничать: женщины меня тоже любят. Как садовника, который эти цветы поливает, подкармливает и… иногда срывает. По большому счету мне все равно: блондинки или брюнетки, маленькие или высокие, я даже к женской красоте отношусь не столь трепетно, как иные мои собратья. Самая дивная красавица для меня ничто, если у нее пустая голова. Но самое главное — чтобы у нее была "изюминка". Что это такое, я объяснить не могу, да и не пытаюсь. Так же как не пытаюсь объяснить, почему в свои тридцать лет я не женат. Это дело случая (о котором я не хочу даже вспоминать), переросшего в привычку. Так вот, что касается Валерии, то "изюминка" в ней, безусловно, есть. Только я еще не понял: хочу ли я ее раскусить и позволят ли мне это сделать.

Обо всем этом я думал, распрощавшись с Маратом и принявшись варить кофе. Кофейная пена начала уже подниматься, изготовившись перелиться через край кофейника, когда вновь раздался телефонный звонок. Я взял трубку и услышал голос, который заставил меня поверить, что телепатия, вполне возможно, вовсе не выдумка.

— Здравствуйте, Игорь. Это Валерия.

— О! — воскликнул я, и это "о!" она могла истолковать как ей хочется.

Она, вероятно, истолковала это как нечто неопределенное, потому что вдруг начала оправдываться:

— Извините, что звоню домой. Я звонила вам на работу, но мне сказали, что вас нет и неизвестно, когда вы появитесь. А домашний телефон не дали, сейчас нигде не дают домашних телефонов. Я пыталась найти Варвару, но не нашла. Тогда я позвонила Косте Поспелову, и он узнал ваш номер в милиции.

— Вы прямо детектив! — сказал я.

На другом конце провода повисла пауза, вероятно, Валерия прикидывала, как воспринимать ей эти слова: в качестве комплимента или издевки? Она, похоже, предпочла нечто среднее — как простую констатацию несуществующего факта.

— Мне очень нужно вас увидеть! Очень!

Она явно волновалась, что я заметил за ней впервые, и даже не пыталась это скрыть, что для меня было просто удивительным. Мало того, в ее тоне явно сквозили интимные нотки, эдакое придыхание, во что я просто отказывался верить.

— Когда и где?

Я бы предпочел вечером у себя дома. Но высшие силы не захотели помогать мне на сто процентов, они решили ограничиться пятьюдесятью.

— Сейчас у вас дома.

Я посмотрел на часы: было пол-одиннадцатого. Забавное время для свидания, если оно, разумеется, не началось с вечера.

— Жду, — сказал я и продиктовал адрес.

Похоже, Валерия приехала на такси. На общественном транспорте, по моим прикидкам, она добиралась бы в два раза дольше. Если женщина, которая любит очень хорошо одеться и при этом работает в театре, где получает не очень хорошую зарплату, тратится на такси, то это кое-что да значит.

По поводу любви к хорошей одежде я мог бы сказать снова, когда Валерия появилась на моем пороге. На ней было платье из тонкого крепа нежно-персикового цвета, которое не только шло ей к лицу и вообще к фигуре, но и конкретно к ногам: с левого бока до середины бедра, даже чуть выше, струился разрез. Именно струился, потому что это была не нарочитая прореха, как у многих, а изящная змейка, создаваемая колыханием ткани и обнажающая нежную кожу длинной ноги. Истинный ценитель элегантности и женских прелестей наверняка бы заметил также вырез на груди: не банальное декольте до пупа, а опять же тонкий ручеек, обтекающий изящную шею и ускользающий в неведомые глубины.

Валерия была красива, взволнованна и печальна. Одним словом, слишком соблазнительна, чтобы приходить на свидание в разгар рабочего дня.

Я взял ее под локоть, препроводил в комнату и предоставил право самой решать, куда ей удобнее опустить свое изысканное тело: в одно из двух кресел, разделенных журнальным столиком (так сказать, официальный вариант), либо на диван (это был бы уже вариант, рождающий фантазии). Конечно, она могла бы сесть на один из стульев около стола, но тогда я бы и вовсе не знал, что подумать.

Валерия выбрала диван. Я присел рядом, но на некотором расстоянии (надо все же соблюдать правила приличия) и уставился на нее. Обзор был очень неплох: я видел ускользающий вниз разрез на груди, устремляющийся вверх разрез на подоле и втайне надеялся, что они соединятся.

— У меня большая проблема, — произнесла она со смесью печали и нежности. — Я не могу рассказать о ней никому, даже Варваре. Я надеюсь только на тебя.

От ее "ты" по моим ушам расплылся сладкий сироп. Она еще ни разу не говорила мне "ты". Она вообще ни разу не говорила со мной столь проникновенно. Если, разумеется, произнесенную ею короткую фразу можно уже назвать разговором.

— Я весь внимание, — сказал я тоном, вполне соответствующим ее зачину.

— Но сначала я хочу спросить. — Взор Валерии припал к моему лицу, словно губы в долгом поцелуе. — Вы все считаете, что Глеба убил мужчина?

— Ну от чего же! — Я ответил ей столь же проникновенным взором, с которым, вероятно, не слишком хорошо сочеталась легкая полуирония в голосе. — Варвара, например, думает, что это фантом с Луны.

Валерия покачала головой.

— Да, это было бы наиболее логичным. — Ее взгляд соскользнул с моего лица и обосновался на противоположной стене — как раз в том месте, где висели настенные часы. Наверное, "лицо" времени ее успокаивало больше, чем мое.

— Все указывает на то, что это мужчина. И даже очень определенный.

— К сожалению, ничто ни на кого нам не указывает, — не стал я кривить душой.

— Да? — Она покосилась на меня и вновь предпочла часы. — Сильно сомневаюсь. Хотя… Я, конечно, не специалист, но мне кажется, милиция предпочитает прямые пути…

— Но потом может пойти и по закоулкам, — заступился я за коллег.

— Да, да, разумеется, — поспешно согласилась Валерия.

— Я потому и обращаюсь к тебе. Только, пожалуйста, не перебивай, даже если тебе что-то покажется неверным. Я долго думала и долго решалась, и я боюсь сбиться с мысли.

Ну уж в последнее я не мог бы поверить никогда. Но я ничего такого не сказал, лишь клятвенно сложил руки в знак полного уверения в собственной немоте. Валерия вздохнула и переместила взгляд с часов на собственные колени. Никогда бы не подумал, что они придают ей решительность — вот мне бы наверняка придали.

— Как мне кажется, все указывает на то, что Глеба убил мужчина. Я не верю, что это было сделано спонтанно. Для убийства нужна слишком сильная причина, а ни у кого из нас такой причины просто не могло быть. Мне кажется, что ни у кого вообще никакой причины быть не могло и все же… Чтобы ударить человека молотком один раз и до смерти, нужны сила, решительность и знание, куда бить. Среди нас было четверо мужчин, не считая самого Глеба. Евгения Борисовича я исключаю сразу. Он слишком мягкий человек и вообще ни на что не способен отважиться. — При этих словах я хмыкнул. Но про себя, разумеется. — Виктор Хан — да, он сильный, решительный, но… Он патологический эстет и чистюля. А это грязное убийство — во всех отношениях. Кроме того, где гарантия, что Глеб оказался бы на кухне один, что он бы не крикнул и кто-то не услышал, что под руку попался бы молоток? Допустим, молоток можно было приготовить заранее, но как угадать все остальное? Согласись, это ведь было очень рискованное убийство, едва ли не на глазах у всех. Виктор никогда бы не стал так рисковать. Он самый хладнокровный и самый расчетливый из нас. Он заранее бы все рассчитал и нашел самый надежный способ при самых надежных времени и обстоятельствах.

Я не возражал, что Виктор — самый хладнокровный. Но — из мужчин. Потому что из женщин самой хладнокровной уж точно была сама Валерия. Я об этом и раньше догадывался, а сейчас убедился в очередной раз. Она уже не волновалась, не искала глазами опору в посторонних предметах, она излагала хорошо продуманное, прямо глядя мне в глаза.

— Остаются Сергей Павлович и Костя. По идее, они самые подозрительные, потому что они врачи. Они единственные точно знают, куда ударить человека, чтобы наверняка. Пусть Сергею Павловичу зачем-то понадобилось избавиться от будущего зятя, но зачем ему все это делать в собственно доме? Для него дом — это святое место, а Вера Аркадьевна — святая женщина. Но ведь эту женщину он бы точно так же, как и всех остальных, поставил бы под подозрение. Нет, он ни в коем случае не сделал бы это в своем доме. Не стал бы делать это в доме Кавешниковых и Костя. Ну хотя бы потому, что при желании он мог совершенно спокойно избавиться от Глеба примерно месяц назад. Причем, открыто и без малейшего риска.

— Да ну?! — не выдержал я молчания.

— Именно так, это легко проверить. Где-то месяц назад Глеба устроили в больницу, где работают Костя и Сергей Павлович, удалить зуб. Глеб, как и… — Валерия покосилась на меня, но не стала деликатничать. — …большинство мужчин, очень боялся зубной боли, и ему взялись удалять под наркозом. Я не знаю, какое обезболивающее ему ввели, но только у него случился шок. Какая-то лекарственная несовместимость. Ему стало плохо с сердцем. И вот именно Костя — Сергей Павлович был в отпуске — отхаживал Глеба чуть ли не сутки. Между прочим, мог бы отхаживать с меньшим усердием, и никто бы ни в чем не мог его обвинить.

— Как знать… — усомнился я. Валерия лишь пожала плечами.

— Ни один суд ничего бы не смог доказать и ни один сыщик — проверить.

В принципе она была права. В принципе она была права и в другом: при глубоком раздумье мужчины в самом деле мало подходили на роль убийц. История со Струевым тоже была не в счет: угнать машину и тюкнуть человека по голове молотком — две большие разницы.

— Если до всего этого додумалась я, то и милиция может додуматься, — отдала должное моим бывшим коллегам Валерия. — Вот и получается, что на первый взгляд все указывает на мужчин, а на второй — на женщин.

Я вдруг представил себе Елену Витальевну Витимову с молотком в руке… и в обмороке. Ничего иного я в отношении нее представить не мог. Валерия, вероятно, тоже.

— Елена Витальевна, — сказала она, — это Евгений Борисович в кубе. Она если палец порежет, уже бледнеет. Еще можно было бы понять, если бы она Глебу яд подсыпала, но молотком… Совершенно невероятно. Вера Аркадьевна — это зеркальное отражение Сергея Павловича. Чтобы в своем доме, чтобы подозрение пало на ее мужа? Тоже невероятно. Марина Ивановна теоретически могла бы. Но она из породы Виктора Хана, на такой риск никогда бы не пошла. Тем более что риск двойной — могут заподозрить ее мужа. Варвара, как я понимаю, отпадает сама собой. Вот и получается, что самая вероятная кандидатура — это… я.

— С какой стати? — Вероятно, мне следовало придать своему голосу если не встревоженность, то хотя бы озабоченность, но я выбрал эдакий игривый тон, который вверг Валерию в изумление.

— Ты смеешься?! — Она буквально сорвалась с дивана (подол колыхнулся, обнажив колени, — красивые колени, зря она не носит мини-юбки), на мгновение замерла, после чего произнесла голосом, полным обиды и отчаяния: — Это не смешно! Это ужасно!

Я взял ее ладонь и потянул вниз. Валерия послушно опустилась на диван, причем расстояние между нами исчезло. Она не выдернула свою ладонь, а я не стал ее отпускать. Ладонь была теплой и нежной, и я спросил тепло и нежно:

— Что случилось?

— Я попала в скверную историю, — произнесла Валерия еле слышно. — Мне тяжело об этом говорить и… противно. — Я погладил ее пальцы, они слабо дрогнули. — Да, это унизительно, но я расскажу. Тебе. — Я ободряюще кивнул, она вяло улыбнулась. — Накануне смерти Глеба я была у него дома. Я зашла по делу, мне надо было забрать у него пьесу одного местного автора. Впрочем, это неважно, а важно то, что я у него была и у нас произошел скандал. И устроила этот скандал я. Дело в том, что… — она сделала паузу, а затем буквально выпалила, — …в свое время у нас с Глебом был роман!

Наверное, на моем лице отразилось нечто такое, что заставило Валерию вырвать свою руку из моей ладони, но лишь для того, чтобы судорожно вцепиться в нее своими пальцами.

— Это знать будешь только ты! Только! Потому что если узнают другие… — Она посмотрела на меня с такой страстной мольбой, что мне захотелось… Впрочем, мои желания были совершенно неуместны. — Это было еще до романа Глеба с Ольгой. И все прошло, уверяю тебя! Все совершенно прошло! Но… У меня в тот день было плохое настроение. В конце концов, у всех у нас бывает плохое настроение. После того как мы расстались полтора года назад, я к Глебу ни разу не заходила, и вот зашла, а у него дома ничего не изменилось. Кроме одного… На столе у него стояла фотография Ольги. Моей фотографии он никогда даже не имел… Я думала, возьму пьесу и уйду. А он вдруг завел разговоры, как я живу, как настроение и тому подобное… Я ответила, что все нормально. Тогда он спросил, не обижена ли я на него? Я, конечно, сразу поняла, о чем он, и сказала, что вовсе нет, что все в прошлом и к лучшему. Но, честное слово, меня почему-то этот разговор сильно задел. В конце концов, это дурная манера — ворошить прошлое. И тут Глеб говорит: "Раз все в прошлом, то я хочу, чтобы ты оценила", — и вытаскивает коробочку, а в ней кольцо. Такое красивое кольцо с кораллом. Он купил его Ольге, а меня попросил примерить и оценить, понравится ли оно Ольге. Он так и сказал: "Если тебе понравится, значит, Ольга будет рада". И принялся к тому же живописать, как он искал и выбирал это кольцо. А потом взял и… надел его мне на палец. И тут не знаю, что со мной произошло, но я взорвалась! Это получилось отвратительно, я понимаю. Я так страшно накричала на Глеба! Я стояла уже в прихожей и не могла остановиться. Даже сгоряча выпалила, что его убить мало! Представляешь?

Я не представлял. Разрази меня гром, но я не представлял Валерию в истерике. Тем более, устраивающую бурную сцену бывшему любовнику. Окатить его ледяной водой она еще бы могла. Но обдать жаром… И тут я спросил на первый взгляд совершенно некстати:

— У Потоцкого на столе стояла такая же фотография, что висит у Ольги в комнате?

Валерия явно ожидала от меня другой реакции — ее недоуменной взор свидетельствовал именно об этом.

— Не помню.

Вполне вероятно, она действительно не помнила. Но я помнил опись всего более-менее существенного, что находилось в доме Потоцкого. Ее составлял дотошный Марат, и если он включил в нее лежащий на столе ежедневник, то и стоящую на этом же столе фотографию Ольги Кавешниковой явно бы не упустил. Но фотография в описи вообще не значилась, хотя значился фотоальбом в шкафу и кольцо, кстати, тоже. Но про кольцо было написано без прикрас — как и подобает в протоколе без заключения экспертизы: кольцо из желтого металла с бледно-розовой вставкой. И еще я вспомнил, как выглядела Ольга на фотографии в ее доме: крупное лицо, густые волосы, широко поставленные большие глаза — лицо могучего Сергея Павловича в женском варианте.

— А ведь Ольга похожа на отца, — сказал я.

Валерия с прежним недоумением, но уже и с укоризной покачала головой.

— Причем здесь это?

— А при том, что женщина она, наверное, крупная.

— Боже мой! — в сердцах воскликнула Валерия. — О чем ты говоришь?! Ну неужели это сейчас имеет хоть какое-то значение?!

Я взял ее изящную руку, положил себе на ладонь — тонкие длинные пальцы напряженно дрогнули.

— У тебя размер пальцев максимум шестнадцатый с половиной, — произнес я почти нежно. — А у Ольги, судя по всему, не меньше чем восемнадцатый. Ее кольцо с тебя просто бы слетело.

Валерия отдернула руку, словно моя ладонь вмиг превратилась в раскаленную сковородку.

— Слетело! Не слетело! Да я что, его носила?! Я его толком и не примеряла! Я даже не помню, может, я его просто отшвырнула! — Она вдруг обхватила мою шею, рухнула лицом в мое плечо и зашептала с отчаянием: — Игорь, меня давно не интересует Глеб как мужчина. Я вообще не понимаю, зачем я в свое время с ним связалась. Это прошлое, это неважно. Но теперь я попала в скверную историю. — Валерия вскинула голову, посмотрела на меня умоляюще, но это было лишь мгновение, после которого я снова мог лицезреть лишь ее затылок и ощущать губами легкое прикосновение ее волос. — Ведь кто-то мог видеть, как я заходила в квартиру Глеба! Кто-то мог слышать, как я в прихожей устроила эту омерзительную сцену!

Я успокаивающе провел ладонью по ее спине — гибкой, на удивление мягкой и прохладной.

— Кто-нибудь видел тебя в тот день с Потоцким?

Она вновь вскинула голову, но объятия не ослабила.

— Нет, точно — нет.

— А разве он не открывал тебе дверь подъезда? У него же подъезд закрывается.

— Там кодовый замок, уже года два. Простые числа — сто пятьдесят. Я помнила код.

Я не могу запретить женщине броситься мне на грудь. Но я очень не люблю, когда мне бросаются на грудь и при этом держат фигу в кармане. А потому я аккуратно, но вполне решительно отцепил руки Валерии от своей шеи, посмотрел ей прямо в глаза и сказал как можно проникновеннее:

— Я понимаю, дорогая, что произвожу на тебя впечатление жеребца, готового в любую минуту радостно заржать и начать бить копытом. Но, право же, мне никогда не хотелось производить именно такое впечатление. Более того, я по жизни вовсе не такой.

— Игорь! Что ты!.. — воскликнула она с достаточной пылкостью, но я это не оценил.

— Мало того что ты, с твоим умом, ошиблась во мне, ты еще ошиблась и в себе. Нельзя, милая, хотеть сразу двух вещей: заставить поверить, что ты — подозрительная личность, и пытаться убедить, что это вовсе не так. Но коли ты решила совместить несовместимое, то постарайся объяснить: для чего тебе это надо?

Валерия отпрянула, словно я не слова произнес, а удар в лицо ей нанес, чуть вытянутые к вискам глаза сделались круглыми, а губы разомкнулись, открывая путь рвущимся наружу словам. Но я перекрыл готовый обрушиться на меня поток еще до того, как упала первая капля, — я просто закрыл ее рот ладонью. Валерия дернулась, но я, прижав палец к своим губам, произнес:

— Не надо нервничать. И не надо ничего говорить. Все, что ты скажешь, будет неправдой. Глеб не предлагал тебе примерить кольцо. Во-первых, потому, что оно на тебе просто бы болталось, так что никакого вида. А, во-вторых, потому, что это было бы большим хамством со стороны бывшего возлюбленного, а Потоцкий известен как интеллигентный человек. Точно так же ты известна как очень гордая женщина. И потому ты не то, что под настроение, а и под дулом пистолета никогда не стала бы устраивать сцены бывшему любовнику. Да и не был Потоцкий никогда твоим любовником. Тут ты уж перебрала совершенно. Если бы он им был, ты, с твоим самолюбием, никогда бы не стала поддерживать дружбу с его невестой, а тем более с ним самим. А самое занятное, что тебя вообще у Глеба не было. Почему я так решил? А очень просто.

Я помнил, что говорил Марат, вернувшись из дома Потоцкого: примерно за месяц до гибели Глеба пытались ограбить квартиру его соседа, к счастью, неудачно, кто-то вспугнул. Но поскольку воры совершенно спокойно зашли в подъезд, и так никто и не понял, то ли дверь была открыта, то ли те знали шифр замка, решили, что для профилактики код надо сменить.

— Так вот я предлагаю тебе отправиться к дому Потоцкого и попытаться открыть дверь его подъезда известным тебе кодом. Если получится, я готов целый день, прямо у того подъезда, простоять перед тобой на коленях. Но я могу не бояться за свои колени, потому что месяц назад код сменили. И тоже на очень простые цифры — сто сорок. И вот в связи со всем вышеизложенным я тебе еще раз хочу задать вопрос: зачем ты затеяла весь этот спектакль?

Валерия схватила мою руку и с яростью оторвала от своего лица. Я подумал, что мне все-таки придется стать свидетелем женской сцены. Но ничего подобного не произошло. Валерия молча поднялась с дивана и также молча вышла. Я даже не услышал, как хлопнула входная дверь.

Женская сцена разразилась двумя минутами позже, когда в очередной раз зазвонил телефон, и я услышал рык разъяренной львицы.

— Черт бы тебя подрал! — без всяких приветствий набросилась на меня главбух Валентина. — Какого лешего ты торчишь дома?! Небось, с бабой какой-нибудь валандаешься?! Я опять не могу заполучить твою подпись на чековой книжке, а сегодня у охранников зарплата! Кузьмич висит надо мной, как гора!

Я представил себе начальника нашего охранного подразделения могучего Кузьмича, нависшего над не менее могучей Валентиной. Воистину две горы сошлись вместе.

— Ты, конечно, помнить не помнишь, когда зарплата у охранников! — не унималась главбух. — Ты помнишь только, когда сам деньги получаешь! Но, между прочим, постоянные деньги нашей фирме приносят именно охранники, а не вы, детективы хреновы! Черт дернул шефа уехать в отпуск! Черт дернул его оставить вместо себя тебя! Ищу тебя с собаками!

— Валюша, — произнес я с неизмеримой нежностью. — Прости подлеца, у меня проблемы.

— А?! Что?! — заорала Валентина с прежней оглушительностью, но совсем с другой интонацией. — Стряслось что?! Ты скажи, а?! Погребецкий, мы тут сейчас, мигом, только дай знать! Ну, чего молчишь?!

— Сейчас приеду, — сказал я, и Валентина растревожено вздохнула:

— Ладно, ждем.

По части того, что постоянные деньги "Фениксу" приносят охранники, Валентина, конечно, права. Именно в этом подразделении работает основная часть нашего народа и именно оно обеспечивает стабильный доход, отчего наша королева бухгалтерии относится к охранникам с особой любовью. Их бравый командир Семен Кузьмич Меркулов — мужик необъятных размеров, но при этом необычайной шустрости. Почти всю жизнь, вплоть до пятидесяти лет, он проработал в ВОХРе, то есть во вневедомственной охране, после чего был найден нашим шефом и основателем Геной Кирпичниковым и перетянут в "Феникс". Я никогда не понимал прелести охранной службы, но при Кузьмиче, как все у нас звали Меркулова, на эту тему и рта не раскрывал. Он бы меня просто по стенке размазал. Своих ребят Кузьмич отбирал единолично — не по ширине плеч и толщине шеи, как многие другие, а только по ему понятным признакам, и, надо признать, не ошибался. При этом держал парней в своих лапищах крепко, но и заботился о них как отец родной. Не удивительно поэтому, что день выдачи зарплаты охранникам был для него святым днем.

Кузьмич и Валентина ждали меня на пару: Валентина, развалившись в своем необъятном кресле, а Кузьмич, примостившись на стуле, который под ним не был даже виден. Только угроза, что со мной могло что-то случиться, заставила их сделать крен от суровости к озабоченности. Но все равно перво-наперво Валентина сунула мне под нос чековую книжку, где я расписался с величайшим тщанием — не приведи бог, хоть одна буква не совпала бы с оригиналом банка. Успешно справившись с этой короткой, но жизненно важной процедурой, я посмотрел на часы: до закрытия банка оставались еще два часа. И что, спрашивается, Валентина так разоралась? Впрочем, она орет всегда, разве что во время сна ее не слышно и то, наверное, потому, что заглушает храп ее не менее могучего мужа. Валентина въедливо проверила мою подпись, отодвинула чековую книжку и приказала:

— Рассказывай.

Я вздохнул и вопросительно уставился на нее. Валентина на это отреагировала по-своему.

— Не морочь голову! — рявкнула она. — Мы тут не последние идиоты! — Кузьмич согласно кивнул. — Что, не видно, что ли, носитесь с Варькой, как оглашенные, а денег нет. Значит, не ради клиента надрываетесь, а у самих заморочки. Правильно?

— Да как сказать… — невнятно пробормотал я.

— Нехорошо, Игорь, — укоризненно покачал головой Кузьмич. — Может, ты нас и не держишь за друзей, но мы все-таки вам с Варварой не чужие.

Он был, конечно, прав. И я рассказал все — вплоть до того момента, когда Валентина позвонила мне домой и наорала. Опустил лишь некоторые детали (например, описание разрезов на платье Валерии и как она меня обнимала) и добавил в конце, что будут они последними трепачами, если сообщат все Кирпичникову в случае, коли тот, замученный отпуском, позвонит на работу.

На мое предупреждение Кузьмич опять укоризненно покачал головой.

— Игорь, я же человек почти военный, во мне что надо — умерло.

Валентина же возмутилась:

— А я — главный бухгалтер! Мне по должности полагается держать язык за зубами. — После чего запричитала: — Ну, Варька и вляпалась. Грохнуть человека чуть ли не на ее глазах — все равно, что во все наше агентство плюнуть!

Плюнуть в наше агентство означало нажить себе лютого врага в лице Валентины. Но компания Кавешниковых не знала, где таится главная угроза.

— Надо же, а ведь такие люди — интеллигенты! И — молотком, — сокрушенно добавил Кузьмич. Сам себя он к интеллигентам не причислял, но, в отличие от иных себе подобных, испытывал к ним сильное уважение.

— А вообще, — как всегда безапелляционно заявила Валентина, — вы мотив найти не можете, а тут дело такое: как пить дать деньги замешаны.

— Да какие у них в наши времена деньги, у интеллигентов-то? — не согласился Кузьмич. — Выпало этому убиенному от англичан кое-что получить, так он сразу это на другую книжку нацелил. Да и неизвестно — получил ли? Никто денег тех не видел, одни разговоры. Не-ет, тут с другого бока подходить надо. Вы же посмотрите, малахольный этот… как его…

— Струев, — подсказал я.

— … Вот, вот. Такое учудил — не всякий ушлый мужик сподобится. Или эта вот принцесса… Валерия… — Ее имя Кузьмич все-таки в памяти задержал. — … такую драму изображает и, можно сказать, себя роняет. А за ради чего? Я так скажу: тут чувства замешаны. Тут их искать надо.

— Чувства! — фыркнула Валентина и стала сильно деловой. — Значит так, Погребецкий. Если ваш Потоцкий действительно получил деньги от англичан, то они либо есть, либо их нет, а если денег нет, вот вы и разбирайтесь, куда они делись. Найдете деньги, найдете и убийцу. Но! — упредила она мои возможные возражения, хотя я ничего подобного не собирался делать. — Это еще не все. От англичан Потоцкий деньги мог почти наверняка получить только через банк. Вряд ли они ему их в конвертике сунули. А если через банк, то, скорее всего, через наш родной Внешторгбанк. А там… — Валентина многозначительно ухмыльнулась. — … есть у меня каналы, по ним все разузнаю. Только учти, Погребецкий! — Лицо главбуха посуровело. — Не вздумай хоть намекнуть где-нибудь, откуда и как информацию получил. Сам знаешь, клиентские счета — вещь сугубо конфиденциальная, и я не хочу, чтобы людей, с которыми у меня хорошие отношения, вышибли из банка без выходного пособия. Ты понял?

— Валюша! — нежно произнес я. — В любом банке есть утечка информации.

— Меня не интересует любой! — рявкнула Валентина. — Меня интересует мой родной, где у меня все тип-топ.

— Клянусь молчать под угрозой смерти!

— Смотри у меня. — И тут же скомандовала нам с Кузьмичем: — Выметайтесь оба! Я поехала в банк.

Время ожидания Валентины я потратил на то, чтобы создать видимость, будто не зря именно меня Гена назначил исполнять обязанности директора. Я внял жалобам охранника Бори на жару, посоветовав обратиться с этой бедой не к руководству детективного агентства, а в канцелярию матушки-природы. Я пресек намеки секретарши Людочки, дескать, ей тоже хочется в отпуск, напомнив, что она уже хотела этого весной и в полной мере удовлетворила сие желание. Я попытался вникнуть, хотя и без особого успеха, в объяснения Славика, каким образом необходимо модернизировать его компьютер, порекомендовав дождаться лучших времен, а именно — возвращения Кирпичникова.

Наконец, я выслушал подробный и занудный доклад еще одного нашего детектива Володи, который изложил мне результаты своей работы по поиску сукиного сына, систематически кравшего деньги у сотрудников одной весьма процветающей фирмы. Тщательная работа в течение недели увенчалась для фирмы ошеломляющим итогом: сукиным сыном оказалась сукина дочь, да еще какая — главный бухгалтер! Володя все это изложил с массой подчас совершенно лишних деталей и подробностей своим бесцветным, монотонным голосом, хотя вполне мог вставить по меньшей мере парочку восклицаний. Директор фирмы, который заплатил нам, не торгуясь, весьма приличную сумму, явно содержал главбуха в сытости, однако, поди ж ты, воровала деньги из кошельков сослуживцев! Я решил, что, когда Валентина разорется на меня в очередной раз, обязательно расскажу ей эту историю — уем ее корпоративную гордость.

По-видимому, дар телепатии решил еще раз снизойти до меня в этот день, потому что стоило мне подумать о будущей мести Валентине, как она ворвалась в мой кабинет с видом разгоряченного бегуна, разорвавшего финишную ленточку.

— Значит так. Есть у Потоцкого валютный счет. Недавно он получил на него шесть тысяч девятьсот долларов и на следующий день снял семьсот долларов.

— У Потоцкого дома эти деньги лежали в отдельном конверте, — сказал я.

— Все равно! — уперлась Валентина, непонятно что имея в виду. — И вообще, даже если я не права, скажи спасибо: я тебя и твоих милицейских дружков избавила от лишних разбирательств.

Я подошел к ней и от всей души поцеловал в щеку.

— Ну вот еще… — пробурчала избавительница, однако же вполне удовлетворенно.

Итак, проблема денег отпала. По крайней мере, никто на деньги Потоцкого не покушался. Пока это выглядело так. Осталась обозначенная Кузьмичем проблема чувств. В отличие от денег, которые имели конкретный вид, номинал и количество, чувства просматривались расплывчато и туманно. Но я сосредоточился и… углядел то, о чем и не думал. Я углядел не клубок эмоций, а связку ключей — от гаража и машины Кавешниковых.

Когда любезный издатель фирмы "Акрис" Павел Ильич Кудесников вручил мне дискету с рукописью Глеба, он не знал, что на самом деле вручает мне бомбу. Правда, предназначенную вовсе не для меня.

Если бы я читала опус Потоцкого как обычную книгу, он бы мне, наверное, понравился. Опять же в предисловии сообщалось, что все изложенное здесь — чистая правда, лишь фамилии и имена вымышленные. А читать чистую правду занятно. Однако я читала книгу пусть по диагонали, но с монитора компьютера, и притомилась изрядно. Тем паче, что мне все это надо было проглотить как можно быстрее. И я проглотила. Почти все. Потому что самое нужное оказалось по закону подлости в самом конце. Последняя глава называлась до противного мелодраматично — "Жуткая тайна". И когда я ее прочитала, то впала в жуткую ярость.

Погребецкий бы сказал, что я как всегда завожусь с пол-оборота. Пусть так. Но если вообразить, что на такое изощренное коварство, на такое изобретательное мошенничество способен такой человек, то обо всех остальных и говорить нечего. Они могли пристукнуть Потоцкого каждый по отдельности и все скопом.

— Где ваш парик и черные очки для больных глаз? — потребовала я с порога. Во мне все кипело, это нельзя было не заметить, но она сделала вид, что ничего не замечает.

— О чем вы, Варечка? — Елена Витальевна Витимова смотрела на меня своими ясными голубыми глазками. Сама невинность! Правильно говорят некоторые, что ее как актрису недооценивают.

Не дожидаясь приглашения, я решительно прошла в комнату и плюхнулась в кресло. Елена Витальевна безропотно просеменила за мной и аккуратно умастилась на краешке стула.

— Я в самом деле не понимаю: какой парик, какие очки?… — начала она, но я тут же перебила ее лепет.

Я четко и ясно, как диктор, читающий сводку официальных сообщений, рассказала Елене Витальевне о ее визите в фирму "Акрис". Она выслушала меня с неподдельным вниманием (наверное, эту неподдельность долго репетировала перед зеркалом), а затем подчеркнуто вежливо поинтересовалась:

— Почему вы, Варечка, решили, что эта женщина и я — одно лицо?

Она неправильно отрепетировала свою роль. Актриса она, конечно, хоть куда, а режиссер — так себе. Выражение "Эта женщина и я — одно лицо" годилось для милицейского протокола, но никак не для обычного лексикона героев любовных сериалов, к которому так тяготела Елена Витальевна. Да и хладнокровие такое мог проявить кто угодно, но только не она. Она должна была замахать руками, заохать, заахать… В общем, зайтись в эмоциях, но только не вести себя, словно на дипломатическом приеме.

— Лицо — разное. Человек — один, — сказала я жестко. — И это легко доказать. Объясняю подробно. Каким-то образом вам удалось прочитать то, что не читал никто из нашей с вами общей компании. Как это вам удалось — неважно. Важно другое. Вы прочитали главу, которая называется "Жуткая тайна". Вам напомнить, о чем она, или не стоит? — Я испытующе воззрилась на Елену Витальевну, но та лишь захлопала ресницами, не произнеся ни слова. — Хорошо. Напомню. Как говорится, извольте прослушать краткое содержание. В столичном городе жила-была актриса. Однажды она познакомилась со студентом университета, который был моложе ее на несколько лет. И у них случился роман. Отнюдь не невинный, потому что, когда они расстались, актриса очень быстро поняла, что она беременна. Своему бывшему возлюбленному она не сказала ни слова, а ребенка, мальчика, родила. Довольно скоро актриса уехала из города столичного в город сибирский, где познакомилась с другой актрисой, довольно известной, став ее лучшей подругой. Описание дружбы опускаю, равно как и размышления о творческой судьбе нашей героини, которой волей обстоятельств пришлось довольствоваться ролью тени при своей сверкающей наперснице. Подчеркну лишь, что, по мнению автора, довольствовалась она этим очень благородно. Самое интригующее начинается дальше. Однажды героиня обнаружила, что в доме подруги появились новые приятели — муж с женой. Потоцкий их называет литературными работниками. Каково же было потрясение героини, когда она узнала в чужом муже ни о чем не подозревающего отца собственного ребенка. Ну а дальше идут психологически тонкие описания, как героиня мучилась этим обстоятельством, как решала, что предпринять — рассказать все подруге, порвать с милой ее сердцу компанией или сделать вид, что ничего не случилось. Она выбрала последнее, сохранив в себе эту жуткую тайну.

Вот тут, по моим прикидкам, Елена Витальевна должна была заплакать. Но вместо этого она засмеялась. Причем смех был препротивный — дребезжащий и холодный. Я отродясь не слышала такого от Витимовой.

— Варечка, голубушка, что это за сказка? Вы это на меня намекаете? Может, вы считаете, что Глеб про меня написал, и я побежала его рукопись воровать? Переоделась, загримировалась, разыграла спектакль… Вы преувеличиваете мою впечатлительность.

— Никак не преувеличиваю! — Я почувствовала, что у меня зубы начинают лязгать. — Как показывает история человечества, о которой мы очень часто забываем, именно такие чувствительные натуры, как вы, способны ради преданности кому-то не просто рукопись украсть, но и голыми руками кого надо удавить!

И тут, наконец, Елена Витальевна заплакала. Не просто закапала слезой, как обычно, а зарыдала взахлеб, безудержно, даже не пытаясь вытереть ставшее вмиг абсолютно мокрым лицо.

— Нет! Все это неправда! Я его не убивала! Нет! Все это неправильно, все это жестоко! Зачем Глеб вообще такое написал?! Зачем?! Чтобы все подумали на меня и Женю?! Да, это может быть интересным! Но это подло!

— Вы сами назвали имя Струева, — безжалостно констатировала я, но Елена Витальевна лишь еще отчаяннее замотала головой.

Она надрывалась так не менее пятнадцати минут. Если бы на ее месте оказалась я, у меня наверняка бы уже лопнули голосовые связки и все глаза вымыло бы потоком слез. Но я была на своем месте: сидела, пережидала и думала.

Как Глеб разведал ее историю? Наверное, чисто случайно, ведь никто другой — ни слухом, ни духом. И какого черта все это описал? Неужели не сообразил, что уши Витимовой и Струева так и лезут из его "Жуткой тайны"? Еще вчера я бы поклялась, что именно роль убийцы — та самая, которую Елена Витальевна непременно провалит. А сегодня, после того, что только что видела, я прикушу себе язык. В порыве высшего вдохновения она может и с этой ролью совладать. И такое вдохновение на Витимову, как теперь понимаю, вполне могло снизойти. Струев, конечно, до девяти считать умеет. А потому, даже если Елена Витальевна и молчком молчала, давно сообразил, от кого у нее ребенок. Но своей жене он уж точно словом не обмолвился. И вот теперь, прочитав творение Потоцкого, Марина Ивановна обнаружит, что лежащий, якобы, на ее ладони Женечка долгие годы ей врет, причем искусно. Стерпит такое суровый характер Марины Ивановны? В любом случае семейной идиллии Струевых — конец. На всей компании Кавешниковых это тоже скажется самым скверным образом. А что потом будет… Плохо будет. Причем практически всем. Способна ли Елена Витальевна, для которой эта компания — самые близкие люди, смириться с мыслью, что она — разрушительница всего?… Но почему она просто не поговорила с Глебом? Ведь он же не нарочно своих приятелей решил подставить. Ну, не додумал что-то, не сообразил. В конце концов, всякое бывает. А, может, все не так? Может, Глеб как раз очень даже нарочно это сделал — чтобы компанию наверняка разрушить? Выпасть из нее, женившись на Ольге, он бы просто так не смог, а когда все само собой… Но зачем?

— Ужасно! Ужасно! — всхлипывала Елена Витальевна, но уже не так неистово.

Я схватила ее за плечи, тряхнула и проорала в самое ухо, нисколько не заботясь о целостности ее барабанной перепонки:

— Слушайте меня сюда! Вы подозреваетесь в убийстве Глеба Потоцкого!

Елену Витальевну хватил удар. Ну, очень было похоже. Она стала бордовая, как перекисший помидор, лицо все переехало на одну сторону, а губы зашлепали без всякого звука, хотя она явно хотела что-то сказать. Я не жестокий человек. Я готова была броситься звонить в "Скорую помощь". Но я не успела, потому что Елена Витальевна начала приобретать человеческий вид… Более того, — сверхчеловеческий. Она уже не походила на того, кто через секунду готов рухнуть в могилу. Она вдруг стала похожа на монумент, которому самое место где-нибудь на холме Славы.

— Значит, именно меня назначили на роль убийцы? — произнесла Елена Витальевна величественно. — Ну что ж, я долгие годы играла второстепенные роли — пора сыграть главную!

Она встала, подошла к окну и, демонстративно повернувшись ко мне спиной, устремила взор в дальние дали.

В театре говорят, что высшее мастерство артиста — это умение держать паузу. У меня были все возможности проверить мастерство Елены Витальевны. Но я оказалась неблагодарным зрителем. Я решила, что переупрямить упрямого человека — дело тяжкое, а пытаться переупрямить человека, который сроду не упрямился, но вдруг уперся, — и вовсе безнадежное. А потому я просто взяла и ушла. Даже не попрощавшись.

Совершив один невежливый поступок, я тут же решила совершить другой. Без предварительного звонка, без предварительной договоренности и вообще без всего предварительного явилась к Струевым. Я даже не придумала, что скажу, если дверь мне откроет Марина Ивановна. Дверь мне открыла именно она.

— Варвара? Очень неожиданно.

Мне не показалось, что она обрадовалась, но я уже вошла в раж и мне было все равно.

— Я бы хотела видеть Евгения Борисовича.

— Только его? — уточнила Марина Ивановна с легкой иронией, словно мое заявление никак нельзя было рассматривать всерьез.

— Только его, — твердо сказала я и, чтобы уж не выглядеть совсем свиньей, добавила: — Извините.

— Извольте, — Марина Ивановна поджала губы и так, с поджатыми губами, крикнула вглубь квартиры: — Женя! К тебе Варвара! — После чего резко развернулась и прошагала в сторону кухни.

Из комнаты, будто из амбразуры, высунулась голова Евгения Борисовича. Вид у него был такой, что хотелось подарить ему железный щит — что б прикрыть лоб от пуль.

— Рад вас видеть, — промямлил он, когда я зашла в комнату и плотно прикрыла за собой дверь. По поводу радости он явно врал и так же, как и вчера, неумело. Лицо его было серым и каким-то помятым, глаза за толстыми стеклами очков часто мигали, словно он все время пытался загнать обратно под веки слезы. — Вы напрасно удалили Марину. У меня нет от нее секретов.

— А машина Кавешниковых? — напомнила я.

— Мне нечего сказать по этому поводу.

Да уж, истинный родственник Елены Витальевны! Хоть и условный. Тоже способен упереться рогом.

— Но я не о машине. — Евгений Борисович посмотрел на меня недоверчиво, но все же слегка расслабился.

— Я о вашем сыне. О Юре Витимове.

Евгений Борисович медленно опустился на стул, и мне показалось, что он превратился в большую медузу, которая на глазах стала растекаться и таять.

Я рассказала все, что знала, включая, разумеется, поход Елены Витальевны в издательство. Под конец спросила:

— Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему я, как вы выразились, удалила вашу жену? Или вы хотели, чтобы я посвятила ее в вашу тайну?

— Марина!!! — Евгений Борисович закричал так, как обычно кричат: "Врача! Срочно врача!"

Марина Ивановна влетела в комнату и разве что не ринулась тут же делать мужу искусственное дыхание.

— Марина, — произнес Евгений Борисович неожиданно тихо и устало, — Варвара пришла поговорить со мной о Юре и Лене.

— Господи! — прямо-таки по-бабьи всплеснула руками Марина Ивановна. — Я уж думала, что-то случилось.

У меня, наверное, был очень дурацкий вид, потому что Марина Ивановна вдруг улыбнулась и слегка похлопала меня по плечу.

— И что же вы хотите, Варвара, нам рассказать по этому поводу?

— Так вы все знаете?

— Разумеется. И давно, — Марина Ивановна пожала плечами и вновь улыбнулась. — Неужели вы думаете, Женя утаил бы это от меня? Тем более, что он Юре помогал материально. А у нас, знаете ли, бюджет общий. — Последние два слова она особо подчеркнула. — Так что это тайна от кого угодно, но только не от меня. А вы-то как про это проведали? И зачем это вам?

— Видишь ли, Мариночка, Варвара полагает… — вклинился было Евгений Борисович, но жена его перебила:

— Я предпочитаю узнать это от самой Варвары. — И ее глаза превратились в маленькие, четко выписанные знаки вопроса.

Я все рассказала по новой. Правда, короче и уже почти без эмоций. Марина Ивановна слушала меня с молчаливой серьезностью, как генерал рапорт подчиненного, и в конце изрекла сурово:

— Плохо. Очень плохо. — И, повернувшись к мужу, добавила: — Я тебе всегда говорила, что Лене надо все сказать. Лена должна была знать, что я в курсе. Мы бы втроем вполне справились с этой ситуацией. А теперь получилось скверно. Ты знал о том, что Глеб написал?

Евгений Борисович кивнул.

— От Лены. Это ее знакомая набирала на компьютере книгу. Ну а Лена… она ведь такая… ей было любопытно и она уговорила знакомую дать почитать. Но Лена разговаривала с Глебом! — поспешно заверил Евгений Борисович. — Глеб почему-то решил, что никто не догадается. По словам Лены, он очень расстроился, он не хотел никому неприятностей и обещал убрать из книги этот рассказ.

— Какое легкомыслие! — возмутилась Марина Ивановна, но я поначалу не поняла, к кому относится ее возмущение. — Видите ли, он думал, что никто не догадается! Видите ли, он расстроился! Видите ли, он обещал!.. А заранее подумать он не мог? Да, обещал, но не успел! Кто может поручиться, что будет с каждым из нас завтра? А в итоге Лену сегодня готовы обвинить во всех грехах, вплоть до убийства.

Мне очень хотелось сказать, что Витимову пока ни в чем не обвиняют, даже в том, что очевидно — например, в мошенничестве, которое она продемонстрировала в издательстве. Но я сказала другое:

— А вы сами-то не думаете, что ради вашего всеобщего спокойствия Елена Витальевна могла…

Договорить я не успела. Марина Ивановна буквально прожгла меня гневным взглядом.

— Да вы с ума сошли! Лена Витимова — святой человек!

— Да что вы, Игорь, о каком беспокойстве может идти речь? Мы все к услугам вашим и ваших коллег.

Я подумал, что мне будет очень жаль, если убийцей окажется Вера Аркадьевна.

— Конечно, конечно. Лучше бы по другому поводу, но все равно — рады.

Я подумал, что Сергея Павловича мне бы тоже очень не хотелось видеть на скамье подсудимых.

— Я сейчас приготовлю чай или кофе. Что бы вы хотели? — засуетилась Вера Аркадьевна, хотя слово "засуетилась" ей явно не подходило.

— Спасибо, но если только для меня, я бы предпочел отказаться.

— Вежливость ныне редкий дар, — сказала Вера Аркадьевна. — Особенно среди молодых. Как жаль, что вы не работаете в нашем театре. На вас было бы приятно смотреть и вас было бы приятно слушать.

Я принял комплимент подобающим образом: поцеловал Вере Аркадьевне руку.

Кавешниковы не только ценили чужую вежливость, но и свою имели. Они не стали спрашивать меня в лоб: зачем я пожаловал? Они просто уселись рядком на диване, предоставив мне на выбор любое из мягких кресел, и воззрились на меня с выражением глубочайшего внимания. Получилось, будто я — на сцене, а они — в партере.

Я не стал придумывать увертюру и сходу попросил принести автомобильную сумку. Вера Аркадьевна искренне удивилась, а Сергей Павлович растерялся. Он слегка наклонил голову, как бы отгораживаясь от жены, и его взгляд передал мне вопрос: "Разве вы не хотели историю с нашей машиной сохранить в тайне?" Я сидел напротив Веры Аркадьевны, скрыться от ее взора мне было абсолютно некуда и потому не стал посылать ответный сигнал, ограничившись невнятной фразой:

— В нашем деле бывают разные повороты.

После того как я вынудил Веру Аркадьевну копаться в помойном ведре она, вероятно, решила, что не стоит анализировать мои просьбы и намерения, поскольку занятие это неблагодарное, а человек я все-таки довольно приятный, и мне лучше помочь сразу, нежели вдаваться в дискуссии.

— Сережа, принеси сумку, — попросила она, и Сергей Павлович тут же исчез из комнаты с поспешностью, несколько излишней для внимательного наблюдателя. Но Вера Аркадьевна, похоже, таковой не была.

Приспособленная Кавешниковыми для хранения автомобильных принадлежностей небольшая и далеко не новая сумка была из категории первых, сделанных специально для мужчин, дабы те не рассовывали все свое добро по карманам. У нее было два отделения, одно закрывалось на защелкивающийся замок, а другое — на "молнию".

— Значит, здесь вы храните ключи от машины и гаража? — задал я вопрос, на который заранее знал ответ.

— Да, я вам с Варварой это уже говорила, — напомнила Вера Аркадьевна, явно не собираясь упрекать меня за плохую память. — Это когда вы ключи от гаража просили. Я вам запасные тогда дала.

Я повертел сумку в руках и вернул Сергею Павловичу.

— Кстати, вы случайно не посмотрели: запасной комплект ключей у вас на месте?

— Специально не смотрел, но видел, что на месте. Он вместе с сумкой лежит в одном ящике.

— А третьего комплекта точно нет?

Кавешниковы переглянулись.

— Его никогда и не было.

— Тогда, пожалуйста, — обратился я к Сергею Павловичу, — проверьте: все ли в сумке на месте?

Вот тут бы Вере Аркадьевне самое время воскликнуть: "В чем собственно дело?". И ей явно хотелось сделать нечто подобное, но она лишь деликатно вздохнула, предоставив мне право рулить по своей дороге.

Осмотр Сергей Павлович начал с отделения, которое застегивалось на "молнию". Он вытащил оттуда документы, каждый тщательно пересмотрел и сообщил, что все на месте. Собрался было застегнуть "молнию", но вдруг насторожился и принялся шарить могучими пальцами внутри. Лицо его стало растерянным.

— Ключи от машины? — Прозвучало это с большим знаком вопроса. — Здесь нет ключей от машины, а они должны быть здесь.

— Посмотрите еще раз, — посоветовал я, но Сергей Павлович и без моих советов принялся шарить по второму разу. Хотя что, собственно, можно было не заметить в достаточно небольшом отделении?

— Не нервничай, Сережа.

Вера Аркадьевна перехватила инициативу и поступила так, как поступает гораздо меньшее число женщин, нежели это принято думать, — перевернула сумку вверх дном, открыла защелкивающийся замок и несколько раз тряхнула. Из отделения с "молнией" выпал прошлогодний чек на бензин, а из отделения, запирающегося на накладной замок, — два больших гаражных ключа, еще один довольно большой ключ (Кавешниковы тут же пояснили, что это от овощехранилища), отвертка и связка из двух маленьких ключей — от замка зажигания и от дверных замков автомобиля.

— Ну вот, а ты волновался, — произнесла Вера Аркадьевна так, словно Сергей Павлович был маленьким ребенком, ненароком закатившим мячик под диван. Но тот продолжал волноваться.

— Этого не должно быть! Ключи от машины никогда не лежат в этом отделении. Здесь откидная крышка, здесь зазор, а ключи маленькие, они могут выпасть. Они всегда лежат вместе с документами, там, где на "молнию" застегивается!

— Ну, наверное, Глеб перепутал, положил вместе с ключами от гаража, он же последним брал машину.

— Нет, Глеб всегда клал на место, — уперся Сергей Павлович.

И тут я понял, что этому дуэту необходим третий голос. Я изобразил на лице глубокое смущение и произнес с интонациями, сильно смахивающими на те, с какими на паперти выпрашивают денежку:

— Вера Аркадьевна, извините меня, пожалуйста, вы так любезно предложили мне кофе, а я так по-тупому отказался…

Как интеллигентный человек Вера Аркадьевна не нуждалась в продолжении. Более того, она, кажется, даже обрадовалась — я давал ей прекрасную возможность естественным путем прекратить бессмысленный, на ее взгляд, спор.

— Сергей Павлович, да вы что! — зашептал я, как только Вера Аркадьевна вышла из комнаты. — Мы же договорились: история с вашей машиной пока держится в секрете от всех.

Я нисколько не сомневался, что Струев слова не скажет, о чем у него вчера допытывались в милиции.

— А-а! — Сергей Павлович взъерошил свою гриву. Он готов был начать оправдываться, но я пресек:

— Говорите тихо и быстро. Когда в понедельник утром Поспелов принес вам автомобильную сумку, вы в нее не заглядывали?

— Заглядывал.

— Вы проверяли, все ли на месте?

— Ну-у… обычно я за Глебом не проверяю. Но Костя попросил. Он сказал: "Посмотрите, все ли в порядке, чтобы я как курьер был спокоен". Я посмотрел. Все было в порядке.

— Куда вы потом сумку положили?

— В свой портфель. А когда пришел домой, — в тумбочку.

— И больше в сумку не заглядывали?

— Нет.

— Хорошо, а теперь припомните: кто побывал у вас дома, начиная с позднего вечера понедельника, то есть с того момента, как мы обнаружили, что машины нет в гараже?

— Вы подозреваете кого-то из наших с Верочкой друзей? Но почему?

— Сергей Павлович, объясняться будем потом, сейчас некогда. Так кто?

— В понедельник вечером никто не заходил, во вторник тоже, а в среду, после поминок, к нам пришли все. Кроме Евгения Борисовича, его ведь… — Кавешников запнулся, явно подбирая приличествующие слова. — … пригласили в милицию. Марина Ивановна хотела пойти с ним, но ее почему-то не взяли, она пришла с нами, очень взволнованная, но буквально на пороге развернулась и отправилась домой, сказала, что будет лучше, если там подождет Евгения Борисовича. Кстати, а почему ей отказали? — Я неопределенно пожал плечами, Сергей Павлович смущенно улыбнулся. — Да-да, я понимаю, наверное, были причины… В общем, в среду были все кроме Струевых.

Вот так да, подумал я, именно Струевых и не было. Вернее, не было самого Струева, у которого как раз имелись ключи. Как же он их вернул на место?

— А вчера мы с Костей заходили сюда после работы, — продолжил Сергей Павлович. — Верочки как раз не было дома, она сидела на экзамене в театральном училище. Бедняжка, каково ей пришлось! Ведь наверняка что-то уже просочилось. Я был против, чтобы Верочка шла на экзамен. Зачем ей дополнительные переживания? Но она сказал: "Даже если все обо всем узнали, пусть видят, что мне не от кого прятаться". Но она, конечно, очень нервничала. Мы вообще все стали очень нервными. Вот и Костя. Мы вчера должны были поехать на консультацию в другую больницу, нас попросили посмотреть одного больного, а он, знаете ли, подполковник милиции. Костя опасался, что тот возьмет и спросит: "Это не вас ли подозревают в убийстве?" Представляете, в каком бы мы оказались положении? Я-то еще ладно, огни и воды прошел, а Костя, он чувствительный, все близко к сердцу принимает. Он, конечно, сильно нервничал. Даже портфель свой здесь забыл. Уже почти до метро дошли, когда он вспомнил. Пришлось вернуться. Уж меня, старика, он гонять не стал, я ключи от квартиры дал, он сам сбегал. И как раз Верочку у подъезда встретил, у нее экзамен раньше кончился. Она мне потом говорила, что Костя очень неважно выглядел. Впрочем, все мы сегодня неважно выглядим. В прямом и переносном смысле. Н-да… — Он скорбно вздохнул.

— А больше к нам никто не заходил.

Как все-таки Струев смог взять ключи, а потом их вернуть? Допустим, взять еще мог — где лежит автомобильная сумка, полагаю, многие знали. А когда успел вернуть? Совершенно ясно, что ключи назад подложили. И именно поэтому сунули их все вместе — туда, где уже лежал один ключ. Все вместе — и от гаража, и от машины — они бы не поместились в отделении, застегивающимся на "молнию". Струеву кто-то помог? Но кого он посвятил в свои планы? Жену? Но она дальше порога не проходила. И зачем вообще Струев брал машину? И какое отношение это имеет к смерти Глеба? Последние два вопроса я задавал себе не раз и не раз отвечал сам себе, что понятия не имею.

Вера Аркадьевна вошла в комнату, толкая перед собой сервировочный столик на колесиках. На нем стояли две чайные чашки, одна кофейная и все прочее причитающееся, включая вазочку с печеньем. Вера Аркадьевна бросила быстрый взгляд на мужа и, похоже, осталась довольной: он уже успокоился.

— Кстати, Игорь. — Она сделала взмах рукой, красноречиво свидетельствующий, что на нее сверху снизошло озарение.

— Помните, мы искали страницы газеты "Досуг" и какую-то страницу не нашли? — Я разочарованно развел руками. — Так вот я сейчас вдруг вспомнила. Мы в нее деньги завернули. Глеб у нас деньги одалживал, он книгу издавать собирался, а потом у него другой вариант с деньгами получился и он нам деньги быстро вернул. Так вот вернул он их в тот день, когда… — Вера Аркадьевна сделала глубокий вздох. — …его убили. Но утром он занес деньги, и мы их завернули в газету.

— Точно. Именно так! — Похоже, озарение снизошло и на Сергея Павловича. — Я утром пошел за хлебом, купил в киоске "Досуг" и только переступил порог квартиры, как пришел Глеб. Буквально тут же. Он сказал, что принес деньги.

— Много? — задал я бестактный, но необходимый вопрос.

— По нашим представлениям — да. — Сергея Павловича мое любопытство не смутило. — По сути все наши сбережения. Девятьсот долларов. Глеб вернул те же купюры, что у нас брал, — девять стодолларовых купюр, практически совсем новых.

— Глеб очень торопился, — уточнила Вера Аркадьевна, — даже в квартиру не стал проходить, отдал деньги и распрощался до вечера. И Сережа торопился, ему надо было на базар, мы ведь ждали гостей. Он тоже почти тут же ушел, но сначала взял, что было под рукой, то есть газету "Досуг", вынул лист, завернул деньги и спрятал в наш тайник.

— В тайник? — переспросил я.

— Ну, если это можно так назвать. — Вера Аркадьевна также, как и ее муж, не сочла мое любопытство предосудительным.

— А вы не могли бы проверить?

— Разумеется. Пойдемте.

Я слегка опешил. Впервые мне, тем более люди малознакомые, предлагали продемонстрировать свой тайник.

— Мы вам доверяем, — словно прочитав мои мысли, сказала Вера Аркадьевна. — Вы ведь друг Вареньки.

— И многие знают про ваш тайник? — Я почти не сомневался, что все прочие друзья уж точно в курсе. Но на удивление ошибся.

— Глеб знал, а больше… Сережа, ведь больше никто?

Кавешников кивнул. — Нет, никто. В этом просто не было нужды.

Ну да, конечно, всего лишь навсего ни у кого из их приятелей не возникло нужды взглянуть на чужой тайник. А если бы такая нужда возникла, то — пожалуйста, всегда готовы продемонстрировать воочию. Как мне, например.

Кавешниковы провели меня на ту самую злополучную кухню, где я в первый и последний раз увидел источник наших сегодняшних хлопот — Глеба Потоцкого. Вера Аркадьевна показала на висящие рядом с тумбой старые настенные часы в резном деревянном корпусе с дверцей. Сергей Павлович придвинул табуретку и взгромоздился на нее.

— Эти часы давно не ходят, — пояснила Вера Аркадьевна, — но их купил еще Сережин дед. Они с особенностями были. Например, когда стрелка показывала двенадцать дня, играла музыка Штрауса, а когда заканчивался завод, раздавался сигнал, что-то типа удара в колокол. Закрываются они обычно — на дверце есть крючок и его надо набросить на штырек. А открываются с сюрпризом. Прежде чем крючок поднять, надо на штырек, как на кнопочку, нажать. Теперь такие часы уже не делают, а ведь они очень симпатичные. Висят у нас по сути для красоты.

— И немножко для дела, — произнес сверху Сергей Павлович, открывая дверцу резного футляра, где собственно и покоились часы. Большой латунный маятник спал вечным сном, прикрывая своей круглой блестящей грудью пакет, который извлек Сергей Павлович.

Кавешников довольно легко для своего возраста спрыгнул с табурета, после чего развернул пакет, извлек аккуратную стопочку стодолларовых купюр и протянул мне газетный лист.

— Это то, что вам нужно?

Нет, это было не то, что мне нужно. Это была страница из газеты "Досуг", но не та, которую я искал. Причем мне показалось, что эту страницу я уже видел. И самое примечательное, что Вере Аркадьевне показалось то же самое.

— Позвольте, позвольте, я совершенно определенно это читала. — Она показала на довольно большую статью под грозным названием "Тайный враг — гипертония". — Мне кажется, эту страницу ты, Сережа, оставлял. Разве ты в нее заворачивал? — Сергей Павлович неопределенно пожал плечами. — Впрочем, я могла что-то напутать. Наверное, мне просто кто-то давал эту статью почитать. Сейчас ведь столько газет, и они часто пишут об одном и том же, а гипертония — это такое дело… Со всеми этими событиями начинаешь все забывать.

Вера Аркадьевна зря на себя наговаривала. Ее профессиональная память на тексты была еще очень и очень. И моя — тоже. Я чуть-чуть напряг голову и вспомнил эту страницу. Вернее, ее близнеца, закончившего свою просветительскую миссию в мусорном баке. А это означало одно: после того, как Кавешников спрятал сверток, в тайник кто-то заглянул и подменил газетную страницу — ту самую, где красовалась фотография Глеба с девицей из бара. Это мог сделать только сам Глеб.

Когда Сергей Павлович заворачивал деньги, Потоцкий, вероятно, увидел собственную фотографию. Что он испытал — гадать не стану, но, полагаю, это были не самые приятные минуты в его жизни. Однако эти минуты подтолкнули его к действиям, которые вполне могли стать основой какой-нибудь захватывающей пьесы. Зная, куда спрятаны деньги, Потоцкий вечером, во время телефонных переговоров, воспользовался всеобщей суматохой, чтобы проскользнуть на расположенную в дальнем конце квартиры кухню, залезть в тайник и подменить газетную страницу.

То, что он взял другую страницу, но из той же самой газеты, говорит о нем как о человеке предусмотрительном. Но он никак не предусмотрел, что именно в то самое время его убьют, компрометирующая страница исчезнет, оставив след в виде клочка, зажатого в кулаке, но и он сам, Глеб Потоцкий, исчезнет из мира живых. Страницу скорее всего забрал убийца — по крайней мере у Глеба ее не нашли. Но зачем? И кто он такой?

— Ничего не понимаю! — раздалось за моей спиной. Сергей Павлович внимательно разглядывал деньги, веером зажатые между пальцев. — Здесь не хватает трех сотен. Но это не может быть! Я их считал!

Из всей компании Кавешниковых Марина Ивановна мне нравится меньше всех. Я не люблю, когда человек похож на таблицу умножения. Дважды два — только четыре и никаких вариантов. Я вообще не понимаю, как она может заниматься искусством — предметом без всяких очертаний. Вот прямые линии проводить — это другое дело. Но Марина Ивановна выписала такую кривую, что впору разувериться в моей хваленой интуиции. Оказывается, она все знала про грехи молодости собственного мужа. Более того, относилась к этому спокойно. Хотя, если хорошенько вдуматься, при ее холодном рассудке она так и должна была поступить — воспринять это как данность, от нее независящую. Например, как зиму или лето. Но с такой страстью вступиться за Елену Витальевну!.. Я была потрясена! А с другой стороны, почему бы и не вступиться? Витимова сделала все, чтобы не омрачить семейную жизнь Струевых. Даже денег не просила — Струев сам давал. А Елена Витальевна еще, небось, отказывалась. Даже наверняка отказывалась. Действительно, святая женщина! А Марина Ивановна — разумная.

… Мы с Погребецким отчитывались Земцову о прожитой жизни, хотя могли этого и не делать. Он нам не начальник, а мы ему не подчиненные. Но кого сейчас волнуют такие тонкости? Иван слушал, кивал и время от времени повторял: "Хорошо". На самом деле не просто хорошо, а очень даже здорово! Это я об Игоре и его походе в гости к Кавешниковым. Он вообще в нашей охоте за убийцей Глеба, как якутский стрелок: бац! — и белку в глаз. Не то что я — специалист по пустышкам. За что ни ухвачусь, тут же можно выбросить за ненадобностью. Вот и сейчас: влезла в тайны чужой личной жизни. Мне это надо?

Ну никак не было выгодно Елене Витальевне убивать Глеба. Ей было выгодно, чтобы он жил и здравствовал, по крайней мере до того момента, пока не уберет главу "Жуткая тайна" из своей рукописи. Он обещал, но не успел. Пришлось Елене Витальевне проявить неслыханную для нее инициативу. Весь этот спектакль с умыканием рукописи из издательства она проделала на удивление виртуозно. Вот какие возможности способен пробудить в человеке страх. Причем не столько за себя, сколько за окружающих. В конце концов, это даже благородно.

— Да и вообще, если уж быть беспристрастными, надо признать, что в Елене Витальевне трудно заподозрить убийцу, — сказала я, быстренько вычеркнув из памяти свои недавние подозрения.

— А это тебе заподозрить было бы легко? — Иван положил передо мной и Игорем лист бумаги, на котором были зафиксированы показания неких супругов Таньковых по поводу ситуации с красно-вишневой "Волгой".

— Ну надо же! — удивились мы с Игорем. — Нашлись-таки свидетели!

В самом деле, никто ведь ничего конкретно не знал: была авария или нет, а, если была, то в городе или за городом, и могли там в принципе оказаться очевидцы или вообще никак не могли. Так, ткнулись с этим объявлением от безысходности, а получилось, что в точку.

Но поразились-то мы другому. Тому, что в показаниях Таньковых прочитали.

Уж мне, казалось бы, за последнее время попривыкнуть к таким фокусам следовало. Но ведь, черт возьми, чтобы вот так разом!

…Марина Ивановна вошла в милицейский кабинет, словно в студенческую аудиторию, — минута в минуту, строгая, подтянутая, сосредоточенная.

— Здравствуйте. — Она разом окинула взором всех присутствующих и, не дожидаясь приглашения, села, безошибочно выбрав место, где бы все мы оказались в поле ее зрения. На мне она задержала взгляд, и я прочитала в нем суровость и недоумение одновременно. — Итак, хотела бы я знать, зачем меня пригласили в полвосьмого вечера? Или беседовать с нашей семьей вы предпочитаете исключительно на ночь глядя и исключительно порознь?

Марина Ивановна явно решила взять инициативу в свои руки. Земцов не стал демонстрировать, кто в доме хозяин. Я думаю, такой резкий старт его даже устроил.

— К сожалению, — подчеркнуто вежливо произнес Иван, — я вынужден был пригласить вас именно сейчас и без вашего мужа. Но вы не бойтесь, после нашей беседы вас увезут домой.

— Я ничего не боюсь, — сухо парировала Марина Ивановна. — Ни темных улиц, ни милиции.

— Вот и хорошо. — Земцов выпада не принял. — Присутствие Погребецкого и Волошиной вас тоже не должно смущать. Вы прекрасно знаете, что они в курсе всех дел.

— Я уже давно вышла из того возраста, когда смущаются по мелочам.

Интересно, подумала я, она специально решила нас уесть или просто не заметила, что сказала?

— Я пригласил вас сюда, чтобы задать вопрос о машине Кавешниковых.

Какое-то мгновение Марина Ивановна сосредоточенно смотрела на Ивана, а потом спросила:

— Я полагаю, вы занимаетесь смертью Глеба Потоцкого? Так причем здесь машина Кавешниковых?

Вероятно, так она бы спросила у нерадивого студента: причем здесь закон Дарвина, когда речь идет о системе Станиславского?

— Вы правильно полагаете, мы занимаемся убийством Потоцкого. — Нейтральное слово "смерть" Земцов подчеркнуло заменил на вполне конкретное "убийство". — Но я полагаю, что эти два обстоятельства могут быть взаимосвязаны.

— Могут быть взаимосвязаны или определенно взаимосвязаны?

Нет, в самом деле, Марине Ивановне надо было бы преподавать точные науки.

— В прошлый раз я пригласил вашего мужа без вас, потому что сомневался, захочет ли он, чтобы вы стали свидетелем нашей беседы. — Иван проигнорировал ее вопрос. — Сегодня я абсолютно уверен, что вы отлично знаете, о чем мы здесь разговаривали с ним. Но я абсолютно уверен, что вы не захотите, чтобы ваш муж стал свидетелем того, о чем мы будем разговаривать с вами.

Марина Ивановна скривила губы.

— Надо же, прямо тайны мадридского… о, ошиблась… милицейского двора.

Она не была столь спокойно-ироничной, как хотела показаться. Напрягшееся лицо, вытянувшаяся в струну спина ее выдавали. Ну что ж, она все-таки не актриса, хотя и около. Иван же выглядел не просто спокойным, а даже каким-то расслабленным. От очередного подкола Марины Ивановны он даже отмахиваться не стал. Просто как бы не заметил.

— Беседу с вашим мужем я пересказывать вам не буду. Чтобы не повторяться. Но расскажу, о чем мы подумали, когда он от нас ушел. После того, как Евгений Борисович начисто опроверг в принципе неопровержимое, мы задумались: почему? Приписывать ему кражу бессмысленно. Машина стоит на месте и даже в лучшем виде, чем была. Конечно, нехорошо, когда тайком пользуешься чужой вещью, но в данном случае это уже не дело милиции. Докладывать Кавешниковым мы бы не стали. Только сам Кавешников знает, что его машины какое-то время не было в гараже, да и то знает от нас. Сообщать ему имя того, кто его автомобиль отремонтировал, мы вовсе не были обязаны. И все это ваш муж прекрасно понимал. Так почему он так, извините, уперся? Поначалу мы решили, что Евгений Борисович воспользовался машиной для своих… скажем так, интимных целей. — Марина Ивановна вздернула брови. — Но потом подумали, что Евгений Борисович неглупый человек. — На сей раз Марина Ивановна дернула плечом. — Всякое бывает, нас не интересуют чужие любовные похождения и, дай он нам вразумительные объяснения, никто, и уж тем более — вы, ничего бы не узнали. Мы бы просто этот вопрос закрыли. Но Евгений Борисович предпочел от всего отпираться. И тогда у нас возникло другое подозрение: а, может, он кого-то выгораживает? В принципе вы в своей компании все друг друга выгораживаете, даже при очевидном убийстве упрямо твердите, что никто из вас сделать это не мог…

— Вы явно недавно читали детектив Агаты Кристи "Смерть в восточном экспрессе", — раздраженно перебила Земцова Марина Ивановна. — Там, помнится, все тоже друг друга выгораживали, а потом выяснилось, что убитый — редкий негодяй, и каждый нанес ему удар ножом.

— В нашем случае удар нанесли только один раз и никто не называет Потоцкого негодяем, тем более — редким, — соизволил наконец отреагировать на выпад Иван. — Но мы сейчас вообще говорим о чужой машине и вашем родном муже. Так вот, если согласиться с версией, что Евгений Борисович столь непреклонно кого-то выгораживает, то кого и почему? Сразу вам скажу: первым, кого мы заподозрили, были вы. И не только потому, что вы его жена. А потому, что Евгений Борисович считается очень преданным мужем.

— Благодарю. Приятные слова в малоприятном кабинете. Какой парадокс!

— А дальше мы дали объявление. — Иван вновь решил пропустить ее подкол мимо ушей. — Текст такой: "Прошу откликнуться тех, кто видел, как в предыдущее воскресенье я разбил красно-вишневую "Волгу" в районе Восточной дороги". И, представьте себе, на объявление откликнулись. Муж с женой. Помните, вероятно, двух молодых людей в бежевых "Жигулях"?

На сей раз Марина Ивановна не только не выдала очередную ехидную реплику — она вообще не раскрыла рта. Лишь вздернула острый подбородок. На него Земцов должен был напороться, что ли?

— Хорошо, вспоминать вы не желаете. Тогда я вам расскажу, что написано в свидетельских показаниях. — Иван взял лист бумаги, подержал его над столом и положил обратно. — Значит, супруги Таньковы сообщают следующее. В предыдущее воскресенье, то есть, напоминаю, почти за неделю до гибели Потоцкого, Таньковы отправились к своим друзьям на дачу, на 41-й километр по Восточной дороге. Друзья объяснили, что после шоссе направо пойдет асфальтированная дорога, которая километра через два закончится, разделившись на три проселочные дороги. Со слов друзей Таньковы поняли, что надо свернуть на левую крайнюю дорогу, однако, проехав по ней, они через некоторое время засомневались, туда ли направляются: дорога вся поросла травой и показалась им довольно заброшенной. И в это время несколько в стороне, на небольшой поляне, они увидели красно-вишневую "Волгу", которая стояла задом к дороге. В ней сидели мужчина с женщиной и… целовались.

Мне был виден профиль Марины Ивановны — по-моему, он стал длиннее сантиметров на десять.

— По словам Таньковых, — невозмутимо продолжал Земцов, — в первый момент они подумали, что люди уединились и неловко их окликать, чтобы узнать правильную дорогу. Но потом они решили рискнуть и Таньков посигналил. От неожиданности женщина, сидящая за рулем, включила зажигание, нажала на газ, и "Волга" рванулась вперед. Между деревьями была дорожка, но слишком узкая для "Волги", и в результате машина врезалась боком в дерево. Как утверждают Таньковы, они хотели выйти и помочь, но потом поняли, что они здесь лишние, и уехали. И еще… — Иван сделал многозначительную паузу. — … когда Таньковы просигналили, мужчина и женщина явно испугались и обернулись назад. Обернулись на мгновение, но этого хватило, чтобы здесь, в кабинете, Таньковы опознали в незнакомой женщине вас, Марина Ивановна, а в вашем спутнике — Константина Ильича Поспелова.

Я чуть не рухнула со стула. У Погребецкого сузились глаза — верный признак, что он изо всех сил старается не дать им выпрыгнуть из орбит. "Причем здесь Костя?!" — проорала я, но исключительно про себя — так, для облегчения души. Костя в роли возлюбленного Марины Ивановны — чистейший блеф!

Свидетели действительно подтвердили, что женщина испуганно обернулась и они успели разглядеть ее лицо, которое потом и опознали, выбрав из различных снимков фото Марины Ивановны. Но они же дружно заверили, что мужчина, услыхав сигнал, чуть ли не упал на дно машины, и они не только не видели его лица, но даже затылка толком не рассмотрели. То, что правильная Марина Ивановна хахаля себе завела, я бы поверила только во сне или, ну ладно, в кабинете Земцова. Но в Костю я не могла поверить даже здесь. Какого черта Иван его приплел? Белокурый восторженный ангел в объятиях суровой Марины Ивановны… Чушь какая-то.

Конечно, я не ждала, что Марина Ивановна расхохочется. Я ждала, что она возмутится или скажет что-нибудь ехидное, типа "А не вы ли, Иван Демьянович, в тот день целовались со мной в машине?" Но она вдруг побелела хуже покойника и произнесла тихо, почти по слогам:

— Что вы на-ме-ре-ны де-лать?

— Пока ничего, — столь же тихо ответил Земцов. — Я вам обещаю — и за себя, и за них. — Он кивнул в нашу сторону. — Если вы расскажете, как было дело, и если это не имеет отношения к убийству, все, что касается вашей личной жизни, так и останется в стенах этого кабинета.

Марина Ивановна внимательно посмотрела на Ивана с Маратом, затем на Игоря и, наконец, на меня.

— Ну что ж, — произнесла она на удивление спокойно. — Варваре удалось выяснить личную тайну моего мужа. Вероятно, будет справедливо, если и мою тайну вы выясните тоже. Я могу закурить?

Земцов пододвинул пепельницу, Марина Ивановна открыла сумку, принялась в ней долго рыться, после чего достала пачку и вытащила сигарету. Внешне сумка выглядела почти пустой. Наверное, копаясь в ней, она просто собиралась с мыслями.

— Я полагаю, подробности моих отношений с Костей вас не интересуют. — Сказано это было в утвердительной форме. — Но длится это недолго, примерно полгода. Виделись мы… я имею в виду, так виделись, вы понимаете… нечасто. Ни о каких серьезных шагах ни с моей, ни с его стороны речь не заходила. Я говорю об этом, чтобы все было ясно. Потоцкий, если вас это интересует, ничего не знал. Как и другие. Костя отнюдь не столь болтлив, как это может показаться. Я — тем более. В то воскресенье мы увиделись достаточно случайно. Евгений Борисович днем ушел, он договорился о встрече с одним нашим коллегой. Костя позвонил мне часа в три или около того. Мы ничего не планировали, просто разговаривали. И тут он сказал, что был у Глеба, тот накануне брал машину Кавешниковых, а сегодня заболел и просил Костю забрать и передать в понедельник на работе Сергею Павловичу сумку с ключами от машины и гаража. И тогда мы решили этой машиной воспользоваться, чтобы встретиться…

— Кто решил первым? — уточнил Земцов.

— Какая разница? — Марина Ивановна недовольно поморщилась.

— И все же?

— В общем… предложил Костя. Просто потому, что он человек с фантазией. В отличие от меня. Но я согласилась. Так что можете считать, что решение было коллегиальным. — Она так и сказала: "Коллегиальным". Будто они обсуждали научные проблемы. — Я до сих пор не пойму, зачем мы пошли на этот риск.

Она не отделяла себя от Кости, а я не могла понять, почему она с ним связалась. В любовь мне верилось с трудом. Или вдруг нашло — захотелось маленького фейерверка в размеренной жизни?

— Но, впрочем, это уже эмоции, а они вас вряд ли интересуют, — решила за всех нас Марина Ивановна. — Буду говорить о фактах. Мы поехали с Костей в то место, которое я хорошо знала. Это рядом с дачей моей мамы. А та дорога, на которую эти ваши свидетели заехали, действительно уже давно заброшена. Что было дальше — вы знаете, примерно так, как вам рассказала эта молодая пара, все и получилось. Они нас очень напугали и я, конечно, очень неправильно отреагировала. Хотя прекрасно знаю, что в ответственный момент никогда не надо дергаться. Но история с Костей… Это слишком необычная для меня ситуация… — Она затушила сигарету и усмехнулась — будто чему-то сильно подивилась. — Впрочем, это опять эмоции. Так вот, когда все случилось, мы стали думать, что делать дальше. Машину надо было чинить, причем быстро и, понятное дело, в тайне. Я знала одну надежную мастерскую, где директор — приятель Виктора Хана. Она как раз за городом, на Восточной дороге. Это была большая удача, потому что, если бы мы въехали в город с помятым боком, нас могли остановить на милицейском посту, а у нас ведь не было доверенности. Но с другой стороны, была и неудача, потому что я здесь ремонтирую наш "Запорожец" и меня здесь знают. А Костя машину водить не умеет. Вот тогда мы поняли, что нужен кто-то третий, кому можно довериться. А больше всего я доверяю собственному мужу. И еще маме. Мы подъехали к ее даче, опять же хорошо, что дача крайняя, я машину в кустах оставила, а прежде высадила Костю, он ушел на электричку. Маме, разумеется, подробностей не рассказывала, сказала только, что разбила чужую машину и попросила, чтобы она об этом молчала. Мама, конечно, будет молчать также, как и мой муж. Потом я пошла к сторожу, у него есть телефон и он иногда дает им пользоваться. Я позвонила Евгению Борисовичу, он уже вернулся домой, и попросила его приехать на дачу.

— Как вы объяснили ему, что случилось? — спросил Земцов.

— Ну как… — Марине Ивановне явно хотелось перескочить эту часть рассказа. — Объяснила, что пошла на ярмарку посмотреть туфли к осени и встретила Поспелова. Он рассказал про Глеба, а я попросила ключи, чтобы съездить к маме на дачу. Наша-то машина сломана. А перед самой дачей врезалась в дерево. В общем сказала, что черт попутал.

— И ваш муж не удивился?

— Очень удивился. Но я была такая расстроенная… Евгений Борисович сказал, что, конечно, такой глупости от меня он не ожидал, но что в жизни и не такое случается, что отгонит машину в мастерскую и никто никогда ничего не узнает. Вы представляете, как бы все это выглядело в глазах Веры Аркадьевны и Сергея Павловича?

Не знаю, как кто, а я, разумеется, представляла. Еще лучше я представляла, как выглядела бы Марина Ивановна в глазах собственного мужа, узнай он правду. Но из чисто женской солидарности я ей такого не желала.

— На следующий день, в понедельник, Поспелов отдал автомобильную сумку Кавешникову, — сказал Иван. — Причем попросил, чтобы тот проверил, все ли на месте. Думаю, он сделал это специально, чтобы у Кавешникова не возникло желания проверить сумку в другое время. Поскольку в нынешний понедельник, то есть спустя неделю, машина вернулась в гараж, Поспелов сумел что-то сделать с ключами. Что именно?

Марина Ивановна плотно сжала губы. Я было подумала, что она сейчас просто умолкнет. И она действительно молчала примерно минуту, но потом произнесла, вернее процедила:

— Сергей Павлович положил автомобильную сумку в свой портфель. Костя в тот же день, в больнице, взял оттуда ключи. Но! — Марина Ивановна почти выкрикнула: — Костя их вернул! Когда на этой неделе Евгений Борисович забрал из мастерской машину и поставил ее в гараж, он передал мне ключи, а я передала их Косте. В среду, после поминок, когда все приехали к Кавешниковым, Костя положил ключи обратно в сумку. Она находится в тумбочке, это многие знают. Мужу я сказала, что положила ключи сама, хотя в среду заходила к Кавешниковым буквально на минуту. Евгений Борисович тогда поехал с вами, я хотела подождать его дома, но мне надо было, чтобы он знал, что я была у Кавешниковых.

— Значит ключи Поспелов положил назад в среду. Но до того ключи, по крайней мере от гаража, брали у Кавешниковой Погребецкий и Волошина. Причем Кавешникова дала запасные ключи и считала, что все остальные на месте. Это как?

— В автомобильной сумке лежали ключи от нашей машины и нашего гаража. Их туда положил Костя взамен ключей от машины и гаража Кавешниковых. Если специально не приглядываться, такие ключи обычно похожи.

Так вот почему, догадалась я, Сергей Павлович поначалу не обнаружил, что ключи от машины лежат не в том месте. Марина Ивановна со свойственной ей педантичностью положила в воскресенье ключи туда, куда надо. Это Костя потом все перепутал.

— А почему вы забрали машину из мастерской только в нынешний понедельник? Вы же, насколько я понимаю, торопились, просили, чтобы отремонтировали побыстрее? — спросил Иван.

— Не хватило денег, — произнесла Марина Ивановна почти что с отвращением. — Потребовалась довольно приличная сумма. Машину ведь пришлось всю перекрашивать, иначе отремонтированные места были бы видны. Костя хотел все траты взять на себя, говорил, что это он меня втравил в такую авантюру. Я возражала. Это было бы несправедливо, меня никто не принуждал, а потом что бы я сказала мужу? Почему кто-то платит за мой ремонт? В конце концов договорились, что я как бы все затраты беру на себя, а Костя — он на этом настоял — возмещает мне основную часть. Но и вместе у нас на тот момент нужной суммы не оказалось. Через два дня после аварии Костя должен был получить зарплату и еще какие-то деньги, я не знаю — откуда, он на них рассчитывал, но все затянулось.

— А когда убили Потоцкого, деньги сразу нашлись? — уточнил Земцов.

— Это совершенно не связанные вещи! Это простое совпадение! — вскинулась Марина Ивановна, но тут же взяла себя в руки. — Смерть Глеба поставила нас в очень сложное положение. К тому же все мы, я имею в виду друзей Веры Аркадьевны и Сергея Павловича, так нелепо повели себя на следующий день… Такой спектакль устроили… Глупость! Но в тот день, то есть в воскресенье вечером, когда вы нас всех собрали у Кавешниковых, Костя мне сказал, что он нашел недостающую сумму. Я в свою очередь сказала мужу, что деньги мне одолжит Костя, который, якобы, не знает, для какой цели. В понедельник днем Костя передал мне деньги, а вечером Евгений Борисович поставил в гараж маишину. И это все. Разве это может иметь хоть какое-то отношение к смерти Глеба?

Вопрос был адресован Ивану, но у того имелся свой вопрос:

— И какой же суммы вам не хватало?

— Примерно трехсот долларов. Сегодня все любят считать в валюте… Тоже глупость какая-то…

— А Поспелов не говорил, где он взял деньги?

— Нет, но я поняла, что одолжил.

— Спасибо. Сейчас вас отвезут домой.

Иван встал, Марина Ивановна — тоже. Вид у нее был вполне достойный. Эдакая гордая сосна: ветки ветер не обломит, иголки мороз не отшибет.

— Я надеюсь, что имею дело с приличными людьми, которые способны избежать соблазна сплетен, — сказала она довольно назидательно, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно. После чего холодно кивнула и направилась к выходу. Уже взявшись за ручку двери, вдруг обернулась. — Я могу узнать, как вы обнаружили отсутствие машины?

— Случайно, — честно ответил Земцов.

… — Как ты вычислил Поспелова? — обошел меня на повороте со своим вопросом Погребецкий.

— Случайно, — вновь проявил честность Иван. — Я просто вспомнил одну совершенно незначительную мелочь — Поспелов не умеет водить машину.

— И что с того? — Моя хваленая интуиция спала тихим сном и даже ничего не шептала сквозь дрему.

— Когда я прочитал показания Таньковых, подумал: с кем Струева могла быть? Женщина она строгая, привыкла жить по четким правилам. По крайней мере, такие ей дают характеристики. Допустим, в кои-то веки она решила этим правилам изменить. Неважно — почему, решила — и все. С кем она могла связаться в родном городе? Я подумал, что вряд ли с кем-нибудь совсем посторонним. Более того, я подумал, что это должен быть человек очень хорошо знакомый, потому что только такой может быть для Струевой очень надежным. И я подумал: раз ближе, чем компания Кавешниковых, для Струевой никого нет, то там и надо искать ее кавалера. Выбор в принципе невелик. Если исключить родного мужа, с которым нет смысла уединяться на заброшенной дороге, остаются четверо: Кавешников, Хан, Поспелов и… Потоцкий. Первый и последний, думаю, не в счет. Кавешникову не было никакого смысла таинства с ремонтом собственной машины разводить. Потоцкий — жених… был женихом… — поправился Иван, — … Ольги Кавешниковой. Я не говорю о поведении Потоцкого, но сама Струева тут бы границы дозволенного не перешла. Это уж для нее было бы слишком. Не по ней. Значит, остаются двое — Хан и Поспелов. Оба они мужики свободные, но Хан любовницу может в собственную квартиру привести, а Поспелов, насколько знаю, с родителями живет. К тому же у Хана своя машина есть, а у Поспелова ее нет. Это одно. Но есть и другое. Почему Струева вынуждена была позвать мужа на подмогу? То, что сама она побоялась в мастерскую Пака ехать, я сразу понял: ее там в лицо знают. Но и Хана тоже знают. Хотя Пак при случае своего приятеля не выдал бы, тем более, что криминалом тут пока и не пахло. И тут я сообразил: она не могла отправить в мастерскую своего любовника, потому что тот не умеет водить машину. А это — только Поспелов.

— Браво! — воскликнула я довольно едко.

Иван посмотрел на меня с укоризной.

— Можно подумать, ты меня за дубину держишь.

— Нет, я тебя держу за интригана. Хотя всегда считала, что это сильная сторона Погребецкого, а отнюдь не твоя. Почему ты нам сразу не сказал про Поспелова?

— А почему только вы с Погребецким должны мне сюрпризы выдавать? — парировал Иван.

Я приготовилась выдать еще пару ласковых, но меня опередил Игорь.

— Кажется, я знаю, кто убил Потоцкого.

Мы уставились на него с самым что ни на есть откровенным изумлением.

— Э-э, нет. Сюрприз так сюрприз, — изрек он. — Но я пока не готов вам его сделать.

Честное слово, я бы сама убила своего лучшего друга.

У меня есть несколько приемов, которыми я пользуюсь, когда хочу произвести на женщину хорошее впечатление. Хорошее — это не значит, что она должна упасть в мои объятия. Это значит, что она должна отреагировать на меня, как на дуновение свежего ветра во время жары. И один из этих приемов — невозмутимая галантность. К примеру, если в переполненном автобусе раздраженная особа женского пола с сумкой, способной заменить тяжелоатлету штангу, вдруг начнет вас этой сумкой колотить по ногам и при этом орать: "Мужчина, куда вы прете?!", надо с изысканной улыбкой ответить: "Простите, сударыня, я слишком неуклюж". Даже если после этого она лопнет от ярости, последние минуты ее жизни будут наполнены вами. Но, скорее всего, она просто растеряется и, вполне вероятно, перестанет кричать.

— Что это значит? — Валерия, конечно, не кричала. Но ее тон!..

— Весьма сожалею. — Я изобразил улыбку изысканную и покаянную одновременно. — На часах одиннадцать вечера, а я без звонка… Крайне неприлично… Увы…

Валерия намерилась закрыть дверь, но я человек предусмотрительный — заранее сунул ботинок между дверью и косяком. Валерия посмотрела на мою ногу, которую я отдергивать не стал, — мне не стыдно за свои дорогие и всегда хорошо начищенные ботинки.

— Немедленно уходите. — Она снова перешла на "вы". Я не обиделся ее непостоянству. В конце концов, наше последнее свидание не давало повода для особой душевности.

— Я никак не могу уйти. А разговаривать на площадке… это, конечно, интересно для соседей, но вряд ли удобно для вас. — Я тоже перешел на "вы".

— Мне позвать родителей? — пригрозила Валерия, совсем как школьная учительница. Недаром все-таки она закончила педагогический университет. Но я недаром давно закончил школу — успел позабыть, как пугают родителями, а посему радостно откликнулся:

— Замечательно! Заодно и познакомимся.

— Черт знает что! — Валерия, однако же, отступила вглубь коридора, но ровно настолько, чтобы я мог поместиться на коврике у двери, а она эту самую дверь смогла захлопнуть за моей спиной.

— Поскольку я сомневаюсь в надежной звукоизоляции того места, которое вы мне здесь выделили, и при этом нисколько не сомневаюсь, что дома вы одна, предлагаю пройти в вашу комнату. Клянусь, приставать не буду!

Фу ты, сразу и не сообразишь: или галантность проявил, или наоборот. Для Валерии же все мои поступки изначально были "наоборот" — то есть неприятны. Но как умная женщина она поняла: коли я появился на горизонте, то это равносильно грозовой туче — надо смириться и вынуть зонтик. А коли придется смириться, то нечего и особые церемонии разводить.

— Хорошо, пойдем, — сказала она, обращаясь ко мне уже на "ты".

Валерия двинулась по коридору, миновала первую дверь в комнату, толкнула вторую и вошла. Ей не надо было, как это часто случается с появлением незваных гостей, суетиться: дескать, одну минуточку, я тут уберу, уж вы не обращайте внимания на беспорядок, я только платье повешу… ну и так далее. Комната Валерии была в образцовом порядке, вся выдержанная в бежево-коричневых тонах, с покрывалом на тахте и шторами на окне из одной материи. В другой раз я бы с большим вниманием оглядел жилище изысканной госпожи Старцевой (о, это о многом может поведать!), но сейчас обошелся беглым осмотром. И кое-что понял новенькое. Например, почему Валерия с ее скромной зарплатой всегда так хорошо одевается. Кстати, на сей раз на ней был очаровательный халатик нежно-бирюзового цвета — конечно же, он ей очень шел. Так вот я понял: элегантные наряды Валерии — дело ее собственных рук. В углу комнаты виднелась швейная машинка с неплотно закрытой крышкой — явный признак, что ею недавно пользовались.

Валерия осталась стоять, опершись спиной о стену и скрестив руки на груди. На ее лице явственно читалось: слушаю тебя, но только быстро. Как джентльмену мне надлежало тоже встать стоймя, но на ночь глядя я пренебрег условностями и уселся в единственное кресло, закинув ногу на ногу. Эдакий вальяжный непонятно кто, явившийся непонятно зачем. Так могла подумать Валерия, но я-то думал иначе.

— Полагаю, ты догадываешься, что я нарушил твой ночной покой отнюдь не из-за пустяков? — осведомился я весьма любезно.

— Мне пора спать, — совсем не любезно отрезала Валерия.

— Не торопись. Вполне возможно, тебе расхочется спать, когда узнаешь, что я хочу тебе поведать. — Я улыбнулся наинежнейшей улыбкой. — Я пришел задать тебе ма-а-аленький вопросик. Ты ведь знаешь, кто убил Глеба Потоцкого?

Мне была интересна ее первая реакция. Я даже успел прикинуть несколько вариантов. Но она выбрала свой вариант — покрутила пальцем у виска.

— Очень жаль. А я думал, ты мне скажешь, я отправлюсь домой, а ты — спать. Но, похоже, ошибся. Придется чуть-чуть задержаться, чтобы поделиться с тобой некоторыми моими умозаключениями.

— Меня твои умозаключения совершенно не интересуют. Как и ты сам.

Нет, все же я совершенно не заслужил, чтобы женщина смотрела на меня столь неприязненно.

— Однако рекомендую послушать. — Я уселся поудобнее, чтобы Валерия видела: меня отсюда не вытолкаешь никакими силами. — Итак, начинаю свое повествование. После того, как мы с тобой последний раз расстались — не скрою, расстались не лучшим образом — я стал размышлять. Представь себе, иногда на меня такое находит. Так вот я стал думать: почему такая умная, красивая, интеллигентная…

— Набор комплиментов рекомендую ограничить, — перебила Валерия.

— … а главное — гордая женщина приходит к малознакомому мужчине и — опустим момент припадания ему на грудь как второстепенную деталь — начинает ему рассказывать историю столь же лживую, сколь и унизительную? Да, да — унизительную! Поскольку как же еще можно назвать описанную вами, сударыня, сцену ревности?

Я ждал, что она сейчас вскипит, но она стояла, словно снежная королева, у которой смерзлось все, включая сцепленные пальцы.

— И вот, пытаясь понять, зачем мне устроили весь этот спектакль, я пришел к отнюдь не безосновательному выводу: отважиться на такой шаг такую женщину могло заставить одно — безумное желание отвести подозрение от кого-то вполне конкретного. Ради этого она готова бросить подозрение на себя, правда, ожидая, что я, по ее мнению красивый, а, следовательно, сластолюбивый мужик, попытаюсь ее защитить, соблазнившись ее прелестями. И тогда опять же во весь рост встал вопрос: ради кого и чего эта достойная женщина сгибает свою несгибаемую шею? Другая, тоже достойная женщина — нет, не моя лучшая подруга Варвара, есть и другие — сочла, что истоки следует искать в кошельке, то есть в деньгах. Однако нашелся достойный мужчина — нет, не я, хотя я тоже не исключаю себя из этого списка — посчитал иначе. Он сказал, что причина всему — чувства. Возможно, из чисто мужской солидарности я тоже предпочел это объяснение. А именно — только любовь, глубоко скрытая по причине величайшей гордости души и очень сильная по причине редкой целостности характера, могла заставить эту женщину отважиться на столь беспрецедентный для нее шаг.

Вот здесь следовало ожидать либо грома аплодисментов, либо звона пощечины. Но ни того, ни другого не произошло. Валерия по-прежнему сохраняла неподвижность, уставившись мне в переносицу, как дуло пистолета.

— Таким образом, — продолжал я, — вывод напрашивается один. Ты видела, кто убил Глеба Потоцкого. И этот человек — мужчина, которого ты любишь.

— Вон! — тихо произнесла Валерия. — Немедленно убирайся вон!

— Нет, — твердо сказал я.

— Ну что ж, тогда оставайся.

Валерия решительно двинулась из комнаты, но я ее опередил. В тот момент, когда она распахнула дверь, я успел соскочить со своего места и крепко ухватиться за ручку с другой стороны. Мы так и стояли друг напротив друга, наполовину разделенные деревянной дверью. Это продолжалось не менее минуты — одной из самых бессмысленных минут в моей жизни. Я отступил первым — вернее, просто разжал пальцы. В то же мгновение Валерия рванула дверь, я почти автоматически попытался вновь схватиться за гладкую ручку и тут же почувствовал мощный удар.

… Я осторожно приоткрыл глаза. Веки поднимались, как тяжелый театральный занавес, но все же двигались, а это означало, что жизнь меня не покинула. Медленно пошевелил правой рукой — моя ладонь доползла до лба, и я почувствовал боль. Вокруг было темно, я лежал на чем-то твердом, ощущая с левого бока едва заметное дуновение. В голове шумело, но, к счастью, слегка — для моих мозгов, кажется, обошлось без сотрясения. Я лежал на полу спальни, около открытого балкона — мое забвение, судя по стрелкам часов, длилось минут пятнадцать. Я встал, сделал несколько шагов, толкнул дверь и оказался в другой, столь же темной и незнакомой комнате. Толкнул еще одну дверь и облегченно вздохнул — все-таки меня не успели за эти пятнадцать минут увезти куда-нибудь за тридевять земель, откуда всеми покинутому пришлось бы добираться до дома пешком. Судя по всему, меня просто отволокли за ноги к балкону, чтобы посвежевший в ночи воздух привел в порядок мою травмированную голову. В конце коридора виднелся слабый свет, куда я и двинулся, словно усталый странник, обретший надежду найти долгожданное пристанище.

Валерия сидела на кухне спиной ко мне и курила. Это была незнакомая спина — сгорбленная, какую я никогда у Валерии не видел. Она молча подняла на меня глаза, и они тоже были незнакомые — припухшие, с мокрыми ресницами.

— Сделай мне кофе, пожалуйста, — сказал я.

Валерия молча поднялась, включила чайник, поставила передо мной банку растворимого кофе, сахарницу, чашку с ложкой и так же без слов села, уставившись на кончик горящей сигареты.

— Это случайность. Просто борьба за дверь закончилась не в мою пользу. Кто же мог ожидать, что моя голова окажется столь слабой. Но спасибо, что ты не выкинула меня на улицу.

Валерия не отреагировала.

— Я понимаю, что самый гуманный поступок, который я могу совершить в данную минуту, — это убраться вон. Но в следующую минуту я вынужден буду признать, что это вовсе не гуманно. — Я вздохнул. Уйти сейчас отсюда было бы самым гуманным поступком в отношении меня самого. — Тебе придется меня выслушать. Потому что тебе, возможно, кажется, что я тебя провоцировал. А я хочу тебе доказать: убийцу мы все равно найдем. И путь нам показываешь ты. Хоть и против своего желания.

Валерия снова прикурила сигарету, все также не глядя на меня.

— Ты пыталась доказать, что ни один мужчина не мог убить Глеба. Тогда оставались женщины. Но ты и их не хотела подставлять. В общем-то, ты поступила благородно — ты подставила себя. Ты придумала всю эту историю с визитом к Потоцкому, которая должна была выглядеть очень убедительно. В самом деле, не станет же такая женщина, как ты, придумывать историю, унижающую ее. Ты не учла одну мелочь, — то, что код на замке в подъезде Потоцкого сменили. И еще ты не учла, но уже отнюдь не мелочь, — трудно поверить, будто бы подобная история могла приключиться с тобой… Но, впрочем, все это оказалось очень полезным, потому что я стал размышлять: кого же ты выгораживаешь? В показаниях, которые ты дала милиции, записано, что во время разговора с Америкой Ольга Кавешникова попросила тебя сообщить чей-то адрес, и ты вышла из комнаты за своей записной книжкой, которая лежала в сумочке. Обычно женщины сумочки оставляют либо в прихожей, либо в ванной комнате, где, скажем так, прихорашиваются. Когда появилась милиция, твоя сумочка лежала в прихожей. Но я подозреваю, что поначалу ты оставила ее именно в ванной. И дело было так. Ты отправилась за книжкой, продиктовала адрес, а затем — человек ты аккуратный, где попало книжку бы не бросила — решила положить ее обратно в сумочку. Так вот, когда ты пошла класть книжку на место, а ванная, как известно, находится рядом с кухней, ты все и увидела. Впрочем, наверное, сначала что-то услышала, а потом заглянула на кухню. Тот человек тебя, скорее всего, не заметил, возможно, находился к тебе спиной. Ты тихо вышла, забрала свою сумку и унесла ее в прихожую.

Я ждал хоть какой-то реакции. Но вновь не дождался ничего.

— Ладно, продолжаю дальше. Наверное, можно было бы попытаться вычислить, в кого ты влюбилась. Но что касается тебя, им мог оказаться кто угодно. Даже Сергей Павлович, который годится тебе в очень немолодые отцы. И тогда я стал вспоминать, кого ты и как защищала. И вот ведь что занятно. Почти для всех у тебя нашлись лишь морально-психологические оправдания. Хан никогда не стал бы отчаянно рисковать, он придумал бы достаточно надежный вариант. Струев — мямля, он никогда не осмелился бы ударить молотком. Кавешников — мало того, что будущий тесть, но он бы собственный дом под угрозу не поставил. Поспелов — большой приятель Глеба и высокий романтик… Но! При этом только для Поспелова у тебя ко всему прочему нашлось объективное оправдание. Ведь это он спас по сути Глеба от смерти, выхаживая его в больнице после шока. Мог, как ты сама выразилась, не слишком стараться и никто бы его ни в чем не заподозрил. Но старался и выходил! Зачем он это сделал, если хотел убить? Конечно, что-то могло произойти, эдакая неожиданная потребность вдруг возникла. Но стопроцентное алиби — вещь редкая и часто сомнительная. Так что предложенное тобой алиби было вполне убедительное. По крайней мере, гораздо убедительнее, чем у всех остальных. Но именно Поспелов — вполне крепкий мужчина, врач, знающий анатомию, убил Потоцкого одним ударом. И ты тому свидетель. Ведь так?

Валерия сидела ко мне боком, я видел только ее профиль, по большей части "зашторенный" спадающими на грудь волосами, и потому не мог разглядеть выражения ее лица. Неожиданно она резко повернулась.

— Нет!

Мне показалось, что на меня упала надгробная плита.

Земцова, конечно, понять можно. Нам-то с Игорем что, а его и впрямь обвинят в провокации или в чем-нибудь подобном. А Иван — лицо милицейское, официальное. И так уж шорох пошел, переходящий в шум. Вот ведь времена настали: если бизнесмена убьют или мафиози какого-нибудь, то это уже как бы проходная тема. Ну посудачит почтеннейшая публика пару-тройку дней, а потом даже не поинтересуется: поймали кого или так, быльем поросло? Совсем иное, когда известного театрального критика убили в квартире известной актрисы. Уж, казалось, так старались все тихо обставить — но куда там! Наша общественность, и в первую очередь, разумеется, театральная, всколыхнулась в едином порыве. В прежние-то годы ее славные представители по гастролям да курортам летом разъезжались, а теперь в лучшем случае на дачах сидят. Денег-то негусто, и для них вся эта история — что удобрение для огурцов.

На Земцова давят со всех сторон, а в первую очередь начальство, которое само тюкают со всех сторон. Иван, конечно, крепится, но мы-то все понимаем. Меня саму несколько раз пытались отловить журналисты. Частный детектив на месте преступления — это ж такой перчик! И как только прознали? Один ушлый мастер пера все-таки отловил — в двенадцать часов ночи под дверью квартиры караулил. Пристал, как банный лист, но вопросы задавал толковые. Даже жаль, что ответов от меня никаких не дождался. Несколько газет разразились гипотезами, причем две — закачаешься! В одной задавался вопрос: а не был ли критик Потоцкий крестным отцом театральной мафии? В другой еще круче: не был ли частный детектив специально внедрен в дом актрисы Кавешниковой для проведения какого-то тайного расследования? Причем писали обо мне исключительно в мужском роде. То есть слышали звон, да не знают, где он. По поводу звона и того, кто первым в колокольчик звякнул, пусть милиция сама разбирается. Тем более, что она же от этого и поимела выше крыши.

Но так или иначе, а лишних проблем Ивану Земцову ни я, ни Игорь никак не желали. А потому сомнительное дельце, которое и впрямь смахивает на провокацию, пришлось взять на себя. Мне лично. Правда, Игорь как истинный друг рвался в компанию. Но я натянула на свое лицо маску страдания и заявила, что придется жертвовать собой, потому как все на том и построено: маленькая слабая женщина срочно нуждается в надежной мужской руке, а она вместе с ее обладателем, то есть Погребецким, уехала на сутки из города.

…Помочь Костя согласился сразу и мне даже показалось — с радостью. Он вообще легок на подъем, а тут даже вопроса не задал: что и зачем? Только спросил: где и когда? Я подумала, что такая живость — это уже через чур.

— В одиннадцать вечера на углу дома Кавешниковых, — предупредила я.

— Так поздно? — Некоторое сомнение в его голосе все же прозвучало. — Но я все равно всегда готов! Как юный пионер!

— И никому ни слова. Понял? Ни-ко-му.

— Застегиваю рот на молнию, — пообещал Костя.

Нет, не хватает мужику приключений в жизни! Вот и с Мариной Ивановной связался явно из жажды приключений. Чтобы отважиться приударить за такой, как Марина Ивановна, надо либо сильно любить ее, что сомнительно, либо сильно любить оригинальности, что вполне Косте подходит. Образцово-показательная Марина Ивановна в роли тайной возлюбленной — оригинально, аж дальше некуда. Хотя уж лучше бы Костя положил глаз на Валерию. Но ему, наверное, это и в голову не пришло. Впрочем, с Валерией было бы уже не приключение — была бы жизнь. А Косте такая жизнь нужна?

Вряд ли Валерия сообщит хоть кому-то, в том числе и Косте, про свое ночное общение с Игорем. Она в этом вопросе наверняка будет соблюдать принцип полной изоляции. Как и Евгений Борисович с машиной. Оба уперлись мертво: ничего не знаем и знать не хотим. Похоже, Костя еще не проведал и про вчерашний вечер в милиции Марины Ивановны. По крайней мере, мне так показалось. Но за двенадцать часов, что остались до нашего похода к Кавешниковым, она найдет способ ему рассказать. Интересно, как он отреагирует? Впрочем, я нисколько не сомневалась, что Костя придет в любом случае. Хотя бы потому, что выдержки не хватит.

Я появилась на углу дома Кавешниковых минута в минуту, но Костя уже ждал. Он был одет в джинсы, футболку и кроссовки. Только рюкзака не хватало, чтобы отправиться в дальний поход. Время я выбрала самое подходящее: достаточно позднее, чтобы было темно и безлюдно, но еще вполне терпимое, чтобы не вызвать подозрений, если вдруг придется столкнуться с кем-нибудь из соседей.

— Привет, — сказал Костя, но уже куда менее бодро, нежели утром. — У нас есть еще пара минут?

Я кивнула.

— Ты знаешь… ну… в общем… — Он был сконфужен. — Марина мне все рассказала. Я, конечно, понимаю, нехорошо получилось… И с машиной… И с Женей… Все, наверное, нехорошо. Но ты имей в виду: Марина здесь не при чем! — Костя начал горячиться. — Правда! Это я все затеял! С самого начала! Она просто поддалась. Ну… бывает же такое… Но с машиной все в порядке. А с Мариной… — Он посмотрел на меня с надеждой. — Вы ведь не станете об этом рассказывать?

— Не станем, если это не имеет отношение к Глебу.

— К Глебу? Ну да… конечно… — Костя облизнул губы. — А что ты имеешь в виду?

— Пошли, — уклонилась я от ответа.

До четвертого этажа мы добрались, никого не встретив. На площадке было темно.

— Повезло. Лампочка перегорела, — прошептал Костя.

Ну как же, повезло! Это я ее днем слегка выкрутила. Повезло лишь в том, что вечером никто не удосужился проверить. Я вытащила ключи от квартиры и тихо отперла двери. Костя посмотрел на меня с удивлением. Думал, наверное, что я отмычками начну орудовать.

— Дальше коврика не проходи, можешь наследить, — велела я тихо и закрыла дверь, после чего включила свет. — Разувайся.

Костя стал послушно расшнуровывать кроссовки. Хотя Кавешниковы, как это принято в старых интеллигентных домах, не просили гостей разуваться. Наверное, поэтому и не стелили на пол ковры.

— Ну, куда теперь? — Костя топтался на месте, озираясь, будто в первый раз переступил порог этой квартиры.

— На кухню.

Прежде чем включить на кухне свет, я плотно задернула шторы:

— Можешь говорить нормально. Тут нас уж точно никто не услышит. Звукоизоляция старых образцов.

— Ты мне в конце концов объяснишь, что ты затеяла? — Костино уныние уступило любопытству. — А то звонишь, говоришь, что тебе надо на ночь глядя попасть к Кавешниковым, что их не будет дома, что твой друг Игорь уехал, а муж Дима не приехал, а тебе нужен надежный мужик в помощники, и ни слова — зачем? Согласись, я терпел долго, как ты просила, никому ни гу-гу, но вообще-то внеси ясность. Я, конечно, понимаю, на тебя не блажь нашла, но мы тут, как воры…

— Разве мы собираемся здесь что-то красть? — вкрадчиво поинтересовалась я.

— Да уж, думаю, до этого не дойдет. Разве что кусок колбасы из холодильника, — попытался пошутить Костя. Получилось довольно натянуто.

— Мы ведь договорились. — Я стала строгой. — Ты мне помогаешь без лишних слов. Разве — нет?

— Разве — да, — вздохнул Поспелов.

— Тогда так. Видишь эти часы на стене?

Костя поднял глаза, их голубизна стала чуть более тусклой.

— Они не ходят.

— Неважно. Бери табуретку и ставь сюда. — Я кивнула в сторону тумбы. — Отсюда легче дотянуться.

Костя нахмурился, хотел что-то сказать, но передумал. Потом взял табуретку, занес было ногу, но вдруг резко отдернул ее, крепко взялся руками за сидение и встряхнул, как бы проверяя на прочность.

— А то еще свалишься, — буркнул он и тут же, безо всякого перехода, разулыбался. — Ты думаешь, я — часовой мастер?

Мне очень хотелось сказать, что я на самом деле думаю, но я сказала совсем другое:

— А теперь открывай дверцу часов.

Костя хмыкнул и дернул за крючок. Крючок даже на миллиметр не сдвинулся. Костя озадаченно уставился на запертую дверцу, а я — на Костю. Это было странно. И не просто странно, а почти необъяснимо.

— Штырек, на который наброшен крючок, — нажми на этот штырек, — подсказала я.

Костя удивленно пожал плечами и ткнул пальцем в штырек. Крючок отскочил, и дверца часов сама собой открылась.

— А теперь пошарь за маятником.

— Слушай, это уже через чур! Что ты, в конце концов, хочешь?!

Костя резко обернулся, табурет слегка качнулся, взгляд Поспелова упал вниз, и я увидела прямо-таки безумный ужас, промелькнувший в Костиных глазах. Словно под ним пол провалился до самого подвала. Продолжалось это секунду, может, даже меньше, после чего испуганное лицо Кости приняло рассерженный вид.

— Ты ничего не объясняешь! Я тут, как дурак, по чужим тайникам шарюсь! — взъерепенился Костя.

— А откуда ты знаешь, что здесь тайник?

— А?! Ну конечно! Кругом ведь все дураки! — фыркнул Поспелов, но все же сунул руку за маятник и извлек оттуда пакет.

Он стоял ко мне спиной, и мне очень хотелось, чтобы именно спина была зеркалом души. Но если она и была зеркалом, то плотно затянутым трикотажной футболкой. Не говоря ни слова, Костя спрыгнул с табурета и швырнул пакет на стол. Он был зол и ничуть этого не скрывал.

— Нет, я точно — дурак! Тебе понадобилось залезть в чужой тайник и ты использовала меня. И все потому, что я согласился тебе помочь. Хорошенькое дельце! А, может, тут бриллианты? Или ценные документы?

— Здесь деньги. — Я развернула пакет. — Шестьсот долларов.

— Ну и что с того? — Костя смотрел на меня с вызовом.

— А было девятьсот, — сказала я как можно спокойнее.

— Да хоть тысяча девятьсот! Тебе-то какое дело? Что их Кавешниковы украли, что ли?

— Нет. Это у Кавешниковых украли. Триста долларов. И сделал это ты.

Я никогда бы не поверила, что наш лучезарный Костик способен впасть в такую ярость. Матом он меня не обложил только потому, что вообще не матерится. Зато всего остального я наслушалась выше крыши. Костя буйствовал минут десять, никак не меньше. Все это время я хранила воистину христианское смирение, пытаясь дождаться, когда он умолкнет хоть на мгновение. Мое прямо-таки вызывающее поведение добавило еще минуты три этому действу. Наконец Костя выключил звук, намереваясь перевести дух, и я, тихая и кроткая, получила шанс рявкнуть — негромко, но внушительно.

— Прекрати устраивать сцены! Именно этих денег тебе со Струевой не хватало, чтобы расплатиться за ремонт машины!

— Чушь! — снова вскипел Костя. — Я одолжил деньги у своего бывшего одноклассника!

— Да неужели? И у кого именно?

— У Андрея Петровича Свиридова, директора фирмы "Рубикон". — Костя разом выпустил ярость, словно пар, но зато весь налился ядом. — Тебе дать его телефон? А то пожалуйста, можешь устроить проверочку.

— И когда же ты одолжил эти деньги?

— В нынешний понедельник. И сразу же машина вернулась в гараж. Или, может, я ее на толкучке загнал? И вообще, ты что же меня специально сюда затащила? Провокацию решила устроить?!

Ну вот и прозвучало это слово — провокация. Прав был Земцов, ох, как был прав! Но мне что, я — частный детектив. Меня не обвинишь, что я деньги налогоплательщиков трачу на то, чтобы издеваться над этими самыми налогоплательщиками. И потому я сказала как можно ехиднее — чтобы в одном с Поспеловым ключе:

— Да, провокацию. Очень мне хотелось на тебя посмотреть в обстановке, приближенной к боевой. Что б как в ту субботу было, когда ты, неведомо откуда прознав про тайник, сюда полез, а Потоцкий тебя за этим позором застукал. На свою беду. Потому как, не знаю, что ты ему наговорил, а только видела, как ты его по голове молотком огрел. С точным знанием анатомии.

— Ты видела, как я его огрел?!

— Я знаю, что ты это сделал!

Костино лицо словно снегом залепило — таким оно стало белым и холодным. Поспелов шагнул на меня, но я не отступила. Знание правил борьбы в данном случае перевешивало знание анатомии. Я уже изготовилась нанести удар, с учетом все той же анатомии, но Костя вдруг резко развернулся и, бросив мне в физиономию "Ты это докажи!", выскочил из кухни. А еще через секунду я услышала грохот захлопнувшейся входной двери.

С минуту я тупо рассматривала уснувшие вечным сном часы Их закоченевший маятник висел, как медаль на шее мертвой собаки. Потом залезла на табуретку и закрыла дверцу: крючок набросился на штырек с легким щелчком. Я закурила и стала шарить глазами в поисках чего-нибудь, что могло бы сойти за пепельницу, увидела на подоконнике жестяную крышку, подошла и плюхнулась на зажатую между стеной и столом табуретку. Раздался скрип. Я подскочила — вот что значит нервное напряжение! Одна ножка поползла в сторону, и я чертыхнулась. Не хватало только грохнуться с поломанного табурета, треснувшись по пути о край подоконника.

Нет, есть своя польза в мелких опасностях! Особенно после крупных, когда стоишь лицом к лицу с человеком, который отправил на тот свет вполне крепкого мужика. Голова начинает по-другому работать. Вопросы другие возникают. И, не исключено, что ответы тоже.

Я опять явился без приглашения. Но на сей раз уже утром. Дверь долго не открывали, однако я знал, что она смотрит на меня в дверной "глазок". У меня достаточно хороший слух, чтобы услышать ее шаги в коридоре. Ей понадобилась не одна минута, чтобы выбрать из двух зол наименьшее: смириться с моим визитом или терпеть назойливые звонки, которые не обещали умолкнуть. Она выбрала меня, что, впрочем, не стоило расценивать как знак благосклонности.

— Ты, наверное, спала, — подсказал я приличествующее оправдание ее негостеприимству.

— Я никогда не сплю в это время, — отвергла Валерия подсказку, быстрым взглядом пробежав по моему лбу.

— Все в порядке. Голова цела, мозги работают.

Кажется, я опять скатывался на игривый тон, который в данном случае был совершенно неуместен. Впрочем, Валерия это, похоже, и не заметила.

— Я не вижу смысла в твоем визите, — сухо сказала она. Я укоризненно покачал головой: дескать, вы же знаете, мадам, что я все равно никуда отсюда не уйду, ибо такова моя объективная нужда и скорбная участь. Валерия поняла меня без слов и обреченно вздохнула.

— Ну что ж, коли ты пришел и не намерен уходить, то лучше пройдем в мою комнату.

Я тоже считал, что это лучше. По крайней мере, привычнее.

— Что тебе опять нужно? — Валерия успела сесть в то самое единственное кресло, после которого я не по своей воле прилег на пол у балкона, так что я без особых сожалений выбрал стул. Тахта мне тоже показалась дурным знаком — на ней, правда в моей квартире, мы уже посидели со скандальными последствиями.

— Нужна твоя помощь, — сказал я. Валерия усмехнулась. — Не мне. На такую милость рассчитывать не приходится. Я предлагаю тебе помочь Поспелову.

— Обвинить его в убийстве?

Она снова усмехнулась, на сей раз с откровенным презрением, предназначенным, разумеется, не Поспелову. Но я не обиделся — стоит ли обижаться на растревоженную женщину?

— Отнюдь. Я предлагаю тебе помочь избежать крупного скандала, от которого вся ваша компания разлетится в осколки. И это не только связано с убийством.

Я сказал немого больше, чем следовало, но я представил, что будет, если все узнают об отношениях Кости и Марины Ивановны, о машине Кавешниковых, о пропавших деньгах, о сыне Витимовой и фотографии Потоцкого. Валерия насторожилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Послушай меня внимательно. — Я постарался быть как можно убедительнее. — Я действительно считаю: ты видела, что произошло в ту ночь на кухне в квартире Кавешниковых. Может, ты видела не все. Но ты видела Поспелова и Потоцкого. И… — Валерия вскинулась, но я опередил. — … не надо сейчас ничего говорить. Ты пока послушай. Если Костя убил Глеба, а все, как ни прискорбно, похоже на то, мы это рано или поздно докажем. Это было спонтанное убийство, среди вас нет таких идиотов, чтобы заранее придумать столь рисковый до глупости сценарий, а при спонтанном убийстве всегда остаются хвосты. Следовательно, мы все докажем. Даже… — Валерия опять попыталась запротестовать, но я снова опередил. — … если заявишь, что убийца — ты сама. Потому что это тоже придется доказывать. Но доказывать можно по-разному. Можно двигаться осторожно, не задевая ничего лишнего, как между клумбами, а можно идти напролом через лес. Так вот, если придется идти через лес, щепки полетят в разные стороны. Ты понимаешь, о чем я?

— Но я не видела, чтобы Костя убивал Глеба!

— Тогда скажи: что ты видела?! Может, это действительно не Поспелов! Я ведь тебе сказал: похоже, что это он. Но я ведь тебе не сказал, что это однозначно он. И если это не Поспелов, помоги мне это доказать!

Валерия вздрогнула и уставилась на меня таким сверлящим взглядом, что мне показалось, будто у моего лица заработала бормашина.

— Хорошо, — сказала она вдруг тихо и на удивление спокойно. — Ты, наверное, действительно очень хороший детектив. И… — Она покачала головой, но почему-то с сожалением. — … нормальный мужик. Только слишком красивый и самоуверенный. Но, в общем, не в этом суть. Ты все правильно высчитал — и про мою ложь о Глебе, и про мое отношение к Косте, и… да почти про все. Моя сумка действительно лежала в ванной, когда я пошла за записной книжкой, но тогда я ничего не заметила. Возможно, в кухне тогда никого и не было. А когда я, продиктовав Ольге адрес, вернулась, чтобы положить книжку назад в сумку, мне показалось, что на кухне кто-то вскрикнул. Негромко так вскрикнул, но испуганно. Я удивилась и заглянула на кухню. И увидела Костю, который стоял ко мне спиной, склонившись над Глебом. Глеб лежал лицом вверх, но я увидела только его голову и плечи. Там ведь у кухни конфигурация неровная, к тому же рядом с дверью холодильник… в общем, тела видно не было.

— То есть со стороны двери можно было разглядеть только голову и плечи? — уточнил я.

— Да. — Валерии эта деталь явно казалась мелочью.

— В первый момент я даже не поняла, почему Глеб лежит.

— Разве ты не увидела рану на его голове? — вновь перебил я.

— Нет, я даже хотела зайти на кухню и спросить, в чем дело, но тут Костя… — Валерия содрогнулась. — … приподнял голову Глеба, повернул и я увидела рану… и кровь…

— Где была кровь?

— Кажется, на полу… И еще, по-моему, на тумбе, где у Кавешниковых кастрюли хранятся…

— Это та, где рядом на стене часы висят?

Валерия кивнула.

— По-моему, Глеб как раз около тумбы и лежал. Наверное… Хотя я не могу сказать точно… Я очень растерялась…

— А где лежал молоток?

— Я его вообще не видела! Я очень удивилась, когда его нашли в кустах и на нем была кровь. Хотя… — Она сникла.

— Может, я его просто не заметила… — И тут же добавила с горячностью. — Но у Кости в руке я бы его заметила непременно! Поверь мне! Это у Глеба в руке была газета. Но потом… — Валерия подняла на меня удивленные глаза. — … да, потом, когда мы нашли Глеба, когда мы все собрались на кухне, у него в руках… ничего не было.

Я мог, конечно, развеять ее удивление, но вместо этого спросил:

— Почему ты не окликнула Поспелова?

— Почему? — Валерия глубоко и горько вздохнула. — Потому что я поняла, что Глеб убит. А Костя стоит рядом. Я не боялась Кости. Я боялась, что это он убил.

— Не бойся. — Я погладил ее по тонкому и холодному, как у мертвой, запястью. — Он не убивал.

Валерия вдруг вскинулась, обхватила меня за шею и прижалась к щеке — совсем не так, как было уже однажды. Я не стал обнимать ее в ответ. Ей ведь этого не требовалось. Это был порыв без всякой корысти.

В классической детективной пьесе все было бы красиво. Вся компания собралась бы в доме Кавешниковых и мы, замечательные расследователи-исследователи, ткнули бы каждого — ну, почти каждого — в их грехи. А под конец картинно сообщили кто — убийца.

Но собралась совсем другая компания — я, Погребецкий и наш шеф и отец родной Гена Кирпичников. Загорелый и измотанный отдыхом, Гена с кайфом расслаблялся в своем рабочем кабинете и почем зря ругая нас за то, что мы пахали тут в поте лица совершенно бесплатно в то время как он мучился на морском курорте за большие деньги. Но я думаю, его просто жаба задавила — как же, обошлись без него! Но если без подколов, Гена мужик объективный и нас взаправду ценит. Когда Иван Земцов ему нас нахваливал, даже сказал, что все это — главным образом наша заслуга (Иван тоже мужик объективный), Кирпичников удовлетворенно хмыкал: дескать, он и не удивлен вовсе.

Удивился он Косте Поспелову. И даже назвал его дураком. Но это потому, что Гена Костю не знает. Да и вообще компанию Кавешниковых, со всеми ее достоинствами и придурями, не знает. Чего стоит инсценировка с неким таинственным убийцей, который невесть откуда взялся, но только не за одним столом ужинал. Обстряпано все было, как в наспех поставленном спектакле. Декорации падали, свет мигал, артисты подавали реплики невпопад. А все потому, что каждый решил примериться к роли примадонны, дабы другая примадонна — Вера Аркадьевна, а заодно и остальные действующие лица выглядели, как коллективная жена Цезаря — вне подозрений. Только два человека действовали всерьез — Валерия, старавшаяся отвести подозрение от Поспелова, и сам Поспелов, которому деньги Кавешниковых карман жгли и который пытался в воскресенье, на следующий день после гибели Глеба, проникнуть в их квартиру. Он не ожидал, что ему так подыграют. Наверное, решил, что повезло. А дальше все завертелось. Причем не всегда в одну сторону. Письмо коллег Веры Аркадьевны оказалось простым совпадением, но с толку сбило.

— Еще бы, — прокомментировал Кирпичников. — Лучший способ скомпрометировать актрису — убить кого-нибудь в ее доме. Ради этого не жалко и в тюрьму пойти. И вы всерьез ухватились за эту версию?

— Между прочим, — не остался в долгу Игорь, — мы ухватились за версию компромата, когда нашли обрывок газеты в руке Потоцкого. И она оказалась верной.

— И вообще, — добавила я, — здесь все построено на том, что люди страшно боялись скомпрометировать не только себя, но и других. Елена Витальевна — Евгения Борисовича, Евгений Борисович — Марину Ивановну, Марина Ивановна и Валерия — Поспелова, Поспелов — Марину Ивановну и… Потоцкого. Да, именно Потоцкого. Хотя себя, разумеется, тоже.

— Когда стало ясно, что у Кавешниковых пропали триста долларов, а именно столько надо было доплатить за ремонт машины, мы сразу подумали на Поспелова, — сказал Игорь.

— Не сразу, а тогда, когда Марина Ивановна рассказала, что денег не хватало и принес их Костя, — уточнила я. — К тому же Костя по сути выкрал ключи у Сергея Павловича, а потом их подложил назад. То есть все укладывалось в одну схему. Ты сам посуди. — Обращалась я, разумеется, не к Игорю, а к Гене. — Машина стояла в мастерской. Ее надо было срочно возвращать на место, потому как она в любой момент кому-нибудь могла понадобиться, и тут вскрылось бы все. Вычислили бы Костю на раз-два. Ему Глеб давал ключи, в автомобильной сумке Кавешниковых в то время лежали ключи от гаража и машины Струевых… В общем, это после убийства Глеба все запуталось. А до того присмотрись — и полная ясность. Или полный кошмар. Для Кости, конечно. И при этом он недостающие деньги найти никак не мог.

— А почему он не попросил у ваших же общих приятелей? Потоцкий ведь одалживал. — Для Гены это было, конечно же, очевидным шагом. Но не для Кости.

— Потоцкий не скрывал, зачем ему деньги. А Костя наверняка боялся даже разговора на эту тему. Ты можешь представить его положение?

— Я могу представить, что брать в долг — это значит долг возвращать. А триста долларов для простого врача — совсем не копейки. Но я думаю, что украл он спонтанно.

Ох, как Геночке хотелось приложиться к расследованию! Такое дельце, лежа на пляже, упустил.

— Допустим, — принялся он дальше рассуждать, — про тайник Кавешниковых Поспелов мог узнать раньше, хотя Кавешниковы уверяют, что знал только Потоцкий. Так? — Гена посмотрел на меня, я кивнула. — А еще ему надо было заранее узнать, когда Потоцкий деньги принесет. А еще надо было точно высчитать, когда безопасно в тайник влезть. Ему надо было слишком многое рассчитать. Не похоже, чтобы он это сделал. И вообще, человек, который к воровству сроду отношения не имел… ведь не имел, точно? — Я снова кивнула. — Такой человек если и решается на воровство, то обычно спонтанно. А дальше уж как повезет. И сначала повезло. Это потому, что Ольга Кавешникова и Тамара Струева смогли бесплатно позвонить из Америки. А бесплатно — значит долго.

Я вспомнила, как все обрадовались этой халяве. Уж лучше бы Ольга с Тамарой вообще до нас не дозвонились.

— Все разбежались по двум комнатам, — продолжал Гена, — суета началась, тогда вот Поспелова и осенило. Он под шумок ринулся на кухню, залез в тайник и вытащил триста долларов. И, между прочим, очень умно сделал. Если бы Кавешниковы решили свой тайник проверить, — деньги там, стопочкой. А что трех бумажек не хватает, сразу могли и не заметить. Но потом Поспелову не повезло. На кухню зачем-то зашел Потоцкий и весь этот позор увидел. А врач ваш, как я понял, человек легко возбудимый. Потому местами имеет затмение в голове. С перепугу схватил, что было под рукой, и огрел приятеля. Похоже. Но не очень…

— Вот именно, что не очень, — подал голос Игорь. — С перепугу можно табуреткой шарахнуть куда придется. А молоток надо было за шкафом взять, Кавешниковы говорили, что он там лежал, и четко в висок попасть. По-моему, это не очень похоже на легковозбудимого человека.

— Вот именно, — подтвердил Кирпичников. — И потому не лепится.

— Не только это не лепится. Были еще нестыковки, — сказала я. — Кто, например, подменил газету, в которую были завернуты деньги? Костя? Невероятно. Ему было не до того, чтобы газеты рассматривать. В любой момент мог кто-то еще зайти на кухню. Он вряд ли даже видел фотографию Глеба. Кроме того, чтобы подменить ту компрометирующую страницу, надо было с собой другую принести. Следовательно, о ней нужно было знать заранее. Откуда Костя мог знать, во что Кавешниковы деньги завернули? И куда, в конце концов, испарилась та злополучная газета, чей обрывок мы нашли в кулаке Глеба?

— А Валерия, — вставил Игорь, — точно видела, что газета в руке Глеба была.

— A-а… да, эта самолюбивая особа… — Гена поморщился. — Ужасно, когда женщина себе что-нибудь в голове накрутит. Особенно если она с характером. У всех потом голова крутиться начинает. Но ты у нас как всегда… — Кирпичников глянул на Игоря и хмыкнул. — По части женщин только тебя запускать и надо.

Понятно, что не Гену. Это со своей женой и дочками, да со мной, да с главбухом Валентиной он еще ничего. А в другом женском обществе, особенно малознакомом, как бегемот на морозе — ежится и пупырышками покрывается.

— Увы, увы… — Игорь с сожалением развел руками. — Тут не я Валерию, а она меня в оборот взяла. Причем в первые же часы. Это ж надо… Сроду еще меня не пытались использовать ради другого мужчины. Дожил…

— Какие твои годы, — утешил Гена.

— И все равно Игорь — молодец, — вступилась я за лучшего друга. — Если бы он не убедил Валерию расколоться…

— Но сначала ты расколола Поспелова, — не остался в долгу Игорь. — Хотя тот этого даже не заметил.

— В принципе — да, — скромно согласилась я, воздав должное собственной наблюдательности. — Мы, Гена, хотели Костю спровоцировать. Ведь человек, которого тайком приводят на место преступления и заставляют проделать примерно то же самое, что он уже делал, но считает, что это никто не знает, должен как-то проявиться. Мы так считали. И Костя проявился. Например, никак не мог открыть дверцу часов. Там запор с секретом, на штырек надо надавить. Игорь видел, как Сергей Павлович это делал. А закрываются они просто — набросил крючок и все. А Костя, который, по нашей версии, корпус часов однажды открывал, почему-то не знал про секрет со штырьком. Зато когда корпус все же открыл, и я попросила пошарить за маятником, сразу брякнул про тайник. То есть было похоже, что в корпус часов он залезал, но его не открывал. А значит, в ту субботнюю ночь, когда Поспелов решил в тайник залезть, дверцу от корпуса часов открыл не он. Вполне возможно, что к моменту появления Кости на кухне, тайник уже был открыт.

— Представляете, если бы кому-то пришло в голову снять тогда отпечатки пальцев с этих часов? — сказал Игорь и сам же пресек полет собственной фантазии. — Но там наверняка все отпечатки были стерты, как и на молотке, да и вообще никому в голову не могло прийти, что в этих часах может быть хоть что-то интересное помимо их старины.

— Также как и в табуретке, — добавила я. — Прежде чем залезть на табуретку, Костя проверил, не шатается ли она. Но проверил не сразу. Уже ногу занес, а потом его вроде как осенило и он стал ее, табуретку то есть, дергать. И ведь есть у Кавешниковых табуретка со сломанной ножкой, я сама с нее потом чуть не свалилась. Но она стояла в дальнем углу, чтобы, наверное, на нее кто-нибудь не сел ненароком.

— А в ночь убийства, — уточнил Игорь, — она стояла чуть ли не посреди кухни. Потому что на нее Марат Грумин наткнулся. Я это хорошо помню.

— И вот мы с Игорем подумали, — сказала я, — откуда Костя про эту табуретку знал? Ну, допустим, откуда знал — не очень важно. Но с чего вдруг вспомнил? Ведь это в том нашем с ним авантюрном визите к Кавешниковым было такой мелочью! А он вспомнил. Да причем не раз. Да причем как! Когда в один из моментов Костя ко мне резко обернулся, и табуретка, вполне нормальная табуретка, на которой он стоял, слегка покачнулась, Костя жутко перепугался. Будто его с моста кто хотел столкнуть. И еще посмотрел куда-то вниз, туда примерно, где тумба стоит, и глаза у него стали дикие. А потом Валерия, сама того не зная, исключительно ради спасения Поспелова…

— … его и спасла. — вставил Игорь. — Когда она соизволила заговорить, сама все по местам и расставила. Валерия рассказала, что, очутившись у двери кухни, она увидела только голову и плечи Потоцкого, а рану на его виске она не увидела. То есть лежал Потоцкий рядом с тумбой головой к окну и лицом вверх. Причем, по словам Валерии, и на тумбе, и рядом на полу была кровь. А когда компания обнаружила Потоцкого и когда меня Варвара привела на кухню, то еще около двери я увидел Потоцкого что называется во весь рост. Причем лежал он посреди кухни головой к двери и лицом вниз. И никакой крови на тумбе или рядом с тем местом, над которым висят часы, в помине не было.

— А если Валерия хотела сбить тебя с толку? — спросил Гена.

— Она уже пыталась. Другим способом. Она даже Варвару пробовала задействовать… На поминках, кажется? — Я кивнула. — А если бы хотела морочить мне голову именно так, не молчала бы, как партизанка.

— И вот тогда стало ясно, — сказала я, — откуда взялся левша. Этот левша покоя не давал. Эксперты же сказали: удар был нанесен по левому виску сзади. Нанести правой рукой такой удар под таким углом невозможно. Но я-то знала: никто в нашей компании не ценил левую руку больше правой.

Как говорил мой отец, женитьба — это перст судьбы. Он женился в первый и последний раз на моей маме в тридцать три года, а развелся, когда мне было пятнадцать лет. Вероятно, перст повернулся в другую сторону. Мне тридцать лет, но свадебный торт для меня еще не испекли. Это, наверное, тоже перст судьбы. Я размышлял об этом, потому что думал о Глебе Потоцком. Тот тоже перебрался за тридцатник в одиночку, а потом решил, что дальше надо двигаться вдвоем в уютное семейное гнездышко. Но перст взял и показал в сторону ночного бара.

Когда спустя почти неделю, залечив полученные в потасовке ссадины, Глеб явился субботним утром к Кавешниковым отдать долг, он к своему ужасу обнаружил то, что не успели заметить его будущие родственники, — выхваченную из свежего номера газеты "Досуг" страницу, на которой был запечатлен он, уважаемый театральный критик и любящий жених Глеб Потоцкий, с перекошенной физиономией и девицей легкого поведения. Если бы Сергей Павлович завернул деньги в другую страницу, у Глеба был бы шанс под каким-нибудь предлогом газету забрать. Но не будешь же кричать: "Нет, нет! Не сюда, отдайте мне!" Только абсолютный чурбан не заинтересуется: в чем собственно дело? Опять же, возьми Сергей Павлович другую страницу, Потоцкий мог узнать о своей фотографии уже тогда, когда ее обнаружили бы Кавешниковы.

Случайность? Конечно, случайность. И визит в бар, и девица, и драка, и фотокорреспондент, и газета, в которую завернули деньги, — все случайность, но она могла обернуться для Потоцкого большой неприятностью. По меньшей мере трудными объяснениями, после которых все равно остается ощущение прилипших комков грязи.

Потоцкий шел на вечеринку к Кавешниковым, точно зная, что будет делать. Он купил тот же самый номер "Досуга", вытащив из него совершенно, на его взгляд, нейтральную страницу. Он рассудил вполне логично: если Кавешниковы, не глядя, распатронили непрочитанную газету, отложив лишь программу телепередач, значит, сама газета их мало интересует, и они не заметят, что вместо одной страницы в тайнике лежит другая. Да и сам тайник на то и существует, чтобы в него не лазали каждый день. А со временем никто и не вспомнит такую мелочь, как газетная страница. Потоцкий, разумеется, никак не мог предположить, что в тайник залезут довольно скоро и подмену обнаружат — лишь потому, что Веру Аркадьевну заинтересовала статья про гипертонию.

А в тот субботний вечер Потоцкий ждал звонка Ольги. Но не только для того, чтобы поздравить невесту с днем рождения, но и, пока все будут торчать у телефона, улучить пару минут, вполне достаточных, чтобы подменить газетные страницы.

Поначалу ему повезло. Ольга сообщила, что звонит бесплатно, все засуетились, рассредоточились по комнатам, нависли над телефонами, и Глеб, наговорив невесте все, что хотел, исчез на кухне никем не замеченный. Но потом ему не повезло. Чтобы добраться до часов, ему надо было на что-то взобраться, а из четырех табуреток, стоящих на кухне, он умудрился выбрать ту, у которой была расшатанная ножка. Впрочем, он это сначала не заметил. Он открыл тайник, поменял газетные страницы и уже стал засовывать назад за маятник пакет, но тут услышал за спиной возглас Кости Поспелова: "Что ты делаешь?!" От неожиданности Глеб резко развернулся, табуретка качнулась, ее ножка поехала в сторону, и Потоцкий полетел вниз спиной — прямо левым виском на угол тумбы, обитой жестью.

Позже эксперты скажут, что удар был нанесен сзади, по косой, предметом скорее тупым, чем острым, и убийца вероятнее всего — левша. Но на самом деле убийц было двое — безмолвных и безучастных. Табуретка и тумба.

Все-таки жанр классической детективной пьесы я частично выдержала. Компания собралась у Кавешниковых, и я поведала историю, в которой правдой было лишь то, что Глеба убил не кто-то, а что-то — табуретка, тумба и… несчастный случай. Я рассказала довольно сносную байку, как Глеб, согласно нашим выводам, отправился на кухню в поиске пепельницы, которая стояла на навесном шкафу, как он полез на табурет и как оттуда упал. Все это я сдобрила вполне убедительной фразеологией и вполне выразительными интонациями. Дескать, сами понимаете, секреты следствия.

— Никто! — Вера Аркадьевна сжала ладонями виски и закрыла глаза. — Никто не убивал Глеба!

— Были же другие пепельницы! — воскликнула Елена Витальевна и, разумеется, заплакала.

А потом она плакала уже по другому поводу, причитая: "Я всегда знала, что среди нас нет плохих людей!" И все остальные ей вторили, только без слез и каждый на свой лад. Автор детективной пьесы написал бы так: "Покойника они уже оплакали, настало время радоваться друг другу". А режиссер, который поставил бы спектакль по этой пьесе, заставил бы артистов дружно обниматься и целоваться.

В действительности все примерно так и было. Лишь один человек до последнего бросал на меня испытующие взоры: не устрою ли я неожиданный финал. Я намеренно избегала смотреть в сторону Поспелова. Он заслужил, чтобы помучиться.

… Валерия сунулась в кухню как раз в тот момент, когда Костя склонился над мертвым Глебом. Если бы она поспокойнее относилась к Поспелову и поменьше имела выдержки, она могла бы избавить всех, в том числе самого Костю, от дальнейших неприятностей.

А если бы Костя не был врачом, повидавшим смерть, он вполне мог стать пациентом, получившим инфаркт. От потрясения он опомнился профессионально быстро и первое, что увидел, — злополучную фотографию в газете. Как рассказывал впоследствии Костя, он вырвал газету из руки Глеба, не заметив, что маленький клочок остался у того в кулаке. Потом он изорвал газету и спустил клочки в унитаз, отправив компромат туда, куда его наверняка хотел отправить Потоцкий.

Но прежде Костя увидел распахнутую дверцу часов и непонятный пакет, наполовину засунутый за маятник. Костя всегда отличался любопытством, а гибель Глеба не только не остановила его, но и подтолкнула. Он быстро сообразил, что газета с фотографией и манипуляции Потоцкого с часами как-то связаны. Он схватил другую табуретку, залез наверх и вытащил пакет с деньгами.

Рассказ Кости о его переживаниях и размышлениях занял добрых полчаса. На самом деле мысль, как известно, гораздо быстрее слов, так что вряд ли Костя раздумывал больше минуты. Пропавшую машину и так в любой момент могли обнаружить, а смерть Глеба приблизила этот страшный миг, что называется, к самому носу.

Он сделал то, что сделал — отсчитал три сотни. А потом попытался замести все следы, ведущие к тайнику. Он закрыл дверцу часов, убрал табуретки, оттащил тело Потоцкого на середину кухни, перевернул его лицом вниз (причем, сам не мог объяснить, зачем), взял тряпку и по-медицински тщательно вытер поверхность тумбы и пол рядом. Тряпку он решил самым банальным образом выбросить в окно, но чтобы она не повисла на ветках деревьев, завернул в нее для тяжести молоток. Вот почему на молотке были обнаружены пусть слабые, но все же следы крови, а частицы кожи — и вовсе нет. И если остатки жира и пыли на тряпке эксперты восприняли вполне спокойно (мало ли для какой нужды пользовались этой тряпкой), то вот как раз отсутствие частиц кожи и очень символическое присутствие следов крови на молотке их сильно озадачило. Впрочем, мы все предположили, что молоток просто вытерли тряпкой. Жаль, что никто из нас не сообразил другое.

Зато Костя сообразил все. В том числе и стереть собственные отпечатки пальцев. Здесь ему службу сыграл носовой платок. Он себя подстраховал еще раз, когда вызвался искать и нашел Глеба. Даже если бы на его одежду попала хоть капля крови, это бы уже не вызывало подозрений.

Я всегда знала о Костиной склонности к авантюризму, но никогда бы не поверила, что в своем авантюризме он может быть столь предусмотрительным. При этом я поверила, что Костя не собирался деньги красть. Он собирался их тайно одолжить, а потом также тайно вернуть. Но прежде всего он собирался вернуть машину Кавешниковым и спокойствие — Марине Ивановне.

Самое примечательное, что Поспелов в сущности поспешил. Что для него и не удивительно. Буквально на следующий день, в воскресенье, он случайно встретил на улице бывшего одноклассника, а ныне преуспевающего бизнесмена Андрея Свиридова, и тот пообещал без проблем одолжить в понедельник нужную сумму. Именно тогда, зная, что Кавешниковых нет дома, Костя попытался проникнуть в их квартиру, чтобы вернуть деньги. Вот уж точно, что от страха у человека может случиться полное затмение в мозгах: неумеючи пытаться вскрыть чужую дверь, чтобы подсунуть хозяевам их же деньги… Свиридов не обманул, и в понедельник поздно вечером "Волга" стояла в гараже. А доллары Кавешниковых по-прежнему жгли карман Кости. Земцов сверил новые купюры, которые лежали у Кавешниковых в тайнике и имели последовательные порядковые номера, с тремя сотенными Поспелова — они явно были из одной пачки.

В среду после похорон Костя улучил момент, чтобы сунуть на место ключи от машины и гаража. Но найти способ забраться в тайник ему не удалось. Рассчитывал он на четверг, когда с Сергеем Павловичем собрался на консультацию. Вообще-то консультация планировалась на пятницу, но именно в четверг Вера Аркадьевна должна была сидеть на экзаменах, и Костя подсуетился — придумал благовидный предлог. Для того, чтобы перед консультацией явиться к Кавешниковым, вообще никакого предлога не требовалось. Пришел и все. А уходя, оставил свою сумку в коридоре. Что он, первый день знал Сергея Павловича? Не потащится он обратно — просто даст ключи. Костя уже предвкушал, как избавиться от чертовых долларов, но на пороге дома столкнулся с Верой Аркадьевной, которая вернулась с экзаменов раньше времени.

А потом возникла я со своей затеей пробраться ночью в квартиру Кавешниковых. На что рассчитывал Костя? На удачу. Ведь должно же было когда-то ему повезти. Но повезло так, что после возвращения с ночного свидания со мной он готов был удавиться.

По-моему, он готов был это сделать прямо в кабинете Земцова, когда мы приперли его своими фактами. Видок у него при этом был крайне жалкий — как у рваной полинявшей тряпки.

— Вы следствие за нос водили, — сурово сказал Земцов. — Вас за это по справедливости под суд отдать надо. Причем кражу за вами признают стопроцентно.

— Я готов, — смиренно согласился Костя, но тут же встрепенулся. — Я не крал! Я одолжил!

— Взял с собой поносить, — не удержалась я. Костя скорбно вздохнул, отчего я еще больше разозлилась. — Якобы о чужой репутации пекся, о чужом спокойствии, а то, что всех нас в убийстве подозревали!..

— Тебя не подозревали, — промямлил Костя.

— А других?! Тебе, между прочим, самых близких, а?! То, что всех подозревали, что всем чуть ли не под кожу залезли — это тебе ничего, неизбежные потери? И то, что куча народа в этом дерьмовом деле копалась, — это тоже так, детали?

— Варвара! Зачем ты… — начал было Костя, но фразу не закончил, махнул рукой и произнес тоскливо: — Я бы пришел с повинной. Честное слово. Только бы деньги сначала положил на место.

— С какой повинной? В чем бы вы пришли каяться? — спросил Земцов.

— В том, что я испугался. Что я видел, как Глеб упал, но боялся, что мне не поверят. Заподозрят, будто это я его… А потом поразмыслил и, якобы, решил, что нужно сознаться.

— То есть опять бы наврали?

— А вы хотели бы, чтобы я рассказал про Марину Ивановну, про фотографию Глеба и про то, что именно он в тайник первым залез?! — совершенно не к месту возмутился Костя. — Откуда я вообще знал, зачем он туда лазал? Я просто зашел на кухню, удивился и спросил. А Глеб перепугался, отшатнулся и упал. Это уж потом мне Варвара про ночной бар рассказала. Но я как увидел Глеба мертвого… как увидел эту газету с фотографией и этим поганым текстом у него в руке… В общем, я подумал, что Кавешниковы никак не должны это видеть. Я сначала об этом подумал. Я уж только потом в этот чертов тайник полез. И зачем я на эту кухню потащился? Просто Глебу… — Костя снова сник. — … не повезло. И мне тоже сильно не повезло.

Мне очень хотелось сказать, что на сей раз ему как раз очень повезло. В том, что его делом занимался Иван Земцов. Но я промолчала.

… — Варвара. — Костя отозвал меня на злополучную кухню. Взор у него был потупленный, а выражение лица дурацкое. — Деньги-то вернуть надо. Может… — Он поглядел на настенные часы, потом перевел взгляд на тумбу, обитую жестью, и поморщился. — … найти их где-нибудь за этой тумбой? Вроде как случайно? Ну, завалились туда ненароком?

— Костя. — У меня было чувство, что я разговариваю с пациентом психиатрической клиники. — Перестань интриги крутить. У тебя больная фантазия, к тому же заразная.

— А что мне делать? — с отчаянием спросил он.

— Ничего.

Ох уж мне эта компания Кавешниковых! Если бы я была здесь чужим человеком… А так придется самой придумывать финал этого самодеятельного спектакля. Разумеется, финал требуется хороший. Не разрушать же дружескую идиллию? Так что занавес, господа!

Вот уже семнадцать лет Совков приходил сюда в один и тот же день — второго августа. Конечно, приходил он и в другие дни, но в этот — непременно. Только один раз он пропустил день свидания с матерью, которую семнадцать лет назад, 2 августа, положил в могилу под невысокой осинкой. Эта осинка его всегда смущала — он не был верующим человеком, но почему-то постоянно вспоминал, что именно осиновый кол втыкали в могилу ведьмы.

Мать Олега Валерьяновича Совкова не осмелился бы назвать ведьмой даже самый злоязычный человек. Она была настолько жалостливой, наивной и беззащитной, что становилось даже удивительно, как она смогла уцелеть в этой жизни. Вот муж ее и двое старших детей не уцелели — их смела война, оставив как милость Олеженьку, Олега, Олега Валерьяновича…

Он очень походил на мать и тем служил ей утешением.

Совков сидел у могилы часа два — вспоминал, каялся, просил прощения… Ему было что вспомнить, о чем покаяться, и он надеялся на прощение. Он положил на серую шероховатую плиту букетик цветов, любимых матерью астр, и побрел со смиренного кладбища в свою совсем не смиренную жизнь.

… Он сразу понял, что хоронят кого-то значительного: могила была вырыта рядом с центральными воротами, за которыми выстроилась вереница шикарных машин, обилие венков напоминало оранжерею, где нет ни одной искусственной веточки, а гроб, похожий саркофаг, отливал полировкой и позолотой. Но самым примечательным была публика — мужчины в строгих темных костюмах и женщины в элегантных черных платьях. Таких женщин ныне обычно показывали по телевизору на высокосветских приемах, причем Совков не раз думал, что мода перепуталась, как сама жизнь, и теперь, глядя на черноплательных дам, уже не поймешь: то ли они собрались радоваться, то ли скорбеть. И выражение лиц у этих женщин и мужчин было особое — не похожее на привычную кладбищенскую мозаику, где рядом глубокое горе и вежливая печаль, а значительно-серьезное и одно на всех.

Олег Валерьянович никогда не проявлял любопытства к чужим похоронам. Ему казалось, что заглядывать в чужой гроб — все равно, что в замочную скважину. Но тут он вдруг остановился, потому что через разомкнувшуюся людскую плотность увидел большой, не менее метра в высоту, портрет в массивной раме. Точнее, это был не портрет, а фотография мужчины с крупным, почти квадратным лицом, плотно сжатыми губами и бесстрастным взором. Фотография, конечно же, была сделана с живого человека, но впечатление создавалось, будто неизвестный фотограф запечатлел на пленке каменный бюст с аллеи героев-полководцев.

За последние дни Совков видел эту фотографию несколько раз. Местные каналы телевидения с вдохновенным рвением демонстрировали лицо мужчины, неизменно подчеркивая, что теперь от этого лица, равно как от всего мужчины, не осталось ровным счетом ничего. Неизвестный изувер с помощью взрывного устройства разнес в клочки одного из самых крупных и, безусловно, самого загадочного бизнесмена города — президента компании "Консиб" Георгия Александровича Кохановского.

Телевизионщики и здесь, на кладбище, пытались ухватить последний миг пребывания на земле этого, как утверждали в своих комментариях журналисты, таинственного человека, но их оттесняли крепкие молчаливые парни. Совкову почему-то стало жаль журналистов — людей, которые, в отличие от него самого, любопытны по профессии, но которым ни разу не удалось при жизни Георгия Александровича Кохановского перемолвиться с ним даже словом. Об этом тоже говорилось в телевизионных комментариях, причем подчеркивалось, что президент "Консиба" не только никогда не давал интервью, не появлялся на публике, но и вообще практически ни с кем не встречался. Все это делали его заместители, его помощник, оставляя своему патрону священное право быть мозгом крупнейшей и процветающей компании.

Да, практически никто не мог похвалиться, что общался с Кохановским напрямую, и даже смерть ему была уготована такая, что прощальные слова люди адресовали не человеку, пусть и мертвому, а плотно закрытому гробу.

Совков действительно не был любопытным и он никогда не стремился к чужим могилам. Но сейчас он не мог пройти мимо. Он был тем редким счастливцем, которому повезло однажды увидеть Георгия Александровича вблизи, говорить с ним и быть им выслушанным.

Когда это случилось? Да, ровно девять лет назад, второго августа 1991 года. Именно тогда в первый и последний раз Совков пропустил день свидания с матерью.

— Олег Валерьянович? Рад, искренне рад!

Пилястров стоял у входа и улыбался. На вид ему было лет тридцать, и вид этот был очень и очень впечатляющий — такой вычищенный, выглаженный, почти отполированный. Аккуратная стрижка — волосок к волоску, серый костюм — без единого излома, галстук — темно-бордовый со светлыми полосками. Смотреть на Пилястрова было приятно. И — завидно.

Конечно, Совков позавидовал не прическе — хотя у самого она давно превратилась в основательно прореженную поросль. И не костюму — свой, тоже серый, доживал век молодящегося пенсионера. И, разумеется, не галстуку — собственный, хоть и вполне приличный, еще помнил расцвет ныне умершей ГДР. Совков позавидовал возрасту. Не зло позавидовал, не по черному, а так, как завидуют старики сильным своей молодостью юношам. Хотя стариком Совков не был. 52 года — разве это конец жизни?

Но он подумал: какое славное время! Тридцатилетний человек — уже такой большой человек! А в свои тридцать лет сам он был никем, который, может, и станет всем, а, скорее всего, не станет. Он был лаборантом кафедры в электротехническом институте — застоявшимся кандидатом в аспиранты. Впрочем, именно в тридцать лет он принял очень серьезное решение — ушел с кафедры, и его укоряли, что он слишком быстро хочет получить от жизни все.

— И я рад! Искренне рад! — воскликнул Совков, и это было правдой.

Он был рад, что за ним прислали машину (никогда за ним никто не присылал машин), что встречали его у самого порога (это даже вообразить было невозможно), а главное — что наконец-то состоялась сама эта встреча. Вот он, Сергей Борисович Пилястров, такой молодой и симпатичный, такой вежливый и внимательный, очень большой человек в очень большой компании, вот он весь, как есть, — знак негаданной удачи.

Олег Валерьянович посмотрел на часы — на свои красивые импортные часы, которые были тоже негаданным подарком очень большого человека. Часы показывали без пятнадцати двенадцать. Совков никогда не опаздывал на встречи — ему вполне хватало того, что он опаздывал в жизни. Но Совков всегда боялся опоздать, и сегодня особенно. Сегодня, в 12 часов, Сергей Борисович Пилястров должен был привести Олега Валерьяновича к президенту знаменитой компании "Консиб" Георгию Александровичу Кохановскому — человеку, который лично почти никогда никого не принимал, но Совкова принять обещал. Удивительная удача!

Перед выходом из дома жена Лида долго оглаживала его пиджак и поправляла галстук (ей все казалось, что плечи пиджака слегка заминаются, а узел галстука съезжает на бок), потом взяла Олега Валерьяновича под локоть и перекрестила. Совков сильно удивился — отродясь в его семье бога никто не вспоминал. "Да так уж, на всякий случай", — сказала Лида, и Совков подумал, что на такой случай можно и бога вспомнить.

Пилястров тоже взял его под локоть, но крестить, разумеется, не стал, а, распахнув тяжелую входную дверь, завел Олега Валерьяновича в просторный и прохладный вестибюль. Совков не любил чужие вестибюли — в них его чаще всего поджидали старушки-вахтерши, которые почему-то именно на нем с особым рвением проявляли свои служебные обязанности. Вот и сейчас он почти инстинктивно напрягся, ожидая требовательного окрика, в лучшем случае — подозрительного вопроса, но вместо этого услышал вежливое "Здравствуйте", которое произнесли двое молодых мужчин с приятными лицами и широкими плечами.

— Здравствуйте, — с облегчением сказал Совков, ощущая локтем спасительное присутствие Пилястрова.

Мужчины почтительно расступились, и Олег Валерьянович, все так же ведомый своим благодетелем, устремился по широкой лестнице на второй этаж. Совков никогда не был придирчив к деталям, особенно бытовым, но сейчас он поймал себя на том, что присматривается к мелочам. Впрочем, какие уж тут мелочи!

Мелочью была вазочка с неизменным букетиком засушенных цветов на столе Светочки — ее стол стоял впритык к столу Олега Валерьяновича, зажатый еще двумя столами других сотрудников их отдела. Мелочью был старый, засаленный, на крутящейся ножке стул Андрея Викторовича — завотделом сидел на нем уже лет двадцать пять, свято оберегая предмет своего удобства от периодической смены мебели. Мелочью был узкий, удивительно быстро продавившийся диван — он явно всем мешал в тесной отдельной комнате, но его все любили, потому что он придавал уют. Мелочью было все то, чем занимался научно-исследовательский институт, где работал Совков, и чей внешний антураж вполне соответствовал делам.

Но здесь, в компании "Консиб", в этом свежем творении новой экономики, все было по-другому.

Кремового цвета стены, украшенные настоящими картинами. Матовые, темного цвета двери с золотистыми ручками. Небольшие холлы с глубокими, обитыми коричневым велюром креслами, изящными журнальными столиками и напольными вазами с диковинными живыми растениями. Окна, словно пена, окутывали искусно драпированные прозрачно-золотистые шторы, а пол был устлан толстым паласом. Этот палас поглощал звуки шагов, отчего казалось, что люди по нему не идут, а как бы плывут. Особенно это относилось к женщинам — красивым, элегантным, на высоких каблуках. Совков сразу понял, что в солидной организации все на уровне — и дела, и обстановка, и облик дам.

Эта дама была особенной — с фигурой, похожей на лиану, с густыми волосами, отливающими медью, с большими глазами, напоминающими два каштана, и голосом, созвучным виолончели. Она выплыла из глубины коридора и остановилась рядом с Совковым и Пилястровым, обдав их едва уловимым ароматом терпких духов. Ее вишневые губы — под тон облегающего вишневого платья — дрогнули и превратились в улыбку.

— О! — обрадовалась она. — А я как раз вас, Сергей Борисович, ищу.

Улыбка досталась не только Пилястрову, но и Совкову, и Олег Валерьянович улыбнулся в ответ — какая женщина!

— Что, пора? — спросил Пилястров.

— Чуть позже. Я дам вам знать, — последовал ответ, и Сергей Борисович, взглянув на Совкова, развел руками:

— К сожалению, придется подождать.

— Конечно, конечно, — с готовностью согласился Олег Валерьянович.

Что в данном случае значило это "подождать"? Да ровным счетом ничего — всего лишь ничего не значащий временной интервал.

В это время открылась соседняя дверь, и в ее проеме показался худой мужчина с толстой папкой. Похоже, он тоже обрадовался при виде Пилястрова, потому что сходу заявил, что Сергея Борисовича ему сам бог послал.

— Ты мне нужен вот так! — мужчина провел папкой по горлу. — Буквально на несколько минут.

Он кивнул Совкову и даже чуть поклонился, словно извиняясь.

— Конечно, конечно, — все с той же готовностью отозвался Совков. — Я вас подожду. Мне ведь все равно ждать.

— Тогда прошу сюда.

Пилястров вновь подхватил его под локоть, увлек в холл и бережно усадил в глубокое кресло, отделенное от коридора декоративным деревцем с густыми перистыми листьями. И Совков тут же почувствовал, что все напряжение последних дней вдруг исчезло, растворилось в зеленых листьях неведомого дерева, впиталось в бархатистую обивку мягкого кресла.

Он сидел и блаженствовал, блаженствовал и мечтал, как будет беседовать с Георгием Александровичем Кохановским, как покажет ему свои чертежи, как расскажет о деле всей своей жизни — маленьких устройствах, мини-роботах, которые дешевы в производстве и ценны в использовании, ведь они способны делать массу мелких, но важных вещей. У него самого дома таких было несколько. Один мыл тарелки, другой вытирал пыль, третий искал завалившиеся неведомо куда металлические предметы, четвертый… Фантазия на сей счет у Олега Валерьяновича была богатой, а дел, которые приходилось делать постоянно, но самому делать не хотелось, имелось предостаточно. И умные машинки служили ему преданно и надежно. Он всю жизнь работал над этими машинками, у него была создана своя универсальная система, но никто и никогда так и не проявил к этому серьезного интереса. И вот теперь он получил шанс.

"Это крайне интересно и перспективно для нашей компании. Я глубоко убежден, что Георгий Александрович примет решение о производстве многих ваших разработок. Он встретится с вами лично. Он обычно ни с кем не встречается лично, но вы станете исключением, — так сказал ему по телефону Сергей Борисович Пилястров и добавил: — Я очень рад, что Дмитрий Васильевич сообщил мне о вас".

Дмитрий Васильевич… Дима Коровин… Кто бы мог подумать, что именно ему Совков будет обязан своим счастьем.

Дима Коровин появился на кафедре, когда Олег Совков отработал там уже семь лет в скромной должности лаборанта. Что у него за должность такая, он никак не мог понять, но ассоциацию это вызывало у него вполне определенную. Когда он учился в десятом классе, в кабинет физики пришла лаборанткой Оля, только что закончившая их же школу, но не поступившая в институт. Кабинет физики был ее временным пристанищем, где она практически ничего не делала.

Совков тоже стал лаборантом, но вовсе не потому, что провалился в вуз, и не для того, чтобы ничего не делать.

В институт он поступил с первого захода и вполне мог окончить его с "красным" дипломом, то есть на одни "пятерки", но его подвела история КПСС. Он никогда не считал эту неизменную нагрузку к любому высшему образованию особо сложной наукой, но, как выяснилось на экзамене, сильно недооценил ее простоту. После того, как Олег вполне внятно изложил суть борьбы с троцкизмом и достаточно подробно обрисовал роль партизанского движения в годы Великой Отечественной войны, преподавательница, лично слышавшая речи Ленина, а затем сосланная Сталиным в Сибирь, задала ему дополнительный вопрос: "Почему учение Маркса всесильно?". Конечно, Олег помнил почти крылатое выражение Ленина на сей счет, но ему казалось, что любой вопрос, относящийся к науке, к коей, безусловно, причислялась и история КПСС, требует анализа и логики. Преподавательница слушала его разъяснения минуты три, а потом произнесла досадливо:

— Бросьте нести отсебятину. Ленина надо было внимательно читать. Владимира Ильича! Он сказал четко: "Учение Маркса всесильно, потому что оно верно". Вер-но! Вот вам объяснение — простое, ясное и строго научное! — После чего глянула в испещренную "пятерками" "зачетку", покачала головой и вывела "хорошо".

В душе Совков признал, что объяснение это действительно простое и ясное, однако он не понял, где здесь строгая научность. Впрочем, вступать в дебаты он не стал, как не стал в последствии пересдавать и сам предмет, лишив себя "красного" диплома. Тогда он не мог предположить, что настанет время, и он пожалеет о собственной недальновидности.

Электротехнический институт, где учился Олег, был вузом молодым, возглавлял его молодой неуемный ректор, в результате чего все здесь развивалось бурно. Когда Совков перешел на четвертый курс, в институте открыли кафедру с длинным, малопонятным названием, но очень притягательным смыслом — здесь собирались заниматься разработкой новых механических устройств. Возглавил кафедру профессор Косолапов, который тут же организовал студенческий научный кружок. Олег записался туда первым.

Ему повезло, потому что из всего курса Косолапов выбрал именно его, оставив после окончания института на кафедре в должности лаборанта и пообещав через год, максимум через два сделать его аспирантом. Однако прошел год и еще два, и еще… и все время что-то случалось. Все время происходило что-то такое, отчего именно перед Олегом Совковым закрывалась дверь в долгожданную аспирантуру. И каждый раз Косолапов говорил:

— Вы, Олег, конечно же, достойны, у вас уже есть серьезные наработки, я вами весьма доволен, но… — тут завкафедрой испускал тяжкий вздох, — … обстоятельства, знаете ли… Ну подождите еще годик, максимум два.

А потом появился Дима Коровин, выпускник их же кафедры, — высокий, стройный, с ясными глазами и такой чудесной улыбкой, что мужчины тут же добрели, а женщины таяли. Его тоже приметил Косолапов и тоже в студенческом кружке, где тот был активистом и душой компании. В считанные месяцы Дима превратился в любимца кафедры, человека, без которого не обходилось ни одно мало-мальски значимое мероприятие, будь то проведение научной конференции или празднование Нового года. Впоследствии Совков не раз встречал подобных людей, искренне дивясь тому, что среди них попадались подчас весьма скверные и неумные люди, чью пакостливость и глупость окружающие замечали с большим опозданием или не замечали вовсе. Впрочем, про Диму Коровина Олег ничего плохого сказать не мог — и даже тогда, когда по сути из-за него ушел с кафедры.

А произошло то, что происходило каждый год. Косолапов вызвал его к себе и, по обыкновению тяжко вздыхая, сказал:

— Мне очень неловко, Олег, но вам придется еще годик подождать с аспирантурой. Конечно, у вас есть наработки, я это ценю, но вы же умный человек, вы понимаете, что сегодня к молодым советским ученым предъявляется такое немаловажное требование, как общественная активность…

— Но ведь я участвую во всех общественных делах… которые мне поручают, — впервые, наверное, в жизни позволил себе Олег перебить завкафедрой.

— Вот именно, которые поручают, — с некоторой укоризной произнес Косолапов. — Но сами вы инициативы не проявляете, в отличие, положим, от Димы Коровина. А ученый совет требует, я бы даже сказал, — настаивает. А, кроме того, — и это в данный момент самое главное — Коровин окончил институт с "красным" дипломом, а вы нет. Конечно, вы проработали на кафедре семь лет, а он только год, но диплом с отличием в данном случае перевесил.

Совков не стал спорить, не стал напоминать, что за эти годы в аспирантуру вместо него поступали люди с куда менее впечатляющими дипломами и куда менее выраженной общественной активностью, но всегда имеющие перед ним какой-то перевешивающий плюс. Он понял, что ему, по всей видимости, никогда не уловить эти тонкие, мало понятные изгибы научной карьеры, и он просто подал заявление на увольнение.

Реакция сослуживцев была разной. Кто-то посочувствовал, кто-то остался равнодушным, а кто-то, в основном из старшего поколения, выразился в том смысле, что нынешние молодые хотят все получить разом. Молодость Димы Коровина в данном случае оставалась как бы за скобками.

Сам Дима тоже отреагировал.

— Понимаешь, старик, — уверял он, — я тут совершенно не при чем. Хоть чем клянусь! Я даже словечка Косолапову не говорил — он сам так решил. Ну, хочешь, я пойду и скажу ему, что это место твое? Хочешь?

И он посмотрел на Олега с надеждой, которую Совков не мог разрушить. Совков сказал:

— Нет, не стоит. Я все равно присмотрел себе уже другое место.

— A-а… Ну, если ты все равно… Хотя я — пожалуйста, я готов пойти к Косолапову. — И Дима улыбнулся своей примечательной улыбкой.

В последующие пятнадцать лет Совков четыре раза менял место работы пока, наконец, не осел в научно-исследовательском институте при оборонном заводе, занимающимся электроникой. Этот НИИ был не лучше и не хуже тех, где он успел поработать, но к сорока пяти годам Олег Валерьянович понял, что его метания и мечтания пусты и бесполезны. Везде все складывалось по одному сценарию: к его разработкам проявляли внимание, но никогда — серьезного интереса, и всегда находились вполне убедительные доводы, почему в данном случае не нужно делать это, а нужно делать то. Поначалу он пытался что-то доказывать, приводил расчеты, приносил свои кустарно сделанные, но исправно действующие образцы, но всегда достигал одного результата — этот результат вполне можно было обозначить цифрой "0".

Если бы Олега Валерьяновича спросили: "Чего достиг он, человек творческий, в свои 52 года?", он бы честно ответил: "Ничего". Ибо домашние поделки, груды чертежей и в конечном итоге рухнувшие надежды никак нельзя было назвать достижениями.

В тот вечер он возвращался с дачи. Как выглядит человек, который два жарких дня горбатился на участке, потом час ехал в душной переполненной электричке, нагруженный тяжелой сумкой? Довольно непрезентабельно он выглядит — по крайней мере совсем не так, как хотелось бы в момент неожиданной встречи спустя более двадцати лет.

— Олег! Никак ты?

Совков обернулся и увидел Диму Коровина — все такого же высокого, стройного, ясноглазого, с прежней чудесной улыбкой. Вот только волосы у него стали совсем седые. Он был одет в легкий светло-бежевый костюм, с которым очень хорошо гармонировали кремового цвета рубашка и коричневый галстук с золотистыми прожилками. Совкову вдруг стало неловко. Он словно со стороны увидел свои старые дачные брюки, потрепанные сандалии, выцветшую футболку и матерчатую белую кепку, прикрывающую слипшиеся от жары волосы.

Это было первое чувство, которое он испытал. А вторым было удивление. За более чем двадцать лет с кем только он не пересекался, а вот с Димой — никогда. Он слышал, что Коровин успешно защитил кандидатскую диссертацию, потом докторскую, затем, после смерти Косолапова, стал заведовать кафедрой, однако после того памятного разговора он с Димой больше не виделся ни разу. Нет, никакой обиды Совков не держал — ни тогда, ни после. Разве Дима был виноват, что судьба распорядилась так, а не иначе, что одному, вполне достойному, повезло, а другому, тоже достойному, — нет?

Дима всегда умел всех организовать, и в данном случае Олег Валерьянович даже не заметил, как оказался за столиком летнего кафе с кружкой пива. Первые несколько минут он еще смущался своего дачного вида, своей большой потрепанной сумки, но вскоре забыл обо всем этом, увлекшись разговором. Это был разговор обо всем — о работе, о семье, о жизни… Обычная беседа людей, которые знали друг друга в молодости, и теперь вот снова свиделись в зрелости.

Олег Валерьянович и в мыслях не держал рассказывать Диме о своих творческих неудачах, но так уж получилось. Дима ведь не только умел всех организовать — он умел и разговорить.

— Н-да, старик, — покачал он головой, — печально… — Дима по-прежнему называл Совкова стариком, что звучало уже не столь забавно, как двадцать с лишним лет назад. — Я вот сейчас смотрю на молодых ребят, которые у меня на кафедре, — мало таких, каким был ты. Я бы, конечно, с удовольствием посмотрел твои наработки, но, понимаешь, за последние годы научное направление у нас поменялось… Опять же по части внедрения… Морока с этими производственниками. Как была морока, так и остается. Так что я тут тебе не ахти какой помощник.

— Да нет, я ведь совсем не к тому рассказал, — принялся оправдываться Совков, но приунывший было Коровин вдруг просиял:

— Стоп, старик, я знаю, кто тебе нужен! Ты, конечно же, слышал о компании "Консиб"?

Совков, конечно же, слышал. А кто о ней не слышал в городе? Об этой компании писали в газетах, о ней рассказывали по радио и телевидению. Ее реклама висела во всех людных местах. Детище перестройки, вариант нового экономического мышления, образец грамотного ведения дел. Конечно, были и другие высказывания — толстосумы, новоявленные капиталисты, нарост на теле трудового народа… Но если отбросить крайние суждения, почти весь город знал, что это процветающая фирма с огромными возможностями и впечатляющими перспективами.

— Самый главный человек там, — продолжал Дима, — некий Кохановский. Не человек, а фантом. Совершеннейшая тайна за семью печатями. Но, говорят, гений бизнеса. Этот гений близко к себе никого не подпускает, но его ближайший сподвижник, Сережа Пилястров, мой бывший студент. Толковый парень и сильно деловой. Я ничуть не удивился, что он в предпринимательство ринулся. Он тоже стал, конечно, довольно важный, но я могу с ним по поводу тебя переговорить. Мне он не откажет. Тем более, что этот "Консиб" производством занимается, но у всех наших ведомств в паутине не путается.

Совков принялся было отнекиваться, дескать, не стоит Диме утруждаться, но тот все возражения отверг, добавив:

— Знаешь, старик, все-таки тогда в аспирантуру могли взять не меня, а тебя. А меня могли мариновать еще лет десять. И я, как и ты, тоже мог на все плюнуть. А теперь я доктор наук, профессор и заведующий кафедрой. И у меня все в порядке.

А через неделю в квартире Олега Валерьяновича раздался телефонный звонок, и негромкий приятный баритон сообщил, что звонит Сергей Борисович Пилястров. Беседа длилась минут двадцать, в течение которых Совков несколько путано, но вдохновенно изложил суть своих наработок и услышал, что это очень интересно для компании "Консиб". Пилястров обещал перезвонить через день и действительно перезвонил, сообщив Совкову удивительную вещь: его, Олега Валерьяновича, примет сам президент компании Георгий Александрович Кохановский.

— Прошу прощения, что я заставил вас здесь ждать. — Лицо у Сергея Борисовича было слегка смущенным, а улыбка точь-в-точь как у Димы Коровина — такая же очаровательная и притягательная.

Совков смутился сам.

— Да что вы, я тут вполне хорошо сижу, здесь очень удобно, вам вовсе не стоит беспокоиться.

— Ну, как же, как же… — Пилястров покачал головой, словно досадуя на самого себя, и тут же вновь подхватил Олега Валерьяновича под локоть, увлекая за собой.

Они дошли до конца коридора и остановились около массивной двери. Похожая дверь была у директора НИИ, где работал Совков, но эта показалась ему более внушительной. Олег Валерьянович испытал даже некий трепет, словно перед входом в святилище. В общем, так оно примерно и было, потому как за этой дверью располагалась приемная самого президента компании "Консиб". Совков это понял сразу — слишком солидной и представительной была эта комната, главным украшением которой служила все же не обстановка, а та самая, уже виденная им медноволосая дама в вишневом платье. Она вскинула свои глаза-каштаны на Совкова, потом перевела взгляд на Пилястрова и едва заметно повела плечами.

— Придется еще подождать? — спросил Сергей Борисович, и дама кивнула. — Увы, Олег Валерьянович, уж вы извините… Георгий Александрович буквально разрывается на части… Нам всем крайне неудобно, но мы полагаемся на ваше понимание. Георгий Александрович с вами непременно встретится.

— Что вы, что вы! — почти взмолился Совков. — Вы даже не волнуйтесь! Я, конечно же, подожду.

— Ну, вот и замечательно, — разулыбался Сергей Борисович. — А Вероника угостит вас чаем. Или вы предпочитаете кофе?

— Да право же, не стоит беспокоиться, — забормотал было Совков, но, поймав на себе почти ласковый взгляд Вероники, добавил тихо: — Если можно, — кофе.

— И мне тоже, — кивнул Пилястров.

Вероника исчезла за маленькой дверью около окна, а Сергей Борисович уселся рядом с Совковым на мягкий кожаный диван и заговорил:

— Знаете, жизнь у нас просто сумасшедшая. Сами понимаете, мы, по сути, первопроходцы, по крайней мере, в нашем городе. Ведь с чего мы начинали совсем недавно? С небольшого кооператива. А теперь мы — крупная компания. Мы первыми завезли в город персональные компьютеры и факсы. Вы представляете, что это за техника? Сегодня это нечто очень дорогое, но, поверьте, пройдет лет пять-семь, и всем этим люди будут пользоваться у себя дома. Примерно также, как стиральными машинами.

Совков посмотрел на Пилястрова с сомнением, но тот лишь усмехнулся:

— Уверяю вас, все так и будет. И будет многое что другое. Вот мы сейчас организуем поставки леса из Восточной Сибири в Азию. Но какого леса? Думаете, нарубили бревна, и все? Ничего подобного. Такой лес стоит копейки. А мы наладили его переделку, и это уже совсем другая цена. Лес уходит за границу, оттуда к нам приходят компьютеры и факсы. И это только один пример нашего бизнеса. Я вам могу привести и другие примеры. Мы, допустим, налаживаем производство тетрапаков. Вы знаете, что это такое? — Совков покачал головой. — Это упаковка из специального картона для пищевых продуктов. В мире сейчас не разливают молоко и кефир в стеклянные бутылки — преимущественно в тетрапаки. Они легкие, не бьющиеся, продукты в них хранятся дольше. По сути это пусть маленькая, но настоящая революция в пищевой промышленности. У нас есть и другие виды производства и торговли, и все это завязано между собой. Настоящий производственно-коммерческий комплекс. И ваши разработки нас интересуют именно потому, что мы можем себе позволить творческий поиск. Мы не обязаны сто раз все согласовывать с разными ведомствами — мы работаем на свой страх и риск. И на свою выгоду. Впрочем, не только на свою. Вы слышали о конкурсе молодых ученых, который проводился весной?

Да, Совков слышал. Об этом писали газеты, в том числе центральные. Об этом рассказывали по радио и телевидению.

— Так вот организаторами и спонсорами были мы.

Об этом Совков тоже знал — опять же из газет, радио и телевидения.

— И фестиваль артистов балета, и акция "Сделаем город чище" — все это тоже наша организация и наша финансовая поддержка. И вы думаете, местные власти нас за все это Носят на руках?

Олег Валерьянович не знал, что ответить, но Сергей Борисович и не настаивал. Он ответил сам:

— Ничего подобного! Они смотрят на нас, как на ядовитых пауков в лабораторном сосуде. Вроде, с одной стороны, пауков этих нужно исследовать, а, с другой, — хочется придавить. И ведь кто больше всех активность проявляют? Наши партийные органы! Нет бы интересоваться результатами наших дел — так они все интересуются, не противоречат ли наши дела социалистическим принципам! Буквально три дня назад к нам пожаловал секретарь обкома КПСС. Что ему конкретно нужно было, мы так и не поняли, но он страшно возмущался, что с ним лично не встретился Георгий Александрович. Я ему объяснял, что со всеми встречаться и вести переговоры — это моя обязанность, но вы же понимаете, что такое секретарь обкома партии! Он просто убежден, что его обязан всегда встречать первый руководитель, да еще и ковровую дорожку ему расстилать.

— У вас могут быть неприятности? — вдруг почему-то испугался Совков, но Пилястров снисходительно улыбнулся:

— Ерунда. Не те времена. И этот секретарь — совсем не тот человек, на которого должен тратить время Георгий Александрович.

Совков вдруг почувствовал, как у него защемило в груди. Секретарь обкома партии — не тот человек. А он, Олег Валерьянович, — тот! Никогда его не возносили столь высоко. Никогда по-настоящему важные люди не обращали на него внимания, а уж тем более — не выделяли его, не оказывали особых знаков внимания…

За исключением, впрочем, одного случая, произошедшего лет восемь назад.

Совкову редко везло, но тогда все произошло именно так. Нежданно-негаданно ему прямо в руки свалилась "горящая" путевка. И не куда-нибудь, а в санаторий в Гаграх. И не когда-нибудь, а в сентябре, то есть в бархатный сезон. Обычно в сентябре его вместе со многими другими сотрудниками НИИ отправляли в подшефной совхоз убирать картошку, а тут отправили на юг. Воистину с первыми каплями осеннего дождя ему на голову упала манна небесная.

Три дня Олег Валерьянович наслаждался морем, солнцем, санаторным комфортом и прогулками в знаменитом гагринском парке. А на четвертый день произошла та самая история.

Он выходил из парка, когда увидел изящную девушку с огромным догом на поводке. Девушка шла не спеша, явно прогуливаясь, и лицо у нее было спокойным и безмятежным. Собака плелась рядом, высунув от жары язык, и морда у нее была спокойной и добродушной. Того мальчугана лет пяти-шести он поначалу даже не приметил, лишь услышал рядом какой-то крик, похожий на воронье "кар-р-р", после чего увидел, как мимо что-то пролетело и угодило прямиком в собачью морду. То ли это был камушек, то ли комок земли, то ли шишка кипариса — не суть важно. А важным — и страшным! — оказалось то, что секунду назад равнодушно ленивый дог вдруг оскалился, издал яростный рык, и не успела хозяйка среагировать, как пес бросился вперед вместе с выскочившим из руки девушки поводком. Олег Валерьянович всегда считал себя человеком несколько флегматичным, и позже удивлялся, откуда вдруг у него взялась эта быстрота мыслей и движений. Но она действительно откуда-то взялась, он понял, что сейчас пес вцепится в своего, маленького обидчика, и ринулся наперерез, закрывая собой мальчика. А в следующее мгновение он услышал крики, почувствовал удар крепкого собачьего тела и ощутил в районе запястья режущую остроту клыков.

У хозяйки дога реакция тоже оказалась отменной. Пес не успел кляцнуть зубами второй раз, как был схвачен за ошейник, после чего тут же попятился назад, выражая свое недовольство злобным рычанием.

И тут же вокруг Совкова и мальчика образовалась толпа — не очень большая, но очень шумная, в которой выделялись двое. Молодая красивая женщина с безумием в глазах подскочила к малышу, схватила его за руки и принялась неистово целовать, а молодой мужчина с мощными плечами цепко сжал руку Олега Валерьяновича и при этом гортанно крикнул: "Все в порядке! Разойдитесь! Разойдитесь все!". Потом повернулся к девушке с собакой и сказал тихим и от этого особо пугающим голосом: "Уходи. Уходи немедленно".

Толпа испарилась мгновенно, словно морские капли под жарким солнцем, лишь Совков остался стоять на месте, удерживаемый железными пальцами незнакомого мужчины.

— Вы спасли моего сына! — произнесла женщина горячо, после чего перевела взгляд своих черных глаз на мужчину, и Совков увидел, как смуглые щеки незнакомца побелели.

Потом они заговорили, вернее, говорила в основном женщина, причем довольно гневно, мужчина лишь вставлял отдельные слова, но Совков все равно ничего не понял — они говорили на непонятном ему языке. Наконец женщина поставила точку, гордо вскинув голову, а мужчина сказал, обращаясь к Совкову:

— Уважаемый, вы спасли сына очень солидного человека. Его жена Тамара, — женщина кивнула, — просит вас быть сегодня гостем в их доме.

— Да, в общем-то, я ведь что… ведь ребенок… вам совсем не стоит беспокоиться, — смутился Совков и тут увидел, что по его левому запястью течет кровь, а под ногами валяются сорванные зубами пса часы с раздробленным циферблатом.

Женщина это тоже увидела, вынула из сумочки тонкий платок и быстро перевязала Совкову запястье. Мужчина же поднял часы, повертел их туда-сюда и покачал головой. Потом подхватил на руки ребенка и повторил уже сказанное:

— Вас просят быть гостем. — После чего подвел Олега Валерьяновича к белой "Волге" и услужливо распахнул дверцу.

Так Совков попал в этот дом. Точнее, его можно было бы назвать небольшим замком или виллой — такое Олег Валерьянович видел в кино про шикарную заграничную жизнь и никогда не предполагал увидеть в собственном отечестве. Хозяин дома был примерно одного возраста с Совковым, но рядом с ним Олег Валерьянович почувствовал себя мальчишкой, которого вдруг одарил вниманием взрослый солидный человек.

Этот человек действительно был солидным по всем статьям — высокий, полный, степенный, в белоснежном костюме, с массивным золотым кольцом, окруженный людьми, которых скорее можно было бы принять за слуг, нежели за гостей дома. Он вышел на террасу, где Совков сидел, любуясь изумительным морским видом, подошел к Олегу Валерьяновичу и крепко обнял его за плечи.

— Аким, — представился он. — Мальчик мой сын, а я ваш должник.

— Олег, — представился в свою очередь Совков. — Но вы никакой мне не должник. Я уже говорил вашей жене и… — он запнулся, не зная, как назвать спутника женщины, — … тому мужчине, который нас привез…

— Он болван, — отрезал Аким. — Я ему плачу большие деньги, чтобы моя жена и мой сын не имели проблем, но он плохо отрабатывает свои деньги.

— Нет, нет, — запротестовал Совков. — Он совершенно не при чем. Там все получилось совершенно неожиданно… — Он не договорил, потому что Аким его перебил:

— Вам, дорогой, не стоит беспокоиться. Вам теперь ни о чем не стоит беспокоиться. По крайней мере, в Гаграх. И во всей Абхазии. Вы теперь друг Акима. А Аким в Абхазии может все!

Первое, в чем тут же убедился Совков, — это в возможностях Акима накормить такими явствами и напоить таким вином, о каких Олег Валерьянович даже не слышал. Они сидели вдвоем за роскошным столом и неспешно беседовали. Время от времени Совков видел в саду, который правильнее было бы назвать парком, каких-то людей, но они к террасе не приближались. Лишь несколько раз к их столу подходила немолодая молчаливая женщина и лишь для того, чтобы принести очередное блюдо и убрать использованные тарелки. Правда, один раз на террасе появился незнакомый парень, что-то сказал хозяину на своем языке, после чего Аким сдвинул брови, прервал с извинениями беседу и скрылся в доме. В одиночестве Олег Валерьянович пробыл недолго, Аким вернулся с улыбкой, но что-то в этой улыбке Совкову показалось не так.

Прощались радушно и, как уверил Аким, ненадолго.

— Мы покажем вам настоящую Абхазию. Вы увидите то, что показывают только дорогим гостям. А чтобы вы запомнили время, проведенное в нашей маленькой, но прекрасной республике, прошу принять от меня подарок. — И он протянул Совкову красивые часы, на которых маленькими буквами было написано название фирмы на английском языке.

— Да что вы, это совсем ни к чему, — запротестовал Олег Валерьянович и в тот же момент понял, что Аким — совсем не тот человек, с которым можно спорить.

— Никаких возражений, — сказал Аким спокойно, но твердо. — Никаких. — И добавил уже мягче: — Тем более что ваши часы, считайте, съела собака.

Белая "Волга" подвезла Совкова прямиком к дверям санаторного корпуса, и не успел он переступить порог, как тут же был перехвачен дежурной. Эта крупногабаритная женщина с громким голосом ретивого сержанта и вечным недовольством на лице с первой минуты вызывала неприятие у всех отдыхающих, и Олег Валерьянович не был исключением. Но тут она его поразила.

— Вы ведь Совков? — поинтересовалась она с почтением. — Олег Валерьянович кивнул. — Вот и чудненько, голубчик. А я вас жду. Вас велено переселить в другую комнату.

— Кто велел? Зачем? — едва ли не испугался Совков, но дежурная вдруг многозначительно повела глазами.

— Да уж кому надо, тот знает — зачем.

Кто позаботился о его переселении, Олег Валерьянович догадался сразу, едва оказавшись в своем новом жилище. Это была не стандартная комната на двоих, а двухкомнатный номер на одного с красивой мебелью, холодильником и телевизором. Укладываясь вечером в большую двухспальную кровать, Совков блаженно думал о причудливости судьбы — мог ли он ожидать, что его сегодняшняя прогулка в парке закончится именно так? А еще он думал об Акиме: кто этот, судя по всему, могущественный и богатый человек? Могущественных людей он видел — тех, у кого везде были знакомства и соответственно имелись большие возможности. Но людей откровенно богатых он не встречал никогда, хотя о них слышал, однако об этом даже не говорили — разве что поговаривали. Из долгой беседы с Акимом он так и не понял, чем занимается хозяин роскошного дома, красивого сада и белой "Волги", что позволяет ему иметь обильный стол и по меньшей мере несколько людей в услужении. Впрочем, было ли у Совкова право вдаваться в подробности? Он был деликатным человеком и никогда не отваживался ломиться в чужие двери.

Однако ночью он проснулся оттого, что кто-то ломился в его собственную дверь. Вернее, так ему показалось со сна, потому что, когда он открыл глаза, понял, что это всего лишь тихий стук.

Он открыл дверь и увидел того самого мужчину, что привез его в санаторий. У мужчины было мрачное напряженное лицо и тревожные глаза. Совков удивился и слегка испугался. Пока еще — слегка. А через несколько минут он испугался уже всерьез, потому что мужчина, пройдя в комнату и плотно закрыв дверь, сказал:

— Вам надо уезжать отсюда. Прямо сейчас. Вот ваш билет на самолет. Внизу ждет машина. Я увезу вас в аэропорт, утром улетите домой через Москву.

— Как уезжать? Зачем? У меня же путевка, у меня еще двадцать дней, — опешил Совков.

— В санатории не будет документов, что вы здесь жили. Мы уже все сделали, — успокоил мужчина, но Олег Валерьянович не успокоился. Напротив, он совсем разнервничался.

— Что вы сделали? И почему все это? У меня отпуск! У меня путевка! Я ничего не понимаю!..

— Вам надо уезжать, — повторил мужчина непреклонно, после чего покачал головой и добавил: — У Акима Георгиевича неприятности. Вы были гостем Акима Георгиевича. Люди видели, как вас сюда привезли на его машине. Люди могли видеть, как вас увозили к нему. Люди могут на вас показать. У вас тоже могут быть большие неприятности. Аким Георгиевич этого не хочет. Он хочет, чтобы вы жили спокойно.

— Какие неприятности? Вы о чем? — совсем растерялся Совков, но мужчина вновь покачал головой и сказал:

— Я жду вас в машине.

Утром Совков улетел домой. Его прекрасный отдых продлился четверо суток, из которых полночи он провел почти в царских условиях.

А через три месяца он прочитал в газете "Известия" большую статью, в которой рассказывалось о том, как по решению генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Владимировича Андропова наши правоохранительные органы ведут борьбу с незаконной экономической деятельностью. В статье приводились несколько примеров и в том числе рассказывалось, что в Абхазии раскрыта большая группа подпольных цеховиков, руководил которыми заместитель председателя Гагринского горисполкома Аким Георгиевич Габуния.

Кофе, приготовленный Вероникой, был отменным. Олег Валерьянович давно такой не пил, а, может, ему это только так казалось — в соответствии с внутренним настроем. Ему все здесь казалось удивительным, необыкновенным, почти сказочным. Он посмотрел на часы — красивый подарок Акима, о котором он больше никогда не слышал. Часы показывали 15.00.

Пилястров тоже посмотрел на часы, потом перевел взгляд на Веронику, та в свою очередь глянула на телефон и едва заметно повела плечами.

— Уж вы извините, — сказал Сергей Борисович, обращаясь к Совкову. — Я вас на немного покину. Вы не против?

— Что вы, что вы! — с готовностью откликнулся Совков. — Я подожду.

Он ждал уже три часа, но что это значило по сравнению с ожиданием, длиною почти во всю жизнь?

— Может, желаете журнал почитать? — предложила Вероника. — Или еще чашечку кофе?

Она вышла из-за стола и подошла к Совкову. Он почти инстинктивно вскочил с кресла, потерял на мгновение равновесие, качнулся вперед, и его руки скользнули по плечам Вероники.

— Извините, — пробормотал он, почувствовав, как его щекам стало горячо.

— Ну что вы… — произнесла Вероника с улыбкой и посмотрела ему прямо в глаза. Ее улыбка была ласковой и успокаивающей, а взгляд теплым и обволакивающим. Такую улыбку и такой взгляд ему однажды подарила…

Он никогда и никому об этом не рассказывал. Он смущался от одних только воспоминаний. Хотя, по большому счету, это было смущение не от греха, а от нелепости грешных помыслов.

Совкову было тридцать два, а Лиде двадцать восемь, когда они поженились. Они жили на одной лестничной площадке, и свела их не романтическая влюбленность, не пылкая страсть, а тихая, добрая привязанность. За двадцать лет Олег Валерьянович ни разу не пожалел о своем выборе, и Лида, как ему казалось, тоже. И еще за все эти двадцать лет Совков ни разу не обманул жену, хотя, если уж совсем по совести, однажды он на это решился.

Ее звали Анной. Она работала секретарем директора и всегда была окружена людьми — теми, кто интересовался директором, и теми, кто интересовался ею самой. Почему вдруг она заинтересовалась Совковым, тот так никогда и не понял — он решил, что просто линии судьбы пересеклись, не согласуясь ни с какой логикой. Ну какая могла быть логика в этом переплетении — красивая двадцатипятилетняя женщина и сорокапятилетний лысеющий, полнеющий мужчина? Совкову казалось, что никакой. Однако случилось.

Начало было банальным. На институтском вечере в честь Нового года Олег Валерьянович пригласил Анну на танец. Совершенно неожиданно пригласил — просто в тот момент, когда заиграла музыка, он оказался к Анне ближе всех. А потом он пригласил ее второй раз, третий, четвертый, и она не отказывалась. Он стал вдруг очень разговорчивым, веселым, он видел вокруг удивленные взгляды (причем женщины смотрели с любопытством, а мужчины с завистью) и чувствовал какую-то поразительную легкость в душе. Ему казалось, что это какая-то новогодняя сказка, рождественская фантазия, он понимал всю нереальность происходящего, но он не ощущал грусти, какая возникает от осознания, что вот еще мгновение, и зыбкий туман рассеется. Он всегда жил завтрашним днем, следующим мгновением, и вот теперь настал тот миг, когда он наслаждался сиюминутным.

А потом Анна посмотрела ему прямо в глаза, улыбнулась и сказала:

— Поедем со мной.

Ее улыбка была ласковой и успокаивающей, а взгляд теплым и обволакивающим.

— Ты здесь живешь? — спросил Совков, когда они подъехали к панельной девятиэтажке в районе новостроек, но Анна покачала головой:

— Нет, здесь живет моя подруга. Но ты не волнуйся, никого дома нет.

Однако Совков волновался. Он не мог не волноваться, ибо все происходящее было из другой — не из его жизни, в которую он погружался с щемящей тоской и необыкновенной радостью.

Квартира была большой, но они кинулись друг к другу прямо в прихожей. А когда они переместились в большую комнату, Совков уже стоял в одних трусах, прижимая к себе обнаженную Анну. Его тело горело, его сердце рассыпалось на мелкие осколки, его голова отказывалась думать хоть о чем-то, кроме происходящего.

— Пойдем в спальню, — жарко шепнула Анна, увлекая его за собой по коридору вглубь квартиры.

А дальше был обморок. Или что-то похожее на обморок. Он не видел спальни, не видел кровати, только чувствовал, как притягиваемый телом Анны медленно падает ничком в темноту… И вдруг он услышал дикий визг. В следующую минуту в углу вспыхнул свет, обнаженная женщина — совсем не Анна — вскочила с постели, следом за ней, мотая головой, приподнялся на локте обнаженный мужчина, и оба они изумленно уставились на полулежащую Анну и обнимающую ее Совкова.

Олегу Валерьяновичу показалось, что он сейчас умрет.

Но он не умер.

Через два часа он уже лежал в своей постели, в собственном доме и мучительно старался заснуть. Но вместо сна в голову лезли мучительные мысли.

Единственный раз в жизни он отважился на грех, а получился смех. Подруга Анны, которая в последний момент передумала уезжать из дома, а, напротив, привела к себе своего приятеля, искренне смеялась над нелепой ситуацией и, более того, всячески уговаривала Совкова посмеяться тоже. Но он никак не мог. Его хватило лишь на то, чтобы поспешно одеться, дождаться на лестничной площадке Анны, поймать такси, в полном молчании довезти ее до дома и отправиться восвояси самому.

Через два дня он подал заявление об уходе из института.

Совков не любил вспоминать эту историю, но иногда она вспоминалась как-то сама собой, всегда с неприятным жжением в душе, однако сейчас все было иначе. Он смотрел на Веронику и с удивительным облегчением думал, что, наверное, тогда, семь лет назад, все вышло к лучшему, по крайней мере, это избавило его от ненужных соблазнов, разочарований, а, возможно, и крушений.

— Задумались?

Олег Валерьянович даже не заметил, как в приемной вновь появился Пилястров.

— Да так… — неопределенно протянул Совков и совершенно машинально взглянул на часы.

Сергей Борисович истолковал его взгляд по-своему.

— Я вас прошу, не тревожьтесь. Встреча состоится непременно, уверяю вас. Просто некоторые непредвиденные обстоятельства…

Его прервал телефонный звонок.

— Компания "Консиб", — пропела Вероника, затем зажала трубку рукой и быстро проговорила, обращаясь к Пилястрову: — Это они. Сейчас будут.

— Хорошо, — сказал Сергей Борисович и, обернувшись к Совкову, добавил: — У нас тут предстоит еще одно дело, так что я попрошу Георгия Александровича, чтобы он вас принял безотлагательно.

И он скрылся за дверью, на которой так же, как и на двери приемной, не было никакой таблички.

Совков вновь приготовился ждать, и вновь без какого-то сожаления, но Пилястров появился буквально через пару минут.

— Прошу, — воскликнул он с некоторой торжественностью и распахнул дверь, пропуская Олега Валерьяновича в святая святых компании "Консиб".

И тут вдруг Совков растерялся. Зачем-то принялся рыться в портфеле, где еще с вечера все лежало в образцовом порядке, потом начал искать носовой платок, хотя он всегда находился в левом кармане, затем ни с того ни с сего стал судорожно поправлять галстук, который и не думал никуда съезжать. В общем, повел себя суетливо и где-то даже глупо. Пилястров его не торопил — стоял, придерживая ногой дверь, и ободряюще улыбался. От этой улыбки у Совкова разом потеплело на сердце, и внутренний раздрай тут же сменился успокоением и уверенностью.

С этой уверенностью он шагнул в открытую дверь, оказавшись в узком коридоре, который вел к другой двери, а уже за ней…

Кабинет Кохановского Олега Валерьяновича удивил. Это была большая, похожая на пенал комната, окна которой были плотно занавешены тяжелыми темно-зелеными шторами. Свет сквозь эти шторы проникал с какой-то тусклой обреченностью, едва освещая темные стены, темную мебель и самого хозяина кабинета — крупного мужчину с каменным лицом и таким же каменным взглядом. Впрочем, взгляд этот Совкову был почти недоступен — его скрывал полумрак и расстояние, отделяющее хозяина кабинета от посетителя. Георгий Александрович сидел в торце длинного, почти во всю комнату, стола, вдоль которого выстроился, казалось, бесконечный ряд стульев. Олег Валерьянович поздоровался, Кохановский кивнул. Совков вознамерился было пройти вглубь кабинета, но тут же почувствовал прикосновение руки Пилястрова и услышал его тихий голос:

— Сюда, пожалуйста.

Сергей Борисович предупредительно пододвинул стул, и Совкову ничего не осталось, как сесть у противоположного торца стола. Это было отнюдь не самое удобное место. Олег Валерьянович вдруг вспомнил свое посещение театра на Таганке лет пятнадцать назад, куда билет он смог достать только на галерку, и весь спектакль мучался оттого, что половину действа плохо видел и скверно слышал. Однако сейчас он так же, как и тогда, был благодарен судьбе, что ему досталась хотя бы галерка.

Совков ждал первого слова — конечно, это слово должно было принадлежать Кохановскому, но произнес его Пилястров:

— Начинайте, Олег Валерьянович, Георгий Александрович вас слушает.

Кохановский едва качнул головой.

Совков никогда не считал себя особо красноречивым, но у каждого бывает свой звездный час. И этот час наступил, ужавшись в десять минут, о которых предупредил Пилястров. Конечно, Совков помнил дословно, что хотел поведать президенту "Консиба", он репетировал свою речь многократно, но действительность превзошла предположения. Он говорил убедительно, логично, вдохновенно, как может говорить человек в минуты высочайшего подъема или тогда, когда ему уже больше нечего терять.

Олег Валерьянович замолчал в ожидании естественных, на его взгляд, вопросов, но вопросы не последовали. Вместо этого Кохановский вновь качнул головой, и на его лице появилось некое подобие улыбки. Улыбка была каменной, как и само лицо, но все же это была улыбка.

И тут же оживился Пилястров. Он сгреб чертежи и расчеты, приготовленные Совковым, и устремился к противоположному концу стола, разложив их перед Кохановским. Георгий Александрович взял бумаги в руки, перебрал их по листочку, после чего вновь сложил в стопку и кивнул.

Совков понял, что это одобрение, но не знал, как ему вести себя дальше, однако все опять решил Пилястров. Он подхватил Олега Валерьяновича под локоть и, шепнув на ухо "Все просто замечательно!", подтолкнул его к двери.

— Большое спасибо, до свидания! — воскликнул Олег Валерьянович проникновенно и получил в ответ очередной кивок головы. Ему показалось, что на сей раз этот кивок был похож на поклон.

За те несколько минут, что Совков провел в кабинете Кохановского, тихая безлюдная приемная превратилась в шумную и многолюдную. Все это впечатление создавали четыре человека — маленькая взъерошенная женщина лет сорока, очаровательная девушка с ярко голубыми глазами и двое парней с телекамерой, осветительными приборами и связкой шнуров. Главной, по всей вероятности, была взъерошенная женщина, по крайней мере именно она больше всех суетилась, громким голосом раздавая указания. При появлении Пилястрова она замахала руками и застрекотала:

— Мы везде все отсняли. Между прочим, времени потратили гораздо больше, чем планировали, потому что…

— Это мы учтем, — мягко перебил ее Пилястров.

— Да, учтите, но дело не в этом, — перебила в свою очередь женщина, но отнюдь не мягко, а, наоборот, довольно резко. — Нам нужен кадр с Кохановским. Без этого будет полная чушь! В конце концов, все решат, что Кохановский — это символ, это ваша придумка. А мы не какую-то туфту снимаем! Нам в кадре нужен живой Кохановский. Пусть он даже молчит, если он у вас такой неразговорчивый, но нам нужно его лицо!

— Между прочим, — все с той же мягкостью в голосе заметил Пилястров, — вот перед вами человек, который только что общался с Георгием Александровичем. И он вам подтвердит, что Георгий Александрович — это отнюдь не символ и не придумка.

— Вот как? — женщина, наконец, соизволила заметить Совкова. — Это интересно. — Она отступила на шаг, прищурилась и, оглядев Олега Валерьяновича с ног до головы, уточнила: — Это была деловая встреча?

— Это была очень примечательная встреча, — вместо Совкова ответил Пилястров. — Олег Валерьянович Совков — изобретатель, который много лет не мог найти применения своим разработкам. И вот теперь Георгий Александрович принял решение, что наша компания будет внедрять в производство его изобретения.

— Это интересно, — повторила женщина.

— Ну что ж, ловите удачу, — улыбнулся Пилястров и обратился к Совкову: — Вера Николаевна — режиссер, она снимает передачу для центрального телевидения о нашей компании. Надеюсь, вы не откажетесь сказать несколько слов по итогам вашей встречи с Георгием Александровичем?

Совков смутился — его никогда не снимали для телевидения. Но одновременно и обрадовался — конечно же, он готов был рассказать все, он готов был излить все свое чувство благодарности к молчаливому человеку, который решил его судьбу одним кивком головы.

— Наташа, микрофон! Мальчики, камеру, свет! — скомандовала режиссер, и уже через несколько минут Совков сидел на диване рядом с Наташей, которая, лучезарно улыбаясь камере и одновременно Олегу Валерьяновичу, интересовалась, какое впечатление произвело общение с президентом компании "Консиб".

Нельзя сказать, что речь Совкова была столь же гладкой и логичной, как в кабинете Кохановского, но по части эмоций она, безусловно, брала верх. Сердце Олега Валерьяновича ликовало, слова летали с изяществом снежинок, и весь он словно парил в воздухе, исторгая из глубины души восторг и признательность.

— Отличный кусок, — одобрила режиссер и тут же переключилась на Пилястрова: — Так мы сделаем кадр с Георгием Александровичем?

— Сделаем, — успокоил ее Сергей Борисович и направился к двери кабинета Кохановского.

— Простите, — окликнул его Совков. — А мне что дальше делать?

— Вам? — Пилястров оглянулся, улыбка скользнула по его лицу. — Вам не стоит больше беспокоиться. В ближайшие дни мы продолжим наше общение.

Уже дома Олег Валерьянович вдруг сообразил, что он так и не понял, кто же первый начнет обещанное общение — то ли ему, Совкову, следует позвонить Пилястрову, то ли, напротив, Пилястров позвонит ему. Через неделю Олег Валерьянович набрался храбрости и позвонил сам, но услышал, что Сергей Борисович в отъезде. Еще через пару дней ему сообщили, что тот на совещании. В последующие дни все повторялось с неуклонной однозначностью — Совков звонил, но голоса Пилястрова не слышал.

Он услышал его 19 августа.

— Боже мой, Олег Валерьянович! — Голос звучал мрачно и тревожно. — Вы что, не знаете, что в стране ГКЧП? Мы сейчас не знаем, что будет завтра. У нас сейчас совершенно другие заботы.

Совкову стало жгуче стыдно — не обидно, не горестно, а именно стыдно. В стране переворот, а он… Пилястров, похоже, это почувствовал, потому что голос его смягчился:

— Давайте посмотрим, чем дело кончится. Я надеюсь, все кончится хорошо. А вы не тревожьтесь. Я позвоню вам сам. Я сам с вами свяжусь.

Но он не позвонил — ни тогда, когда закончился путч, ни позже, когда по телевидению стали показывать сюжеты про компанию "Консиб" с неизменными кадрами, где Олег Валерьянович делился своими впечатлениями от общения с Георгием Александровичем Кохановским и рассказывал, какие надежды подарило ему это общение. По мнению знакомых Совкова, это были самые запоминающиеся кадры.

Встреча с Пилястровым так и не состоялась. Зато перед самым Новым годом состоялась другая встреча. И она перевернула все.

Совков узнал эту девушку сразу — уж очень у нее были яркие голубые глаза. И девушка узнала его сразу — уж очень по-детски восторженным показался ей тот немолодой мужчина. Они столкнулись в автобусе, причем в буквальном смысле слова — переполненный автобус тряхнуло, и девушка повалилась на грудь Совкова, уткнувшись мохнатой песцовой шапкой ему в лицо. От неожиданности Совков ахнул, а девушка ойкнула, после чего оба одновременно воскликнули: "Это вы?!".

Возможно, если бы им не надо было выходить на одной остановке, все закончилось бы вежливыми приветствиями и дежурными поздравлениями с Новым годом, но они вышли на одной остановке и, более того, двинулись в одном направлении, так что разговор завязался сам собой.

— Вы знаете, наша режиссер, Вера Николаевна, считает, что кадры с вами — просто класс! — сказала Наташа. — И я тоже так думаю. Особенно на фоне этого Кохановского. Уж Пилястров — ну, такой симпатичный мужик! — крутился и так, и сяк, все уговаривал, чтобы этот гений бизнеса соизволил полминуты попозировать, раз пять к нему в кабинет бегал. В конце концов, тот соизволил все-таки. Но лучше бы мы его совсем не снимали. Мало того, что нам ни здрасьте, ни до свидания, так еще уселся с каменной физиономией и даже слова не произнес. Можно подумать, что мы к нему не с телекамерой пришли, а с фотоаппаратом. Жутко неприятный тип! Я вообще терпеть не могу этих деловых, они только о своей выгоде думают. Да вы и сами это знаете.

— В каком смысле? — не понял Совков.

— Ну, как в каком? — удивилась Наташа. — С вами-то этот Кохановский как обошелся?

— А вы знаете? — удивился в свою очередь Олег Валерьянович, с недоумением подумав: откуда эта милая, но совершенно случайная девушка знает, чем все закончилось? И вдруг он почувствовал, как нехорошо стало у него на душе — тоскливо и морозно. — Да нет, Георгий Александрович, наверное, хотел, как лучше, но обстоятельства… — забормотал Совков отчего-то извиняющимся тоном, который ему самому показался совершенно неуместным. — Сначала путч, потом все так быстро стало меняться… Просто я, наверное, невезучий. Тогда мне показалось, что вот повезло в кои то веки, а все так повернулось…

— Вы это серьезно?! — Наташа остановилась, ее ярко-синие глаза блеснули изумлением. — Вы так ничего и не поняли?!

Совков тоже остановился, причем ему показалось, что его ноги пристыли к обледеневшему тротуару.

— Да этот Кохановский вас элементарно использовал. Как самого последнего… — Наташа запнулась. — … простака. Конечно, вы это сразу не сообразили. Мне тоже в голову сходу не пришло. И даже Сергей Борисович, Пилястров то есть, никак не дотумкал. Но вот Вера Николаевна… Она у нас все влет сечет. Когда вас отсняли и вы ушли, а потом мы отсняли этого Кохановского, Вера Николаевна у Пилястрова прямо спросила: "Тот изобретатель — подстава?". Сергей Борисович, конечно, глаза вытаращил, с какой, дескать, стати? А Вера Николаевна сказала: "Ваш Кохановский ничего для него делать не будет. Ему вообще на людей наплевать, это же сразу видно". Сергей Борисович принялся уверять, дескать, все не так, да не сяк, но Вера Николаевна ответила, что это, в сущности, не ее дело, у нее свое дело есть, его она и выполняет. А где-то через месяц я в одной компании встретила Веронику, ту, что была в приемной Кохановского. Оказывается, она вовсе даже и не у Кохановского, а у его заместителя секретаршей была. А у Кохановского была своя секретарша, но она в тот день то ли зуб удаляла, то ли еще какую хворобу лечила, вот Веронику в приемную и посадили. Так вот, когда мы с Вероникой через месяц встретились, она уже в "Консибе" не работала. После путча Кохановский приказал ее элементарно выпереть. И знаете, почему? Оказывается, папаша Вероники кэгэбистом при больших погонах служил. До путча, видать, это было выгодно, а после — как раз наоборот. Я бы на месте Вероники сильно разозлилась и всем им вмазала, а она вроде как ничего, помалкивала. Может, боялась, может, заплатили ей хорошо, но только всего и сказала, что про отца, да про вас.

— Да про меня-то, наверное, было совсем неинтересно, — вдруг перебил Наташу Совков, поймав себя на мысли, что вопрос его дурацкий, и задал он его с одной единственной целью — отодвинуть куда-нибудь в сторону, по возможности развеять во времени слова, которые говорила о нем Вероника. Он уже предугадывал их суть и не хотел убеждаться в правильности своих догадок. Но Наташа его неловкого порыва не поняла, заявив с истинно юношеским азартом:

— Конечно, если бы я сама в той съемке с вами не участвовала, мне было бы по барабану. Но и Вероника, с какой стати тогда мне про вас бы рассказывала? А тут компания была большая, мы друг на друга посмотрели, Вероника и вспомнила, что мы как раз познакомились, когда вас снимали в приемной. Вы ей, кстати, понравились. Она сказала: "Славный мужик, сразу видно, жаль, что таким как раз головы и дурят". Вы ведь Кохановского сколько ждали? Несколько часов? Вот, вот, Вероника говорила, что Сергей Борисович аж весь извелся. А все, оказывается, почему? Потому что Кохановский ждал, когда мы с камерой приедем. Ему, оказывается, нужно было, чтобы вы весь из себя счастливый после встречи в приемную вывалились, а там мы бы поджидали. Ну и, понятное дело, по горячим следам все ваши радости и отсняли. И, правда, здорово получилось, мы потом монтировали — это были самые классные кадры.

— Я не могу осуждать Георгия Александровича, в конце концов, он имел право, чтобы его благородные намерения… — Олег Валерьянович осекся, словно со стороны услышав свой голос и ощутив всю ничтожность этого жалкого лепета.

Наташа понимающе вздохнула. Она была девушкой доброй, но слишком молодой, чтобы сознавать глубинный смысл старого изречения "Ложь во спасение", а потому сказала с решимостью человека, считающего правдивую ясность великой добродетелью:

— Никаких благородных намерений у него и в помине не было! — отрезала она. — Этот затворник, эта голова профессора Доуэля с самого начала придумала использовать вас в рекламных целях. Вот так. Потому он и соизволил вас принять, чтобы вы от восторга захлебывались прямо в камеру!

"А Сергей Борисович, такой доброжелательный, предусмотрительный, располагающий, он что — всего лишь фантазия? А его объяснения по поводу путча, ГКЧП и непонятных перспектив — это тоже всего лишь придумка?" — хотел было воскликнуть Олег Валерьянович, но промолчал. Зато не промолчала Наташа. Она словно снежинки подхватила невысказанные вопросы Совкова и произнесла с легкой усмешкой, в которой сожаление естественно перемешалось с иронией:

— Бедолага Пилястров. Он, конечно, в этой истории оказался круглым дураком. Но, в конце концов, он помощник Кохановского. Тот его подставил, но нечего было подставляться.

… Всю ночь Олег Валерьянович не спал. Думал, вспоминал, сопоставлял. А утром все для себя решил. И от этого решения ему стало легко и… страшно. Но это был не тот страх, который он знавал все прошедшие годы. Это был не страх маленького человечка, зажатого большими обстоятельствами, — это был страх человека, сознающего, что никому другому, а только ему принадлежит выбор. И от осознания этого душа Олега Валерьяновича наполнилась удивительной легкостью.

Если бы Георгия Александровича Кохановского спросили, что способно убить его в одночасье, он бы ответил: потеря библиотеки.

Это была удивительная библиотека — пожалуй, одна из самых богатых и значительных среди всех личных библиотек. Собирать ее начал еще прапрадед Георгия Александровича, профессор филологии Московского университета, а уж потомки его (тоже профессора филологии и тоже Московского университета) не только сумели сохранить коллекцию, но и преумножили ее с истинно профессиональным знанием дела и наследственной любовью к книгам.

По нынешним временам библиотека оценивалась очень серьезными суммами, но президент компании "Консиб" совершенно не мог понять, какое отношение к книгам имеют деньги. Книги для него были бесценны.

Возможно, Георгий Александрович несколько по-иному смотрел бы на финансовую роль книг, если бы знал, что такое бедность или, по крайней мере, понятная многим его сверстникам забота "дотянуть до зарплаты". Но он ничего такого не знал — внук и сын состоятельных по советским меркам профессоров, выросший в большой квартире в центре Москвы, понятия не имел, что значит считать каждый рубль.

По большому счету он вообще редко держал деньги в руках. В этом просто не было необходимости. В последние годы, когда Георгий Александрович возглавлял компанию "Консиб", он имел все, что нужно, но денег не платил, ибо платили их другие. А до того, в прежней жизни, тоже всегда были люди, которые избавляли его от необходимости шариться в кошельке, и этими людьми были его родные.

Все это могло показаться крайне странным — ну, не в башне же из слоновой кости жил человек, который всем был известен как основатель не какого-то монашеского скита, а крупной организации с разветвленными связями? Но в действительности все так и было. Георгий Александрович Кохановский жил в своеобразной башне, правда, не из слоновой кости, а из книг, и тому были свои причины.

Он родился тихим замкнутым мальчиком с глазами, обращенными вглубь себя. Как единственного, а потому особо любимого внука и сына его бесконечно лелеяли и нежили, одаривая всевозможными игрушками. Любовь близких он воспринимал с детской естественностью, к игрушкам же относился с недетским равнодушием. Всевозможные машинки, конструкторы, плюшевые медвежата и прочие радости детского досуга привлекали его внимание от силы минут на десять, после чего тут же меркли рядом с очередной книжкой.

В пять лет Георгий читал уже бегло, в шесть был допущен к свободному странствованию по домашней библиотеке, а в семь лет, когда пришла пора идти в школу, недоуменно смотрел в букварь, силясь понять, какой же смысл заложен в этой книжке. Впрочем, тогда уже было ясно, что в обычную школу Георгий не пойдет, а в необычную… Имело ли смысл?

Родителям Георгия не понадобились особые старания для того, чтобы добиться разрешения на индивидуальное обучение сына, итоги которого были оценены без предвзятости и поблажек, но при этом очень высоко: по всем основным предметам в аттестате стояли пятерки.

Разумеется, Георгий поступил в Московский университет и, разумеется, на филологический факультет, однако никаких особых стараний отца и деда для этого не понадобилось, — знания абитуриента были безупречны. Старания родственников понадобились для другого — чтобы добиться для Георгия индивидуального режима обучения. Впрочем, эту проблему удалось решить относительно спокойно, после чего спустя пять лет Георгий получил отличный диплом и был оставлен на кафедре отца. Это был год, когда умер дед, и сотрудники кафедры судачили, что у Кохановских — истинная связь поколений. Впрочем, злыми эти пересуды назвать было нельзя — люди имели представление о научном уровне Георгия, при котором вовсе не обязательно иметь соответствующих родственников. Была, правда, одна нестыковка — младший Кохановский не преподавал студентам, но этот вопрос был решен достаточно просто: его приняли в научно-исследовательский сектор младшим научным сотрудником, после чего Георгий окончательно растворился среди книг.

Конечно, его жизнь была странной — без друзей, без женщин, без каких-либо увлечений, без всего того, из чего складывается нормальная человеческая жизнь. Он никуда не уезжал из Москвы за исключением дачи, и вообще редко покидал свою квартиру. Поскольку он не посещал в буквальном смысле слова школу и университет, то и понятие "общество" олицетворял исключительно с теми людьми, которые приходили к его родителям. Не имея никакого опыта общения со сверстниками, он и женщин воспринимал в основном через книги, научившись достаточно безболезненно справляться с плотскими порывам и пользоваться редкими ситуациями. О том, чтобы жениться, завести детей, он даже и не задумывался — он слишком много прочитал о семейной жизни, чтобы повторять чужие ошибки.

Безусловно, большинство людей никогда бы не выбрали себе такую жизнь, но у Георгия Александровича она сложилась, как сложилась, и он не только не роптал, но и был весьма доволен. Так продолжалось до 1989 года, когда буквально друг за другом в течение двух месяцев умерли сначала мать, а потом и отец, оставив сорокалетнего сына совершенно одного.

Первые недели он жил в странном полузабытьи, с трудом сознавая тот вакуум, который образовался вокруг него. Самые близкие люди исчезли, оставшись лишь в воспоминаниях и фотографиях, а люди, которые считали себя близкими его родителям, хоть и появлялись время от времени в опустевшей квартире, но воспринимались Георгием Александровичем скорее как своего рода призраки — возникали и таяли без какого-либо заметного следа. Вскоре наступило лето, пора отпусков и каникул в университете, все разом разъехались кто куда, и Георгий Александрович погрузился в полное одиночество.

Да, он любил одиночество, но то было одиночество добровольное, а теперь он впервые понял, что такое затворничество, на которое обрекаешь себя не ты сам, а некие непреодолимые внешние обстоятельства. Одновременно навалились чисто бытовые проблемы, которые он прежде никогда не знал, и теперь постигал с мучительным испугом. И разом забродили, зацарапали мысли, которые были особо пугающими: что делать дальше, как работать без отца, на какие средства жить?

Георгий Александрович прекрасно понимал, что все его знания и умения ограничиваются книгами, но все это имело ценность, пока был жив отец. Он также понимал, что единственной целью его существования было глубинное познание человеческих мыслей и судеб, запечатленных и сохраненных в книгах. Но это познание, которым он отнюдь не стремился делиться с окружающими, предназначая исключительно для себя самого, было лишено практического смысла, а его новая жизнь оказалась очень практичной. Все сорок лет он только и делал, что впитывал в себя энергию книг, и теперь настал час, когда пришлось заботиться об обычном пропитании. Он не был готов к этому.

Лето заканчивалось, заканчивалась пора естественного отпускного бездействия, и Георгий Александрович впал в тоску и отчаяние.

…Эти двое появились в последнюю неделю августа, когда Георгий Александрович начал думать, что детям отнюдь не всегда надо переживать своих родителей.

Одного он вспомнил сразу: хорошая зрительная память тут же выделила худощавое остроносое лицо студента-дипломника, который ходил к отцу шесть лет назад. По мнению отца, парень был толковым, но имел два недостатка: отсутствие московской прописки, разрешающей остаться в кругу столичной науки, и нормального количества денег, позволяющего не заниматься постоянными приработками на стороне. Другого визитера — мужчину лет тридцати — Георгий Александрович никогда не видел, однако сразу понял, что именно он главный в этом тандеме.

Их появление удивило, а сделанное ими предложение ввергло в изумление. Эти двое предложили Георгию Александровичу стать президентом компании со странным названием "Консиб". "Континентальная Сибирь", — пояснили ему, назвав город, где должен был обосноваться штаб компании.

Конечно, Георгий Александрович знал, вернее, — слышал, что такое бизнес, но даже предположить не мог, какое он может иметь к этому отношение.

"Вы просто будете считаться президентом. И ничего более, — сказал тот, кто явно был за главного. — Вам не надо будет ни в чем разбираться и ничего делать. И разбираться, и делать будут другие. Вы же станете жить в полном довольствии, читать свои книги и лишь время от времени появляться в офисе. Конечно, вам придется подписывать различные бумаги, но тут можете совершенно не волноваться. У вас будет надежный помощник, который оградит вас от всех проблем, от ненужных контактов и прочего, что может хоть как-то осложнить вашу жизнь. Иными словами, мы предлагаем вам спокойную богатую жизнь, выдвигая лишь два условия, — вам предстоит уехать из Москвы и в дальнейшем всецело полагаться на рекомендации, которые вам будет давать ваш помощник. То есть я, Сергей Борисович Пилястров".

Георгий Александрович думал два дня, а на третий согласился, решив, что ему нечего терять, кроме как приобретать. И в этом он не ошибся. Пилястров сделал все, как и обещал. Он устроил ему богатую, не обремененную проблемами жизнь.

Первые годы Георгий Александрович обитал в большой квартире, очень похожей на ту, в которой провел четыре десятка лет, обставленной привезенной из Москвы мебелью и, разумеется, стеллажами с книгами. Был ли это намеренный выбор Пилястрова, Георгий Александрович не задумывался — его вполне устраивало, что он чувствовал себя в новом доме так, будто никогда не покидал старый. Заботы о быте его не волновали — этих забот попросту не существовало. Они решались сами собой.

Время от времени Пилястров привозил Георгия Александровича в офис, где тот сидел в большом полутемном кабинете и читал книги. Эти выезды ему не очень нравились, но он не противился, сознавая, сколь мизерна эта плата за уединенную благополучную жизнь.

Он не знал и не пытался узнать, что делает возглавляемая им компания. В бумагах, которые давали ему на подпись, он не понимал ровным счетом ничего, да он их и не читал. Ему вполне хватало чтения книг. Ни телевизора, ни радио он в своем доме не держал, хотя несколько раз в его кабинет заводили людей с телекамерами, но буквально на пару минут. Те пытались что-то быстро отснять под бдительным присмотром Пилястрова, который не подпускал телевизионщиков ближе чем на три метра и не позволял задавать вопросы.

Несколько раз — и это тоже были считанные разы — Пилястров приводил в его кабинет каких-то людей. Они садились на противоположном конце длинного стола и что-то говорили. Это были короткие монологи, изначально не предполагавшие диалога. Правила игры Георгию Александровичу были ясны, он смотрел в лица людей, но почти их не видел. Ему это просто было не нужно и не позволительно.

Через несколько лет Георгий Александрович переехал за город в большой коттедж вместе с парнем, которого звали Андреем и который, несмотря на внушительные габариты, умудрялся оставаться почти незаметным. Георгий Александрович никогда не стремился на природу, но березы, ели и сиреневые кусты, в избытке росшие вокруг коттеджа, навевали воспоминания дачного детства, действуя удивительно умиротворяюще.

На закате он любил посидеть на скамейке возле пушистой ели и подышать чистым, пропитанным хвойным ароматом воздухом — этих прогулок, длившихся обычно не более часа, ему вполне хватало для ощущения физического простора. Его не смущало, что этот простор умещался на полутора гектаров площади, обнесенной забором с сигнализацией, — Георгия Александровича никогда не манила безграничность пространства.

Он слишком привык к своему изолированному миру. К этому его приучила долгая жизнь глухонемого человека.

Олег Валерьянович Совков не был мстительным. Он умел примиряться с мелкими невзгодами и крупными неудачами, находя смысл в том, что судьба витиевата, переменчива, но она ниспослана как данность. Это была вовсе не вера в бога (воспитанный на атеизме он так и не научился верить во Всевышнего) — это было простое житейское разумение, основанное на проверенной практикой истине: жизнь полосатая. Конечно, Олегу Валерьяновичу хотелось побольше светлых полос, а темных полос ему не хотелось вовсе, однако он понимал, что желания и возможности — как два супруга, которые стремятся жить вместе, но при этом всегда находятся в состоянии развода.

И все-таки этот час настал. Он настал той самой ночью, когда Совков лежал без сна, вновь и вновь вспоминая все, что ему рассказала Наташа, и перекладывая этот рассказ на свою жизнь. Той ночью он понял, что чаша его судьбы наполнилась до краев, и последняя капля, о которой столь часто говорят, не удержалась на краю и упала вниз. Капля была обжигающей, зловонной и ядовитой. Она упала прямо в душу, и миролюбивая, спокойная, великодушная душа полыхнула огнем мести. В первую секунду Совков ужаснулся, но тут же почувствовал такую легкость, какую не испытывал, кажется, никогда.

Он решил отомстить. Но он не умел мстить. Все, что придумывала его фантазия, очень быстро начинало казаться ему либо абсолютно нереальным, либо совершенно бессмысленным. Но это Совкова не расстраивало и не останавливало. Напротив, он вдруг почувствовал, что в его жизни появился новый смысл — мощный и завораживающий. И еще он почувствовал, что у него появилась тайна — великая, принадлежащая только ему и оттого особо чарующая.

Он с усердием архивариуса собирал все, что рассказывали, показывали или писали о компании "Консиб" и Георгии Александровиче Кохановском. Это напоминало одержимость фаната, который боится пропустить даже мелкую пылинку, упавшую на плечо идола. Но вот что удивительно: о компании "Консиб" он узнал великое множество самых разнообразных сведений, зато о самом президенте — лишь мелкие факты, да и те высказанные чаще всего в виде предположений. Ничего точного, определенного — почти все на уровне фантазий и догадок, которые никто не опровергал, но и не подтверждал. Впрочем, очень скоро Совков понял, что в этой загадочности как раз и нет ничего удивительного — именно на ней и строился имидж Кохановского.

Когда Олег Валерьнович прочитал, что президент "Консиба" переехал в коттеджный поселок "Новая заря", он подумал, что это тоже только предположение, однако вскоре по телевизору показали сюжет с Сергеем Борисовичем Пилястровым, который подтвердил, что это именно так. Как показалось Совкову, сделал он это без особого желания, добавив, что Георгий Александрович любит уединение, и новый дом обеспечит ему это на все сто процентов. Одновременно Пилястров дал понять, что любые попытки нарушить это уединение бессмысленны по определению.

В информации о новом жилище Кохановского не было в принципе ничего особо интересного: в то время многие "новые русские" активно переселялись в коттеджи, что вряд ли следовало считать чем-то примечательным. Лишь спустя три года все это обрело особый смысл — именно тогда, когда Олег Валерьянович ушел на пенсию и один из его не очень близких, но давних знакомых Николай предложил пойти к нему напарником на телефонный узел поселка "Новая заря".

Работа, которую предложил Николай, была истинно пенсионерской: двое суток дежурить на этом самом узле и тут же вызывать мастеров, если возникнуть какие-то проблемы со связью, а четверо суток отдыхать. По большому счету плевая работа, и платили за нее соответственно — только пенсионеры, да какие-нибудь совсем никчемные люди могли на нее согласиться. Но никчемных обитатели "Новой зари" нанимать не желали — они хотели иметь людей только приличных, а где их взять по дешевке? Платить же приличнее они тоже не желали, трезво оценивая, что просто сидеть в уютном домике и дышать свежим воздухом (за год работы Совкова проблема со связью возникла лишь один раз) — это не то дело, на которое следует раскошеливаться. Опять же почти у всех жителей коттеджного поселка имелись сотовые телефоны, так что, по правде говоря, они вполне могли обойтись без дежурных.

В действительности "Новая заря" представляла собой два поселка, разделенных дорогой. Один, старый, был обычным дачным кооперативом, обнесенным изрядно пошатнувшимся за несколько десятилетий штакетником. Другой, новый, построили в течение последних лет шести, и был он огражден от внешнего мира высокой металлической оградой с заостренными прутьями. Вдоль этой ограды, с внешней стороны, росли деревья и густые, явно искусственно высаженные ели, которые довольно плотно скрывали обширные коттеджные участки от любопытствующих взоров.

Домик дежурных стоял за дорогой, на краю дачного кооператива, — служителям телефонного узла словно давали понять: ваше место рядом с нами, но не вместе с нами. И чтобы попасть на территорию поселка, дежурным необходимо было пройти через охрану, которой, судя по всему, платили хорошо, а посему и службу свою она несла исправно, четко ориентируясь, кому позволительно, а кому нет переступать границу новоявленных владений. Когда в самом начале Совков попытался, пользуясь своей служебной приобщенностью, пройти внутрь поселка, он был остановлен вопросом: "Есть проблемы со связью?", и, ответив, что нет, тут же услышал: "Тогда вам сюда незачем".

А ему было зачем. Он хотел увидеть, где живет Георгий Александрович Кохановский. Потому что именно тогда, когда Николай предложил поработать в "Новой заре", Олег Валерьянович понял, что последний акт настал, и сама судьба дает ему в руки ружье, которое должно выстрелить.

Нет, Совков не собирался стрелять в Кохановского. Но он собирался сделать то, что медленно, исподволь, пугающе и одновременно завораживающе завладело его изобретательной головой и обиженным сердцем. У него был лишь замысел, который поначалу вверг его в ужас, потом в смятение, а потом… Что-то надломленное окончательно сломалось в его душе, и мягкое, изрядно потрепанное годами сердце вдруг превратилось в твердый бесчувственный комок. Возможно, если бы в его силах было разорить Кохановского, опозорить или хотя бы плюнуть ему в лицо, Совков принял бы эту меру отмщения, удовлетворился бы ею и успокоился. Но ничего этого он не мог. Он мог лишь одно — убить. Пистолет, нож, яд… все это было совершенно нереальным, потому что Совков понимал: ему никогда не удастся приблизиться даже на пару метров к человеку, надежно огражденному от всех и вся. А уж тем более ему не удастся спастись самому. Приносить же себя в жертву он не собирался — ни один враг не заслуживал такого подарка.

Совков решил убить Кохановского, подложив ему взрывчатку. Олег Валерьянович неоднократно видел по телевизору, как это делается. Вернее, он видел итог, у которого никогда не было начала — ни разу он не слышал, чтобы нашли того, кто совершил взрыв. Киллер с пистолетом был трудноуловим, но все же материален. Киллер же с взрывчаткой напоминал солнечного зайчика, которого еще никому не удавалось схватить руками: он мог спокойно валяться дома на диване, в то время как бездушный механизм отсчитывал последние минуты чужой жизни. Но для того, чтобы стать неуловимым, надо было очень тщательно подготовиться и прежде всего — детально изучить обстановку, окружающую президента компании "Консиб".

Совкову повезло — место, где жил Кохановский, он выяснил без труда благодаря природному любопытству и болтливости Николая. Совкову повезло вдвойне, потому что Кохановский занимал крайний угловой участок, наиболее близкий к дороге и соответственно домику дежурных, а, следовательно, подойти к нему можно было, минуя дежурных. Однако эта доступность была лишь кажущейся. От самой дороги участок отделяла полоса деревьев и невысоких густых елок, плюс посыпанная щебнем узкая тропинка, которая вилась вдоль ограды. Деревья и кусты могли служить хорошей маскировкой для стороннего наблюдателя, однако благодаря тропинке любой, кто хотел бы вплотную приблизиться к ограде, неминуемо попал бы в поле зрения приборов слежения — опытный по части электроники взгляд Совкова определил это быстро. Довольно быстро понял Совков и другое — любое прикосновение к ограде тоже не осталось бы не замеченным: по верху ограды тянулись тонкие проводки, прикрепленные к миниатюрным датчикам.

Иными словами, кажущаяся незащищенность границ владений Кохановского в действительности была только кажущейся.

У Совкова не было какого-то конкретного плана действий. Этот план еще предстояло разработать, согласуясь не с желаниями и эмоциями, а с трезвым расчетом и реальными возможностями. И он начал с того, что, прячась за елками, принялся наблюдать за всем, что происходило на участке президента компании "Консиб". Благо вечно зеленые ели служили вполне приличным укрытием даже зимой, а напарник Николай был большим любителем подремать, что и делал по несколько раз на дню, предоставляя Олегу Валерьяновичу полную свободу действий.

По большому счету обнаружил он немногое, но это немногое его порядком удивило. Совков знал о любви Кохановского к уединенности, однако не предполагал, что это означает почти что затворничество. Постоянно в коттедже, не считая хозяина, жил лишь один человек — высокий крепкий парень, который редко выходил за порог дома, да и то лишь по совершенно конкретной надобности. Например, для того, чтобы перенести продукты, которые четыре раза в неделю привозила одна и та же машина, скромно останавливающаяся за воротами участка.

Лишь одна машина подъезжала к коттеджу, и за рулем ее всегда сидел один и тот же человек — единственный, кто посещал дом Кохановского. Им был Сергей Борисович Пилястров. Только для него открывались двери, и это было для Совкова удивительно. Допустим, Кохановский не водил компаний. Допустим, этот мозговой центр компании "Консиб" считал для себя достаточным руководить своим бизнесом посредством доверенного помощника. Но будучи нормальным мужчиной, Совков не понимал, как Георгий Александрович обходится без общества женщин. Впрочем, тут он делал для себя оговорку: примерно раз в неделю Кохановский садился в машину — все того же Пилястрова — и куда-то уезжал, чтобы через некоторое время возвратиться назад в обществе неизменного Сергея Борисовича.

Эти выезды были по сути единственными случаями, когда Кохановский покидал свою территорию. Но не единственными, когда он покидал свой дом.

Совков обнаружил это примерно через пару месяцев после того как начал свои наблюдения. Обычно Олегу Валерьяновичу удавалось раза два сбегать к своему наблюдательному посту за елками, но в тот день к Николаю приехал его приятель с очень серьезным, как выразился тот, разговором, и Совков понял, что он лишний. В домике имелась лишь одна комната, и Олегу Валерьяновичу, человеку воспитанному, не оставалось ничего другого, как удалиться во двор.

Нельзя сказать, что это его очень обрадовало. Стоял конец октября, первый снег запозднился и еще не выпал, но воздух был уже промозгло-холодным. Особенно вечером, а время как раз к вечеру и приближалось. Днем, улучив момент, Совков уже наведался к коттеджу Кохановского и застал тот самый момент, когда тот вместе с неизменно сопровождавшим его парнем вылезал из машины Пилястрова и направлялся в дом. Сам Пилястров из машины даже не вышел, лишь махнул рукой на прощание и тут же уехал.

Вряд ли этот день мог принести Совкову что-нибудь интересное, но ему все равно некуда было деваться, и он вновь отправился на свой наблюдательный пост.

Минут десять он, прячась за елками (листва на деревьях давно облетела, лишив Совкова дополнительного укрытия), стоял, бесцельно наблюдая за, казалось, напрочь вымершим участком. В коттедже горели лишь два окна — на первом и втором этаже, но они как всегда были плотно зашторены. Возможно, именно из-за этих тяжелых штор в доме столь рано зажигали свет, потому как, по мнению Олега Валерьяновича, в этом в данный момент не было особой нужды — по-осеннему не очень яркое, но все же свободное от туч солнце только-только начало скатываться к горизонту.

И в этот момент Совков увидел, как дверь коттеджа распахнулась, и на крыльце показался Георгий Александрович. В проеме мелькнуло лицо парня и тут же исчезло за дверью. Кохановский был одет в теплое полупальто и ботинки на толстой подошве, шею обвивал пушистый шарф, и весь вид Георгия Александровича свидетельствовал о том, что он отправился на долгую прогулку. Такого Совков еще не видел. Но самым удивительным для Олега Валерьяновича было другое — Кохановский вышел на улицу без провожатых.

С полминуты Кохановский постоял на крыльце, словно привыкая к свежему воздуху, после чего неторопливо направился вглубь участка, где метрах в сорока от укрытия Совкова стояла деревянная скамейка, напоминавшая широкий шезлонг. Георгий Александрович опустил на нее свое могучее тело, откинулся на высокую спинку и замер, полуприкрыв глаза. Так в полном одиночестве и покое он просидел час.

На следующий день, в то же самое время, Совков вновь пришел на свой наблюдательный пост и вновь увидел Кохановского, направляющегося к скамейке. На сей раз Николай, заметивший часовое отсутствие своего напарника, поинтересовался, куда тот под вечер подевался, но вдохновленный Совков весьма убедительно поведал о необходимости разминать ноги. Николаю это показалось вполне разумным. Он даже высказался типа того, что движение тормозит старость, после чего, будучи старше Совкова на два года, занялся излюбленным делом — улегся на тахту перед телевизором.

Четыре дня, свободные от дежурства, Совков провел в нетерпении. На пятый день, в отмеченный час, он прокрался к ограде коттеджа, ожидая выхода Кохановского, но тот уже сидел на своей скамейке. Недели через две Совков понял эту закономерность: Кохановский выходил на свою прогулку не в один и тот же час, а в одно и то же время — когда начинался закат солнца.

А еще через две недели он придумал свой план — жуткий план мести не только Кохановскому, но и по сути всем тем, подчас лишенным конкретного определения людям, от которых зависела судьба Совкова и которые отнеслись к этой судьбе как к чему-то пустому, не имеющему смысла. В те дни, когда Олег Валерьянович вновь и вновь складывал мозаику своего замысла, тщательно подбирая рисунок и пропорции, он со смесью ужаса и наслаждения думал о том, что вот сегодня, на закате жизни, когда за спиной остались все его прекрасные, но нереализованные планы, настал наконец миг воплощения хотя бы одной идеи. Хотя бы одной. Но и этого было много, если учесть, что до того не было ничего.

Уже в ноябре Совков знал, как должен умереть Георгий Александрович Кохановский. Но он также знал, что волей обстоятельств Кохановский должен дожить до лета — до той славной поры, когда буйной зеленью разрастется трава, которую, как успел заметить Совков, на участке никто не подстригал и которая осенью лежала нетронутыми пегими сугробами. Эта трава была ему крайне необходима как самая надежная маскировка, призванная укрыть взрывчатку, аккуратно положенную под ту самую скамейку, на которой любил сиживать в одиночестве Кохановский.

На первый взгляд, затея была бессмысленной по определению — ни одна живая душа не могла бы проникнуть на территорию участка, не будучи тут же засеченной сигнализацией. Но Совков и не собирался пересекать надежно охраняемые владения. Он хотел, чтобы его смертоносный груз, маленькую, но вполне достаточную для жизни одного человека взрывчатку, перенесла птичка — высоко летающая и точно знающая, где ее гнездо.

Такую "птичку" он изобрел лет пятнадцать назад после того, как посмотрел какой-то зарубежный фильм про скалолазов. В целом фильм, чье название он быстро забыл, ему не понравился, но понравилась одна деталь, которая разбудила его воображение: главному герою нужно было забросить крюк высоко на край скалы, а он не знал, как это сделать. Вот тогда Совков и придумал прибор, эдакую "птичку", которая с помощью радиоуправления могла пролетать несколько десятков метров по заданной траектории и, что особенно важно, переносить небольшой груз, освобождаться от него в точно заданном месте и возвращаться обратно.

В принципе, по мнению Совкова, в этом не было ничего особо сложного, но пользу он в этом видел значительную: такой прибор мог пригодиться в самых разных случаях, когда необходимо было что-то укрепить, присоединить или доставить в труднодоступное место. Совков был убежден, что при дальнейшей доработки у "птички" могли значительно увеличиться грузоподъемность, дальность полета, да и вообще расшириться функции. Но это никому не было нужно. Как и все остальное, что изобрел Совков. И вот теперь это понадобилось. Самому изобретателю.

Он распланировал все четко. Минут за десять до того, как Кохановский придет посидеть на свою излюбленную скамейку, Совков запустит свою "птичку", которая, взметнувшись метров на десять вверх (дабы не засекла сигнализация), аккуратно опустится в густую траву под скамейку, оставит там взрывчатку с часовым механизмом и благополучно вернется назад, после чего сам Совков отправится на свой телефонный узел дожидаться результата. Трава, по замыслу, должна была не только надежно спрятать орудие мести, но и заглушить тиканье часового механизма.

То, что взрывчатки не продаются на каждом углу, Совкова не смущало. Он был уверен, что решит эту проблему, причем достаточно аккуратно, что он и сделал по зиме, проявив удивительные для него чудеса изворотливости и хитрости. Смущало Совкова лишь одно обстоятельство, которое никак не зависело от его расчетов. "А что, — размышлял он, — если в нужный день Кохановский раздумает идти на прогулку или вдруг куда-нибудь срочно уедет, или заболеет? Тогда взрыв разорвет долго вынашиваемые планы, и все опять станет бессмысленным". Но Совков отгонял от себя эти опасения, напоминая самому себе, что за долгие месяцы Кохановский ни разу, за исключением нескольких особо морозных дней, не нарушил своего предзакатного расписания, а летом морозов не бывает.

По-хорошему все можно было сделать уже в конце июня, однако Совков не спешил. Вернее, в душе он подгонял этот миг, но реально оттягивал его, успокаивая себя тем, что у него есть серьезная причина не торопиться. 2 августа — день смерти его матери, который девять лет назад он пропустил, потому что пришел на встречу с Кохановским. Знаменательная дата. Она заслуживала того, чтобы стать еще знаменательней.

Но от 2 августа пришлось отказаться. Причина оказалась совершенно житейской: 2 августа выпадало на день отдыха Совкова, который никак не должен был стать днем отмщения. Олег Валерьянович прекрасно понимал, что только его совершенно обоснованное присутствие на опасной территории способно гарантировать алиби.

Первым порывом было "переступить" обозначенную дату, но он не дал себе послабления. Более того, Совков вдруг понял, что все складывается как нельзя лучше: если он сделает свое дело 31 июля, то, как в основном и случается, хоронить Кохановского станут 2 августа, и тогда он, с известной всем регулярностью посещающий в этот день кладбище, сможет увидеть — пусть на мгновение, всего лишь проходя мимо, — момент погребения своего заклятого врага.

Ком земли упал на полированную крышку дубового гроба, словно клякса на белый лист бумаги, разом уничтожив его первозданную чистоту.

"Ну вот и все, — подумал Сергей Борисович Пилястров, — эту страницу уже можно вырвать из жизни". И ему стало грустно. Он даже не ожидал, что так сожмется его упругое крепкое сердце, но он знал, что совсем скоро, быть может уже через несколько минут, это пройдет, потому как смерть Георгия Александровича Кохановского не была для него трагедией. Просто заговорило то, что преследовало Пилястрова всегда, но с чем он научился успешно справляться, — чувство противоречия.

Его всегда тянуло к масштабным делам и большим деньгам. Но одновременно он был почти маниакально осторожным и предусмотрительным. Иного человека такое сочетание могло превратить в изорванную тряпичную куклу, у которой из каждой дырки выпадали бы клочья комплексов, но Сергей Борисович с ранних лет научился лавировать между собственными противоречиями.

В старших классах он захотел поступить в институт международных отношений. Ему казалось, что именно этот вуз обеспечит по-настоящему грандиозные перспективы. Но семья Пилястровых жила хоть и в большом, однако далеком от Москвы городе, не имела никаких столичных связей, и Сергей понимал: шансов поступить мало, зато шансов попасть в случае неудачи в армию много. И он выбрал наиболее оптимальный вариант: поступил в самый большой в родном городе вуз, на факультет, который мог дать весьма перспективную по тем временам специальность.

В студенчестве ему захотелось заработать много денег. Именно заработать, потому что других приемлемых вариантов он не видел: родители, этот наиболее распространенный источник денег для большинства студентов, в расчет не брались — обычные инженеры с обычными окладами были не в состоянии дать что-либо стоящее. Однако и традиционные для студентов той поры разгрузка вагонов, дежурства ночными сторожами или даже работа в стройотрядах не казались Сергею оптимальным решением: усилий это требовало много, а денег приносило не бог весть сколько.

Был, впрочем, одни способ, на который отваживались особо смелые и предприимчивые ребята. В обиходе он именовался фарцовкой, а в уголовном кодексе — спекуляцией. Сергей знал парочку парней, которые крутили очень большими по тем временам деньгами, но он прекрасно понимал, что те в любой момент могут угодить за решетку, а при самом лучшем исходе вылететь из института. И Сергей нашел промежуточный вариант. Он ничего не продавал и не покупал, он находил тех, кто хотел купить и хотел продать, получая соответствующие проценты, — не от продавца, как в рыночные времена, а от покупателя, как и полагается в эпоху дефицита. Денег он зарабатывал, конечно, меньше, чем фарцовщики, но зато практически ничем не рисковал.

Большими деньгами запахло тогда, когда разрешили кооперативы. В отличие от многих первых кооператоров, которые принялись открывать частные кафешки и торговать цветами, Пилястров сразу замахнулся на серьезный бизнес — благо, к тому времени он, человек контактный и оборотистый, уже обзавелся весьма приличными связями. Однако природная осторожность подсказывала, что не стоит лезть поперек батьки в пекло, а лучше найти соответствующего батьку. И он его нашел. Им стал Георгий Александрович Кохановский.

Поначалу Пилястров думал, что это ненадолго: либо первые экономические эксперименты свернут вместе с головами первых предпринимателей, и на этом закончится карьера главы фирмы Кохановского, либо все войдет в нормальное русло, и тогда сама собой отпадет необходимость прятаться за чужую спину.

Конечно, выбор на роль зиц-председателя глухонемого книжника был достаточно необычным, но и здесь Сергей Борисович все неплохо просчитал. Он был уверен, что напрочь оторванный от повседневной реальности Кохановский как раз тот редкий тип, который никогда не начнет свою независимую игру, вполне удовлетворившись спокойным обеспеченным существованием. Именно ощущение временности делало глухоту и немоту Кохановского, которые надо было тщательно скрывать, не очень серьезной проблемой, поскольку Пилястров полагал, что держать завесу тайны ему предстоит недолго. Однако, как известно, в России нет ничего более постоянного чем временное.

Опять же очень скоро Сергей Борисович понял, что на фоне нарочито показушной жизни большинства "новых русских" имидж недоступного и почти невидимого президента "Консиба" исключительно полезно сказывается на делах компании — серьезные партнеры предпочитали серьезных людей, а Кохановский именно таким и казался. Разумеется, партнеры предпочитали общаться с самим президентом, а не с его первым помощником, однако помощник был настолько толковым человеком, "Консиб" — настолько надежной фирмой, что вскоре полную изолированность от контактов Кохановского стали считать просто причудой необыкновенного менеджера, которая никак не мешает успеху дела.

Время от времени Пилястров начинал подумывать, не пора ли все ставить на свои места, но каждый раз что-то удерживало его от этого шага. И это "что-то" в определенной степени упиралось в ответ на вопрос: куда девать Кохановского? Самым простым было бы поселить его где-нибудь подальше, назначить приличное денежное содержание (по правде говоря, Кохановский никогда не обходился слишком дорого) и закрыть вопрос. Но Пилястров сознавал, что образ Кохановского уже давно существует сам по себе, его, Пилястрова, стараниями, и просто вычеркнуть его из памяти и восприятия окружающих никак невозможно. Это с одной стороны. А с другой — ничто не бывает вечным. Рано или поздно многолетняя и пока очень успешная мистификация должна была рухнуть, и трудно было предположить, что оказалось бы погребенным под обломками. И это Сергей Борисович тоже учитывал.

Все началось осенью, около года назад. Именно тогда Андрей, верный человек Пилястрова и постоянная тень Кохановского, сообщил, что следящая аппаратура засекла пожилого мужчину, который ежедневно стал появляться неподалеку от ограды коттеджного участка. Мужчина не предпринимал никаких действий, просто наблюдал, прячась за деревьями. Принес Андрей и видеокассету, на которой не очень четко, но все же вполне сносно проглядывалось лицо неизвестного визитера.

У Сергея Борисовича была прекрасная память. Пара секунд — всего лишь столько понадобилось ему, чтобы вспомнить того забавного изобретателя, которого несколько лет назад он совершенно замечательным образом использовал для съемок рекламного фильма о компании "Консиб". Даже режиссерша, вздорная, но талантливая баба, тогда признала, что самыми удачными были именно кадры с тем восторженным мужичком. Он срежиссировал их сам, как всегда точно угадав, что самое убедительное — неподдельная искренность.

Еще пара минут понадобилась Пилястрову, чтобы вспомнить фамилию этого чудака. Ну да, конечно, Совков. Очень примечательная фамилия для человека ушедшей советской эпохи. "Интересно, зачем он появился? — подумал Пилястров, и сладкое предчувствие медленно растеклось по его душе.

Затем он отдал распоряжение Андрею: мужчину не трогать, только наблюдать, при надобности фиксировать. После чего вызвал к себе двух доверенных людей и поручил им собрать сведения о Совкове.

Очень быстро он узнал все — по крайней мере все, что представлялось ему полезным. Но зимой он узнал самое главное: Совков добыл взрывчатку. "Замечательно", — отдал должное Пилястров не столько Олегу Валерьяновичу, сколько своей интуиции.

Лишь два момента смущали Сергея Борисовича. Он никак не мог понять, когда и каким образом собирается Совков использовать взрывчатку. В этом следовало разобраться, и уже не на уровне интуиции, а на основе логики, потому что Пилястров был уверен: если человек столько лет выжидал, прежде чем совершить убийство, то будь это даже такой нелепый недотепа, как Совков, он постарается все тщательно спланировать. И еще Пилястров подумал, что люди эмоциональные (а именно к ним Сергей Борисович причислил Олега Валерьяновича) любят связывать свои поступки с некими моральными символами, и, следовательно, эти символы необходимо было найти.

Пилястров еще и еще раз складывал, переставлял и перетасовывал всю информацию, которую имел о Совкове и которая почти сплошь состояла из малозначительных, на первый взгляд, бытовых деталей, пока вдруг не уперся в одну: каждый год, 2 августа, Олег Валерьянович приходил на могилу своей матери. И тут же он вспомнил, что почти девять лет назад, именно в начале августа, состоялась встреча Совкова с Кохановским.

У Сергея Борисовича была примечательная привычка — он никогда не выбрасывал никакие деловые бумаги, к которым относил и ежедневники. Он пролистал ежедневник за 1991 год и нашел то, что искал. На странице, помеченной вторым августа, значилось: "Олег Валерьянович Совков. Съемка". В ближайшие же часы Пилястров уточнил, что Совков появляется около коттеджа исключительно в дни своих дежурств, а по графику работников телефонного узла первые четыре дня августа Совков должен был отдыхать. И тут же он сообразил: обычно людей хоронят на третий день после смерти, значит, именно ко второму августа Совков решил приурочить это событие и, значит, дело он свое намерен сделать 31 июля. Однако каким образом?

Пилястров разгадал и эту загадку. Ответ он нашел в папке с набросками и чертежами, которые Совков оставил в кабинете Кохановского и которую Сергей Борисович также положил в архив. Помнится, тогда, бегло просмотрев содержимое папки, он отметил, что в ней немало любопытного, но его это тогда не занимало. Его это заинтересовало сейчас. Имея ту же специальность, что и Совков, Пилястров сразу оценил оригинальность идеи.

Разговор с Андреем был короткий.

— Тебе не надоело постоянно торчать при Георгии Александровиче?

Андрей вздохнул. Ему было 28 лет, из них он шесть лет по сути вычеркнул из своей жизни. Однако та цена, которую ему за это уплатили, примиряла его с обстоятельствами.

— Ты будешь получать не меньше, а, может, и больше. При этом у тебя будет нормальная работа и нормальная жизнь. Тебя это устраивает?

Андрей, не задумываясь, ответил:

— Да.

Телефон зазвенел, и Пилястров тут же снял трубку.

— Все в порядке, — сообщил Андрей. — Он только что вышел из дома. А тот ждет уже минут пятнадцать. Но… — Андрей сделал паузу, и Пилястров все понял.

— Если что, ты знаешь, как действовать.

— Да, — подтвердил Андрей.

Накануне Совков окончательно выверил все. Взрыв должен был прозвучать минут через двадцать после того, как Кохановский займет привычное место. Десять минут туда, десять минут сюда — для страховки. Совков стоял в своем укрытии, сжимая в руках "птичку" и чувствуя, как все холоднее становятся его ладони и все горячее лоб. Он долго ждал этих минут, и вот они настали. Наступила пора действовать, но…

Совков с ужасом сознавал, что минуты капают сквозь его пальцы, которые продолжают стискивать чужую смерть, а сам он не может даже пошевелить этими пальцами — тяжелыми, словно каменные наросты на каменных руках. Его мысли бешено бились о черепную коробку, его глаза с дикой резью наблюдали приближающегося Кохановского, его душа заходилась в крике… Однако налившиеся неизмеримой тяжестью руки оставались недвижимы.

В тот летний вечер Кохановский как обычно вышел прогуляться и как обычно сел на скамейку, предавшись размышлениям о только что перечтенном "Житие протопопа Аввакума". Он думал, что фанатизм, тесно переплетенный со стоицизмом, способен порождать некую сверхчеловеческую энергию, для которой все земное бессмысленно. И еще он думал о том, что очень интересно познавать истоки чужого самоотречения, но все же человек рожден отнюдь не для страданий, а для удобной жизни, которую не заменит никакая фанатичная вера.

Он смотрел на деревья, на траву, на клумбу с неведомыми ему цветами и вдруг увидел яркую вспышку — нечто безумно-ослепительное, перемешанное с комьями земли и клочками зелени.

Георгий Александрович Кохановский ничего не успел понять и не успел ничего испугаться. Смерть накрыла его мгновенно и бесшумно. Георгий Александрович ее не услышал. Как не слышал никогда и ничего в своей жизни.

— Олег Валерьянович! Вы ли это?

Пилястрову не было нужды окликать Совкова, но он не смог удержаться. Он давно заприметил, как тот брел по кладбищенской аллее, не спеша "пересекся" с моментом погребения, на минуту приостановился — ни дать, ни взять случайный любопытствующий. Пилястров окликнул Совкова, когда тот направился уже к воротам кладбища, с интересом наблюдая, как Олег Валерьянович слегка вздрогнул, обернулся и принялся морщить лоб, словно пытаясь вытащить из глубин памяти облик человека, назвавшего его имя.

"А актер-то вы так себе. Плохонький, прямо скажем, актеришка", — подумал Пилястров и мысленно добавил: "Как, впрочем, и убийца".

Сергей Борисович достаточно изучил биографию Совкова, дабы предположить, что в последний момент у этого мстителя что-нибудь сорвется, а, скорее всего, сорвется он сам, и, если его не подстраховать, то сорвется все дело — безнадежно и окончательно.

Пилястров подстраховался. Вернее, это сделал Андрей, заранее подложив под скамейку радиоуправляемое устройство со взрывчаткой. Подстраховался Пилястров и в другом. На случай, если милиция возьмется за дело со всем старанием, и труды ее не пройдут даром, Андрей "вспомнит", что он неоднократно видел рядом с участком Кохановского одного и того же человека, а самого Пилястрова "осенит", что он встречался с этим человеком, более того, с ним встречался Кохановский, а затем из архива будут извлечены чертежи Совкова и…

— A-а… здравствуйте… — Совков продолжал морщить лоб.

Пилястров улыбнулся, постаравшись придать своей улыбке подобающую грусть.

— Вот видите, мы снова встретились, — сказал он. — Но, увы, на сей раз по печальному поводу. Что поделаешь, не всегда мы управляем своей судьбой, порой нашей судьбой управляет случай. Вот и тогда, вы помните, девять лет назад, такой хороший случай свел нас с вами. А вот ведь ничего не получилось… Н-да… Георгий Александрович решил, что нам это не нужно. Хотя я внимательно изучил ваши предложения. Там было немало любопытного, я это хорошо помню.

— Да, да… спасибо… — кивнул Совков и обернулся в ту сторону, где кладбищенские работники споро забрасывали могилу свежей землей.

Пилястров проследил за его взглядом и вздохнул:

— И вот вам тоже случай. Совершенно поразительный случай. Дом, где жил Георгий Александрович, был защищен такой надежной сигнализацией, какую, уж не знаю, где еще можно найти в нашем городе, а вот ведь умудрился же кто-то подложить взрывчатку. Хотя, казалось бы, не то, что человек — птичка незаметно не пролетела бы.

И он посмотрел Совкову прямо в глаза, с удовольствием отметив, как в них тревожно вспыхнули, затрепетали и медленно погасли бледно-голубые огоньки.

На девятый день после смерти Георгия Александровича Кохановского все новостийные передачи местных телеканалов начались с сообщения о том, что утром была взорвана машина нового президента компании "Консиб" Сергея Борисовича Пилястрова. В момент взрыва в машине находился сам Пилястров вместе со своим помощником Андреем Васильевичем Киселевым — в недавнем прошлом телохранителем Кохановского.

Телевизионщики приводили интервью с работниками правоохранительных органов, которые высказывали предположение, что почти одинаковые убийства двух руководителей известной компании явно являются заказными и, скорее всего, связаны с деятельностью самой компании.

Показывали телевизионщики и беседу с охранником небольшой частной автостоянки, обслуживающей только жильцов одного элитного дома, где Пилястров имел квартиру. Здоровенный парень с лицом профессионального боксера ошарашено смотрел в камеру и с растерянностью малого ребенка бубнил:

— Сергей Борисович, он завсегда, как часы, в восемь тридцать уезжал. Ни на минуту не опаздывал. Помощник, он же у него и за водителя, тоже всегда минут за пять до того к нему в квартиру поднимался, а потом уж они вместе уезжали… Ну, они как всегда в машину сели, за ворота выехали и только до угла улицы доехали, как тут и шарахнуло. Не так чтобы сильно шарахнуло-то, рядом только столб фонарный покорежило, но им хватило. А уж когда им адскую машинку подложили, и вразуметь нельзя. Вечером, когда Андрей, помощник то есть, "форд" на стоянку ставит, он его со всех сторон осматривает. Но и у нас никто бы ничего подсунуть не мог. У нас здесь круглосуточно два человека дежурят. А стоянка — так себе, пятачок, все на глазах. Да еще ограда… Мимо нас не то, что человек — мышь не прошмыгнет. Разве что птичка какая пролетит.